Лариса Петровичева
Хроники Аальхарна: Изгнанник. На границе чумы. Охота на льва

Изгнанник

Глава 1. Зарево

Аальхарн, 1220 год от прихода Заступника

Дождь зарядил два дня назад и казался бесконечным. Не верилось, что где-то за низкими, тяжелыми тучами, которые почти цеплялись за крыши домов толстыми клокастыми животами, существуют беспечная синева неба и яркое солнце. По Аальхарну шла осень – долгая, мокрая и унылая. В такую погоду хочется устроиться где-нибудь в тепле, у жаркого камина, и читать толстые мудрые книги, запивая старинную мудрость травяной настойкой.

Мысль о настойке несколько улучшила настроение отца Гнасия. Он поправил капюшон плаща, ежась от ручейков воды, что попали под одежду, и пошагал дальше к монастырю. Отец Гнасий ходил в деревню читать отходную по умирающему и теперь, возвращаясь домой, философски размышлял о том, что в такую погоду смерть похожа на мрачную картину, на которой вся природа уходит в сон и красные облетающие листья струятся по земле за похоронной процессией.

Вдали за деревней заворчал гром, и отец Гнасий прибавил шаг. По брюху тучи, которая нависла над монастырем, пробежала изломанная змейка молнии. Отец Гнасий зажмурился и помотал головой: ему показалось, что молния была насыщенно-сиреневого цвета. Дождь припустил еще сильнее, и в этот момент в небе грохнуло так, что отец Гнасий упал на колени и осенил лицо кругом.

По небу разливалось величавое сиреневое зарево. Ночь превратилась в день; теперь отец Гнасий видел каждый камушек на дороге и каждую травинку на обочине. Сиреневые волны света выплывали из туч, и казалось, что это небесное воинство торжественно расправляет крылья, готовясь к атаке.

– Заступник великий и всемогущий, – торопливо зашептал отец Гнасий, нашаривая на поясе четки. – Сохрани мою душу, укрепи мое сердце. Не дай погибнуть от зла.

Гладкие костяные шарики четок выскальзывали из трясущихся пальцев. Свет становился все ярче – горний, запредельный, он внушал благоговейный ужас. За тучами что-то загудело, словно огромный дракон проснулся и издал трубный рев, требуя еды, а потом раздался хлопок, и все померкло. Удивительное сиреневое зарево погасло, воцарилась тишина, а дождь полил еще сильнее.

На дороге перед коленопреклоненным отцом Гнасием кто-то был. Несколько мгновений назад дорога была пуста, и отец Гнасий протер глаза, полагая, что ему просто мерещится. Однако тощая фигурка в странном оранжевом одеянии никуда не пропала. Она шевельнулась, и отец Гнасий увидел, что на земле перед ним сидит мальчик. Самый обыкновенный ребенок лет десяти, его сверстники постигали грамоту в монастырской школе.

Это и было самым необычным. После сиреневого сияния отец Гнасий готов был увидеть Заступника во плоти, колесницу святой Агнес, запряженную драконами, или архидуха Мехаля с копьем и мечом, но никак не дитя. Впрочем, наверняка дело было в том, что Заступник услышал его молитву и в мудрости своей показал именно то, что слабая и грешная душа отца Гнасия способна была вынести, не рухнув в безумие.

Мальчик поднял голову и посмотрел на отца Гнасия. Да, это был самый обычный ребенок, худой светловолосый парнишка, вот только глаза у него были как раз того сиреневого цвета, который несколько минут назад разливался по небу, и отец Гнасий окончательно убедился в том, что стал свидетелем чуда.

– Кх’те йа? – промолвил мальчик.

Слова были незнакомы отцу Гнасию, который знал несколько языков, живых и мертвых. Они напоминали речь дальневосточных варваров, но все же не были ею.

– Не бойся, – мягко сказал отец Гнасий. Сейчас важна была интонация, а не смысл слов. – Не бойся, малыш, все хорошо.

Мальчик всхлипнул и огляделся. Его оранжевая одежда оставалась совершенно сухой, словно дождь не мог ее намочить. Очередное чудо, а сколько еще будет таких чудес?

Отец Гнасий заметил поодаль такой же сухой оранжевый мешок и указал на него.

– Это твое?

Мальчик поднялся на ноги и взял мешок за лямку. Отец Гнасий видел, что по щекам небесного гостя текут слезы, и понял, что надо сделать. Он встал с колен и, подойдя к мальчику, протянул ему руку.

– Пойдем, малыш, а то совсем тут промокнем.

Ребенок вздохнул и взял отца Гнасия за руку. Вопреки ожиданиям, ничего чудесного не последовало. Отца Гнасия не ударило молнией, и удивительные видения не посетили его.

Так они и пошли в монастырь.

У ворот их встречала перепуганная братия, которая на все лады толковала случившееся. Небесное знамение вселило в обитателей монастыря ужас и мысли о наступлении последних дней. Кто-то заливал свой страх наливкой, а кто-то уже сидел в библиотеке и записывал рассказ о случившемся.

– Вот подтверждение чудес Заступниковых в мире, полном ереси и зла! – приветствовал отца Гнасия ключарь Вит. – Кто бы мог подумать, что Заступник в милости своей пошлет нам знак надежды и победы!

Глаза Вита горели от восторга: похоже, он единственный не испытал страха, наблюдая за знамением.

– Открой кухню, – распорядился отец Гнасий. Все случившееся еще будет осмыслено и записано, а пока надо было подумать о насущных проблемах. Хотя бы о том, что ребенка надо накормить. – Заступник послал нам гостя, и гость проголодался.

Гость действительно был голоден. Когда перед мальчиком поставили миску с кашей, то он так накинулся на еду, словно не ел несколько дней. Столпившиеся в трапезной монахи не сводили с него глаз, будто никогда не видели, как люди едят. Впрочем, в небесном госте все вызывало интерес: и оранжевая одежда непонятного покроя, и таинственный мешок, набитый, должно быть, невиданными и непостижимыми диковинами, и странная отрывистая речь, и сиреневые глаза. Глаза особенно удивляли, и когда мальчик бросал на собравшихся испуганные взгляды исподлобья, то обитатели монастыря принимались смотреть в сторону.

– Отец Гнасий, – тихонько спросил один из послушников. – А разве духи небесные едят?

– Дурак, – сказал отец Гнасий, отрезая мальчику еще один ломоть хлеба, в который тот незамедлительно вцепился. «Превосходный аппетит, – подумал отец Гнасий, – он так все кладовые опустошит». – Забыл, что ли, Писание? И едят, и пьют, и все прочее делают, что надо, если на то будет воля Заступника.

Незадачливый послушник предпочел спрятаться за спины товарищей и наблюдать за небесным гостем в благоразумном отдалении.

Мальчик тем временем доел кашу, расправился с добавкой и что-то проговорил на своем языке. Отец Гнасий понял, что его благодарят за еду, и ласково ответил:

– На здоровье.

Впрочем, еда земная небесному духу не пошла впрок. Мальчик одной рукой зажал рот, сражаясь с тошнотой, а второй принялся шарить в своем мешке, откуда вскоре была извлечена тонкая серебристая пластина. По поверхности чудесного предмета пробегали зеленые и алые огоньки. Мальчик прижал пластину к груди и спустя несколько мгновений вздохнул с облегчением.

Отец Гнасий подумал, что пластина является ларцом с чудесными лекарствами. Но разве на небесах знают телесные страдания и хвори?

Однако с болезнью своего хозяина пластина не справилась. Мальчик негромко вздохнул и сполз под стол.

* * *

Ленинград, 2514 год

– Ничего личного, Саша, – обворожительно улыбнулась ему мачеха и провела ладонями по округлившемуся животу, – но я хочу освободить место для них.

Солнечные лучи, падая сквозь листву яблонь маленького сада, разбитого отцом на крыше дома, искрились в ее рыжих волосах, уложенных в модную прическу. Саша смотрел на нее и не понимал, почему фигура молодой женщины размазывается и растекается перед глазами. Потом понял: это просто слезы. Он плачет и кусает губы, стоя на самом краю старинного табурета. Тонкую шею Саши охватывала петля, и веревка утекала куда-то вверх, в яблоневый цвет.

– Он не поверит, – проговорил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не хватало еще, чтобы эта дрянь увидела, что ему в самом деле больно и страшно. Табурет крутился, раскачивался и выскальзывал из-под ног, и мир Саши, ставший в одно мгновение невообразимо зыбким, словно скользил по волнам то вверх, то вниз. – Он ни за что тебе не поверит!

Мачеха обошла вокруг табуретки, пристально рассматривая пасынка. Уже целых три дня, стоило Максиму Торнвальду, Сашиному отцу, отправиться на работу в университет, она неуловимо легким и опасным движением отправляла в шею Саши микроиглу с ядом. На несколько минут он, наполовину парализованный, терял возможность шевелиться и сопротивляться, а мачеха накидывала ему на шею петлю и пристраивала его на табурете так, что Саша едва мог устоять на неверном сиденье, которое так и норовило выскользнуть из-под ног.

Вчера вечером Саша прочел в Федеральной сети, что яд викоина полностью распадается в организме и никак не выявляется при анализе. Доказательств не было и не будет.

– Отчего же? Поверит, – усмехнулась мачеха. – Типичное подростковое самоубийство. Ты обожал мать и так и не сумел смириться с ее смертью и скорой женитьбой отца. Максим это переживет, уверяю тебя. Скоро у него будут новые сыновья, и он их уже любит.

– Сука, – всхлипнул Саша. – Тварь проклятая.

Мачеха задумчиво смотрела на него, медленно наматывая на палец тугой рыжий локон. Солнечные лучи путались и искрились в волосах, и это было красиво. Смертельно красиво.

– Не ругайся, – промолвила она. – Это очень невежливо. Хотя мертвецу должно быть все равно.

* * *

– Как есть лихорадка, – заявил Авиль. В монастыре он по праву считался первым знатоком всех болезней и способов их лечения. – Уж чего-чего, а лихорадку я на своем веку повидал, знаю, что это такое. Настойка змееполоха – первое средство. А над кроватью надо повесить лягушачью пясть.

Отец Гнасий сильно сомневался в том, что лягушачья пясть помогает при лихорадке, но решил не спорить со специалистом.

– Известно, что лягушачий пот обладает особым запахом, вдыхание которого способно облегчить страдания больного лихорадкой, – снизошел до объяснения Авиль, видя, что его собеседник колеблется. – Напрасно вы относитесь к лягушкам с предубеждением, отец Гнасий. Это замечательное создание сотворено Заступником на благо людям, и не вина лягушки в том, что ее используют ведьмы для своих снадобий.

– Да ничего я не имею против лягушек, – отмахнулся отец Гнасий. Если Авиль принимался рассуждать на лекарские темы, то его было не остановить. – Небесное создание мучится и страдает, и я повешу тут всех лягушек, какие есть, лишь бы только он выздоровел.

Мальчик отравился монастырской едой, и серебристая пластина принесла ему лишь временное облегчение. Из трапезной потерявшего сознание ребенка перенесли в келью, где, терзаемый жаром, он до сих пор лежал, не приходя в себя. Пластина, которую отец Гнасий сейчас держал в руках, ничем не помогала. Видимо, ей умел пользоваться только владелец.

– Вещицу эту, кстати, надо изучить, – пронзил воздух в направлении пластины палец Авиля. – Следует разобраться в ее сути и понять, кто создал ее: Заступник или Змеедушец.

От подобного предположения отец Гнасий чуть дар речи не потерял.

– В лекарском деле вы, дорогой Авиль, конечно, великий мастер, а вот во всем остальном ваши познания оставляют желать лучшего, – сказал он, едва удерживаясь от того, чтобы дать волю рукам и треснуть Авиля по голове. – Сами-то подумайте: как может посланник Змеедушца появиться с неба?

– И Змеедушец цитирует Священное Писание, если ему это выгодно, – парировал Авиль. – И это вам следует подумать, почему якобы небесный посланник пал жертвой болезни, едва ступив под эти священные своды. Не следует ли инквизиции разобраться в этом?

– Я уже отправил письма о Сиреневом знамении государю, патриарху и в священный трибунал, – с достоинством произнес отец Гнасий. Никому не следует думать, что он что-то скрывает или чего-то боится. – И если инквизиция сочтет нужным расследовать этот случай, то обязательно приедет сюда. Заодно и вы с ними побеседуете о полезных свойствах ваших любимых лягушек.

Авиль нахмурился. Поправил лягушачью лапку, которую повесил в изголовье койки, когда отец Гнасий критически оценивал его познания.

– Пусть приезжают, пусть беседуют, я найду, что им ответить. Я читал не только жития святых, но и труды великих ученых и философов, сведущих в естествознании. А вот что скажете вы, когда вас спросят о загадочных вещах, упавших с неба?

Отец Гнасий взвесил на ладони серебристую пластину и отразил выпад Авиля:

– Я скажу, что сиреневый цвет изначально принадлежит силам Небесным и Змеедушец не может его присвоить. А еще я скажу, что на сем исцеляющем предмете изображен алый крест святой Агнес. Слуги тьмы боятся его и бегут от него.

Авиль собрался было дать очень язвительный и хлесткий ответ (он все еще желал поквитаться с отцом Гнасием за недоверие к целительным свойствам лягушек), но в этот момент в келье прозвучал новый голос:

– Лягушки.

Слуги Заступниковы сразу прекратили богословский спор и с одинаковым изумлением уставились на мальчика, который пришел в себя и так же удивленно смотрел на них.

* * *

Свет с трудом проникал в маленькое пыльное окошко чулана. Саша лежал на полу и смотрел, как серые лучи выхватывают из мрака то высокие отцовские сапоги для рыбной ловли, то ящик с древними, еще бумажными книгами деда и прадеда (разбухшие тома уже давно пришли в негодность, а выбросить рука не поднималась), то мешок со старыми игрушками, который убрала сюда еще мама, когда сын пошел в школу. Саша лежал на полу, вслушиваясь в нестерпимую боль во всем теле, и пытался понять, что же ему делать дальше.

Табуретка все-таки вырвалась из-под ног, и он повис в петле, захрипев и забившись от боли и ужаса, цепляясь за шею, давясь слезами и хриплым криком и судорожно пытаясь найти опору, но не находя ее. Мелькнула мысль о том, что рыжая дрянь все-таки победила, но тут веревка, много-много лет пролежавшая в чулане и успевшая подгнить, подвела мачеху и оборвалась. Саша рухнул на землю и, жадно глотая воздух, понял, что еще повоюет.

– Ах ты ублюдок!

Сияющая сковородка мачехи – она предпочитала готовить еду самостоятельно, без использования кухонных роботов и нанофабрикатов – ударила Сашу по лицу. Нос противно хрустнул, а мачеха ударила еще и еще. Скрывать свое разочарование она не собиралась.

– Паскуда малолетняя! Ну ты получишь у меня!

Куда подевалась рафинированная красавица, в обществе которой Максим Торнвальд блистал в высшем свете столицы! Сейчас это была растрепанная злобная бабища, у которой вместе со злополучной веревкой рухнули все планы.

– Помогите! – крикнул было Саша, но вместо крика у него вышел булькающий хрип.

Новый удар – Саше показалось, что голова сейчас расколется. Кровь из рассеченной брови заливала глаза.

– Кричи-кричи, – прошипела мачеха. – Громче кричи, хрен тебя кто услышит.

«Ну конечно, – подумал Саша, – она включила шумоизоляцию всего дома. Хоть обкричись, никто не придет…»

Мачеха нанесла еще один удар, и Саша рухнул в спасительную темноту.

Итак, он заперт в чулане, а на теле живого места нет, словно он превратился в сгусток пульсирующей боли. Саша дотронулся до носа, и боль вспыхнула яркой белой звездой с острыми лучами. Отец придет с работы и отведет Сашу в клинику, а когда они вернутся домой, то этой дряни тут уже не будет: уволокут ее в участок, в камеру, будет знать свое место…

Саша глухо застонал и едва не рассмеялся от внезапного понимания, что никогда ничего такого не случится. Мачеха для этого слишком умна. Она наверняка давным-давно приготовила для отца совершенно правдоподобную историю, в которой кругом виноват один только Саша, а она, как обычно, была к нему очень добра, стараясь подружиться с сиротой и заменить ему мать. И отец, который в последнее время и так не слишком ласков со старшим сыном, будет полностью на ее стороне.

Кадетский корпус Первой гвардии, о котором Максим Торнвальд обмолвился пару дней назад и о жестоких порядках которого ходили самые невероятные слухи, станет для Саши новым домом, а в его прежней комнате поселят новорожденных близнецов. Все.

Серые лучи скользили по завалу вещей в чулане. Вот удочка, которую Саше подарил дедушка, вот дряхлый плюшевый медведь с одним глазом, с которым еще отец играл, вот складной мангал для поездок на природу, а вот рукоять старинного топора, которым прадед, предпочитавший столице пасторальную сельскую жизнь, рубил дрова для камина.

Мачеха не знала, что в чулане есть топор. А Саша знал.

* * *

Потом он почувствовал озноб и, выронив из ослабевшей руки окровавленный топор, соскользнул на ковер и съежился, пытаясь удержать тепло. Накатившая волна одиночества и пустоты была тяжелой и душной, словно ватное одеяло.

Саша провел ладонью по щеке, смахивая слезы, и произнес:

– Телефон. Связь с полицией.

Раздался мелодичный звон соединения, и в комнате прозвучал уверенный мужской голос:

– Лейтенант Петренко, дежурная часть, слушаю вас.

– Меня зовут Саша Торнвальд, – промолвил Саша и не услышал себя. – Васильевский остров, Шестая линия, дом восемь. Приезжайте, пожалуйста, поскорее.

– Что случилось, сынок? – встревоженно спросил лейтенант.

Саша шмыгнул носом и ответил:

– Приезжайте скорее. Я убил свою мачеху.

Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои и оценила полосу от веревки на шее. Саша безучастно рассказал им обо всем, что случилось днем и случалось раньше, и с тем же равнодушием подписал свои показания: скрывать ему было нечего. Тело мачехи забрали в морг, а Сашу повезли в полицейское отделение.

Один из полицейских, смотревший на замордованного подростка с искренним сочувствием, сказал, что при таких раскладах статью дадут легкую, и после всего, что ему пришлось пережить, Саша отделается подростковой психиатрической клиникой или детской колонией, да и то наверняка условно. Три года максимум.

Саша слушал полицейского и думал, знает ли уже отец обо всем, что случилось.

Отец знал. Как раз в то время, когда врач судебного отделения вправлял Саше сломанный нос и накладывал шов на разбитую левую бровь, Максим Торнвальд, бледный и решительный, подписывал положенное законом отречение от старшего сына. Отказывался от убийцы – как добропорядочный гражданин и безмерно страдающий вдовец.

А судья уже готовил документы по ссылке Саши на одну из дальних планет. Ссылка была окончательной и обжалованию не подлежала.

* * *

Первым делом надо было выучить здешний язык.

Придя в себя, Саша некоторое время лежал с закрытыми глазами и слушал, как над ним в две глотки бранятся монахи. В том, что его привели именно в монастырь, он не сомневался: слишком много было ритуальных движений, да и одежда на обитателях этого места очень напоминала ту, которую он видел на картинках в учебнике древней истории.

«Я жив», – думал Саша, слушая чужую речь и пытаясь вычленить из нее повторяющиеся элементы. Сплошные гласные, и точки опоры нет, не от чего оттолкнуться, чтобы составить первую фразу. «Я жив, мне повезло, мне ужасно повезло».

Ему захотелось заплакать. Мужчины не плачут, и герои его книг никогда не плакали, но он-то не был героем и поэтому мог позволить себе удариться в бабский рев и истерику. Потому что его выбросили на другой конец Вселенной и дом остался так далеко, что и представить сложно. Потому что он никогда больше не увидит отца. Потому что он, в конце концов, еще ребенок, он один и понятия не имеет, что делать дальше.

Сознание вычленило наиболее часто повторяющееся слово, и Саша произнес:

– Квеетарис.

Теперь бы еще узнать, что оно означает.

Саша открыл глаза. Монахи воззрились на него так, словно он выдал им все тайны земли и неба. Один, тощий брюнет, начинавший седеть, разразился целой тирадой с восторженными интонациями, в которой помянутое «квеетарис» повторялось добрый десяток раз. Второй, румяный добродушный толстячок, в котором Саша узнал того самого человека, который привел его в монастырь, смотрел на Сашу с самым потрясенным видом.

Вспомнив, что прочие обращались к нему с чем-то вроде «Хнаасси», Саша повторил два выученных слова:

– Хнаасси. Квеетарис.

Хнаасси остолбенел. Вот просто взял и застыл, не сводя с Саши взгляда, в котором искреннее изумление смешалось с такой же искренней благодарностью.

Саша подумал и повторил тот жест, который вчера использовали монахи: обвел лицо кругом. Брюнет сконфуженно опустил голову и что-то проворчал под нос, словно просил прощения. Хнаасси лучезарно улыбнулся и, присев на койку рядом с Сашей, указал на него так, словно спрашивал: кто ты? как тебя зовут? Похожую сцену Саша видел в каком-то древнем земном кино.

Он вдруг понял, что никогда не увидит ни одного фильма, не раскроет своих любимых книг, не выйдет во двор, в котором прошло его детство. Мир с фильмами, играми, школой остался в прошлом. Недостижимо далеко, нереально. Без всякой надежды на возвращение домой, к привычным вещам и знакомым людям. Неужели каких-то пять дней назад Саша сидел на кухне за столом, и за окном были привычные здания Васильевского острова, а отец обещал взять его порыбачить на выходных?

Саша понял, что вот-вот расплачется.

– Саня, – произнес он и шмыгнул носом. Надо взять себя в руки. Надо. По крайней мере, он жив. – Саня.

Так его называла мама несколько месяцев назад. Саша все-таки не сдержался, и первая слеза покатилась по щеке.

– Шани, – ласково повторил Хнаасси, неправильно расслышав имя: после перелома носа в голосе Саши еще сохранялась гнусавость. Ладно, пусть будет так. Старые имена и вещи уже не имеют значения.

– Да, – кивнул Саша, – я Шани. – И похлопал себя по груди для убедительности.

* * *

В монастырской библиотеке было великое множество книг, их украшали удивительные по тонкости работы иллюстрации, и отец Гнасий решил обучать небесного посланника аальхарнской речи именно по книгам с картинками.

Шани – а теперь Саша называл себя только так – не возражал. Дома, на Земле, бумажные книги давно стали раритетом, уступив место электронным планшетам с текстами, и Шани с удовольствием погрузился в закрома библиотеки. Обучение языку нового дома сразу же пошло намного быстрее. Если в первый вечер Шани смог назвать свое имя, а потом сказал, что чувствует себя хорошо, попросил еды, и на этом стороны пришли в состояние лингвистического ступора, то спустя три недели он довольно бегло и почти без акцента мог поддерживать разговор практически на любые темы.

Книги казались ему чудом. Если в этом сонном дождливом мире могло быть что-то хорошее, то это были именно книги. Шани переворачивал тонкие желтые страницы, и перед ним проплывали драконы, воины, духи небесные и подземные, города и страны, удивительные предметы и явления природы. Он смотрел, как на рисунках извиваются невиданные звери, идут в атаку воины, срывается с неба Змеедушец, а Заступника казнят люди, которых он пришел спасти, и в голове проплывали слова и предложения, а чужой язык с радостью раскрывал свои тайны.

По вечерам Шани плакал в подушку, свернувшись калачиком на койке в своей келье. Грусть по дому окутывала его словно саван. Дом, отец, друзья – все это осталось на другом краю Вселенной, а он, Шани, был здесь один-одинешенек.

Выплакавшись, он поднимался с койки и подходил к окну. Снаружи шел дождь, дорога, ведущая из монастыря в ближайший податный поселок, скрывалась во влажном мареве, и впереди не было ничего, кроме зимы. Шани смотрел и видел не широкие поля с лохматым гребнем леса на горизонте, а стройные очертания зданий Невского проспекта и вздыбленных коней Клодта на Аничковом мосту. Ленинград был похож на сон, который давным-давно растаял, оставив после себя только тоску по отнятому счастью.

Его жизнь стала настоящим культурным шоком. Шани читал, что подобное состояние бывает у исследователей дальних планет, когда они находят новую цивилизацию и начинают ее изучать. Однако у отважных ученых была связь с внешним миром и возможность вернуться домой, когда командировка в странные и дикие края подойдет к концу. У Шани такой возможности не было, и он тратил почти все силы души, чтобы привыкнуть к новому дому. Он словно попал в одну из своих любимых книг о древней истории, но если книги таили захватывающие приключения, то наяву Шани безмерно страдал от быта.

Системы отопления в Аальхарне не было, хотя определенные работы в этом направлении уже велись. Впрочем, Шани понимал, что вестись они могут еще добрую сотню лет: жизнь здесь была очень размеренной и неторопливой. Пока же дома топили дровами, а для сохранения тепла использовали толстые пушистые ковры, гобелены и шкуры добытых на охоте зверей – последнее помогало показать еще и доблесть хозяина дома.

Иногда добыча выглядела действительно впечатляющей: например, пол в кабинете отца Гнасия покрывала шкура настолько крупного медоеда, что Шани и предположить не мог, что в природе существуют подобные звери. Огромная пасть скалилась чуть ли не полуметровыми клыками, и Шани частенько думал: чем же можно было завалить такую громадину? Прадедушка Торнвальд, знаток и любитель охоты, двинулся бы на такую махину с лазерной пушкой.

Когда Шани поинтересовался у отца Гнасия, чем охотники убивают медоедов, тот ответил просто:

– Рогатиной, малыш. Палка такая.

На монстра – с палкой. Невообразимо.

Больше всего Шани угнетали водные процедуры. Никакого душа по утрам и ванны вечером – общая баня раз в неделю и кувшин с водой да тазик на ежедневную гигиену. Под утро воду в кувшине сковывало тонкой корочкой льда, а кастелян придерживался благоразумной, по местным меркам, рекомендации: «Лучше вон еще один канон к святой Агнес прочти, а рожу-то обмыть всегда успеешь». Именно так он однажды и заявил Шани и добавил, что не обязан тут по утрам с кипятком бегать хоть к небесному посланнику, хоть к государю, да хоть к кому. Спорить Шани не решился. Посещение монастырской уборной также оставляло незабываемые впечатления.

Судя по книгам, мир, в который Шани выбросили по приговору суда, был похож на земное Возрождение, когда науки, искусства и философия непринужденно соседствовали с сомнительными прелестями вроде крепостного права, эпидемий, выкашивающих население целых областей, и охоты на ведьм.

Именно с такой охотой Шани довелось столкнуться через месяц после ссылки, когда отец Гнасий собрался идти в податный поселок и решил взять его с собой.

– Сегодня там казнят ведьму, – сказал отец Гнасий, когда они вышли за ворота монастыря и пошли по раскисшей от дождя дороге. Шани то и дело поскальзывался и едва не падал, не имея навыка ходить по грязи, которая так и норовит затянуть по колено. – Интересное и поучительное зрелище.

Шани не считал, что чья-то смерть может быть интересной и поучительной, и поинтересовался:

– А что она такого сделала? За что казнить?

На Земле он читал старые сказки, в которых ведьмы ловили и ели детей, но сказка на то и сказка, чтобы не иметь никакого отношения к жизни. Ты читаешь и понимаешь, что все это выдумки, чтобы развлечься или пощекотать нервы. Никто ведь не станет есть детей на самом деле.

– Во-первых и в главных, ведьмы – слуги Змеедушца и погубительницы рода человеческого, – начал отец Гнасий. Было видно, что он очень любит рассказывать подобные истории. – Используя чары, они насылают болезни на людей и скот, портят погоду, варят зелья, которые способны умертвить человека на другом краю света. Подобную силу им дает их хозяин Змеедушец, с которым они подписывают договор. Во-вторых, им противно все, созданное и освященное Заступником. Поэтому они посягают на священные узы брака, разрушают семьи, способствуют прелюбодеянию и прочим порокам, которые я сейчас не упоминаю.

Шани подумал, что знает одну такую ведьму. Вернее, знал.

– Два года назад, например, был случай, – продолжал отец Гнасий. – Ведьма захотела погубить семью, которая жила честно и порядочно, по законам Заступника. И тогда она подбросила под порог их дома собачий жир, сваренный с добавлением порчевых зелий. Недели не прошло, как порча подействовала, и добрые люди умерли в страшных муках. Они не сделали ведьме ничего дурного. Вся их вина была в том, что они искренне верили в Заступника нашего. Или же еще было дело: одна ведьма повадилась летать по ночам и высасывать кровь младенцев. Это давало ей здоровье и молодость. Тогда погибли двенадцать детей, и только вмешательство столичного инквизитора смогло остановить весь этот ужас.

В книгах по истории Земли Шани читал об инквизиторах что-то очень мерзкое. Фанатики и убийцы именем Божиим, которые терзали и мучили ни в чем не повинных людей. Впрочем, отец Гнасий упомянул об инквизиторе с искренним уважением, и Шани подумал, что, должно быть, чего-то не понимает.

Но ведь колдовства-то не бывает! Есть физика, химия, биология, социология в конце концов, и они объясняют то, что когда-то давно считалось колдовством. Во всяком случае, на Земле было так, а законы природы одинаковы в любой точке Вселенной.

– А кто-нибудь видел, как она пила кровь детей? – Задумавшись, Шани едва не плюхнулся в лужу.

Отец Гнасий поддержал его и продолжил:

– И не только это, малыш. Видели, например, как в лунную ночь та ведьма, совершенно обнаженная, вылетела из трубы своего дома на метле, а за ней струился хвост из искр.

– А если ее просто не любили и хотели сжить со свету? – усомнился Шани. – Можно ведь наговорить всякое. Отец Гнасий, а вы верите, что человек может протиснуться на метле через трубу?

Отец Гнасий улыбнулся и потрепал Шани по волосам.

– Отчего же нет? Трубы бывают очень широкие. Знаешь, малыш, дело не в том, во что мы верим, а в том, что мы знаем точно. Например, ученым давно известно, что солнце – это огненный шар, вокруг которого бродит другой шарик со всеми нами, подставляя то один бок, то другой. Неважно, верю я в это или не верю, все равно будет так, как положено Заступником. Я могу не верить в ведьм, но мое неверие не помешает им творить зло.

Что же еще до веры и знания, то ты понимаешь, что существуют еще и свидетельства. И если множество людей видело, как ведьма вылетает из трубы на метле, то почему надо в них сомневаться? Я и сам однажды стал свидетелем того, как ведьма выдаивала соседских коров. Вообрази, она воткнула заговоренный нож в косяк двери и стала делать движения, словно доит невидимую корову. И из ножа потекло молоко, а наутро вместо молока у соседских коров лилась кровь. Повторяю, я видел это своими глазами.

Шани хотел было сказать, что люди иногда видят больше, чем случается на самом деле, а иной раз не видят того, что лежит у них под носом (как судья не заметил, что на арестованном подростке живого места нет от побоев), но предпочел промолчать.

– А добрые ведьмы бывают? – спросил он.

– Конечно нет, – снисходительно произнес отец Гнасий. – Ведьмы по природе своей не могут делать добрых дел. Так волк не может не резать овец – такова его суть.

Понимающе кивнув, Шани хотел спрашивать еще, но впереди показались домишки поселка, и он решил отложить расспросы до вечера, а пока как следует изучить то место, куда его забросила судьба.

Поселок Кривушки словно сошел со страниц учебника истории. Шагая рядом с отцом Гнасием, Шани смотрел по сторонам. Маленькие низкие дома на окраине так и жались друг к другу, будто пытались укрыться от непогоды в объятиях соседей. Шани подумал, что здесь живет поселковая беднота, уж больно неказистыми были домики, некоторые чуть не тонули в осенней мокрой земле. У селян позажиточнее и жилье было получше. Чем ближе отец Гнасий и Шани подходили к площади, тем основательнее и солиднее становились дома: их крыши вместо соломы покрывала черепица, окна прикрывали расписные ставни, а палисадники охраняли резные заборчики.

Впервые увидев жителей поселка, Шани подумал, что они почти ничем не отличаются от тех ряженых крестьян, которых он видел, когда посещал вместе с отцом и матерью фестивали исторической реконструкции. Мужчины носили широкие штаны, белые рубашки с вышивкой, поверх которых набрасывали отороченные мехом плащи, и маленькие красные и зеленые шапочки. Женщины красовались в пышных клетчатых платьях и теплых жилетах с капюшонами. Разница с землянами была минимальной, и Шани снова ощутил укол горечи от понимания того, что никогда не попадет домой.

– Почему они такие веселые? – спросил Шани. – Радуются, что поймали ведьму?

Отец Гнасий одобрительно кивнул:

– Конечно. Как не радоваться, если теперь не будет болезней и горя? Вот мы и пришли, давай встанем здесь. Отсюда все будет видно.

В центре площади, напротив аккуратного домика, принадлежавшего поселковой управе, поставили столб, и двое поселян складывали вязанки хвороста к его основанию. Жители Кривушек собирались на площади, и Шани подумал, что все кругом кажется каким-то ненастоящим, словно он снимается в кино. Ведьму сожгут – понарошку, разумеется, – а потом актеры пойдут снимать грим и переодеваться.

На ступенях управы стоял немолодой человек в длинном темно-сиреневом плаще и, скрестив руки на груди, следил за приготовлениями к казни. Отец Гнасий негромко произнес:

– Это инквизитор Грегор. Именно он и разоблачил ведьму. Конечно, у псов Заступниковых хватает дел, и они редко приезжают в такую глушь, как наша. Если бы не он, то зло долго бы оставалось безнаказанным. Здешний народ, прости меня, Заступник, – и отец Гнасий обвел лицо кругом, – глуп да труслив донельзя.

С укладкой хвороста было покончено. Вязанок было столько, что хватило бы зажарить слона, а не одну ведьму.

«Интересно, какая она? – задумался Шани. – Наверняка старая, страшная, и нос крючком». Он потрогал собственный нос, который после общения со сковородкой мачехи тоже стал крючком всем на зависть, а потом увидел, как инквизитор Грегор спускается со ступеней и направляется к ним.

Этот человек не производил впечатления фанатика или умалишенного, который находит удовольствие в пытках. Серьезный господин с осанкой того, кто знает цену себе и своим делам, не выглядел страшным, но Шани почему-то протянул руку и поймал ладонь отца Гнасия.

Инквизитор с интересом посмотрел на Шани и сказал:

– Здравствуйте, Гнасий. Какой у вас парнишка глазастый.

– Здравствуйте, Грегор, – произнес отец Гнасий. – Поздравляю с поимкой ведьмы.

Инквизитор кивнул. Пристальный взгляд скользнул по лицу Шани, затем Грегор посмотрел на отца Гнасия и сказал:

– Бросайте пить, друг мой. Здешние настойки доведут ваш монастырь до беды. Вот уже и сияния разные мерещатся, и дети с неба падают. Сами понимаете, что это не дело – выдавать своих байстрюков за небесных духов. Ваше счастье, что я не вижу ереси там, где ее нет, а то гореть бы вам всем на костре за такие письма.

На щеках отца Гнасия появились густые мазки румянца, он стыдливо опустил взгляд и ничего не сказал.

«Вот оно что, – подумал Шани. – Вот откуда взялся инквизитор в нашем медвежьем углу. Расследовал мое неожиданное появление, заодно и ведьму поймал. Недаром съездил».

Ему вдруг стало жаль отца Гнасия – настолько, что Шани повернулся к инквизитору и сказал, четко проговаривая слова:

– Знаете что? Не смейте так говорить. Отец Гнасий – хороший человек и не пьет. Тоже, понаехали тут, грязью порядочных людей поливают.

Румянец отца Гнасия смыло обморочной бледностью. Казалось, он сейчас потеряет сознание. Опешивший Грегор некоторое время рассматривал наглого юнца, будто не мог понять, что ему с ним сделать, а потом вдруг расхохотался и потрепал Шани по голове.

– Право, Гнасий, мне нравится ваш парень! – произнес инквизитор с беззлобной улыбкой. – За словом в карман не полезет. Знаете что? Как подрастет, отдавайте его в столицу, в инквизиторский академиум. Нам нужны такие смелые люди, которые плевать хотели на чины и звания.

Шани хотел было сказать, что учиться у инквизиторов ему и даром не надо, но в это время собравшиеся на площади взорвались восторженными криками. На ступени управы выволокли ведьму, и Шани застыл на месте, взглянув в ее лицо.

Это была Марта. Та самая Марта, голову которой Шани располовинил топором месяц назад.

Он глядел и не мог отвести взгляд. Кровь прилила к голове, и в висках застучало; Шани смотрел, и все увиденное до мельчайших деталей отпечатывалось в его памяти. Ведьма была рыжей и кудрявой, с россыпью веснушек на бледных щеках. Взгляд ее зеленых глаз лихорадочно метался по толпе и ни на ком не мог остановиться. Сквозь прорехи в желтом балахоне виднелись ссадины на коже – следы пыток. Губы ведьмы дрожали, словно она хотела молиться, кричать, просить о милости и не могла этого сделать. Связанные руки со следами ожогов от запястья до локтя то сжимались в кулаки, то безвольно разжимались.

Конечно, перед ликующими односельчанами стояла не Марта: мачеха гнила в земле. Эта ведьма была лет на десять моложе, но сходство оказалось поразительным: такой же разрез глаз, тонкий аристократичный нос, острые скулы, даже рыжие линии бровей.

Шани смотрел и не мог понять, где находится, что с ним, что он чувствует, что было тогда, а что теперь, настолько силен был водопад ощущений, который обрушился на него. Его бросило в жар, потом в холод и снова в жар.

– Что она сделала? – спросил Шани и не услышал своего голоса.

Зато вопрос услышал Грегор и ответил:

– Наслала порчу на жену своего любовника, хотела освободить место в чужой постели. Со всем возможным пылом служила Змеедушцу, портила урожаи в поселке. Эта отвратительная погода тоже ее рук дело…

Грегор говорил еще что-то, но слова уже не долетали до Шани. Какое-то время он еще держался на ногах и успел увидеть, как вспыхнули факелы в руках палачей, а затем площадь качнулась, уплыла куда-то в сторону, и Шани рухнул в грязь без сознания.

* * *

Его качало на волнах, то поднимая вверх, к чужим незнакомым созвездиям, то сбрасывая вниз, к самому сердцу тьмы. Так продолжалось довольно долго, но наконец мир обрел стабильность, и Шани услышал неторопливое шлепанье копыт по грязи, тихое фырканье лошадей и негромкую беседу. Пахло знакомым табаком: это отец Гнасий курил свою трубочку.

– Спасибо, Грегор, что вы решили подвезти нас.

– Что вы, ничего особенного. У вас в монастыре есть нормальные лекарники? Похоже, у вашего парнишки горячка.

Чья-то рука легла на лоб Шани, потом пропала.

– Сожжение ведьмы всегда потрясает душу, особенно когда видишь его впервые, – сказал отец Гнасий.

«Значит, я его все-таки видел, – подумал Шани, – поэтому мне теперь настолько плохо. Видел, но не помню, как не помню момент убийства мачехи. Память убрала его куда-то на дальнюю полку, чтобы я не умер от шока или не лишился рассудка».

– Да, люди часто теряют сознание во время казни, – подтвердил Грегор. – А ваш Шани – смелый парень. Такую отповедь мне прочел – куда там высокому начальству. Подрастет – вы, и правда, подумайте о том, чтобы отдать его к нам. А то иногда такие приходят на обучение, – Грегор вздохнул и смачно сплюнул на обочину, – как есть дерево, прости Заступник, и ведьм боятся больше, чем какой-нибудь непромытый селянин.

– Посмотрим, – сказал отец Гнасий. – Ему только десять, пусть подрастет.

Инквизитор не стал спорить.

– Пусть. А вы, Гнасий, все-таки не пейте больше. Необязательно лично снимать пробу с каждой бутыли настойки, которую монастырь отправляет в столицу. А то письмо ваше наделало такого шума! Одни говорили, что надо благословлять народ на паломничество к святому месту. А другие – что надо сжечь Шаавхази как рассадник ереси. На ваше счастье, у нас не одни дураки и фанатики работают, мы умеем отличать алкогольные бредни от видений, насланных врагом рода человеческого.

Отец Гнасий молчал. Шани чувствовал, что ему очень стыдно. Впрочем, надо просто потерпеть. У ворот монастыря они распрощаются, и инквизитор останется со своей правдой, а отец Гнасий – со своей.

Тогда, лежа в повозке, Шани понял еще одну вещь, которая определила всю его дальнейшую жизнь. Неважно, что ты знаешь и можешь, во что веришь, а во что нет. Нетрудно найти или придумать то, за что тебя могут отправить на костер. Поэтому пока лучше молчать и не задавать неправильных вопросов, чтобы потом, со временем, подняться над теми, кто имеет здесь власть, и уже ничего не бояться. Так что вперед и вверх, другого пути не существует.

Повозка дрогнула и остановилась.

– Смотрите, Грегор, – сказал отец Гнасий, – небо на востоке проясняется. Завтра будет солнечный день.

* * *

Впрочем, намерение Шани до поры до времени оставаться незаметным прожило недолго. Виной тому была крестьянская повозка, которая через два дня после казни ведьмы появилась у стен монастыря. Шани, который все это время пребывал в состоянии подавленной задумчивости, отправился посмотреть на прибывших.

Поскольку Кривушки были податным поселком монастыря Шаавхази, то крестьяне частенько появлялись в монастыре с головами сыра, мясом, молоком и прочей снедью, от которой у Шани до сих пор болел живот. Организм, привыкший к земной молекулярной еде, изо всех сил сопротивлялся натуральным продуктам, начиная, впрочем, потихоньку адаптироваться. Кушай что дают или ложись и умирай.

Монастырь не оставался в долгу перед поселком. Помимо церковных таинств, монахи лечили крестьян и обучали их детей чтению и письму. Одним словом, все были довольны друг другом.

Приехавшие как раз нуждались в срочной медицинской помощи. Шани мигом оттеснили за спины любопытных монахов, и он урывками видел, как из повозки достают бледного до синевы парня, как воет и заламывает руки от горя молодая женщина (должно быть, жена или сестра), а Авиль отдает короткие распоряжения, приказывая нести больного в лекарский зал. Мелькнула изуродованная окровавленная нога, и Шани ойкнул от страха. Один из монахов застонал и отскочил в сторону, готовясь расстаться с утренней трапезой.

– Что, Авиль? – спросил отец Гнасий, который уже спешил на помощь. Как человек с самыми крепкими нервами, он всегда ассистировал Авилю.

Авиль поморщился и безнадежно махнул рукой.

– Ногу не спасти, – коротко ответил он.

Женщина на мгновение умолкла, а потом зарыдала еще громче, перемежая мольбы с грязной руганью.

– Не спасти! – прикрикнул на нее Авиль, и женщина тотчас же замолчала, словно лишилась дара речи. – Будем отнимать, там уже ничего не соберешь. Кости целой нет!

Женщина стояла, раскачиваясь, словно сомнамбула, и сплетая пальцы в молитвенном жесте, а потом вдруг рухнула на колени и заголосила:

– Отцы, радетели, ну как же так?! Заступника ради помогите! Помрет ведь! Рубить будете – помрет. Я вдовой останусь, а дома семеро детей! Как же быть-то, какого святого молить?!

Авиль устало вздохнул и махнул собравшимся. Повинуясь его жесту, двое послушников подхватили женщину и оттащили в сторону. Крестьянка продолжала причитать, но уже как-то бездумно, автоматически, словно внутренне успела смириться с потерей мужа и теперь вела себя так, как требовал заведенный порядок. Муж вряд ли выживет, поэтому она плачет, кусает пальцы и путает молитвы и проклятия. Так положено, и от нее самой ничего не зависит.

Шани и сам не знал, почему решил податься в лекарский зал. Наверно, потому, что никогда не видел ампутации. Их класс на лицейских уроках медицины водили в больницы, но там все операции проводили роботы, а хирурги просто стояли за мониторами и отдавали команды в случае редкой необходимости. А тут, должно быть, Авиль возьмет огромную пилу и станет пилить ногу несчастного парня. Шани вспомнил, как читал «Войну и мир» и какой страшной стала для него сцена в перевязочном пункте.

Крестьянин лежал на грубом металлическом столе, и Авиль быстрыми движениями срезал с него штанину, освобождая место для работы. Отец Гнасий готовил необходимые инструменты; от вида жутких клещей, изогнутых лезвий и квадратных пил у Шани потемнело в глазах, и он схватился за ручку двери, чтоб не упасть. Парень оставался в сознании, посеревшее лицо покрывали горошины пота, а с распухших искусанных губ слетали негромкие имена святых вперемежку с незнакомыми Шани словами.

«Наркоз, – подумал Шани. – Они должны дать ему наркоз, иначе он умрет от болевого шока. А знают ли тут о наркозе вообще?»

– Отец Гнасий, – тихо окликнул Шани. – Вы его усыпите?

Отец Гнасий и Авиль обернулись, и на их лицах отобразилась целая гамма эмоций – от удивления до злости. К нему отнеслись как к неожиданной помехе, и Шани это прекрасно понял, но уходить не собирался.

– Малыш, уйди, – недовольно произнес отец Гнасий. – Сейчас не до тебя.

– Вы его усыпите? – с нажимом повторил Шани. – Его надо погрузить в сон, иначе он умрет. Он умрет от боли, если не будет спать.

Он мог бы рассказать о торможении нервной системы, расслаблении скелетных мышц и временном отключении рефлексов, но у него просто не хватало слов. Лингвистический ступор.

Авиль отложил ножницы и направился к Шани, собираясь без обиняков выставить его за дверь, но Шани схватил лекарника за руку и вскрикнул:

– Вы его убьете! Его надо усыпить!

Авиль не сдержался и закатил Шани затрещину: нервы его были на пределе, а мальчишка твердил о каком-то сне так, словно что-то понимал в лекарском деле.

– Нет, мы его не усыпим! – рявкнул Авиль. – Откуда такие бредовые идеи? Я сделаю все, что в моих силах, а на прочее – воля Заступника.

– Малыш, твоя пластинка может помочь? – подал голос отец Гнасий.

Шани отрицательно мотнул головой. Прибор первой помощи, выданный ему в пакете милосердия перед отправкой в ссылку, не был рассчитан на такую сложную задачу, как ампутация конечности у инопланетянина.

Авиль махнул рукой:

– Тогда уйди с глаз, не мешай.

Шани взглянул ему в лицо и прошептал:

– Винный спирт. Мне нужны винный спирт и серная кислота.

От изумления Авиль даже рот открыл, и тогда Шани поразил его окончательно:

– И доступ в вашу лабораторию.

* * *

Сидя на табурете в лаборатории Авиля, Шани бездумно болтал ногами и грыз местный фрукт, очень похожий на яблоко. Когда диэтиловый эфир, составленный им путем перегонки серной кислоты с винным спиртом, подействовал и несчастный парень заснул, то отец Гнасий сказал: «Давайте делать, поговорим после». И Шани выставили за дверь. Он вернулся в лабораторию, сел и стал есть яблоко. Больше заняться было нечем.

Интересно, что будет потом. Во-первых, маленькие мальчики не падают с неба с треском и блеском. Во-вторых, маленьким мальчикам – во всяком случае, здешним – не положено знать о том, как пользоваться всеми этими пробирками, горелками и колбами, тем более самим создавать невиданные прежде лекарства. Что со всем этим делать – вот вопрос.

Доев яблоко, Шани аккуратно сложил косточки на столе. Искать ящик для мусора было лень, вообще не хотелось шевелиться. Можно ведь было не вмешиваться, Авиль знает свое дело, и крестьянин, вполне возможно, выжил бы. Шани и сам не знал, что заставило его вспомнить о докторе Пирогове, изобретении наркоза и лицейских практических работах по химии. Возможно, то, что мама никогда не могла пройти мимо чужого горя. Отец в этом смысле был попроще.

Скрипнула дверь, и в лабораторию вошел отец Гнасий. Шани не обернулся.

– Как операция? – спросил мальчик.

Отец Гнасий вытащил второй табурет из-под стола, заставленного бутылями всех цветов и размеров, и сел рядом.

– Хорошо. – Он усмехнулся и поправился: – Отлично. Он спит сейчас. Поправится.

Шани и сам не ожидал, что облегчение будет таким большим.

– Здорово, – улыбнулся он. – Правда здорово.

Отец Гнасий помолчал пару минут, словно собирался с духом, а потом спросил:

– Малыш, откуда ты знал, как сделать такое лекарство?

Шани опустил глаза.

«Давай, скажи ему, – вдруг ожил внутренний голос. – Скажи, что тебя отправили с Земли в ссылку за тройное убийство, а на Земле ты был хорошим учеником, и уроки химии тебе всегда нравились. А перегонка серной кислоты с винным спиртом для тебя вообще пустячное дело. Так что обращайтесь в любое время. Как быстро этот добрый человек, твой единственный здешний друг, рванет за инквизицией? Или возьмет дело в свои руки?»

Отец Гнасий терпеливо ждал.

– Мне подсказала святая Агнес, – промолвил Шани. – Я хотел помочь тому человеку и вдруг услышал ее голос.

Он искренне надеялся, что такая правда устроит всех.

Так и случилось.

Глава 2. Полет

Видения, навеянные святой Агнес, не тревожили Шани три года. Он скромно жил в монастыре, учился вместе с ребятами у отца Гнасия и много читал. Книги помогали ему забыться, и мир, встававший с хрупких страниц, был красивым и полностью открытым: бери, смотри, изучай. Если бы не книги – а за это время Шани прочел добрую половину монастырской библиотеки, которая считалась одной из лучших в Аальхарне, – он наверняка бы сдался.

Однако постепенно Шани привык и смирился. Человек ко всему привыкает, особенно если не в силах ничего изменить. Шани даже перестал плакать, вспоминая Землю и дом, хотя иногда ему снился Ленинград: синие рукава Больших и Малых Невок и звонкие фонтаны Петергофа в кружеве пенных брызг. Тогда он просыпался на мокрой от слез подушке и долго лежал, глядя в темноту.

Но в общем дела у Шани шли неплохо. В учебе он успевал лучше всех, и отец Гнасий частенько ставил его в пример остальным ребятам, которым с трудом давалась альхарнес каатури – родная речь – и прочие науки. Мальчишки из податного поселка, которые ходили в монастырскую школу, в основном учились кое-как, появляясь на занятиях осенью и зимой, когда не было хлопот по хозяйству, и разбегаясь на помощь родителям, когда наступало время пахоты и сева. В здешнем суровом климате все рабочие руки были наперечет, и отец Гнасий не настаивал на строгом посещении занятий: сможет крестьянин написать свое имя и прочитать вслух страничку из Писания – вот и ладно. Большего от него не требуется, а хлеб сам себя не посеет и не пожнет.

Но среди учеников монастырской школы были и те, кто учились по полной образовательной программе, помимо грамоты изучая еще и математику, логику, риторику, геометрию и астрономию. Обеспеченные родители планировали впоследствии отправить детей строить карьеру в города, где ребятам предстояло пополнить ряды купеческого и чиновничьего сословия. Получалось это, разумеется, не у всех, но отец Гнасий и не обещал, что курс монастырских наук поможет составить протекцию за пределами Кривушек.

Шани старался поддерживать одинаково ровные отношения и с детьми крестьянской бедноты, и с отпрысками богатых семей. С позиции землянина они все были одинаковы, но Шани старался, чтобы в его поведении не было и намека на гордыню или пренебрежение. Дети его любили и уважали, в особенности за то, что он знал множество удивительных историй и с удовольствием их рассказывал, поэтому, когда отец Гнасий назначил Шани ритором – помощником учителя, – все только обрадовались.

* * *

Открыв дверь класса, Шани увидел, что угодил на поле эпической битвы. В правом углу ринга стоял Вильт, парнишка из семьи кузнеца, крупный, лобастый, с кулаками, которые сделали бы честь любому взрослому. В левом углу находился Стеха, сын местного купчика, тощий и сутулый паренек, вооруженный, впрочем, довольно основательно: в руках он держал увесистый том «Посланий пророка» и готовился пустить его в дело.

Трубадуры, сонетисты и герольды, которым выпала честь запечатлеть эту битву в веках, на все лады подбадривали своих фаворитов:

– Наподдай ему, Вильт! Сними с него стружку!

– Стеха, взвесь ему горячих! Пусть познает еретик слово Божие!

– Лупи его, вражину!

– Вильт, повыдирай ему космы!

Вильт никогда бы не стал таскать Стеху за кудрявые каштановые локоны: все знают, что такая драка – удел девчонок. Сын кузнеца засучил рукава и пошел в атаку, примериваясь, как бы с одного удара отправить соперника за пределы ринга. Стеха не стал дожидаться, когда с него снимут стружку, и замахнулся своим пятисотстраничным оружием.

Шани закрыл за собой дверь и негромко, но выразительно произнес:

– Будете драться – я вам ничего не расскажу.

Угроза возымела действие. Трубадуры, сонетисты и герольды мигом разбежались за свои столы, а бравые соперники дружно заголосили:

– Нечестно!

– Стеха плюется!

– А Вильт обзывается!

– Всем рассказывай, а Стеха пусть в углу стоит!

Шани мрачно посмотрел на однокашников и строго промолвил:

– Вильт, нос вытри. Стеха, рубашку поправь и книгу положи. Садитесь за столы и свитки доставайте, у нас сейчас математика.

Бывшие бойцы, насупившись, покинули ринг и сели на свои места. Они сидели бок о бок с начала учебы, дрались каждый день, и Шани уже привык их разнимать. Он бы искренне удивился, не застав очередной драки в классе.

Вильт развернул свиток и деловито принялся переписывать у Стехи домашнее задание.

– Я вам расскажу про южные страны, – пообещал Шани, чтобы подбодрить притихших товарищей. – И про войну.

Ребята тотчас же оживились и заулыбались.

– Шани, а расскажи про слонопотама, – застенчиво попросил Кереш, самый маленький и по росту, и по возрасту. – Это ж надо, какой зверь!

Про слонопотама Кереш и прочие слушали уже в пятый раз, и им все не надоедало. Образ животного-горы, покрытого серой кожей, с ушами-лопухами и длинным мягким носом, настолько впечатлил мальчишек, что однажды на классной доске появился портрет слонопотама, нарисованный с определенным искусством. Слонопотам стоял на задних ногах-колоннах, в грозно поднятом хоботе сжимал целую башню, вырванную из земли, а внизу, у пальцев беснующегося исполина, копошились перепуганные человечки.

Отец Гнасий, увидев рисунок, схватился за сердце. На страницах древних фолиантов он видел и многоглавых драконов, и людей с лицами на животах, и собак с телами рыб, но ничего подобного слонопотаму ему не попадалось. В тот раз Шани здорово влетело: зачем пугает малышей чудовищами? Шани хотел было сказать, что некоторые из этих малышей и старше, и выше его ростом, но отец Гнасий красноречиво указал на розги в углу класса и сказал, что готов перейти от слов к делу.

– Будет вам слонопотам, – пообещал Шани, доставая из сумки собственные свитки. Здешние уроки математики были для него чем-то вроде развлечения: так кандидат наук с доброй улыбкой решает задачи для внука-первоклассника. – Будем класс убирать, так я еще и про носорога расскажу.

Обещанный невиданный зверь показался мальчишкам еще удивительнее.

В класс вошел отец Гнасий и первым делом посмотрел на доску. Не обнаружив новых монстров, вздохнул с облегчением и сказал:

– Здравствуйте, ребята. Сегодня займемся очень интересной задачей Маиля. А интересна она тем, что со времен Античности ученые бьются над ее решением, но оно так до сих пор и не найдено.

Шани оживился: он очень любил решать сложные задачи. Правда, в последние месяцы на Земле немного запустил занятия: было немного не до того.

Отец Гнасий взял мел и, сверяясь с записями в своем свитке, стал писать на доске основные положения задачи, давая необходимые пояснения по ходу процесса. Ученики, кто с искренним интересом, кто печально вздыхая, принялись переписывать буквы и цифры условия. Строчек было много, и вздохи ребят становились все громче и безрадостнее. В отличие от чтения, во время которого мальчишки знакомились со сказками народов мира и историческими хрониками военных походов и древних побед, у математики почти не было поклонников. Ряды цифр и букв навевали нешуточную тоску, и мало кто мог через них пробиться к ответу.

Переписав в свиток первую строчку, Шани улыбнулся: такие задачи они во втором классе лицея щелкали как орешки. Когда отец Гнасий закончил писать и повернулся к ученикам, мальчик поднял свое перо, подавая знак, что хочет что-то сказать.

– Да, Шани? – спросил отец Гнасий.

– Решение есть, – сказал Шани. – Можно я напишу?

Отец Гнасий улыбнулся и протянул кусок мела.

– Ну, давай посмотрим, – снисходительно произнес он, явно сомневаясь в том, что подросток может справиться с задачей, над которой бились поколения мудрецов.

Шани вышел из-за стола и взял мел. Ведь не станешь рассказывать, что и на Земле несколько сотен лет не могли найти решение этого уравнения. Зато потом, будучи найденным, оно поразило всех своей красивой простотой, в элементарности которой действительно виделся некий высший замысел, когда природа, безжалостная зеленая машина, вдруг обретает не только плоть, но и дух.

На запись решения у Шани ушло две минуты. Закончив писать, он положил палочку мела на специальную подставку у доски и повернулся к классу.

Отец Гнасий и некоторые из ребят, неплохо успевающие по математике, сосредоточенно проверяли написанное, хмурясь и беззвучно шевеля губами, и выражение их лиц постепенно становилось обрадованно-потрясенным, словно они заглянули туда, где стройные и скучные ряды чисел и букв неожиданно открывают потрясенному наблюдателю внутреннюю безупречную суть.

«В этом и есть смысл математики, – подумал Шани. – Увидеть нечто большее, скрытое за закорючками. В этом смысл всего».

Отец Гнасий был ошеломлен. Его лицо стремительно наливалось румянцем, и Шани вдруг испугался, что наставника сейчас хватит удар. Не каждый же день мальчишка тринадцати лет утирает нос мудрецам и философам, пусть даже этот мальчишка и свалился с неба.

– Знаешь, Шани, – начал было отец Гнасий. Потом умолк и через некоторое время продолжил: – Пока я не вижу ошибки… Возможно, что ее и нет… – Он говорил запинаясь, словно с трудом подбирал слова. – Запиши решение на отдельный лист, мы отправим его в столицу, в академиум. Тамошние наставники мудры, они разберутся и дадут окончательный ответ. Пока же я поздравляю тебя с решением. Даже если ошибка и существует, то это смело, очень смело.

– Спасибо, – улыбнулся Шани. – Я сейчас запишу.

Отец Гнасий был слишком потрясен, чтобы объяснять новые темы, и до конца занятия ребята решали с его помощью уравнения, изученные на прошлой неделе.

Стараясь не делать помарок – все-таки очиненные птичьи перья довольно сложны в обращении в сравнении с сенсорными стилусами: так и норовят вырваться из пальцев и украсить свиток чернильными пятнами, – Шани переписал условие задачи и решение, свернул лист в трубку и положил на стол отца Гнасия.

Почему-то ему было неловко, словно, с лету решив нерешаемую задачу, он каким-то образом принизил близкого ему человека. Пусть математика со своей точностью знает только верное или неверное решение, но он, Шани, с необыкновенной легкостью показал отцу Гнасию, что тот, образованный, опытный и мудрый, ничего не стоит рядом с тринадцатилетним пацаном. И ладно бы от этого зависела чья-то жизнь, как в случае с наркозом! Нет, он просто захотел покрасоваться перед первобытными, пусть даже и не осознал своего желания до конца.

– Можно выйти? – спросил Шани. Ему действительно было нехорошо.

Отец Гнасий оторвался от задачи в свитке Кереша и с улыбкой кивнул:

– Беги, малыш.

Даже не забрав своих вещей, Шани вышел из класса. Забыв об обещании рассказать ребятам про слонопотама и носорога, он побрел к лестнице, которая, сбегая вниз, вела в трапезную, а наверху упиралась в дверь на чердак. Чердак, как и положено, запирался на ключ, чтобы монахи не бегали туда выпивать запрещенные настойки, но Шани прекрасно знал, как можно отпереть замок, да и все остальные знали.

Чердак служил складом для всего, что не использовалось, но могло пригодиться как-нибудь в другой раз. Были здесь и обломки мебели, которую никакими силами нельзя было починить, а пустить на растопку жалко, и старые-престарые книги, которые уже не подлежали восстановлению и передаче в библиотеку, и дряхлые гобелены, и мешки с неизвестным содержимым, но очень тяжелые с виду – одним словом, это был настоящий склад чудес и диковин.

Взгляд Шани выхватывал из общей мешанины то остатки некоего механизма, возможно часов, то настоящий человеческий скелет, служивший раньше наглядным пособием для учеников, то угол окованного железом сундука, то самую заурядную бутылку из-под спиртного, прибранную после очередной пирушки.

Чердак был идеальным местом для того, чтобы что-нибудь спрятать. Шани прятал здесь свой дельтаплан.

Он начал его строительство два месяца назад. Когда очередной приступ тоски по дому нахлынул и безжалостно смял, Шани отправился на чердак, подальше от посторонних глаз и лишних вопросов, и, к удивлению своему, обнаружил здесь тюк превосходной парусины. Откуда она взялась и кто ее сюда приволок, так и осталось загадкой. Шани серьезно полагал, что на чердаке есть маленькая кротовая нора в пространстве, и предметы путешествуют по ней, повинуясь собственным желаниям.

Гладя светлую легкую ткань, Шани решил, что обязательно наложит на нее лапу и пустит в дело. Перво-наперво он перепрятал парусину подальше и принялся размышлять, где найти подходящую для каркаса древесину, попутно рисуя чертежи будущего дельтаплана.

Однажды отец Гнасий увидел их и спросил, что это такое. Шани с ходу соврал, что пытается выяснить скорость колесницы святой Агнес по формуле Кашенка, но не знает, какое количество драконов, впряженных в нее, взять за основу. Отец Гнасий задумался, сравнил разные богословские источники и сказал, что Агнес Драконоборица ездит на четырех драконах. Наверно. А вообще, лучше не мудрствовать лукаво, потому что нюх у святой инквизиции хороший, и она запросто учует тут ересь. Шани согласился и больше чертежей не рисовал. Он и так успел выяснить все, что было необходимо.

Детали для основы ему принес Кереш. Отец малыша был знаменитым по всей округе столяром, и Шани обратился к нему с небольшой просьбой, когда с тремя монахами ездил в поселок за податями. Монахи недурно провели время с местными молодицами – это и было настоящей целью поездки, – а Шани навестил столяра, наврав ему, что хочет сделать модель обитаемого мира и подарить отцу Гнасию на именины. Кереш-старший был мастером своего дела, а вот со знанием географии и астрономии у него было не очень, и он даже не заподозрил, что сделанные им детали не имеют никакого отношения к модели мира.

Дельтаплан был почти готов. Оставалось только закрепить руль и приделать колесо, которое Шани скрутил с одной из тележек в хозяйстве монастырского садовода. Потом Шани планировал вытащить дельтаплан на крышу через чердачное окошко (он уже примеривался пару раз, и все получалось) и полетать.

Достав колесо, предусмотрительно припрятанное в куче мусора, Шани вынул из сумки свои немудреные инструменты и принялся за работу. Конечно, на самопальном дельтаплане он пролетит не больше километра, но все равно это будет настоящий полет. А если в конструкции допущены ошибки и он разобьется, то так даже лучше. Отец Гнасий и ребята погрустят о нем и забудут.

Шани шмыгнул носом и задумчиво крутанул колесо. Прикреплено на славу. Завтра вечером, когда братия пойдет в монастырский храм на вечерние молитвы, он под шумок отделится от всех и отправится летать. Никто ничего и не заметит: вечерняя служба занимает три с половиной часа, можно и налетаться досыта, и вернуться обратно, сделав вид, что стоял в углу за колонной и не покидал молитвенного зала.

Сейчас, впервые за довольно долгое время, Шани испытывал пронзительную грусть и не мог понять, по чему так тоскует. Если бы ему сказали, что в этот миг от него безвозвратно ушло детство, он бы не поверил.

* * *

Пыхтя от натуги и негромко матерясь под нос на всех языках, Шани выволок дельтаплан на крышу, отряхнулся и некоторое время восстанавливал дыхание. «В следующий раз, – думал он, – буду строить дельтаплан прямо тут». Легкая с виду конструкция на деле оказалась довольно тяжелой.

Пока все шло по плану. Никто не заметил отсутствия Шани в молитвенном зале: монахи были слишком заняты чтением псалмов на староаальхарнском наречии. Шани еще раз осмотрел все крепления, проверил натяжение ткани и остался вполне довольным своей работой. Дедушка тоже бы ее оценил, особенно учитывая тот факт, что Шани смастерил дельтаплан собственноручно, без помощи компьютеров.

Солнце неторопливо сползало к закату, и мир неспешно заливали сиреневые тени, осторожно выбираясь из монастырских подвалов, из-под холмов на зеленом лугу и корней деревьев. Стоя на крыше, Шани видел справа колодец двора, в котором скоро станет совсем темно, а слева простирались луга, и тонкая лента дороги пересекала их, словно шрам.

«Жаль, нет шлема», – подумал Шани и уверенно застегнул подвеску.

Дельтаплан дрогнул, оживая и послушно отзываясь на каждое движение ветра, и Шани ощутил, насколько напряжены все чувства. Не желая больше медлить, он сделал несколько энергичных шагов навстречу потоку воздуха и не сразу понял, что дельтаплан поднял его, и он уже летит. Монастырь качнулся и ушел в сторону, земля оказалась где-то далеко-далеко внизу, а небо – небо было везде, с золотистыми вечерними облаками, мягким светом солнца и ветром. И в душе Шани все замерло от сладкого восторга и страха. Он летел, в самом деле летел, ловя потоки воздуха, то набирая высоту, то спускаясь ниже.

Монастырь уплыл куда-то в вечерние сиреневые сумерки, и Шани забыл о нем. Ничего не было: ни монастыря, ни лугов, ни дороги. Он снова летел над Ленинградом, и под крыльями дельтаплана неспешно проплывали набережная Невы, памятник князю Италийскому, серебристый от неоновой подсветки, Марсово поле и розово-зеленый туманный квадрат Михайловского замка.

А потом перед ним вдруг выросла узорчатая цветная громада Спаса на Крови, и, рванувшись вперед, Шани вылетел на Невский, по которому ехали машины и шли люди. Невский был залит разноцветными огнями витрин и наполнен разноязыким людским говором. Невский никогда не спал, и Казанский собор распахнул смуглые руки, словно хотел обнять старого друга, вернувшегося после долгой разлуки.

Лежа в траве на обломках дельтаплана, Шани грезил наяву недостижимым городом и не чувствовал, как ссадина на затылке сочится кровью.

От монастыря, причитая и ругаясь, к нему спешили монахи.

* * *

Планшет тихонько попискивал, спаивая края ссадины. Шани тоже ныл. Не потому, что ему действительно было больно, хотя он и в самом деле довольно крепко побился, когда дельтаплан потерял управление, а чтобы разжалобить отца Гнасия.

Тот был в гневе. В настоящем гневе.

– Зачем ты это сделал?! – спрашивал отец Гнасий чуть ли не в десятый раз.

– Полетать хотел, – бубнил Шани.

Отец Гнасий, нарезавший круги по кабинету, остановился и воздел руки к потолку.

– Полетать! Знаешь, кто летает на подобных приспособлениях?! Ведьмы да колдуны – вот кто! Прислужники Змеедушца! Слава Заступнику, никто тебя не видел! А если бы кто-то донес в инквизицию? Посадили бы тебя тогда на бочку с порохом, вот бы полетал!

– Я не подумал, – насупился Шани.

Отец Гнасий подошел и постучал ему по голове.

– А вот сей предмет тебе зачем дан? Как раз для того, чтобы думать и понимать последствия своих действий. А если бы ты разбился насмерть на своей окаянной повозке? Как ты вообще додумался до такого?

Шмыгая носом, Шани рассказал, что видел подобную конструкцию в чертежах Невта, несколько томов которого хранились на дальних полках библиотеки.

Отец Гнасий только руками всплеснул.

– Да ведь Невт уже третий год сидит в тюрьме инквизиции как раз за такие вот измышления! – воскликнул он.

Шани хотел было уточнить, что Невта посадили под замок не за научные труды, а за склочный нрав и постоянные споры с инквизиционной коллегией, но отец Гнасий не дал ему и рта раскрыть.

– Невт – еретик! Пусть его «Небесная механика» воистину великий труд, да только в остальном он дал маху, поддался на посулы врага человеческого и теперь несет справедливое наказание. Шани, Шани. – Отец Гнасий остановился и сокрушенно покачал головой. – Обещай, что больше не притронешься к книгам Невта. Обещай, что расскажешь мне, прежде чем снова затеешь какую-то авантюру. Немедленно, сию же минуту обещай.

– Клянусь, – серьезно сказал Шани.

Планшет закончил свою работу, оставив на месте ссадины розовую полоску кожи. Шани выключил его и убрал в карман.

– Невта не открою и все вам расскажу.

– То-то же.

Отец Гнасий погрозил кулаком, но было видно, что он уже не сердится. Сев рядом, он осмотрел залеченную царапину, остался доволен работой планшета и произнес:

– Береги себя, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что не Архивраг подает тебе такие идеи, но инквизиционной коллегии ты этого не докажешь.

Шани промолчал. Странная мысль ворочалась у него в голове, пытаясь облечься в слова.

– Отец Гнасий, – начал он. – А если бы инквизиция видела, как я летал…

Отец Гнасий снова всплеснул руками.

– Дурачок! – воскликнул он. – Тебя бы немедленно повели в допросную! А там…

– Я не о том, – мрачно перебил его Шани. – Что бы вы сделали?

Он хотел продолжить чем-то вроде: «Подложили бы потом дровишки в костер, как положено истинно верующему?» – но промолчал, не желая огорчать отца Гнасия еще раз. Если его собственный отец отрекся от сына, то это ведь не значит, что остальные люди такие же. Или значит?

Отец Гнасий вздохнул. Провел ладонями по лицу.

– Я бы использовал весь авторитет настоятеля Шаавхази и все свое влияние, чтобы тебя оправдали, – произнес он глухо, и Шани понял, что отец Гнасий давно уже составил план действий. Наверно, после случая с наркозом и составил. – Если бы не получилось, я бы пошел к патриарху. А если бы и он ответил мне отказом, то я просто подкупил бы тюремщиков и устроил твой побег накануне казни. Раз уж ты такой шустрый парень, что оседлал деревянного дракона, то сбежать из закрытой камеры для тебя проще простого. Но! – Отец Гнасий снова погрозил Шани кулаком. – Я тебе этого не говорил, а ты не слышал. Понятно? И воздержись уже от таких приключений, пожалей старика.

* * *

Новые приключения сами нашли Шани через три дня, когда Кереш после занятий подошел к нему и сообщил, что видел на болоте слонопотама. Шани, вытиравший исписанную доску, крепко в этом усомнился. Здешний климат для слонопотамов явно не подходил. Тем более болото! Такая махина там утонет после первого же шага. Это он и сказал Керешу.

Однако тот стоял на своем:

– А я видел! Стоит такой под деревом, хобот в мох опустил, наверно, пропитание собирает. Я потихонечку отступил и убежал, а он за мной не погнался. Должно быть, не заметил, а то бы я сейчас с тобой не разговаривал.

Кереш поежился, должно быть, представляя, каково это – попасть на зуб голодному слонопотаму.

– Слушай, если ты не веришь на слово, то можем сходить и посмотреть. Сегодня мне надо бежать домой, батюшке помочь, а завтра он товар на ярмарку повезет, завтра можем и сходить. Вряд ли слонопотам далеко ушел. Может быть, прямо на том месте и стоит. Сотворит же Заступник такое диво! И уши у него здоровенные, как раз такие, как ты рассказывал.

Шани пожал плечами. Наверняка Кереш все выдумал. Ну или ему что-то померещилось на болоте, а он и намечтал слонопотама.

– А как ты на болото угодил? – спросил Шани.

Кереш застенчиво улыбнулся.

– Батюшка наш как выпьет, так страсть как подраться любит. Мы и разбегаемся кто куда. Матушка с сестрами к соседке бегут, она их в подпол прячет. А я на болота деру задаю. Я там все тропинки поразведал. Когда ягод принесу, когда какие травки. Так ты пойдешь со мной слонопотама искать или что?

– Пойду, – согласился Шани.

На болоте он ни разу не был, отчего же не посмотреть? Заодно и Кереш убедится, что слонопотам ему привиделся.

Они договорились встретиться утром у ворот монастыря. Памятуя о своем обещании рассказывать отцу Гнасию о затеях и авантюрах, Шани послушно сообщил, что вместе с Керешем пойдет собирать лечебные ягоды, не упоминая, разумеется, об охоте на слонопотама. Отец Гнасий выслушал его и разрешил отправляться в поход. Шани заметил, что у настоятеля монастыря было дело поинтереснее: вызрела очередная партия настойки для отправки в столицу, партию надо было досконально проверить, и отец Гнасий пребывал в совершенно благостном расположении духа.

Охотники на слонопотама выступили в поход ранним утром, когда солнце самым краешком выглянуло из-за горизонта. Кереш-старший уже укатил с товаром в город на ярмарку, а Кереш-младший обзавелся свежим синяком под правым глазом – подарком любящего родителя за то, что слишком медленно помогал собирать товар. Однако парень не тужил и радостно улыбался. Перспектива еще раз увидеть слонопотама перекрывала все бытовые трудности.

К охоте Кереш подготовился знатно, надев накидку от гнуса и высоченные болотные сапоги. Шани скептически оценил свою экипировку и попросил Кереша вести к нужному месту в обход самых топких мест.

– Не бойся, не утонешь, – сказал Кереш и протянул ему длинный красный шнурок. – Обвяжи правое запястье, это болотную гадницу отгоняет.

Шани подчинился. Шнурок на руке Кереша был старым, вылинявшим, со множеством узелков в местах разрывов.

– Что за болотная гадница?

– Червяк такой, – с готовностью объяснил Кереш, – толстый и черный. Так и норовит впиться, а в ранку яйца откладывает, и другие червяки выводятся. Или можно лихоманку подцепить. Но ты не бойся, у нас шнурки есть. А вообще, гадница глубоко в топи живет, а нам туда не надо.

Пока ребята шли к болоту, Кереш не умолкал ни на минуту, и Шани узнал о Шаавхазском бучиле столько, что хватило бы на серьезный научный труд. Маленький, вечно лохматый, похожий на растрепанную птичку Кереш, которого никто не принимал всерьез, оказался настоящим знатоком местной природы, искренне влюбленным в этот неласковый край. У болота не было от него секретов.

Впрочем, о своих походах Кереш почти никому не рассказывал: такие путешествия потянули бы на серьезное обвинение в колдовстве. «Известное дело, – думал Шани, шагая по лесу вслед за своим маленьким спутником и слушая рассказ о лежке рогачихи с рогачатами, – порядочным людям на болоте делать нечего, это колдуны собирают там травы для зелий».

Утро меж тем вступило в свои права, лезвия солнечных лучей разрезали сумрак, и лес ожил. Со всех сторон несся разноязыкий птичий гомон. Тропинку пересек деловито фыркающий ежик, а где-то слева, за древесной стеной, двигался кто-то большой и неуловимо грациозный.

– Это старый рогач, – объяснил Кереш беззаботно. – Не бойся, он добрый. Надо будет в следующий раз соли ему захватить.

Ребята сделали еще несколько шагов, и деревья расступились, открывая им болото. Когда-то давно на этом месте было древнее море, да и теперь болото было морем – темно-зеленым, манящим, бережно хранящим свои тайны. Из болота выдавались лохматые острова холмов.

Кереш прикинул направление и махнул в сторону одного из них, поросшего высокими деревьями неизвестной Шани породы:

– Вон там я его видел. Давай дойдем и посмотрим. Если самого слонопотама нет, то наверняка остались лежка и следы.

Послушно шагая след в след за Керешем по тонкой, едва заметной тропинке, Шани чувствовал, как привычная земная твердь становится неустойчивой и обманчивой. Кочки, с виду такие надежные и основательные, на поверку оказывались мягкими. Внизу, под болотом, порой что-то принималось гудеть и урчать, словно в топи таилось голодное чудовище и чуяло добычу, но не могло выбраться и лишь бормотало и жаловалось в бессильной злобе.

Кереша все это не пугало и не занимало. Он спокойно шел по тропке, которая то пропадала среди холмов, то появлялась снова, ориентировался лишь по одному ему известным приметам и периодически наклонялся, чтобы подхватить алую бусинку ягоды.

– Попробуй, – посоветовал он. – Они кисленькие, вкусные. Сюда наши бабы за ягодой ходят, они и тропу протоптали. А слонопотам стоял еще дальше, туда уже не забираются. Я и сам попал случайно.

Ягода действительно оказалась вкусной, сочной и освежающей.

Но вскоре ягодные места сошли на нет, и теперь ребята брели по надежной с виду земле, которая на самом деле казалась пружинящей сеткой, натянутой над влажной бездной. Тропинки уже не было, а вертлявые кочки так и норовили выскользнуть из-под ног. Кереш прокладывал путь по голубым цветам слезника, который рос на относительно устойчивой поверхности. Именно слезник, по преданию выросший там, где прошла святая Агнес, оплакивая грехи людские, и помог им выбраться на горбатую спину холма.

Кереш тотчас же сел под дерево и предложил отдохнуть и перекусить. Устроившись рядом с ним, Шани опустошил свою сумку, выложив на траву кусок сыра, каравай хлеба, выпеченный вечером в монастырской пекарне, и несколько ломтей вяленого мяса: предрассветный набег на трапезную оказался удачным.

Как следует подзаправившись, ребята решили еще немного посидеть на гостеприимном холме: очень уж не хотелось покидать твердую землю и снова прыгать по кочкам.

– Вон, смотри, – сказал Кереш и указал в ту сторону, откуда они пришли. – Видишь раздвоенную сосну? От нее мы целых две лиги и отшагали.

Пять километров, прикинул Шани. Пять километров по болоту. На Земле в национальных парках тоже сохраняется нетронутая природа, но туристы, которые хотят посмотреть на такую красоту, ходят по специальным подвешенным дорожкам, которые не трясутся под ногами.

– Часто ты тут бываешь? – спросил Шани.

Кереш пожал плечами.

– Пару раз в седмицу. Хотел бы чаще, конечно, но надо уроки учить, батюшке помогать. А с другой стороны… – Кереш посмотрел в сторону и с грустью закончил: – Не хотелось бы чаще: незачем батюшке больше пить.

Шани решил не развивать тему. Вскоре они собрали вещи, и путь к несуществующему слонопотаму продолжился.

Постепенно ноги идущих утопали все глубже, но Кереш не останавливался. «Если остановиться, – бросил он через плечо, – то засосет и не ахнет». Так что мальчишки шли от одного цветка слезника к другому, радуясь, что пока затягивает по щиколотку, а не по пояс.

Через полчаса пути Кереш замешкался, не сразу найдя нужный ориентир, и по колено погрузился в топь. Шани схватил его под мышки и выволок на относительно устойчивую кочку.

Кереш встряхнулся и благодарно сжал руку Шани.

– Скоро, – сказал он обнадеживающе, и ребята, перемазанные черной болотной жижей, отправились дальше.

Когда холм со слонопотамом доброжелательно скользнул под ноги, то Шани некоторое время стоял и не мог отдышаться. Как они обратно пойдут? Как Кереш бродит здесь один-одинешенек, когда озверевший отец теряет человеческий облик? Вопросы толпились в голове, но Шани прекрасно понимал, что не задаст ни одного из них. Есть вещи, говорить о которых нельзя даже с лучшими друзьями, а маленький Кереш не был его лучшим другом.

Кереш, который мгновение назад просто осматривался по сторонам, вдруг схватил Шани за ногу и рухнул вместе с ним в траву, словно впереди появилось нечто, что не должно было их заметить.

«Вот и слонопотам, – отстраненно подумал Шани, – сейчас посмотрим, что это такое».

– Направо, за деревьями, – еле слышно прошептал Кереш. – Стоит. Как в тот раз.

Шани поднял голову и увидел огромные круглые уши, рыжее тело в клочках грязной шерсти, хобот, опущенный в траву. Он вздрогнул всем телом, одновременно прикидывая, как лучше удрать и откуда тут мог взяться мамонт с картинок в земном учебнике палеобиологии. Слонопотам не шевелился.

«Вот ведь рассказал на свою голову», – подумал Шани и снова посмотрел на зверя.

Теперь, при более пристальном рассмотрении, чудовище не выглядело чудовищем, но его все равно не могло здесь быть. То, что Кереш принял за уши, на самом деле было тарелками полевых локаторов. Свалявшаяся шерсть оказалась мхом, подкрашенным ржавчиной. А морда с хоботом была сломанной башней управления, которая плевалась в небо выстрелами, когда «слонопотам» еще работал. Противоракетный комплекс для ведения войн на планетах с максимальным индексом разумности.

Шани вздохнул и поднялся. Распластавшийся в траве Кереш посмотрел на него как на идиота. И действительно, только идиот будет вот так вставать во весь рост, когда чудовище рядом и может достать в два счета.

– Он дохлый, – сказал Шани. – Вон видишь, слезник на ухе растет.

Кереш всмотрелся и обрадовался.

– Ой, и правда, – улыбнулся он, вставая и вытирая ладони о штаны. – Пойдем поближе поглядим?

– Не надо, – произнес Шани. – Они ядовитые.

Судя по всему, противоракетный комплекс простоял на болоте не один десяток лет, и вода с землей успели частично поглотить радиацию, наверняка пропитавшую «слонопотама», но лучше все-таки не рисковать и не трогать его руками.

Откуда же он тут взялся? Это действительно ПРК ТОЗ 2095 – противоракетный комплекс Тульского оружейного завода 2095 года выпуска. Но Земля никогда не вела войн в этой части Вселенной, это Шани знал точно. Скорее всего, «слонопотама» забросили сюда после какого-либо договора о массовом разоружении: за свою историю земляне знали не только великие победы, но и крупные поражения. Наверняка отхватили кусок не по зубам, и ПРК ТОЗ 2095 был сброшен сюда, на маленькую отсталую планетку, в болото.

Кереш смотрел на чудовище с восторгом: что мертвый слонопотам, что живой – разницы для него не было.

– Не рассказывай о нем никому, – велел Шани. – А то потащатся по болоту смотреть да еще потонут.

– Конечно, – согласился Кереш и с восторгом добавил: – Ну и уши!

«Уши» в самом деле были знатные. Комплекс улавливал ракеты, стартовавшие на другой стороне планеты, через четверть секунды после старта. Башня приходила в движение и выбрасывала ответную ракету, сбивая вражеских посланцев на подлете к цели. Каким оружием, интересно, владели те, кто заставил землян подписать перемирие?

Кереш вздохнул и вдруг сел в траву, словно у него ноги подкосились.

– Ты чего? – спросил Шани.

Кереш поднял голову и посмотрел на него. Шани заметил, что парень побледнел.

– Посмотри мне на спину, – попросил Кереш каким-то не своим голосом. – Я не вижу, что там.

Шани посмотрел, и его едва не вырвало. На спине Кереша сидел толстый черный червяк с локоть длиной. Жирное тело, покрытое жестким темным волосом, пульсировало и дрожало, словно червяк приплясывал от восторга. Шани ни разу не встречал болотной гадницы, но сразу понял, что это она.

– Не шевелись, – прошептал он. – Кереш, слышишь? Только не шевелись. Пожалуйста.

– Хорошо, – согласился Кереш и замер.

По его белому лицу скатывались крупные капли пота. Болотная тварь успела его отравить и теперь наверняка откладывала яйца.

– Ах ты ж сволочь! – заорал Шани по-русски и резким ударом ноги сбил мерзкого червя на землю.

Гадница издала разочарованный свист: она явно не ожидала, что кто-то осмелится сбросить ее с добычи. А Шани вторым ударом размазал ее по земле и топтал до тех пор, пока от гадницы не осталась только розовая лужица. Воняла она до небес.

– Сдохла, стерва, – сообщил Шани и, подхватив Кереша под мышки, оттащил подальше от вони, на чистое сухое место. На рану он старался не смотреть.

– Щиплет, – промолвил Кереш и, поймав руку Шани, проговорил: – Ты вот что. Ты не спеши, возвращайся по нашим следам. Их еще не затянуло. Матушке скажи, что я тут лежу. Она завтра придет с бабами… В деревню отнесут и… – Кереш сделал паузу, словно ему было страшно говорить, но собрался с силами и закончил фразу: – И похоронят.

– Глупости не говори, – испуганно прошептал Шани.

Маленький Кереш умирал у него на руках. Поход за чудесами буквально на глазах превратился в дорогу на тот свет. Это было страшное, призрачное ощущение.

– Зато слонопотама повидал, – радостно произнес Кереш.

Шани шмыгнул носом, понимая, что готов разреветься. Маленький мальчик умирал от яда болотной твари. Хороший маленький мальчик, который мало хорошего видел в жизни. А планшет, который лежит у Шани во внутреннем кармане, не предназначен для помощи инопланетным формам жизни. Или можно попробовать?

Шани вынул тонкую серебристую пластинку и приложил ее к груди Кереша. Дальше прибор все делал сам: находил контакт с пациентом, определял характер заболевания и приступал к работе. Яд в крови Кереша должен быть изолирован и заключен в непроницаемую оболочку, а потом он будет выведен через поры вместе с потом. Но это если планшет разберется, что в крови инопланетянина является ядом.

Шани казалось, что прошло несколько долгих часов, прежде чем хриплое сбивчивое дыхание Кереша выровнялось, а на спинке планшета алый огонек сменился зеленым. «Процесс лечения окончен», – подумал Шани и понял: у него не осталось сил, чтобы обрадоваться. Убрав планшет в карман, он лег на траву рядом с Керешем и стал смотреть в небо – насыщенно-синее, низкое, какое бывает тогда, когда до осени не так уж и далеко.

Кереш возился, пытаясь дотянуться до зарубцевавшейся раны и не понимая, как ему удалось так быстро поправиться.

– Ты как? – подал голос Шани.

Двигаться не хотелось – хотелось просто лежать на спине, смотреть в небо и думать о стопроцентном совпадении генетического кода землян и обитателей Деи.

– Жив, – удивленно и испуганно произнес Кереш.

Весь его опыт говорил о том, что укус болотной гадницы смертелен. Человек падает в бучило, а в его трупе потом растут и кормятся личинки. Запах говорил о том, что гадница была, а вот все остальное противоречило жизненной логике. Кереш сидел в траве, рассматривал свои руки и не мог понять, что остался в живых.

– Никому не говори, что тебя кусала гадница, – негромко произнес Шани. – Никому не говори про эту пластинку. Если об этом узнают, то нас обоих сожгут: меня – как колдуна, тебя – как пособника.

Кереш кивнул, соглашаясь.

Так они и сидели на холме среди болота, пока солнце не склонилось к закату, а на востоке, в бархатной синеве неба, не загорелись первые звезды.

Глава 3. Столица

Кереш-старший, который, вернувшись домой, не обнаружил тех, кому можно было бы подправить физиономии (услышав стук колес повозки, въезжавшей во двор, и забористую мужнину брань, жена с дочерьми успела удрать огородами), удивился и немного испугался. Сын обычно пережидал отцовский гнев на болотах и всегда возвращался домой ночевать. Всегда. А тут солнце давно село, на главной улице поселка зажгли фонари, и народ уселся в садах вечерять, а Кереш-младший так и не появился.

Столяр походил по соседям и узнал, что утром сын отправился на болота с «тем белобрысым парнишкой отца Гнасия». Предположив, что Кереш мог заночевать в монастыре после похода, Кереш-старший отправился в Шаавхази, и история получила еще более динамичное продолжение. Отец Гнасий, думавший, что Шани после похода остался в деревне, чтоб не идти ночными дорогами одному, перепугался не на шутку и хотел уже собирать монахов и отправляться на поиски. Но Кереш-старший его отговорил: в темноте да по бучилу – утонешь, и поминай как звали.

Они надеялись, что ребята просто потеряли счет времени и заночевали где-нибудь на сухом месте, решив не пускаться в обратный путь, когда стало смеркаться. Но у этой надежды были слабые крылышки.

Однако утром Шани и Кереш появились у монастырских ворот – перемазанные по уши, но невероятно довольные. Впрочем, их довольный вид весьма быстро сошел на нет, когда Кереш-старший посадил сыну синяк под левый глаз (для пущей симметрии), а вторым ударом чуть не сломал Шани нос. Естественно, зачинщиком похода по бучилу сочли именно Шани: после полета на деревянной птице, который все-таки не остался незамеченным, его считали не по делу умным смутьяном, от которого только и жди беды.

– Пороть надо, – поделился педагогическими секретами Кереш-старший. – Розгами, крапивой, а еще лучше ремнем. Мой-то дурак лопоухий, а этот вон хитрая рожа.

«Лопоухого дурака» и «хитрую рожу» привели в кабинет отца Гнасия, чтобы решить, что делать дальше. Отец Гнасий с трудом скрывал свою радость от того, что дети вернулись живыми и здоровыми, но старался сохранять серьезный вид.

– За что пороть-то? – подал голос Шани. – Что мы сделали? Ничего не сломали, никого не убили. Чего пороть?

– Ах ты каторжник! – взвился Кереш-старший. – За что пороть?! А за то, что ты дурака моего на болота потащил без спросу и меня обдурил, когда я тебе планки для твоей крылатой повозки делал! Вот за что пороть! Чтоб неделю сидеть не мог!

Шани молчал. По поводу деталей для дельтаплана ему и правда было нечего сказать. Кереш-младший всхлипывал, предчувствуя, что отец с ним еще и дома побеседует, а удрать уже не получится.

– Отец Гнасий, ну вы-то сделайте что-нибудь! – воззвал столяр. – Ну всему же поселку покоя не будет! Сейчас он какие-то приспособления придумывает, дай Заступник, чтоб не колдовские, да с моим дурачиной по бучилу бегает, а потом что? На метле полетит да огнями станет пыхать?

Про полеты на метле отцу Гнасию совсем не понравилось. Намеков на колдовство он не потерпел и сурово произнес:

– Ты бы говорил, да не заговаривался. Какая метла? На ересь намекаешь? Так и я тебе намекну, кто наущает добрых людей столько пить, сколько ты пьешь.

Столяр смутился. В Аальхарне издавна бытовало мнение, что вино обязано своим появлением именно Змеедушцевым проискам. Когда он изобрел хмельное, то изо всех сил принялся подталкивать народ к неумеренному употреблению: известное дело, пьяного ввести во грех легче легкого. Отец Гнасий, который не пил вина, а отдавал предпочтение настойкам на травах, ничего дурного не совершал и имел полное право распекать Кереша-старшего за недостойные намеки.

– Или же ты считаешь, что под святым кровом может зародиться колдовство? Может, ты знаешь о повадках тех, кто летает на метлах? – припечатал отец Гнасий, и Кереш-старший окончательно смешался.

– Я ничего подобного не говорил, – сказал он, – и такие вещи не по моей части. Про парнишку вашего все знают: зарево тогда по всей округе сияло, все насмотрелись да страху натерпелись. Но не отрицайте, отец Гнасий, что баламут он тот еще, – из обороны перешел в атаку столяр. – Про чудовищ таких рассказывает, что дети ночью постель мочат!

Кереш-младший чуть не заревел, так что сразу стало ясно, кто именно мочит постель после страшных рассказов.

– Не надо, батюшка, – тихонько попросил он.

Отец только кулаком ему погрозил.

– А ты молчи! Это где же надо такого нахвататься: изо рта гнутые клычищи, уши как паруса, а вместо носа второй хвост растет. Уж на что я видавший виды человек, да и то, как послушал, так ночью до ветру шел с осторожностью.

Отец Гнасий, который своими глазами видел впечатляющее изображение слонопотама, был вполне согласен со столяром.

– Так что сами видите. Сперва про страшилищ рассказывает. Потом додумался полетать. А потом что? Полезет луну с неба доставать, и мой балбес с ним заодно? Так что вы бы приняли меры, отец Гнасий, весь поселок вас век благодарить будет. Особенно те, у кого девки.

Отец Гнасий тотчас же кинулся к Шани и крутанул его за ухо.

– А, так тут еще и девки?! Это мы уже на девок смотрим?!

– Не смотрю! – пискнул Шани. У отца Гнасия действительно был талант драть уши: голову и шею пронзило такой болью, что в глазах потемнело. – Врет он все!

– Это он пока не смотрит, – значительно уточнил Кереш-старший. – А потом такие шустрые быстро понимают, что к чему и зачем Заступник девок придумал.

Отец Гнасий отпустил ухо Шани и повернулся к столяру.

– Ладно, Кереш, – сказал он. – Будем считать это дело решенным. Я разберусь, а вы отправляйтесь-ка домой, жена места себе не находит.

Кереш-младший тотчас же принялся хныкать, предчувствуя скорую встречу с розгами или чем покрепче.

Когда столяр с сыном покинули кабинет, отец Гнасий некоторое время рассматривал Шани, а потом спросил:

– И каково там, на болотах, ночью?

Шани пожал плечами, и эта веселая бравада заставила отца Гнасия улыбнуться.

– Мы там на островке заночевали, а утром обратно подались. Болото как болото. Птички какие-то пищат все время. Рогачей видели издалека.

– А колдунов не видали?

– Ни одного, – с сожалением сказал Шани. – Даже ведьмы не видали.

Вздохнув, отец Гнасий прошел к своему столу и вынул из папки письмо с несколькими тяжелыми печатями на алых шнурах – комнату словно ветром овеяло. Шани поежился и подумал, что ничего хорошего в этом наверняка официальном послании нет.

Помолчав, отец Гнасий произнес:

– Это письмо из столичного инквизиционного академиума. Я передал туда твое решение задачи.

– И что они пишут? – спросил Шани, внутренне проклиная себя за недавнюю выходку. Не реши он тогда поумничать, сейчас ничего бы не случилось. В том, что от инквизиции хорошего ждать не приходится, он был уверен на все сто.

– Это лучший в стране академиум, – уточнил отец Гнасий. – Там работают самые одаренные и талантливые ученые, даже твой любимый Невт имел там кафедру до определенного времени. И они были поражены тем, что ты нашел решение задачи. – Отец Гнасий сделал паузу, покачивая письмо на ладони; за то время, пока он молчал, с Шани семь потов сошло с перепугу. – Академиум приглашает тебя на обучение. Через три года, когда курс будет пройден, ты станешь работать в инквизиторском корпусе.

Шани сел бы, да только он и так сидел.

– Работать в инквизиции? – промолвил он.

Отец Гнасий кивнул:

– Да. У тебя острый ум, который не заслуживает прозябания в глуши. А в столице для тебя откроется множество путей. – Отец Гнасий улыбнулся, но улыбка вышла грустной. – Не сидеть же тебе всю жизнь за этими стенами. Ты пришел сюда не за этим.

Шани чувствовал, что ему страшно. Страшно, но в то же время интересно. Жизнь поворачивалась к нему новой стороной, и он одновременно хотел и не хотел смотреть вперед.

– Мне не по себе, – признался он. – Я чего-то боюсь, но не знаю, чего именно.

– Будущего, малыш, – ответил отец Гнасий, подумав. – Только его мы на самом деле и боимся.

* * *

Столица не удивила и не потрясла Шани. Он был готов к тому, что увидит: острые башни дворцов и тонкие церковные шпили царапали небо, спешил по своим делам разночинный народ, в сточных канавах сердито журчали ручейки. Все как в земном кино на историко-фантастическую тему и на страницах книг монастырской библиотеки. Юноше из провинции полагалось стоять тут с раскрытым ртом и удивляться чудесам большого города, но Шани просто поправил заплечный мешок и, сверившись с картой, заботливо выданной отцом Гнасием, отправился на поиски академиума.

Дворец инквизиции выглядел просто – Шани едва не сказал «заурядно». Впрочем, остальные граждане доброго Аальхарна сочли бы трехэтажное здание из темного кирпича мрачным и подавляющим. Собственно, это было правильно: неизбежное правосудие обязано внушать грешнику ужас. Шани постоял у входа, рассматривая статую святого Керта, небесного покровителя инквизиции, а затем потянул на себя тяжелую дверь и вошел внутрь.

Инквизиция показалась ему самой обычной конторой, какие во множестве существуют во всех обитаемых мирах. Возле входа был столик охранника, записывающего входящих и уходящих, по коридорам и лестницам сновали люди в форменных сиреневых одеяниях – одним словом, государственная организация вела свою обычную жизнь. Воплей ведьм Шани не расслышал, равно как и не почувствовал запаха горелого мяса.

Встав в небольшую очередь к столу охранника, он некоторое время смотрел по сторонам, а потом невольно стал прислушиваться к людям, стоящим впереди.

– По вызову, за дочерью, – сказал представительный господин купеческой наружности, чье имя Шани не расслышал.

Охранник сверился с записями в одной из книг и, сделав несколько пометок, велел:

– Садитесь, ждите. Скоро выведут.

– Бедная девочка, – промолвил купец, обращаясь одновременно к охраннику и к остальной очереди и в то же время говоря словно бы в никуда, просто ради того, чтобы говорить. – Есть же бессовестные люди, как только Заступник терпит…

– Оклеветали, что ли, батюшка? – с певучим говорком охотно осведомилась толстая баба, замотанная в пестрый платок.

Купец кивнул и, махнув рукой, отправился к указанной охранником скамье.

Баба была следующая по очереди и, назвавшись, сказала:

– Подать заявление на соседку.

Шани понял, что соседку собираются обвинить в колдовстве. Наверняка баба видела, как та летала голой на метле и доила чужих коров.

Охранник махнул рукой в сторону деревянной панели, на которой висели свитки.

– Вон бери образец, бери перо с чернильницей и заполняй.

Баба только руками развела:

– Так неграмотные мы, господин.

Охранник покачал головой. Было видно, что работа его просто измучила.

– Тогда садись и жди господина секретаря, ему надиктуешь.

Баба села рядом с купцом и стала предметно и со знанием вопроса интересоваться нынешними ценами на ткани: собиралась пошить новые платья себе и дочери к зиме.

Следующим был высокий осанистый мужчина средних лет, с тяжелой саблей на боку; по дорогой одежде и презрительному выражению лица Шани сообразил, что это, должно быть, дворянин или военный в высоком звании.

– Я к господину Фегелю, – с достоинством произнес он.

Охранник пожал плечами и, занеся перо над записями, проговорил:

– Имя, должность? К господину Фегелю много кто ходит.

Осанистый протянул руку и, взяв охранника за воротник, приподнял его над столом.

– Ах ты, душа чернильная, – пропел он вроде бы ласково, но с такой угрозой, что Шани невольно сделал шаг назад, чтобы его не зацепили в назревающей драке. – А то ты лица моего не видел? Меня вся столица знает! Да сам государь…

– Вы бы ручки-то убрали, господин хороший, – невозмутимо посоветовал охранник. Видимо, к подобным сценам он привык. – А то я могу и караул позвать, с ними не пошутишь. А они лица вашего тем более не знают: у них денег на государевы театры нету, они все больше по кабакам гастролируют.

«Так это актер», – с изумлением догадался Шани. Тогда понятно, почему охранник так спокоен и не зовет подмогу: вряд ли актер кинется в драку, в которой ему могут попортить физиономию.

И действительно, актер выпустил охранника и с достоинством представился:

– Векил Комушка, актер театра его величества. К господину Фегелю, брант-инквизитору.

– Вот всегда бы так, – улыбнулся охранник, сделал пометки в записях и сказал: – Второй этаж, налево, третья дверь. Только у господина Фегеля сейчас сама княгиня Герта, так что вы уж обождите.

Векил Комушка величаво кивнул и направился к лестнице.

Шани вынул сопроводительные документы, присланные отцу Гнасию с сопроводительным письмом, и протянул охраннику. Тот некоторое время изучал написанное, а затем пристально посмотрел на Шани и сказал:

– Ну что, Шани Торн, монастырский воспитанник без роду и племени. Бери бумаги и поднимайся на третий этаж: академиум там. Хоть кого спросишь, тебя сразу отведут к шеф-ректору Акиме.

Шани подумалось, что охранник и сам бы с радостью покинул свой пост и пошел учиться, слишком уж грустным и алчным был его взгляд.

Собрав бумаги, Шани двинулся было в сторону лестницы, и в это время из одного из кабинетов вывели оправданную ведьму. Рыжая, с длинными растрепанными косами, в небрежно натянутом платье с чужого плеча, она не могла быть кем-то другим в этом месте и в это время.

Купец вскочил со скамьи и бросился к ней. Шани смотрел и не мог отвести взгляд. Ведьма была немногим старше его самого; маленькая, заплаканная, она дрожала от страха и радости, оттого что все кончилось и ее признали невиновной. Обняв дочь и говоря ей что-то невнятно-ласковое, купец повел ее к выходу.

«Вот и ведьмы, – отстраненно подумал Шани, – вот и началось».

– Парень, – окликнул его охранник. В очереди больше никого не осталось. – Ты вроде учиться шел? Ну так и иди.

Шани кивнул, решив, что не стоит привлекать к себе излишнее внимание, и стал подниматься по лестнице.

Место, прикинувшееся обычной государственной конторой, хранило свои тайны под покрывалом заурядности. «Интересно, – думал Шани, – что за всеми этими дверями? Пыточные, костры, отвратительные инструменты и палачи? И как эта девушка смогла вырваться на свободу?» О том, что купец наверняка дал несколько крупных взяток, чтобы вернуть дочь домой, Шани догадался уже позже.

Инквизиционный академиум чем-то напомнил Шани лицей, в котором он учился на Земле. Такая же доска с расписанием уроков – конечно, не электронная, а простая, деревянная, с широким листом бумаги, закрепленным кнопками, – такие же ученики со стопками книг в руках, такая же атмосфера, какая бывает только в учебных заведениях, где аура студенческого веселья переплетается со скукой академических статей.

«Возможно, скучать и не придется», – подумал Шани и, поймав за рукав первого попавшегося академита, спросил, где искать шеф-ректора Акиму. Академит, высоченный крупный парень с уродливым лицом, тотчас же подбоченился и поинтересовался, с чего это какие-то деревенские имеют интерес к шеф-ректору.

Шани тоже подбоченился и ответил:

– Учиться приехал.

Академит аж фыркнул со смеху, будто его невероятно позабавила сама мысль о том, что люди могут приехать издалека получать образование.

– Читать по складам тебя и в церкви научат, – сообщил он. – Необязательно до столицы ноги бить.

– Читать по складам я умел, когда ты про буквы и знать не знал, – парировал Шани.

Академиты, до того занимавшиеся своими делами, заинтересовались перепалкой и стали подходить ближе, чтоб не пропустить драку.

– Это из какой дыры такие умные вылезают? – мрачно осведомился академит, демонстративно разминая пальцы и готовясь нанести удар.

– А из той, в которой ты застрял. Небось тебя пятеро за рожу тянули да еле вытянули.

Выпад по поводу лица не достиг цели: судя по всему, академит философски относился к тому, чего нельзя исправить.

– Ты откуда такой дерзкий?

– Я-то? Из Шаавхази. А ты?

Академит вдруг оживился, и от его желания намять бока нахальному новичку не осталось и следа.

– Что ж ты сразу не сказал? – улыбнулся он. Улыбка, добрая и искренняя, сделала некрасивое лицо почти обаятельным. – У меня бабка из тех краев. Поселок Винницы, слыхал?

Винницы находились не так далеко от монастыря, но податным поселком не являлись, так что Шани туда никогда не ездил, но уверил академита, что бывал пару раз. Тот обрадовался еще больше и протянул руку для знакомства:

– Коваш Беренгет. Я на шеф-мастерском отделении учусь.

– А я Шани Торн, – представился Шани и пожал лопатообразную грубую ладонь. Почему-то ему не очень-то хотелось узнавать, чем занимаются студенты шеф-мастерского отделения. – Так поможешь мне шеф-ректора найти?

– Да не вопрос, – сказал Коваш и ткнул пальцем в крайнюю дверь справа. – Вон там он, с одним из наставников уже битый час лается. Не могут решить, сколько бисов могут поместиться на кончике иглы. У третьекурсников по этому поводу даже пару отменили.

– Серьезный спор, – признал Шани, подумав, что отец Гнасий сильно преувеличил, назвав инквизиторский академиум лучшим в стране.

Хотя, возможно, с точки зрения здешнего богословия так и было, но Шани предпочел бы изучать более точные науки. Впрочем, может быть, точные науки тут существовали именно для того, чтобы подсчитывать бисов на кончиках игл.

– Еще бы не серьезный. Эту тему знаешь как толкуют? Кто во что горазд! Надо же прийти к общему мнению, знать, где еретик, а где порядочный человек…

Коваш хотел было продолжить фразу, но в это время в коридоре появился сутулый господин в сиреневом и зычно приказал:

– Отделение шеф-мастеров, а ну быстро в пыточные! Мне сколько еще ждать?!

Некоторые академиты, до того болтавшиеся по коридору либо сидевшие у окна, встали и, подхватив сумки, направились к сутулому.

Коваш еще раз улыбнулся и махнул рукой:

– Ну, будь здоров, земляк. Увидимся еще. А то у нас там еретик на дыбе простудится. – Он сказал об этом так просто, что у Шани шевельнулись волосы на затылке.

Когда шеф-мастерское отделение, толкаясь и бранясь, скрылось за дверями одного из кабинетов, Шани сел на лавку у окна и попробовал прийти к какому-то окончательному решению.

Оставаться здесь или нет?

Он прекрасно знал, чем занимается инквизиция. Если оставаться в академиуме и начинать учебу, то ему придется делать то же самое: допрашивать еретиков и ведьм, определять степень их вины и решать вопрос о наказании – грубо говоря, отправлять людей на костер или в тюрьму. Насколько Шани по прочитанным книгам успел понять дела в этом мире, инквизиторы быстро делали карьеру, составляли состояния и пользовались огромным уважением во всех слоях общества. Конечно, уважение было замешано на страхе, но редко когда бывает иначе.

Можно было бы покинуть академиум и вернуться обратно в Шаавхази, но это означало бы довольно скучную жизнь: участвовать в службах, днем заниматься какими-то делами на монастырском хозяйстве, а по вечерам пить. Инквизитор Грегор, когда-то с ухмылкой давший отцу Гнасию совет завязывать со спиртным, был прав: запойный алкоголизм еще никому не принес пользы, ни в каком смысле. Сидеть в медвежьем углу, заниматься переписыванием старинных книг, а долгими зимними вечерами, когда за окном свистит ветер и в ставни стучит снежная крупа, смотреть в очередной стакан настойки и думать о том, что жизнь замерла и дальше уже не двинется… Нет, такой вариант Шани категорически не нравился.

Был и третий вариант: остаться в столице, подыскать какую-нибудь работу, приткнувшись, например, подмастерьем в одну из многочисленных мастерских, которые Шани видел по пути сюда. Однако он прекрасно понимал, что этот вариант вообще не для него: никаким ремеслом он заниматься не умеет и вряд ли быстро научится, никакому мастеру не нужен помощник-неумеха.

Так что надо было оставаться: в ситуации Шани это был единственный выход. И он решил принять его и больше не задумываться над правильностью или неправильностью выбора, как Коваш не задумывался и не переживал по поводу собственной внешности.

В это время несколько раз брякнул колокольчик, и академиты потянулись из коридора по классам. Из кабинета шеф-ректора вышел разгневанный покрасневший брюнет средних лет в форменном сиреневом одеянии и, шипя под нос какие-то ругательства, решительно вошел в один из классов, откуда сразу же донеслись брань и жалобный писк академитов – пострадавший в споре с ректором наставник отводил душеньку на своих студентах.

«Разозлился на крокодила, а бьет воду в реке», – с улыбкой подумал Шани и пошел к шеф-ректору.

Шеф-ректор Акима был занят тем, что стирал с учебной доски схемы и рисунки, которые должны были иллюстрировать полную богословскую победу над глупым коллегой. Точно так же, как и давешний наставник, Акима что-то бормотал под нос.

Шани осторожно постучал по двери, обозначая свое присутствие, и сказал:

– Добрый день. Я к шеф-ректору Акиме.

Акима смерил его изучающим спокойным взглядом и осведомился:

– И что же тебе нужно?

Шани достал из сумки письма и свои документы, изучив которые Акима ласково улыбнулся и указал на скамью:

– Присаживайся, Шани Торн. Шаавхази всегда славился мудрецами и подвижниками, но я не припомню, чтобы его стены выпускали знатоков математики. Как же ты смог решить задачу Маиля?

Шани пожал плечами.

– Просто люблю математику. В монастыре много книг, я решал всякие задачи. В конце концов, если задача не решаема, все равно ведь можно попробовать ее решить.

Шеф-ректор усмехнулся.

– Скромный и достойный ответ. Скажи, а как решить такую задачу: сколько бисов помещается на кончике иглы?

Шани покосился на исписанную доску, быстро прикидывая, какой из почерков мог принадлежать Акиме.

– Зависит от площади, – сказал он. – Допустим, площадь кончика иглы принята за один атом. Тогда на ней поместится один бис, так как святой Герт говорил, что атом есть мельчайшая вещь в мире горнем и в мире дольнем и мельче ее нет. Бисы же, как известно из трактата Юсифа Мудрого, способны принимать любой облик и размер, но меньше атома они стать все равно не могут.

Акима пристально посмотрел на Шани и медленно проговорил:

– Трактаты Юсифа Мудрого мы читаем уже на выпускном курсе. Что говорил Юсиф о природе зла?

– Что зло не существует само по себе. Это извращенное состояние воли разумных существ, отклонение от добра, нарушение воли Заступника и нравственного начала в человеке. Иными словами, зло – это болезнь. Паразит на чем-то добром, который умирает после того, как организм полностью разрушится.

– Тогда зачем надо бороться со злом и истреблять его?

Шани помолчал.

– Потому что зло оскорбляет Бога. Но это уже не Юсиф Мудрый сказал.

Акима отвернулся от доски и некоторое время смотрел через окно на внутренний двор, где шло что-то вроде спортивной тренировки и молодые парни от души мутузили друг друга под присмотром тренеров в сиреневом, которые после каждой потасовки останавливали парней и объясняли им ошибки.

– А если два биса встанут каждый на одно копыто, то они поместятся на кончике иголки? – вдруг спросил шеф-ректор.

– Не поместятся, – ответил Шани. – Копыта же не меньше атома.

– Разумно, – кивнул Акима. – Какие еще книги ты читал?

* * *

Богословие и логику за весь курс обучения Шани зачли тем же вечером, когда беседа с шеф-ректором наконец-то подошла к концу и Шани стало казаться, что у него выспросили обо всех книгах, написанных мудрецами этого мира. Помянули было и Невта, но Шани предусмотрительно решил не вдаваться в обсуждение книг, написанных еретиками, и перевел беседу в иное русло.

Диктанты на знание аальхарнского и староаальхарнского он отлично сдал через два дня.

Акима собственноручно составил для Шани график занятий, в котором преобладали сугубо профессиональные предметы: курс по мастерству убеждения, занятия по распознаванию ереси и колдовства и прочие занимательные науки, которые полагалось знать инквизитору. Математики среди них не было: как и предположил Шани, в академиуме ее использовали для решения довольно специфических задач, так что его знаний с лихвой хватало.

Через год Шани записали на практику вместе с академитами последнего курса. Требовалось выбрать дело из великого множества тех, которые каждый день визировала инквизиционная служба контроля, и разобраться, было ли там колдовство или ересь. Возиться с деревенскими дурами, которые подливали парням приворотные зелья, чтобы побыстрее выйти замуж, Шани не захотел: для этого можно было не покидать монастыря. Он сознательно взялся за самое безнадежное задание – смерть мелкопоместного дворянина от сердечного приступа. Ни ведьмы, ни ереси там, казалось, и близко не было, но охранное отделение почему-то сочло, что это проблема по части инквизиции.

«Итак, что я знаю?» – еще раз прокручивал в уме Шани, направляясь к дому покойного дворянина для допроса семьи.

Бериль Хостка умер от, как здесь выражаются, сердечного удара. В принципе, смерть естественная: у Хостки с детства было слабое сердце, и, возможно, его просто доконал-таки старый недуг. Единственная проблема в том, что прозектор, вскрывавший тело, почувствовал почти неуловимый запах эклента – простенького растительного наркотика местного происхождения. Разумеется, для людей с теми проблемами с сердцем, какие были у Хостки, эклент смертелен, и прозектор сразу же провел все необходимые анализы, однако больше ничего предосудительного не обнаружил. Любой прием эклента оставляет после себя следы, здесь же следов не было, и прозектор решил, что либо ему чудится, либо в деле замешано колдовство.

Естественно, стали искать, кому выгодна смерть Хостки, и не нашли таковых. Главной подозреваемой была его вдова Хетти, молодая женщина, известная всей столице благочестивым поведением. Памятуя о том, что в тихом омуте бисы водятся, вдову допрашивали несколько дней, чтобы окончательно убедиться в том, что живой Хостка был ей нужнее мертвого. Благородное семейство было в долгах, и теперь Хетти пришлось продать дом и несколько деревень, чтобы оплатить все векселя, и уезжать из столицы в дальние загорские земли – печальный финал для той, которая блистала в благородном кругу столицы.

Перетрясли и кредиторов. Выяснилось, что все они относились к Хостке с искренним уважением, деньги по кредитам он вносил аккуратно и точно в срок, да и не такие это были большие деньги, чтобы брать на душу грех убийства. Вся столичная знать живет в кредит, иной раз под такие проценты, о которых говорят только на ухо и шепотом, но никто при этом не испытывает никаких неудобств.

Друзей у Хостки практически не было. Свободное время он посвящал не пирушкам с приятелями, а химическим наукам, в которых преуспел: несколько изобретенных им препаратов для лечения легочного жабса были запатентованы и переданы в мелкое производство. В этом тоже не было ничего удивительного: ежегодно чуть ли не каждый столичный аптекарь и зельевар патентовал не менее десятка самых разнообразных средств. Следователь охранного отделения, который вел дело, предположил, что Хостка мог отравиться каким-то своим изобретением, но в его лаборатории, обследованной специально обученными собаками, не нашли и следа эклента.

Любовницы, которая почему-либо решила бы свести с ним счеты, у Хостки тоже не было: он искренне любил свою жену. На этом месте охранное отделение зашло в тупик и, не найдя ни естественных причин, ни каких-либо улик, передало дело в инквизицию для расследования. От дела отчетливо пахло невнятным колдовством.

Шани понятия не имел, где найти ниточку, потянув за которую можно размотать весь клубок. Первым делом он собирался допросить вдову, пока она не уехала из города: возможно, удастся обнаружить зацепку, которую упустило охранное отделение.

Хетти Хостка действительно готовилась к отъезду. Юного инквизитора встретила уйма сундуков и баулов во всех комнатах, зачехленная мебель и суетливая прислуга. Сама же вдова, молодая заплаканная блондинка в траурном одеянии, сразу же спросила:

– Разве дело о смерти моего несчастного супруга еще не закрыто?

– Нет, моя госпожа, его передали в инквизицию, – уважительно ответил Шани. – Следователь охранного отделения решил, что здесь замешано колдовство.

Хетти вопросительно подняла левую бровь.

– Колдовство? Право же, это удивительно. Даже не знаю, что сказать. Делом занимаетесь вы?

Шани кивнул и представился еще раз. Вдова смерила его изучающим взглядом, в котором, впрочем, не было ничего негативного, и промолвила:

– Не обижайтесь, мой господин, но вы совсем дитя.

– Я уже достиг совершеннолетия, – сказал Шани и понял, что нельзя позволить вдове навязать ему ту манеру ведения общения, которая будет выгодна лично ей.

Казалось, Хетти тоже это поняла.

– Давайте пройдем в кабинет мужа, – предложила она. – Оттуда не выносили вещи. Может быть, чашку кевеи?

Отказываться Шани не стал: кевея, терпкая и бодрящая, отдаленно похожая на земной кофе, не входила в ежедневный рацион академитов.

Покойный Хостка занимал кабинет на втором этаже дома, в самом конце коридора. Должно быть, такое расположение вдали от всех позволяло ему обрести уединение, необходимое для научных занятий. Кабинет был обставлен просто, но, насколько Шани мог судить, довольно дорого: примерно такой же стол из южного черного дерева был в кабинете шеф-ректора, и Акима в буквальном смысле слова сдувал с него пылинки.

На столе царил творческий беспорядок одаренного человека: листы бумаги, книги, изгрызенные перья, несколько открытых чернильниц и небрежно сложенные газеты. С портрета на стене смотрел сам покойный хозяин кабинета, немолодой крепкий мужчина с суровой складкой между бровями, длинными усами, подкрученными на загорский манер, и тяжелым пристальным взглядом серых глаз. Опираясь на стопку книг, он словно и после смерти следил за порядком в своем доме.

Хетти предложила Шани занять одно из кресел, а сама устроилась на банкетке напротив. Она словно бы избегала смотреть на стол и портрет, и Шани очень захотелось понять почему.

– Я к вашим услугам, господин Торн, – сказала Хетти.

Шани помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес:

– Должно быть, вы тоскуете по мужу.

Хетти кивнула.

– Мне до сих пор не верится, что он умер. Знаете, он по вечерам уходил сюда работать, и я по привычке просыпаюсь ночью и думаю, что он все еще в кабинете. А потом понимаю, что Бериля больше нет. – В глазах вдовы появился влажный блеск, но пока Хетти не плакала. – А вам приходилось терять близких?

– Да, – кивнул Шани. – Мои родители умерли несколько лет назад.

– Тогда вы меня понимаете, – вздохнула Хетти.

– Разумеется, понимаю, – заверил ее Шани и сразу же спросил: – Где обнаружили тело господина Хостки?

Теперь вдова не удержалась и шмыгнула носом. Провела по щеке платочком.

– Здесь, в этом кабинете. Он сидел в кресле, уронив голову на стол. Я… – Она сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха. – Я нашла его здесь.

Шани дождался, когда Хетти перестанет всхлипывать, и попросил разрешения осмотреть стол. Вдова кивнула, и он приступил к изучению бумаг.

В основном записи Хостки содержали химические формулы и размышления по поводу новых препаратов. Хостка писал на нескольких языках: Шани узнал и завитки сулифатских букв, и округлые бока амьенского полуунциала, и затейливые иероглифы Восточных островов. В самом центре стола лежала раскрытая книга крупного формата – «Слово о химии» Келета Киши. Листы были смяты: видимо, именно на нее и упал Хостка, когда его постиг удар. Шани всмотрелся – в центре страницы было пятно, возможно, от слюны. Такие же пятна красовались на краях страниц: Хостка облизывал пальцы, чтобы страницы легче переворачивались.

Шани склонился к книге и, сделав вид, что пристально изучает написанное, обнюхал страницы. Ничего. Никаких посторонних запахов. Впрочем, если бы они были, то их учуяла бы собака, которая обыскивала кабинет.

Шани вспомнил, что в учебнике по истории Средневековья упоминался способ отравления при помощи книги: страницы пропитывались ядом, который жертва сама отправляла в рот.

Шани закрыл книгу и спросил:

– Моя госпожа, можно мне забрать это?

– Разумеется, – кивнула Хетти, и Шани с трудом запихал книгу в сумку.

– У вашего мужа были враги?

Хетти коротко и грустно рассмеялась:

– Враги? Заступник с вами, какие враги? Все его любили. Даже наши кредиторы всегда относились к нему с уважением. Нет, Бериль был не из тех, кто наживает неприятности.

– Вы уже продали дом?

– Да, – кивнула вдова, – господину Никешу. Вместе с некоторыми деталями обстановки, которые мне не понадобятся.

Имя оказалось знакомым: Никеш был известным столичным толстосумом и по богатству практически соперничал с государевой фамилией.

«Только зачем ему покупать этот дом?» – подумал Шани. Особняк Хостки был самым заурядным представителем местной архитектуры, и вряд ли денежный мешок, который украшал свой дом старинными статуями, а лепнину на фронтонах – позолотой, стал бы жить здесь. Снести дом и выстроить на его месте новый? Тогда почему именно этот район, пусть хороший, но слишком уж простой для такой персоны? И зачем покупать мебель прежних хозяев?

– А обстановку кабинета он купил? – поинтересовался Шани.

Вдова кивнула:

– Да, полностью. Сами видите, здесь все на прежних местах.

– Когда вы уезжаете из столицы, моя госпожа?

– Через седмицу, – вздохнула Хетти. – Как ни тяжело покидать дом, в котором мы были так счастливы, но все же я лишена возможности оставаться здесь.

Времени было достаточно, и Шани, уверив вдову в своей глубочайшей почтительности, покинул особняк. Теперь его путь лежал в инквизиторский зельеваренный центр.

* * *

– А что ищем-то? – спросил зельевар Керт.

Керт пользовался славой знатока своего дела и, как всякий знаток, был несколько заносчив, то есть не сразу снизошел до просьбы обычного практиканта. Шани пришлось просидеть несколько часов возле его кабинета, пока Керт не смилостивился и не предложил войти.

Часы даром не пропали: Шани изучил книгу вдоль и поперек. Если сперва он думал, что «Слово о химии» Хостка получил в подарок не так давно и книга, возможно, уже была отравлена, то потом выяснилось, что он владел ей несколько лет: пометки, сделанные почерком покойного и разными чернилами, красовались по всему тексту, практически всегда с датами.

– Края страниц, – сказал Шани. – Я полагаю, что они пропитаны каким-то составом.

Керт усмехнулся и взвесил книгу на ладони.

– Сейчас посмотрим, – произнес он и пошел к своему столу, на котором извивались самые разнообразные колбы и стояли сосуды с содержимым всех цветов и оттенков.

Шани знал, что доносы на сотрудников центра поступают с завидной регулярностью: бдительные граждане не дремали.

Керт смочил палочку с намотанной ватой одним из своих растворов и медленно стал водить ею по краям страниц. Какое-то время ничего не происходило, но потом бумага налилась зловещим зеленоватым цветом, а в воздухе отчетливо запахло эклентом. Но запах быстро исчез, и страницы приняли свой обычный цвет.

– И что же это? – спросил Шани.

Керт выбросил свою палочку и передал ему книгу.

– На страницу сперва нанесли эклент, – объяснил зельевар. – Затем покрыли смесью зеленого змееполоха и раствора амината. В итоге – ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Я так понимаю, с помощью этой книги был кто-то убит?

– Да, – кивнул Шани, убирая книгу обратно в сумку. – Человек облизывал пальцы, чтобы перелистывать страницы, и умер от сердечного удара. Прозектор почувствовал запах эклента, когда вскрывал труп, но признаков приема не выявил.

Керт усмехнулся и покачал головой, словно отдавая честь чужому замыслу.

– Ну еще бы. Аминат полностью растворяет эклент, в организме никаких следов не остается. Возможно, была самая малость на пальцах или губах, но быстро выветрилась.

«Понятно, почему собаки ничего не обнаружили, – думал Шани, после того как распрощался с зельеваром и, оставив книгу в отделе улик, шел по улице в сторону дома Хостки. От них требовалось найти перчинку, спрятанную во фляге с духами. А у нас действительно предумышленное убийство, и осталось только разобраться в его причинах».

Шани остановился на маленьком горбатом мостике, переброшенном через столичную речку, и стал смотреть на грязно-серую воду. Судя по датированным пометкам Хостки на полях, книга не покидала дома, значит, яд нанес кто-то из домочадцев. Жена или прислуга. Хетти выглядела действительно убитой своим горем, только Шани почему-то с трудом мог поверить в пылкую любовь двадцатилетней женщины к мужчине пятидесяти лет с лишком, который, по местным меркам, годился ей не то что в отцы – в дедушки.

Но зачем ей убивать мужа? Чтобы променять столицу на медвежий угол? И зачем Никеш купил их дом?

От реки тянуло вонью: вся столица сливала в нее нечистоты. Шани смотрел, как серая вода кусает опоры моста, и думал о том, как выглядит Нева со стрелки Васильевского острова, суровая, строгая, полная чистоты и силы. Нева была в сотне световых лет отсюда, и Шани вдруг с какой-то отчетливой ясностью понял, что никогда ее больше не увидит. Понял – и почему-то не загрустил.

– Эй, парень! – окликнул его звонкий девичий голосок. – Замечтался?

Шани посмотрел направо и увидел, что рядом стоит молоденькая девица в пышном желтом платье, обозначавшем принадлежность к гильдии проституток. Кудрявые рыжие волосы струились по открытым веснушчатым плечам. Шани почувствовал, что его начинает мутить.

– Вали давай, – посоветовал он. – Я на работе.

Девица обиженно сложила губы куриной гузкой.

– Ой, какие мы трудолюбивые! – пропела она. – А знаешь, как говорят: от работы-то медоед подох. А то бы пошли, пообщались. Я тут живу недалеко и беру недорого.

Шани вдруг задумался и попробовал совладать с отвращением. Какая-то смутная идея начала формироваться в его голове.

– Недалеко – это где? – уточнил он.

– Семипалатная улица, – ответила юная торговка натурой. – Дом восемь. Меня, кстати, Милица зовут.

Шани вынул из кармана жетон сотрудника инквизиции и продемонстрировал проститутке. Некоторое время он с удовольствием наблюдал, как та меняется в лице, а затем крепко взял ее за предплечье и произнес:

– Ну, Милица, мне тебя сам Заступник послал. Идем.

* * *

Милица снимала две комнаты в доходном доме, который располагался окна в окна с особняком Хостки. Шани раскрыл рамы и выглянул на улицу, прикидывая все возможные пути к дому покойного, потом закрыл окно и сел на стул рядом. Лучшего места для наблюдательного пункта и представить было нельзя.

Охранное отделение следило за домом и его обитателями, но ничего предосудительного не заметило. Шани решил посмотреть сам. Вдруг к вдове ходят какие-то гости? Например, господин Никеш, которому приспичило купить дом со старым барахлом.

«Интересно, – думал Шани, глядя, как бабы набирают в колодце воду и бранятся на чем свет стоит, – зачем ему вещи? Что именно он хочет присвоить? Возможно, была некая вещь, которую Хостка не хотел отдавать добром. Вещь, из-за которой его убили».

Тем временем Милица, нимало не стесняясь гостя, переоделась в простенькое домашнее платье, став похожей не на проститутку, а на служанку, взятую на работу из деревни, и с любопытством поинтересовалась:

– За вдовой подсматриваешь?

– За вдовой, – кивнул Шани.

Милица взяла второй стул и села рядом. Шани почувствовал тяжелый запах ее духов и отстранился.

– А там есть на что посмотреть?

Милица пожала плечами.

– Вроде и есть, а вроде и нет. От мужа она на сторону не ходила, ну, то есть народ не замечал, чтоб ходила. Вот только захаживал к ним в гости один кавалер. И когда Хостка дома был, и без Хостки. – Милица вдруг всхлипнула и утерла нос рукавом. – Он добрый был, Хостка. Вся улица плакала, когда его хоронили.

– Что за кавалер? – хмуро осведомился Шани.

Милица снова шмыгнула носом.

– Сразу видно, что знатный. Одежда дорогая, на шее цепь с каменьями. И экипаж богатый, с четырьмя лошадьми. И будто бы очень он с Хосткой дружил, чуть ли не через день заглядывал. А на похоронах его не было.

В особняке Хостки открылось окно на втором этаже, и служанка, трижды крикнув положенное «Поберегись!», вылила в сточную канаву содержимое ночной вазы. Из дома вышел слуга с парой мешков и неспешно двинулся по улице в сторону набережной. Снова стало тихо, улица дремала под теплыми солнечными лучами раннего лета.

Милица опять придвинулась поближе к Шани, а он снова отстранился и произнес:

– Что еще ты замечала?

– Да ничего страшного, – шепнула Милица ему на ухо. – Кавалер этот только под вечер приходит. Соседи говорили, что он дом купил со всей обстановкой, а вдова съезжает скоро.

Запах духов стал невыносимым, и Шани буквально оттолкнул девушку. Она обиженно пересела в дальний угол и заявила:

– А еще я в том доме привидение видела.

Шани недоверчиво хмыкнул, решив, что она лжет от обиды.

– Врешь, поди?

– Вот тебе круг святой, не вру! – воскликнула Милица и в подтверждение своих слов обвела лицо кругом. – За два дня до смерти Хостки это было. Я как раз проводила парня одного и сидела на том месте, где ты сейчас сидишь. Спать уже собиралась, а на улице две собаки сцепились, я и засмотрелась. Только глядь – что за притча? Смотрю, а в чердачном окне свет горит. Я глаза протерла и вижу: стоит Хостка, белый весь, с фонарем в руке, и водит им вверх-вниз возле косяка, словно знак кому-то подает. Мне сразу и подумалось, что это смерть его пришла. Он и умер через два дня.

Шани хлопнул себя по лбу и вскочил со стула. Теперь ему стало ясно, где искать то, что нужно Никешу в старом доме.

– Слушай, Милица, – сурово сказал он, стараясь нагнать побольше строгости: девчонка до сих пор смотрела на него, как на свежевыпеченный пирог. – Вот что ты должна будешь сделать…

* * *

На чердаке ему пришлось просидеть четыре с половиной часа. Шани умудрился пробраться туда незамеченным: благодаря тому, что все дома в столице строились в линию, он с легкостью прошел по крышам и нырнул в приоткрытое чердачное окошко, помянув добрым словом уроки физкультуры в лицее и лазанье по крышам Шаавхази. Выглянув из окошка, Шани увидел, как Милица машет ему рукой. Что ж, теперь оставалось только ждать.

На чердаке было много разномастного хлама. Шани устроился в углу сломанного дивана и задремал. Теперь он знал, почему Никеш купил особняк вместе с мебелью и бумагами.

День постепенно склонился к закату, фонари подсветили розовые летние сумерки, и с улицы донеслись голоса гуляющих горожан. Шани еще раз посмотрел в окошко – Милица уже зажгла свечу и сидела на прежнем месте. С площади Святого Маха донесся звон часов. Если верить девушке, то именно в это время некий богатый кавалер наведывался в гости к Хосткам.

Шани посмотрел вниз и увидел остановившуюся возле подъезда карету. Спрыгнув с запяток, лакей услужливо открыл дверь, и на мостовую ступил господин в пышной шляпе с перьями и темном плаще. Вот и дорогой гость, легок на помине. Шани поправил во внутреннем кармане камзола пакет, извлеченный несколько часов назад из потайной панели в стене, и покинул чердак.

В опустевшем доме никто не попался ему на пути. Шани заглянул в кабинет покойного Хостки и никого там не обнаружил. Маленькая гостиная на втором этаже также была пуста. Ветер, проникший в приоткрытое окно, гонял по полу обрывок бумаги. Вздохнув, Шани пошел дальше и увидел тонкую полоску света под одной из дверей.

Это оказалась супружеская спальня. Заглянув туда, Шани увидел, что давешний кавалер уже успел расстаться и со шляпой, и с плащом и со всем пылом любит свежеиспеченную вдову.

Парочка была так занята друг другом, что заметила Шани только тогда, когда он постучал по двери и нарочито громко произнес:

– Инквизиция. Вы бы, господа, прикрылись, что ли.

Услышав его голос, вдова встрепенулась и тотчас же натянула одеяло на грудь. Судя по ее лицу, она сразу же узнала своего утреннего гостя.

Кавалер, в котором Шани опознал Никеша, известного ему по картинкам в газетах, не принял его всерьез и небрежно бросил:

– Проваливай отсюда, сопляк.

Шани сунул руку в карман и извлек пакет. Увидев его, Никеш побледнел и сел на кровати.

Туго свернутый пакет Шани извлек из тайника в оконной раме. Покойный Хостка и не догадывался о случайной свидетельнице, которая видела его проверяющим тайник.

– Повежливей, сударь, – посоветовал Шани. – Я ведь при исполнении. Вот, обнаружил пакет документов, которым вы интересовались настолько, что убили несчастного Хостку.

Хетти жалобно ахнула, сделав вид, что ничего об этом не знала. Вышло неубедительно.

– То, что вы заодно интересовались его женой, уже не мое дело, – продолжал Шани. – Скажите, вы в самом деле собирались отпустить ее в Загорье, чтобы она спокойно жила там и хранила вашу общую тайну? Или же на одной из безлюдных дорог ее ждал разбойничий отряд и плату за ее голову вы подготовили?

Вот теперь вдова в самом деле испугалась. Такого поворота событий она действительно не ожидала, а по лицу Никеша было видно, что Шани прав: Хетти ожидал незавидный финал.

Никеш потянулся было к плащу, лежавшему на краю кровати, но Шани отрицательно покачал головой:

– Не советую. На выстрел сбежится больше народа, чем вы можете представить.

Никеш опустил руку. Его плечи поникли, словно он смирился с неизбежным.

– Полагаю, что эти бумаги попали к покойному Берилю случайно, – сказал Шани. – Об истинной их ценности он узнал позже, когда вы зачастили к нему в дом. Узнал, но дал вам честное слово друга, что никому не расскажет о том, что в них содержится. А содержится там последняя версия завещания, составленного вашим покойным отцом, из которого следует, что вам не достается ни монетки. Ваше состояние, господин Никеш, присвоено незаконно. Всплыви эти документы, и вы лишились бы всего. И честного слова друга вам было мало.

Никеш прошипел что-то невнятное. Вдова закрыла лицо ладонями и молчала.

Шани, который за время, проведенное на чердаке, успел полностью изучить завещание Никеша-старшего, продолжал:

– И тогда вы решили завести близкое знакомство с его женой. Молодая привлекательная женщина, которой постепенно стал надоедать супруг в возрасте. Вы наверняка спели ей целую оперу о своей любви и новом счастье, а потом убедили ее пропитать страницы книги ядом, чтобы избавиться от помехи в виде мужа. Хостка умер, а вы перевернули вверх дном содержимое его стола и шкафов, но пакета не нашли. Кстати, что вы обещали госпоже Хетти? Жениться на ней?

Хетти всхлипнула. Шани взял лампу, стоявшую на столе, и поднял ее выше, словно хотел получше разглядеть Никеша и вдову. Никеш молчал. На его переносице залегла глубокая мрачная складка.

«Есть чему удивляться, когда твои планы раскрыл какой-то сопляк, – с удовольствием подумал Шани, – причем совершенно случайно раскрыл. Не встреть я Милицу, не расскажи она мне о призраке на чердаке, никто бы ни о чем не догадался».

– И поэтому вы купили дом, чтобы потом без проблем обыскать его сверху донизу и найти завещание. Я прав? – Никеш не ответил, и Шани закончил: – Господа, поскольку зеленый змееполох, который вы использовали для отравления Бериля Хостки, относится к порчевым растениям, то я обвиняю вас в преднамеренном убийстве с использованием колдовства.

С лестницы донесся тяжелый топот – это шел охранный отряд, которому Шани подал сигнал лампой в окно.

Потом, когда Никеша и Хетти увезли в допросную, а капитан охранцев успел по какому-то поводу сцепиться с Михелем, куратором практикантов, прибывшим на место происшествия, Шани вышел из дома и сел на ступенях, ведущих в подъезд. Милица, свесившись из своего окна, лузгала зерна поднебесника и с любопытством следила за происходящим на улице. Уже сегодня она будет рассказывать соседям, как охранный отряд сидел у нее в комнате и ждал сигнала, чтобы броситься и арестовать негодяев. Наверняка рассказ будет приукрашен уймой несуществующих подробностей.

Михель, пожелав уезжающему капитану подавиться брюквой, съесть сто колючек и всю жизнь пить только парное молоко, сел рядом с Шани и довольно произнес:

– Молодец. Честно говоря, я не ожидал.

Шани пожал плечами: дескать, ну что вы, невеликое дело.

– Практика тебе, естественно, зачтена, – сказал Михель. – Оформишь документы и можешь уже приступать к работе. Думаю, ты недолго задержишься в чине младшего инквизитора. – Он помолчал и добавил: – У тебя впереди очень интересная жизнь. Очень интересная.

Шани подумал, что она и сейчас интересная. Куда уж больше.

Глава 4. Хельга

Аальхарн, 1233 год от прихода Заступника

Хаатор, столица Аальхарна, встретил Хельгу ярким солнцем после проливного дождя. Спрыгнув с телеги гончара, который привез на рынок горшки и кувшины, искусно расписанные алыми цветами, Хельга на какое-то мгновение замерла и даже приоткрыла рот – ну как есть деревенщина! А как девчонка из крохотного поселка, затерянного в запольской глуши, может не удивляться дворцам, паркам за изящными оградами, толпам народу на улицах, античным статуям?

«Я не девчонка, – сказала себе Хельга, поправляя тощий рюкзачок за плечами. – Я Хельгин Равиш, сын разорившегося купца. Мне даже в мыслях нельзя называть себя девчонкой».

Какой-то разодетый щеголь толкнул ее на бегу, и Хельга окончательно опомнилась и быстрым шагом двинулась по улице в сторону инквизиторского общежития. Медлить было нечего.

До нужного здания она добралась через полтора часа пути и остановилась у распахнутых дверей, где подъехавший в этот момент экипаж от души окатил ее водой из лужи.

Хельга замотала головой, смахивая грязные капли, и крикнула, понимая, что добьется не справедливости, а тумака:

– Ну ты смотри, куда едешь-то, а?! Камзол же новый!

Камзол и правда был новенький. Хельга купила его на немногочисленные сбережения, которые остались после смерти матери: сказала лавочнику, что готовит подарок для брата-близнеца.

Экипаж открылся. Хельга увидела темно-сиреневый инквизиторский плащ и ойкнула, на всякий случай сделав шаг назад. Вот попала-то. А если это комендант? А если это, например, декан одного из факультетов?

Вышедший из кареты был долговязым и светловолосым, и Хельга сразу же мысленно обозвала его белобрысой жердью, но потом посмотрела в скуластое лицо и странные светло-сиреневые глаза, и ей как-то сразу расхотелось обзываться. Незнакомец был молод, но эта молодость не мешала ему выглядеть жестким. Он успел многое повидать, и увиденное заставило его внутренне окаменеть и застыть. Но за этим холодом Хельга вдруг ощутила огонь – могучий, ровный, куда там драконьему пламени. Вырвется – от города останется только пепел.

Она сделала еще один шаг назад и уперлась в кого-то; ее тотчас же хлопнули по затылку и душевно посоветовали:

– Пацан, куда лезешь? Отвали!

Хельга обернулась, увидела краснолицего здоровяка, которого, судя по цвету физиономии, оторвали от кружки пенного с хорошей закуской, и заявила:

– Я не лезу! Я учиться приехал, вот так!

Инквизитор вопросительно поднял светлую бровь. Внутренний огонь в его взгляде, который так напугал Хельгу, сделался мягче.

Краснолицый отпихнул Хельгу пузом в сторону и распорядился:

– А раз учиться, тогда давай направляющий документ. Без документа никак.

Хельга сунулась в рюкзачок и вытащила вчетверо сложенный лист бумаги. Священник поселка Хромки отправлял Хельгина Равиша на учебу в столичный инквизиторский корпус. Если бы кто-то узнал, сколько он выпил, перед тем как подмахнуть написанное Хельгой письмо, то этот случай стал бы легендой.

– И как тебя зовут? – осведомился инквизитор. Наверно, когда он так смотрел на ведьм, то они признавались во всем, что сделали и чего не сделали.

«Он понял! Он все понял! Разоблачена!» – заорал внутренний голос. Все внутри покрылось льдом от ужаса, и Хельге понадобилось все ее самообладание, чтобы не убежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого человека, который, кажется, заглядывал в самые дальние уголки ее души.

– Хельгин Равиш, – буркнула она.

Красномордый изучил письмо Хельги, протянул инквизитору; тот прочитал несколько строчек и спросил:

– И что, крепко пьет ваш священник?

На листе бумаги красовался красноречивый отпечаток стакана.

Хельга опустила голову и угрюмо ответила:

– Крепко.

– Ладно. – Инквизитор улыбнулся, и улыбка у него оказалась вполне располагающей. Невидимая рука, которая сжала все у Хельги внутри, ослабила хватку. – Лука, он пойдет на мой курс. Заселяй его на третий этаж, в ту каморку у лестницы.

Красномордый кивнул, он смотрел на инквизитора так, словно над ним ясное солнышко взошло.

В просторный холл общежития они вошли все вместе, но инквизитор больше ничего не сказал и даже не посмотрел в сторону Хельги, ушел куда-то по коридору.

Поднявшись вслед за Лукой на третий этаж, Хельга оказалась возле узенькой двери. Комнатушка за ней смогла вместить лишь койку и маленький стол.

– Вот, давай устраивайся, – сказал Лука. – Тут раньше ведра да метлы хранили, а теперь вот народ заселяют. Потом спустишься ко мне на второй этаж, подушку и одеяло дам. А завтра с утра – на занятия в главный корпус.

Мимо прошли двое крепких ребят, несли какие-то бумажные свертки. Посмотрели на Хельгу так, словно прикидывали, не отсыпать ли ей горячих в знак приветствия. Не отсыпали, поднялись на четвертый этаж, и Хельга услышала хохот.

Потом, переодевшись в сухое и получив у Луки подушку с одеялом, она пришла в комнату и подумала, что ей просто невероятно повезло. У нее приняли документы. Она будет жить в комнате одна, без соседей и без страха разоблачения. Ей повезло, и Хельга надеялась, что будет везти и дальше.

* * *

Первый учебный день начался тихо и спокойно. Ректор академии, такой старый, что, наверно, видел Всемирное потопление, тепло приветствовал новый набор, в котором было всего двенадцать человек со всех концов Аальхарна, пожелал им сил в освоении наук и будущей борьбе с ересью и отпустил в аудитории. Хельга вздохнула с облегчением: она боялась, что старик заведет шарманку часа на два, не меньше.

Пара в это день была всего одна. Введение в античную философию вел куратор курса, давешний знакомец Хельги, который так щедро выделил ей отдельную комнату в общежитии. Хельга уже знала, что его зовут Шани Торн, что родом он с севера, воспитывался в монастыре и успел прославиться цепким умом и непреклонностью в борьбе с ересью. И было в нем еще что-то – то, что заставляло Хельгу пристально, не отводя глаз, смотреть на него.

– Античная философия – это та скала, на которой мудрецы новых времен строили свои замки, – говорил Шани, когда Петер, которого назначили дежурным по классу, раздавал ребятам старые истрепанные учебники. – Но еретические учения зачастую базируются как раз на опасных поворотах античной мудрости, и мы должны изучать ее, чтобы суметь отличить ересь от истины.

Ну и книги! Они готовы были рассыпаться в руках от малейшего неосторожного прикосновения. Сколько же поколений академитов их изучало? Хельга осторожно открыла учебник и достала тетрадь. Ее сосед по имени Алек угрюмо смотрел на книжные строки, запустив руки во взлохмаченные волосы, и выглядел так, словно готов был разреветься.

– Ты чего? – спросила Хельга.

Парень шмыгнул носом.

– Я отсюда вижу, что такая мудрость мне не по зубам, – угрюмо сообщил он, и оба тотчас же получили по легкому удару линейкой по плечу.

– Не стоит болтать на моих занятиях, – ледяным тоном посоветовал Шани.

Алек кивнул, перевернул тетрадь другой стороной и написал:

Это он еще легко. Профессор Кива, говорят, до крови лупсячит.

Хельга не знала профессора Киву, но готова была сидеть как статуя. Все начиналось с линейки, а заканчивалось розгами, и вот этого точно нельзя было допустить.

После занятия, когда куратор выдал расписание уроков на завтра, Хельга сгребла тетрадь и двинулась было к выходу, но ее остановили. Выпустив остальных ребят в коридор, Шани одной рукой придержал Хельгу за плечо, а другой закрыл дверь, и у Хельги заледенели внутренности от страха.

– Лавку видишь? – спросил Шани, глядя на Хельгу таким студеным, пронизывающим взглядом, что ей стало больно дышать. Она обернулась к лавке, на которой незадачливые академиты получали порку, а куратор произнес: – Снимай штаны и укладывайся. Я видел, как ты разорвал книжную страницу, Равиш.

– Я ее не р-рвал…

От страха Хельга даже начала заикаться. Нет, нет, она не могла так провалиться в первый же учебный день! Что теперь ее ждет за такую подмену: тюрьма или костер? Наверно, обвинение в ведьмовстве и костер: только ведьма могла вот так проникнуть в самое сердце инквизиции, чтобы погубить тех, кто охотится на ее племя. Хельге хотелось лечь на пол, свернуться калачиком и закрыть голову ладонями.

– Ну, я же не слепой. Спускай штаны, ложись. Проступок не такой серьезный, двух ударов будет достаточно.

Хельга не сразу поняла, почему класс вдруг расплылся перед глазами, а шум академиума за дверями растворился – в ушах зашумело, глаза заволокло слезами. И сейчас ей вдруг с обжигающей четкостью стало ясно: она может рассчитывать только на этого человека с пугающим сиреневым взглядом и тайной, которую она чувствовала в глубине его души.

– Дайте слово, что никому не скажете, – прошептала Хельга.

Шани едва заметно улыбнулся.

– Что ты девушка, а не парень? – спросил он, и каждое слово было похоже на пощечину. – Хорошо. Даю слово, что сохраню твою тайну, если ты объяснишь, к чему этот маскарад.

Хельга не сразу смогла поверить, что услышала именно то, что было сказано. Она провела ладонями по лицу, стирая слезы, и взглянула на куратора. Теперь Шани смотрел на нее с мягкой усмешкой, и это был очень дружеский, поддерживающий взгляд.

– Я хочу отомстить, – негромко ответила Хельга. – Владетельный сеньор нашего поселка убил мою мать. Он домогался ее, и она… – Горло стиснуло спазмом, и Хельга едва слышно прошептала: – Повесилась. Не выдержала.

Права дворянства в Аальхарне доходили до немыслимых пределов, и по большому счету золотое сословие считалось только с государем и инквизиционным трибуналом, все прочие для благородных господ значили много меньше плевка в дорожной пыли.

Со дня похорон матери Хельга мечтала о том, как закончит курс в инквизиторском академиуме, получит документы, подтверждающие ее полномочия, и отправится в родной поселок, где первым же делом устроит сеньору свидание с дыбой. Понятия презумпции невиновности уголовное право Аальхарна не ведало.

И вот теперь все ее мечты лежали в ладони человека с сиреневыми глазами.

Некоторое время Шани молчал. Потом кивнул.

– Тебе нужно быть лучшим, Хельгин Равиш, – произнес он. – Чтобы ни у одного преподавателя даже мысли не возникло тебя наказать. Ты должен стать лучшим академитом со дня основания академии.

– Я понимаю, – кивнула Хельга.

Страх, охвативший ее, медленно отступал. Она видела, что ее не собираются выставлять на всеобщее обозрение как еретичку и ведьму, и от этого становилось легче дышать.

– Я тебе помогу, если что, – будто бы нехотя ответил Шани. – Прикрою. Но ты сам понимаешь: не все в моей власти. Я могу поселить тебя в отдельную каморку, но… Будь осторожен. Будь очень осторожен.

– Да, – откликнулась Хельга. – Да, хорошо. Я… Я буду хорошо учиться.

– Вот и славно, – улыбнулся Шани.

И Хельга вдруг поняла, почему он решил ей помочь, а не поволок в ректорат с рассказом о том, как поймал ведьму со злыми намерениями. У него тоже была тайна. Глубокая, пугающая, давняя. Прикоснись к такой – и рука отнимется по плечо.

Глава 5. Аметистовый перстень

Аальхарн, 1234 год от прихода Заступника

– Ну, сын мой, достиг ты таких высот, что выше некуда, – сказал отец Гнасий, разливая по бокалам вино из монастырских подвалов. Благородный напиток имел насыщенный рубиновый цвет и фруктовый аромат с едва заметной ноткой горечи, свойственной всем южным винам. – Выпьем!

Шани послушно осушил бокал. Вино, пусть даже и такое хорошее, он не любил и сомневался, что когда-нибудь полюбит. Отец Гнасий налил еще и взглянул на своего духовного сына с лукавой искоркой в глазах.

До него давно уже долетали радовавшие его новости о том, что Шани Торн, скромный послушник северного монастыря Шаавхази, делает головокружительную карьеру в столице, известен по всему Заполью благочестием, смирением и искренней верой и пользуется репутацией чуть ли не святого. Впрочем, того, что его духовный сын распоряжением патриарха Кашинца будет назначен деканом инквизиции – высокий, очень высокий чин в иерархии псов Заступниковых, – отец Гнасий все-таки не ожидал: слишком много куда более достойного народа ждало своей очереди, подыскивая высоких покровителей и попутно так и норовя перегрызть друг другу глотки.

– Рассказывай, птица Заступникова, каким образом так взлетел.

Шани замялся и смущенно опустил глаза. Говорить о себе он не любил, тем более что молва людская справлялась с этим гораздо лучше него. А людские языки в Аальхарне были длинными: разговоры о том, чем занимаются ближние, составляли основную часть досуга всех слоев общества, от мала до велика.

– Да ничего особенного, отче, – ответил Шани. – Как вы и учили, делал свое дело со смирением и любовью к Заступнику и людям.

Отец Гнасий довольно улыбнулся, затем протянул руку и, взяв кочергу, поворошил ею дрова в камине. В зале сразу же стало теплее и уютнее. Отблески огня побежали по стенам, озаряя гобелены с вышитой историей Страстей Заступниковых и старинные иконы, играя золотыми искрами на корешках множества фолиантов в книжном шкафу и рассыпаясь брызгами по витражу в окне. Шани вдруг подумал, что запомнит этот вечер навсегда.

– Хвалю, – произнес отец Гнасий, и в его голосе уже не было прежней доброжелательной мягкости. Когда требовалось, добрый настоятель Шаавхази становился и суровым, и жестким. – Но ты должен накрепко запомнить одну вещь, Шани. Пост декана инквизиции – это не только великая честь, но и огромная ответственность. Я понимаю, почему ты не рассказываешь мне подробностей о своей столичной жизни. Правильно делаешь. Я и сам могу рассказать о тебе не хуже.

Шани опустил голову так низко, что уткнулся подбородком в грудь. Эта привычка водилась за ним с детства: когда парнишка не мог пробиться сквозь дремучие дебри богословских трактатов, то так же опускал голову, смиренно готовясь принять щелчок в наказание.

Отец Гнасий усмехнулся и погладил его по взлохмаченным светлым волосам.

– Ты органически не способен на подлость. Но при этом умудрился пройти такую шкуродерню по пути к аметисту, что даже и вымолвить страшно. Я прекрасно понимаю, что на такие посты назначают не за праведность и добродетель. Отнюдь. И это только начало, сын мой. Дальше тебя ждут горечь предательств и обид, переменчивое настроение властей предержащих, у тебя на пути встанут десятки тех, кто будет следить за каждым твоим шагом и подстерегать удачный момент для толчка в спину. Готов ли ты к этому?

– Да, готов, – быстро ответил Шани, быстрее, чем ожидал отец Гнасий.

Настоятель в очередной раз подумал, что вырастил этого мальчика, но так и не познал его души, она навсегда осталась для него глубочайшей, непроницаемой тайной. Возможно, Заступник хранил от ее постижения: некоторые секреты способны убивать.

– Хорошо, – кивнул отец Гнасий. – Отдохни и подумай еще, я тебя не тороплю.

Шани кивнул и откинулся на спинку кресла. Ему и в самом деле надо было отдохнуть: он домчался сюда из столицы за двое суток, загоняя лошадей и не тратя времени на сон и отдых. Отец Гнасий тоже устроился поудобнее и взял в руку свой бокал.

– А что бы вы мне предложили? – поинтересовался Шани.

Отец Гнасий ответил быстро: ответ на этот вопрос у него был готов очень давно.

– Вернуться в монастырь. Здесь есть множество занятий, в которых ты преуспеешь. Впрочем, я прекрасно понимаю, что венец святого подвижника и книжного мудреца тебя не прельщает и твой путь лежит совсем в другой стороне.

Шани ничего не ответил, глядя, как в бокале вина проплывают алые блестки.

– Отче, расскажите лучше, как вы меня нашли, – попросил Шани.

Отец Гнасий улыбнулся: эта история с давних времен служила для Шани чем-то вроде любимой сказки на ночь.

– Я помню этот день так, словно он был вчера, – сказал отец Гнасий. Он тоже любил этот рассказ. – Да и погода была такая же, как вчера: осень и дождь, слякоть, листья под ногами… Я возвращался из поселка, ходил читать отходные молитвы по умирающему. Был уже поздний вечер, кругом сгустилась тьма, и я шел к монастырю осторожно и медленно, чтобы не сбиться во мраке с дороги. Но внезапно по небу разлился сиреневый огонь, и стало светло, как в самый ясный полдень. Однако это был ледяной, беспощадный свет, в нем не было ничего, присущего нашему грешному миру, это был свет горний, известный нам из молитв и откровений святых подвижников.

Я упал на колени и стал молиться Заступнику, прося пощадить мою душу, если это все-таки соблазн Змеедушца. Но небесное знамение прекратилось так же внезапно, как и началось. Снова стало темно, снова пошел дождь, а я выпрямился и увидел на дороге тебя. Минуту назад на том месте никого не было. Ты сидел в грязи и смотрел по сторонам, словно не мог понять, как попал сюда. Я подошел ближе, теряясь в догадках: кто же ты такой и откуда взялся?

– А потом вы увидели цвет моих глаз, – едва слышно произнес Шани.

Отец Гнасий кивнул и посмотрел на духовного сына – его глаза были насыщенно-сиреневыми. С годами их буйный оттенок несколько поблек, но аметистовый взгляд по-прежнему производил значительное впечатление, особенно на тех, кто встречался с Шани впервые.

– Да, – сказал отец Гнасий. – И я внезапно понял, что мне нечего бояться, – словно Заступник шепнул мне на ухо, что ты никому не причинишь вреда. Я спросил у тебя, кто ты и как тебя зовут, и ты заговорил на странном отрывистом наречии, похожем на говор варваров с Дальнего Востока, а потом заплакал.

– И вы взяли меня за руку и отвели в монастырь, – задумчиво проговорил Шани, словно пребывая умом и сердцем в событиях пятнадцатилетней давности. Он будто снова брел под дождем за отцом Гнасием по раскисшей осенней дороге к резной громадине монастыря и пытался о чем-то рассказать ему на незнакомом языке. А у ворот их ждала перепуганная братия, которая на все лады обсуждала небесное знамение: чтобы понять, о чем они говорят, не требовалось знать язык.

– Ты был ужасно голодный, – улыбнулся отец Гнасий. – Я подумал, что если у всех посланников Заступника такой славный аппетит, то монастырских запасов нам точно не хватит. Потом ты заболел и несколько дней пролежал в горячке. А я написал письмо в столицу, рассказал о сиреневом зареве и о тебе. Заступник ведь явил чудо, и я не смел его сокрыть. Это хуже, чем ересь.

– А потом я научился говорить, но все равно не смог рассказать ничего толкового, – с грустью произнес Шани.

Отец Гнасий ободряюще похлопал его по руке.

– Заступник милостив. Однажды ты вспомнишь, кто ты и где твой настоящий дом.

Сиреневые глаза словно заволокло легкой дымкой. Отец Гнасий подумал, что Шани на самом деле прекрасно все помнит и знает, только предпочитает хранить молчание. Что, если все эти годы он принимал порождение Змеедушца за дитя Заступника? От этой неожиданной мысли отец Гнасий вдруг ощутил мгновенный холод, охвативший его тело.

– Сейчас мой дом здесь, – промолвил Шани с глубокой искренностью, и эта сердечность словно обогрела настоятеля. – Но душа и долг зовут меня дальше. Отец Гнасий, вы дадите мне благословение на должность декана?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.