Марианна Крамм, Мастер Дэн
Твоя Мари. Когда ее не стало

Авторы не пропагандируют, не стараются сделать БДСМ популярным и не предлагают пробовать на себе.

В жизни всё и всегда начинается с первого взгляда. С того самого первого взгляда, который вдруг выхватывает из общей массы нечто такое, что больше никто не заметил, – и вот тут ты осознаешь, что с этого момента начинается новая глава, новая история. Возможно, самая главная в твоей судьбе.

Смысл выражения «Жизнь заиграла другими красками» я в полной мере осознал еще в семнадцать лет, начав ходить на подготовительные курсы в мединститут. Это было как вспышка, как яркий свет, от которого на секунду слепнешь, а потом не можешь видеть ничего вокруг. Ничего – кроме этого лица, склоненного над тетрадью, тонкой шеи в воротничке кофты, запястья руки, сжимающей ручку. Помнишь две родинки на шее справа – одна над другой, шрам на правой руке – небольшой, с горошину, потому что видел его, когда в автобусе она взялась рукой за поручень, и рукав куртки чуть сполз.

Я, кажется, и теперь помню то ощущение, с которым бежал домой с остановки после первого занятия. Мне хотелось немедленно взять карандаш и запечатлеть на бумаге всё, что я сегодня увидел, потому что очень страшно было растерять, не запомнить.

Ничего не ответив маме, встретившей меня каким-то вопросом в прихожей, я сбросил кроссовки и куртку и ринулся в свою комнату, запер дверь и, включив свет, укрепил на мольберте чистый лист. Штрих, еще один, еще… Вышло вроде похоже – ну, во всяком случае, так, как я запомнил.

С этого вечера так и повелось – возвращаясь с курсов, я первым делом зарисовывал всё, чем успел напитаться за полтора часа, и только потом выходил в кухню ужинать. Родители многозначительно переглядывались, но вопросов не задавали. Я же сам и раньше ничего особенно о себе не рассказывал, а теперь вообще хотел, чтобы меня как можно меньше о чем-то спрашивали. Рисунки, как вещественное доказательство моей новой жизни, я прятал в антресоли, к задней стенке – так было больше шансов, что мама их не обнаружит.

…На четвертом уроке – кажется, это была химия, – я вдруг забеспокоился. Причин для этого не было, химию я знал хорошо, никакая контрольная или вызов к доске не могли выбить меня из равновесия. А под ложечкой сосало, ныло от неприятного предчувствия. И я вдруг вспомнил – мольберт. На нем остался вчерашний рисунок, я забыл снять его и убрать в антресоли! Еле досидев до конца занятий, я ринулся домой, даже не попрощавшись толком с пацанами.

Мольберт стоят повернутым к стене, когда я уходил утром, это я помнил совершенно чётко – на нем остался незаконченный набросок, не хотелось, чтобы мама или отец, войдя в комнату, увидели это. А сейчас он был развернут ко входу, и с белого листа на входящего оглядывалась через плечо девушка. Прорисован был только профиль, остальное пока еще жило в набросках, но выглядела она как живая.

– Кто это, сынок? – спросила, выходя из кухни, мама, и я вздрогнул:

– Никто. Это ты мольберт трогала? Я ведь просил.

– Хотела ковер почистить.

– Мама! Я сам у себя убираю, ты забыла? – внушительно произнес я, поворачивая мольберт к стене.

– Так и не скажешь, кто это?

– Просто девушка, – буркнул я, стягивая свитер и стараясь не поворачиваться к маме лицом, чтобы не увидела, как я покраснел.

Это была не просто девушка – ну, для меня, во всяком случае, уже три недели она не была «просто», хотя практически не замечала меня. А я считал часы до момента, когда нужно будет выбегать из дома и нестись на автобусную остановку, запрыгивать в автобус и с колотящимся сердцем гадать – сядет ли она на своей остановке в этот же автобус, или я смогу увидеть ее только в здании медицинского института.

Помимо выпускного класса школы и подготовительных курсов трижды в неделю, я еще заканчивал художественную школу, там тоже близились экзамены. Свободного времени практически не было – я или зубрил химию с биологией, или стоял часами за мольбертом, или мотался на другой конец города, где располагалась медицинская институт. Казалось бы, всё это должно было выматывать так, чтобы единственной мечтой была кровать и подушка, но нет. В начале октября у меня появилась Машка – ну, как «у меня»… Не у меня, конечно, а просто появилась, и я потерял голову, сон, покой и аппетит. На листах, укрепленных на мольберте, всё чаще вместо пейзажей или анатомических набросков появлялся ее профиль, ее тонкая шея в воротничке кофты, просто какие-то наброски карандашом, в которых угадывался ее силуэт.

Я и в художке часто, забывшись, рисовал что-то похожее, даже не придавая значения тому, что тема была задана совершенно иная. Конечно, это не могло остаться незамеченным.

– У тебя, Денис, стали хорошо получаться такие наброски, – преподаватель живописи стояла у моего мольберта и с интересом рассматривала карандашный набросок женского профиля. – Много чувства в работе.

Я, кажется, покраснел, потому что это было именно то, о чем она говорила. На белом листе ясно угадывались Машкины черты – ее нос, ее скула, ее маленькое ухо с сережкой, ее прядь волос, выпадавшая из любой прически. Мне казалось, что прежде я не видел девушки, привлекавшей бы меня с такой силой.

– Ты научился подмечать то, что у человека внутри, – продолжала преподаватель, рассматривая набросок. – И это внутреннее ты очень хорошо переносишь на бумагу, настолько, что оно значительно превосходит внешнее. Я вижу эту девушку, я ее чувствую, она мне интересна – понимаешь, о чём я?

Я кивнул. Мне и самому хотелось бы получше узнать эту девушку, которая не подпускала меня ближе, чем на вытянутую руку. Не знаю, почему, но она оставалась совершенно равнодушной к моим знакам внимания, к каким-то попыткам сблизиться. Это задевало – летом у меня случился первый опыт с женщиной, потом были еще и еще, и я чувствовал себя уже знатоком и, кстати, отказов до этого момента не получал, а тут…

Вот тут у меня вышел облом. Машка совершенно мной не интересовалась, это было так очевидно, что я злился. Та же Сашка, ее подружка, всем своим видом и поведением демонстрировала готовность к чему угодно, а эта… Даже в автобусе, когда мы возвращались домой после курсов, она умудрялась встать так, чтобы не быть прижатой ко мне, и потому рядом оказывалась Сашка, совершенно беззастенчиво влипавшая в меня при любой возможности. Меня же от этих прикосновений в буквальном смысле перекашивало – Сашка мне не только не нравилась, она меня чем-то отталкивала. Она была простая и понятная, даже какая-то примитивная, как будто имела всего два рефлекса – жевательный и тот, что отвечает за размножение, и это коробило еще сильнее.

Машка была совсем другая. В ней чувствовалось что-то такое, что тянуло меня к ней как магнит, я не мог сопротивляться этой тяге и совершенно не хотел. При этом, стоило мне сделать лишний шаг навстречу, как я тут же буквально налетал грудью на забор с торчащими из его досок гвоздями – таким взглядом могла окатить меня Машка.

Я выплескивал свою досаду, обиду, боль и страсть на бумагу, много рисовал – мама даже беспокоилась, что рисование может помешать готовиться к выпускным и вступительным экзаменам, все-таки профессией я выбрал медицину, а не искусство. Но без этого я вообще бы не смог заниматься, мои мысли устремились в одну сторону – я должен был получить эту девчонку во что бы то ни стало.

Никогда в своей жизни я не бегал за кем-то так долго – два года до первого секса и два с половиной до полноценных отношений. Собственный рекорд удивлял. В самом деле, я даже не понимал, зачем она мне, если я так очевидно ее не интересую. Кругом были девчонки, ради которых можно было не напрягаться, достаточно было просто позвать. Но, видимо, уже тогда я чувствовал, что доступное и податливое тело просто ради секса мне не интересно совсем. Мне важно другое – девушка должна увлекать меня не только этим, я хотел трофей, приз, который выиграл, завоевал, а не то, что само упало под ноги, в этом нет никакой победы. Доставшееся легко совершенно не имеет ценности.

… Девушка, с которой у меня случился первый раз, была одной из подружек Олега – у моего друга таких было множество. Летом я поехал к нему на Дальний Восток – Олег вернулся из армии, уже учился и работал, снимал квартиру и жил самостоятельно. Мои родители не возражали против таких поездок, Олег всегда казался им взрослым, разумным и надежным, потому никаких опасений наша дружба у них не вызывала. Сын маминой подруги плохому не научит.

Плохому он меня и не учил, но, будучи на три года старше, способствовал моему взрослению в разных сферах жизни. Он много знал, много умел, с ним всегда было интересно. Олег играл на гитаре и хорошо пел, мне нравилось сидеть рядом с ним во дворе на лавке по вечерам и наблюдать, как собравшаяся вокруг компания подпевает, прихлёбывая пиво или портвейн, слушать разговоры, в которых мелькали и блатная феня, и забористые матерки. Олег говорил, что в этих краях и поножовщина – вещь не редкая. Однако друг мой обладал непререкаемым авторитетом, и рядом с ним было спокойно. Он усаживался на спинку старой скамьи, брал гитару, проверял струны и начинал петь, прерываясь на затяжку сигаретой и глоток из стоявшей у его ноги бутылки, и я смотрел на него как завороженный, словно не знал его с самого детства. Это был совсем иной Олег – в безрукавной тельняшке, обтягивавшей мощную грудную клетку, с гитарой в руках, с этой сигареткой в углу рта. От него так и веяло силой и уверенностью, было даже завидно.

Девчонок вокруг него вертелось тоже много. Даже шрам во всю левую щеку, уродовавший лицо, их не отпугивал, скорее, наоборот. Однако Олег, насколько я видел, особо не разменивался и, как перчатки, подружек не менял.

– Не в количестве счастье, Диня, – говорил он, покуривая сигаретку вечером в кухне. – В принципе все они одинаковые, чтобы понять это, достаточно одной-двух.

– Ну… они же сами на тебя вешаются, почему нет?

Олег внимательно на меня посмотрел:

– С тобой всё ясно. Мальчик созрел.

– Что тебе ясно? – я почувствовал, что краснею, но он больше ничего не сказал.

Здесь, на Дальнем Востоке, я вкусил совсем другую жизнь, свободную и бесконтрольную, ту, что у меня пока не было. Я наблюдал за тем, как изменился после армии мой друг, это сделало его каким-то слишком уж взрослым, что ли, словно он сразу перемахнул через десяток лет. Но, скорее всего, даже не армия его таким сделала, а та ответственность, что мать взвалила на плечи Олега после смерти его отца. И теперь, живя отдельно и будучи совершенно независимым, он всё равно чувствовал, что должен поддерживать и тетю Наташу, и сестру Галку, потому что он – единственный мужчина в семье, пусть и живет далеко. Он стал иначе рассуждать, как-то по-другому смотреть на некоторые вещи – или просто он уже вырос, а я еще нет. Но мне не было необходимости взрослеть раньше, чем это было положено, а Олегу вот пришлось. И он стал самостоятельным, учился, работал, затеял какой-то свой бизнес, уже, судя по всему, приносивший ему доход. Это было новым для меня, необычным.

Олег собирался на какие-то местные источники, меня, конечно, взял с собой, а заодно прихватил и девиц, одна из которых и оказалась моей первой женщиной. Пришла она ко мне сама в первую же ночь, как-то совсем буднично сбросила шорты и футболку, скользнула под одеяло и обняла меня, от неожиданности даже не сумевшего что-то сказать.

Я плохо запомнил, что там вообще было в первый раз, но вот после второй ночи она сказала, прижав к щеке мою руку:

– А ты многим бабам голову свернешь, Диня…

Я почувствовал, что в лицо бросилась кровь – слышать такое было лестно, а девушка продолжала:

– Ты еще опыта поднаберешься, и любая женщина будет твоей с радостью. Будь ты постарше, я бы с тобой уехала.

Мы посмеялись, но я запомнил эти слова. Утром Олег, вернувшийся с пробежки, заметил:

– Лицо довольное.

– Ну, а чего бы и нет? – потягиваясь, я спустился с крыльца деревянного домика, в котором мы жили, и вдруг сделал колесо и растянулся на влажной от утренней росы траве.

Олег только улыбнулся:

– Вижу, ты не разочарован.

– С чего бы? – я смотрел в ярко-голубое, без единого облачка, небо, и чувствовал себя удивительно легким и счастливым.

– Всякое бывает. Но я постарался, чтобы с тобой такого не произошло.

– Ты знал, что будет? – я перевернулся на живот и, подперев кулаком голову, посмотрел на друга, который выполнял какие-то странные упражнения, больше похожие на танец.

– Ну, мог представить. Так лучше ведь сделать всё как следует, правда? И лучше, чтобы в первый раз это не была девушка, которая тебе нравится, или в которую ты влюблен – мало ли, как пойдет.

– А у тебя как было?

Он замер в какой-то стойке и насмешливо посмотрел на меня:

– Вот потому и говорю – в первый раз это должна быть не твоя девушка, – он растянулся на траве рядом со мной: – В жизни много странного, Диня. И не всегда любовь и секс сходятся в одной точке.

– Тогда какой смысл в этом? Разве можно – без любви?

– Ну, ты за пару ночей не понял, что можно? Тогда у тебя еще целая неделя для этого, – усмехнулся Олег.

– И что же, ты не любишь Настю? – так звали девушку, с которой Олег приехал сюда.

– Нет, – спокойно отозвался Олег. – У нас с ней совсем другие отношения, но тебе это пока знать рано.

Я пихнул его в бок, он ответил тем же, и мы покатились по траве, стараясь подмять один другого. Олег, конечно, выиграл – он всегда был сильнее физически, да и по комплекции превосходил меня, а теперь, после армии, еще и занялся восточными единоборствами, постоянно делал какие-то упражнения на растяжку и выносливость.

– И запомни, Динька, не обязательно каждая женщина, что окажется в твоей постели, будет вызывать у тебя эмоции, кроме единственной – желания ее трахнуть, – сказал он, прижав меня к земле. – Но когда-то наверняка появится та, в которой сойдется всё, и вот тогда ты поймешь, что такое найти своё.

– Ты стал говорить как мой дед, – захохотал я, пытаясь вывернуться и освободиться от его давления, но тщетно – чем сильнее я сопротивлялся, тем больнее мне было.

– Ну, твой дед был умным человеком, почему бы и не говорить, как он, – смеялся Олег, вроде не применяя никакой силы, однако не давая мне вырваться. – Попробуй расслабиться и поймать момент, когда я тоже сделаю это, – посоветовал он, но мне так и не удалось сбросить его. – Ладно, пошли завтракать, – Олег поднялся и протянул мне руку, помогая встать. – А пока, Диня, не забивай голову, живи, кайфуй – самое время.

Я так и поступил, и то лето запомнилось мне надолго как самое беззаботное и счастливое – много секса, море, источники, отдых, пробежки с Олегом по утрам, какие-то упражнения и совершенно пустая, ничем не забитая голова.

А в октябре я встретил Машку…

Дневник Мари.

«Судьба, конечно, большая фокусница. Просыпаешься утром, совершенно не ожидая подвоха, а вечером – бац! – и на тебя обрушивается нечто, переворачивающее твою жизнь с ног на голову. Так и со мной.

Ехала на занятие на подготовительных курсах и даже в мыслях не держала ничего, кроме биологии, и вдруг… Он был такой красивый, аж не верилось, что так вообще бывает. Как принц из сказки. И вот он идет и садится на наш ряд, потому что только у нас есть место. И начинает смотреть на меня – развернувшись боком так, чтобы видеть. А я делаю вид, что мне безразлично, и прячусь за соседа, влипаю в стенку так, чтобы спастись от этого взгляда, потому что чувствую, как краснею.

А после занятий он вдруг спрашивает, в какую сторону нам с Сашкой домой. И оказывается, что по пути, даже автобус один. И сердце моё всю дорогу бухает от непонятного волнения, а внутри всё дрожит, и какой-то ком в горле, но от этого не дискомфорт, а наоборот…

Дома, лёжа в постели, я вдруг понимаю, что отчаянно хочу, чтобы в среду он снова пришел – и одновременно боюсь этого. Мне хочется его видеть – и в то же время страшно. Такой красивый парень…

В среду он садится не с нами, а на три ряда впереди и справа от прохода, так, чтобы видеть меня без помех – всё занятие сидит в пол-оборота и между записью лекции что-то черкает на задней стороне тетради, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. На меня – не на Сашку, я совершенно чётко это чувствую. Домой опять едем вместе, и я делаю всё, чтобы не оказаться слишком близко к нему в автобусе, чтобы – не дай бог – не прижаться к его куртке. Зато Сашка совсем не скрывает своих желаний, вот же… Нет, я так не умею и ни за что не стану учиться. И вообще – нельзя заводить отношения с таким красавчиком, потом будет очень больно, я чувствую. За ним будут бегать толпы девок, и он, конечно, станет обращать на них внимание… Нет, я не хочу, чтобы меня сожрала ревность. Не хочу.

Господи, Маша, неужели ты в себе так не уверена? Какая чушь…

За мной всегда кто-то увивался, хоть я никогда не была признанной красоткой или еще что-то. Но почему-то парни меня вниманием не обходили, а я никем не интересовалась. Ну, не было мне нужды в этих гуляниях за ручку, в поцелуях украдкой, в непременной демонстрации своих отношений на школьных дискотеках. Я, кажется, парней вообще не замечала, даже наглухо влюбленного с седьмого класса Валерку Михеева, что ходил за мной, как служебный пёс за пограничником, везде и всюду.

И вдруг – Денис… К такому я оказалась не готова совершенно. Вообще не понимаю, как он из толпы в тридцать человек, большую часть которой составляли девчонки, выделил меня. Объективно говоря, там имелись девицы намного интереснее внешне, а парочка даже просто красавицы по любым меркам, но… Он увидел меня – и всё. Как будто шоры ему одели, никого не замечал, ни на кого не смотрел. Я же от его взглядов покрывалась мурашками и изо всех сил делала вид, что мне это безразлично.

А он оказался настырным. Даже после того, как курсы закончились, и начались экзамены, он не выпускал меня из вида – звонил, приглашал в кино. Я по большей части отказывалась, но иной раз мы куда-то все-таки ходили, уж не знаю, какими словами ему удавалось этого добиться. Но главное – он не пытался как-то распускать руки или тащить меня в постель, вот это очень располагало.

После вступительных он пропал на весь август, а в сентябре мы встретились на общем собрании первокурсников – и всё опять пошло по-старому. Денис звонил, если совпадали вдруг ленты – провожал домой. Однажды наши группы слили в одну на биологии – заболел преподаватель, и мы почти месяц занимались вместе, вот тогда-то случился у нас первый поцелуй – Денис в буквальном смысле вырвал его силой. Я начала снова его избегать и делала это довольно успешно, хотя особых трудов это не составляло – разные факультеты позволяли почти не встречаться.

Но Денис всё равно нашел способ не выпускать меня из вида. Мы ходили в театр, просто иной раз гуляли по городу, и я уже не возражала, когда он пытался меня поцеловать где-то в тёмной аллейке.

Ну и…»

… Совершенно случайно наши две группы слили на биологию вместе – какая-то накладка с преподавателями. Машка опоздала, уж не знаю, что там у нее произошло, но, когда она влетела в аудиторию, место осталось только рядом со мной, я тоже пришел почти самым последним. Хмыкнув, она опустилась на скамью рядом, шлепнула на стол учебник и две тетради, поправила выбившуюся из пучка прядь волос.

Я же, едва ощутив локтем случайное прикосновение ее руки, даже дышать перестал, почувствовав, как меня буквально окутало легким облачком ее духов. «Привет», – написал я на последней странице тетради и толкнул записку к Машке. Та прочитала, пожала плечами, но ничего не ответила, сделала вид, что внимательно слушает Маргариту Михайловну – преподавательницу биологии, известную своей особенной неприязнью к студенткам.

«Маша, давай в кино сходим». Снова никакой реакции, только легкий вздох. «В «Луче» какой-то новый фильм» – настаивал я, но Машка игнорировала все мои попытки наладить диалог.

Вот уже полгода мы учились на первом курсе медицинского института, правда, на разных факультетах, и вот такое слияние, как сегодня, вышло случайно и явилось для меня настоящим подарком. Виделись мы крайне редко, разве что где-то между лекций в главном корпусе, остальное расписание совершенно не совпадало. А я никак не мог выбросить Машку из головы, хотя вокруг было много девчонок – и более красивых, и – что главное – более доступных, чем она.

Но я почему-то всякий раз представлял себе ее тонкую шею в воротнике темно-синей кофточки, ее ноги, мелькавшие в разрезе джинсовой юбки, и от этих картин перехватывало дыхание. Сейчас, сидя так близко к ней, я чувствовал нарастающее возбуждение. Скосив взгляд, вдруг заметил, что на ней опять эта юбка, и полы разошлись под медицинским халатом в стороны, и теперь в разрезе почти полностью видна ее нога, обтянутая черной лайкрой чулка – даже край кружевной резинки заметен. Совершенно не соображая, что делаю, я положил руку на эту ногу, и Машка вскочила, грохнув на пол учебник.

– Вон из аудитории, – тут же отреагировала Маргарита Михайловна.

– Но… – начала было Машка, и ее тут же перебил грозный окрик:

– Вон, я сказала! – и ей ничего не оставалось, как пойти к двери.

Я же через пару минут специально пихнул свою сумку так, чтобы она свалилась со скамьи на пол, и тут же тоже был выставлен из аудитории, чего, собственно, и добивался.

Машка стояла у большого окна в коридоре, обхватив себя руками, и смотрела на улицу – там падал снег. Март в наших краях – еще зима.

– Меня тоже выставили, – радостно сообщил я, усаживаясь на низкий подоконник.

– Поздравляю, – буркнула она. – Теперь отрабатывать замучаемся.

– Да ну, ерунда.

– Тебе, может, и ерунда, а меня она загоняет.

– Ну, так как насчет кино? Пойдем?

– Я работаю.

– Ну, не каждый же день?

– Не каждый. Но времени на кино у меня всё равно нет.

Я внимательно посмотрел ей в лицо:

– Я вот каждый раз думаю – ты кино не любишь или со мной ходить не хочешь?

– И то, и другое.

Я рассмеялся:

– Слушай, ну, что ты такая упёртая? Я же не в постель тебя тащу.

Она посмотрела насмешливо:

– Тут тебе вообще не светит, Денис.

– Да? А чего так?

– А вот так, – Машка села рядом со мной, взялась руками за подоконник и, чуть наклонившись вперед, спросила, глядя в пол перед собой: – С чего ты взял, будто можешь вот так запросто лапать меня на занятиях?

– Да я не лапал… просто как-то само…

– Ну да – рука соскользнула, – с деланым пониманием произнесла она, не отрывая взгляд от напольной плитки.

Я вдруг взял ее руку, сжал и потянул к себе. Машка удивленно посмотрела на меня:

– Отпусти…

– Нет… – прошептал я, преодолевая сопротивление и обхватывая обеими руками ее тонкую фигурку в белом халате. – Маша… ну, ты ведь видишь, да? – и, легко приподняв ее, усадил на колени, прикоснулся к губам, раздвинул их языком.

Она не сопротивлялась пару мгновений, словно забылась и поддалась эмоциям, ответила на поцелуй, но потом, как будто опомнившись, отпрянула, уперлась рукой мне в грудь:

– Отпусти… – и я опустил руки, давая ей возможность встать.

Машка отошла на пару шагов, поправила халат, развернулась и быстро зашагала к лестнице на третий этаж. Я не стал ее преследовать, сидел на подоконнике и вновь переживал восхитительное ощущение от сорванного случайно поцелуя – первого за всё время нашего знакомства.

Она старалась избегать меня, как могла, но увы – на биологии наши группы всё еще занимались вместе, и Машке волей-неволей приходилось оказываться в одной аудитории со мной. Правда, она ухитрялась сесть так, чтобы я не мог во время занятий смотреть на нее – для этого приходилось бы разворачиваться, а Маргарита Михайловна этого терпеть не могла. После занятия Машка практически мгновенно исчезала, буквально выбегала из аудитории, и я не успевал догнать.

Это меня раззадоривало и одновременно злило – я так долго не мог найти подход к девушке, что начал сомневаться в собственных силах. Но ни разу у меня не промелькнула мысль отступиться, бросить эту затею и найти себе кого-то посговорчивее, тем более, что и напрягаться бы особенно не пришлось. Нет, я не мог так поступить, это значило бы, что проиграл, а проигрывать было обидно.

Немного успокаивало только то, что не было соперников – Машка не подпускала к себе вообще никого, не только меня. Приблатненный придурок Винт не в счет – даже подумать было смешно, что Машка обратит на него внимание, слишком уж она была… не для него, что ли. И именно после нашей стычки с ним что-то начало сдвигаться и в наших отношениях с Машкой.

Даже сейчас я помнил свое ощущение от нашей первой близости – ощущение абсолютного счастья, как будто я получил главный приз, который теперь ни за что не выпущу из рук. А уж то, что я оказался у нее первым, вообще вознесло меня до небес – почему-то раньше всегда казалось, будто у Машки до меня был какой-то неудачный опыт, а вот поди ж ты, я ошибся.

Но это ничего не поменяло в плане отношений, как ни странно. Да, Машка не отказывалась провести пару часов или даже целую ночь со мной, но ничего больше не позволяла, лишив наши встречи какого-то эмоционального окраса, что ли. Как спорт – встретились, провели турнир, разошлись. Спортивная гимнастика, акробатика в постели – всё. Меня это совершенно не устраивало.

Я входил в лекционный зал и сразу находил Машку взглядом – в то время она уже перевелась на мой факультет, и мы стали видеться почти ежедневно на лекциях. Она же, если и замечала меня, то никогда не подавала вида, это тоже было обидно. Практически во всех моих лекционных тетрадях были ее профили – на задних страницах, на обложках, иногда даже просто поверх записанного материала. Так много, как тогда, я рисовал только после того, как окончательно потерял ее спустя годы – по памяти, но уже не профили, а ноги, шею, спину, с анатомической точностью, не пропуская никаких нюансов вроде родинок или маленького шрама на левом колене, оставшегося после того, как в детстве Машка провалилась этой ногой в ливневку подземного перехода. Я помнил, кажется, всё – и никогда не мог создать цельный образ, как будто воспринимал ее только вот так, фрагментами. Образ, который постоянно был в моей голове, никогда не укладывался на бумагу, как бы сильно я этого ни хотел.

И, возможно, так бы это и тянулось до какого-то конца, если бы не Михеев. То, что произошло между ним и Машкой, меня здорово задело, хотя изо всех сил я старался не подавать вида. Но оказаться на одной доске с ним было неприятно. И в тот момент я и понял, что надо предпринять еще одну попытку и попробовать показать Машке Тему. Если честно, я никогда не задумывался о том, что было бы, если бы Машка отказалась или, попробовав, решила бы, что это не для нее. А ведь могло быть и такое…

Но, к моему великому удивлению, Машка с удовольствием нырнула и поплыла, увлекая меня за собой. Не я ее, а она уводила меня всё глубже и глубже, давая возможность открыть и в ней, и в себе самом что-то еще. Мы задышали одними легкими, стали одним целым, и мне казалось, что это будет продолжаться всегда – мы так и будем вместе до конца, что бы это ни значило.

Дневник Мари.

«И все-таки я это сделала… Не хотела, не собиралась, но… Не смогла устоять, не смогла сопротивляться даже не ему – себе. Не ему, потому что к тому моменту он уже перестал предпринимать какие-то попытки физического сближения. Затаился, выжидал – не знаю, но держал себя в руках. И именно в тот момент, когда он перестал пытаться, я поняла, что хочу этого – с ним.

Он действительно был моим первым мужчиной. И пошла я тогда к нему домой совершенно осознанно, потому что хотела почувствовать, что это такое – оказаться с ним так близко, что ближе уже и невозможно.

Говорят, что первый опыт чаще всего негативный. Не могу сказать такого о себе. Я получила то, на что рассчитывала – ну, во всяком случае, как я себе представляла это раньше. Денис оказался настолько хорош, что я поняла это, даже не имея опыта и возможности сравнить. Я не испытала никакого отвращения, никакой боли, никакой неловкости утром… Мне было так хорошо, что не хотелось открывать глаза. Можно ли было оказаться еще счастливее, чем я в тот момент? Пожалуй, нет.

Просыпаться в первое совместное утро и смотреть на человека, с которым у тебя это произошло, оказалось вовсе не неловко или неприятно, нет. Я открыла глаза и увидела Дениса, держащего перед моим лицом на ладони чашку свежего кофе. Этот запах, этот взгляд, эту улыбку я не забывала потом никогда, даже будучи уже чужой нижней.

И ведь он смотрел на меня таким взглядом всегда – до самого последнего нашего дня вместе, что бы я ни сделала. Он смотрел на меня как в самый первый раз…

Конечно, он не смог удержаться утром и повторил то, что было ночью, но я и не возражала. Было любопытно – как всё воспримется при дневном свете, как будет? И было хорошо…

Денис потом спросил, не жалею ли я, и мне было странно – о чём жалеть? Если бы я не захотела сама, то и не оказалась бы в его постели, не позволила бы прикоснуться ко мне. Нет, я ни о чём не жалела.

Почему всё так глупо закончилось? Почему, когда, в какой момент мы вдруг решили похоронить всё, что у нас было? Мы же были счастливы.

Да, не скрою, первое время даже после отличного секса я старалась избегать Дениса в обычной жизни. Словно стремилась свести наши отношения только к постели, чтобы не мучить себя разными мыслями. Вот там, в постели, мы подходили друг другу идеально, так, как будто были созданы друг для друга. Выбираясь же из-под одеяла, я думала: «А зачем что-то еще? Зачем что-то менять? Не хочу сложностей, не хочу никаких мыслей ни о чём. Не хочу думать, где он и с кем, когда не со мной – зачем? Нет, всё отлично и так».

Вела себя соответствующе – не замечала его в лекционном зале, не подходила в перерывах, никогда не садилась рядом с ним. Но если вдруг после лекции он молча брал меня за руку и вёл за собой, шла и не задавала вопросов. Это могло значить только одно – квартира свободна на несколько часов – или на всю ночь, но я крайне редко задерживалась у него до утра.

Он никогда не хотел отпускать меня, до последнего удерживал, не давая одеться, не понимал, почему я делаю это, когда можно проснуться утром вместе и вместе же поехать в институт. Но для меня это значило – «состоять в отношениях», а вот этого я и не хотела. Объяснять это Денису не хотела тоже.

Мне так было легче – вроде как нет никаких обязательств, мы свободные люди, если что-то случится, это не будет иметь ко мне никакого отношения. И к нему, кстати, тоже, потому что я не исключала и для себя возможность романа с кем-то другим. Думаю, Денис об этом догадывался, потому внутренне бесился особенно сильно.

Случайный секс с Валеркой не был попыткой вызвать ревность у Дениса – это мне было и не нужно, он и без этого заводился с пол-оборота, едва ко мне на лекции подсаживался кто-то из однокурсников, даже не имевших целью что-то личное. Вообще не знаю, как это получилось с Михеевым – видимо, сыграл свою роль алкоголь, который я довольно плохо переносила в юности. Потому что ничем больше я не могу объяснить этот нелепый секс на чужой кровати в квартире именинницы. И было всё это так смешно, глупо и противно, что я потом не могла думать о произошедшем без отвращения к себе.

Однако признаться во всём мне труда не составило, я даже не выбирала особенно момент, потому что не волновалась за последствия. Если бы Денис оскорбился моим поступком настолько, чтобы уйти, я бы и не расстроилась особенно, помня, что отношений как таковых нет, а потому нет ни правил, ни обязательств. Но он повёл себя иначе. Наверняка всё-таки испытывал как минимум досаду – тоже, нашла ведь, с кем, с Валеркой Михеевым, господи… Но виду не подал, только посмеялся и предположил, что теперь Михеев, как честный человек, обязан на мне жениться.

Мне не было смешно – я уже жалела о том, что сделала, и о том, какой неудачный объект выбрала для своего нелепого поступка. Нельзя обижать того, кто тебя любит, даже если при этом сама ничего к человеку не испытываешь.

Но этот мой демарш, видимо, дал понять Денису, что нужно нечто более сильное, чем секс, чтобы удержать меня рядом – раз уж я так запросто смогла лечь в постель с кем-то еще. Ну, и он нашел это более сильное средство, которое в один миг затмило мне всё остальное. Увидев выпавшие мне под ноги из шкафа будто случайно наручники и кляп, я поняла, что вот этого, наверное, хотела бы.

И не ошиблась».

Валерка стал мои злым роком, ей-богу. Много лет я о нем ничего не слышал, правда, как-то припомнил Мари ее странный роман однажды на даче, но причиной этому была музыка, которая и разбудила во мне эти воспоминания. Самого же Валерку я впервые за долгие годы встретил там, где вообще не ожидал и не был должен.

Была первая годовщина смерти Мари – апрель, погода отвратительная, с неба постоянно сыпались то снег, то дождь. Но мне и в голову не пришло отказаться от поездки. Я специально решил ехать после обеда, чтобы не столкнуться там ни с родителями Мари, ни – тем более – с Олегом.

Однако около могилы кто-то был. Я присматривался, но никак не мог узнать мужчину в темно-серой куртке, стоявшего спиной ко мне, ссутулив плечи и опустив седую наполовину голову. Никого мне эта фигура не напоминала.

Припарковав машину, я взял с переднего сиденья букет белых роз и вышел, хлопнул дверкой. На звук мужчина обернулся, и я с трудом и не сразу узнал Валерку Михеева. Да, потрепала человека жизнь…

– Здравствуй, – я протянул руку, и он, помедлив, пожал ее. – А ты как… здесь?

– Мать ее сказала, – глухо проговорил Валерка, снова устремив взгляд на памятник с выбитыми датами. – Случайно встретились на улице…

Я вошел в ограду и положил цветы так, чтобы их не снесло ветром. На небольшом постаменте лежал свежий букет желтых шаровидных хризантем – наверняка Олег приезжал сюда рано утром. Это были любимые цветы Мари, и он доставал их в любое время года и в любом месте, где бы она ни находилась. Я же с каким-то бараньим упорством всегда дарил ей белые розы, хотя знал, что она такие терпеть не может, и вот даже сейчас привез их, хотя в павильоне, где покупал, видел желтые хризантемы. Даже себе не могу объяснить, почему так делаю.

Валерка, похоже, тоже знал о любви Мари к хризантемам, но привез белые, с кулак величиной.

– Как… это случилось? – выдавил он мне в спину.

– Рак, – коротко ответил я, не желая обсуждать эту тему с ним.

– Долго..? – он не смог договорить, но я понял, что имелось в виду.

– Долго. Столько вообще не живут с ее диагнозом. Извини, Валера, подробностей не будет, да я их и не знаю. Она много лет жила с другим человеком.

– То есть, бросила тебя? – криво усмехнулся Михеев и полез в карман куртки за сигаретами.

– Ну, тут я тебя вряд ли порадую. Нет, не бросила. Я ее отдал.

Мне почему-то доставляло странное, хоть и довольно мучительное удовольствие говорить ему это – уж не знаю, почему.

– Ты так и продолжал считать ее своей вещью, хотя она была просто мазохисткой? – удивил меня Валерка, продемонстрировав знание терминологии.

– Ух ты… и давно ты такой подкованный? – я тоже закурил, пряча сигарету от ветра в ладонях.

– С тех пор, как понял, что у вас за отношения, – скривился Михеев. – Полно информации, не так все и сложно, хоть и довольно странно.

– Ну, и тебе зачем было надо забивать этим голову?

– Хотелось понять.

– Понять Мари? – я усмехнулся. – Ну, ты загнул, конечно.

– Мари? – чуть удивленно повторил Михеев. – Значит, так ты ее называл… – он секунду помолчал. – Да, ты, наверное, прав. Если уж ты за столько лет ничего о ней не понял, то мне-то куда…

– Валерка, мы ведь уже взрослые, – примирительно произнес я. – Давай хоть у могилы разборки устраивать не будем, а? Ну, не по-человечески это. И Машка этого не любила. Она тебя всегда защищала, говорила – ты не виноват, что с тобой приключилось вот это… Безответно любить больно, я знаю. И твоей вины действительно не было в том, что Машка к тебе всерьез никогда не относилась. Она и ко мне-то… – я махнул рукой. – В общем, давай завязывать, а? Хотя бы из уважения к ней.

– Все-таки ты удивительно ограниченный, Денис. Для тебя все в жизни сводится к постели, а это ведь вовсе не так. И Маша… она ведь просто потакала твоим прихотям, думаешь, я этого не понял?

Я мог бы сейчас очень огорчить его открытием – его обожаемая Маша, которую он так боготворил и идеализировал до сих пор, вовсе не потакала моим прихотям, а, скорее, приспособила меня для удовлетворения своих, хоть я не был против. Мы с ней совпали в своих отклонениях, вот и все. Тема – не норма, это девиация, нарушение – как угодно, и нам с Машкой просто повезло на раннем этапе, когда мы оба поняли, что с нами что-то не так. И мы были друг у друга, что очень облегчило нам жизнь, позволило не притворяться, не гасить это в себе, а дало возможность развиваться, не вовлекая в порочный круг нормальных людей. Мы компенсировали друг другу наши девиации. И я любил ее, а она меня – нет, но нам это не мешало быть вместе много лет, как потом ее нелюбовь не помешала Олегу. Но Михеев никогда этого не поймет, потому что он – нормальный, что бы это ни значило.

– Ладно, Валерка, мне на работу пора. Тебя подбросить? – я не увидел поблизости никакой машины, а могила Мари находилась довольно далеко от центрального входа, и идти пешком обратно сквозь пронизывающий насквозь кладбищенский ветер и пробрасывающий то и дело дождь с мокрым снегом – удовольствие так себе.

– Не надо, – отказался он. – Я еще тут побуду… если не возражаешь.

Представляю, с каким трудом ему далась эта последняя фраза, но он все-таки произнес ее, и это требовало уважения, пусть мне и было неприятно оставлять его здесь, наедине с Мари.

Я неопределенно кивнул и пошел к машине, оставив Валерку возле ограды. Он снова ссутулил плечи, закурил еще сигарету и продолжил смотреть на могильную плиту, словно мог увидеть там что-то иное, кроме двух выбитых дат. Фотографии на памятнике не было – так решил Олег, он же договорился об этом с родителями Мари. Я знал, что он сам пошел к ним со страшной новостью, сам организовал все, что касалось похорон и последующей установки памятника – об этом мне рассказала Лера.

Я в тот момент оказался ему совсем не помощник и не поддержка даже – не справился с эмоциями, с собой, со своей жизнью и крепко запил, едва не вылетел с работы, в общем, никакого толка от меня не было. Я спускался в супермаркет, закупал очередную партию водки, пил и рисовал. Это было все, что я мог в тот момент – рисовать. Именно тогда в пьяном угаре я и оклеил всю стену напротив кровати в спальне изображениями Мари – фотографиями, рисунками, и покрыл сверху лаком.

Олег зашел ко мне только один раз – накануне девяти дней, увидел, что я совершенно невменяем и, не сказав ни слова, ушел. Потом мы не виделись около двух месяцев – он не отвечал на телефонные звонки, а дома его застать было невозможно – он пропадал то на работе, то в компании байкеров. Из двух мотоциклов он сперва, как и обещал, продал «ямаху», а «харлей» внезапно попросила не трогать Мари. Это тогда очень удивило Олега, уже разместившего объявление о продаже:

– Мы ведь договорились.

– Не делай этого. Успеешь продать, это же классика…

– Да дело же не в деньгах, Мари. Дело в принципе. Я дал тебе слово.

– Ну, во-первых, я тебя об этом не просила. А, во-вторых, могу же я передумать? Ну, вот и считай, что передумала и хочу, чтобы ты не трогал «харлей».

И Олег сдался, снял объявление. Теперь мне начало казаться, что Мари настояла на этом как раз потому, что понимала – когда ее не станет, у Олега вообще не останется ничего, за что он сможет зацепиться, чтобы продолжать жить. А байкеры все-таки могли ему в этом помочь.

Ну, вот он и цеплялся.

Я же долго не мог смириться с тем, что Мари больше нет. Да, она уже не была со мной, но в последние месяцы наши отношения стали какими-то более близкими, что ли. Возможно, дело было в том, что я перестал доставать ее, боялся причинить дискомфорт – а раньше это было словно бы смыслом моего существования. Узнав, что происходит с Мари, я вдруг словно устыдился себя – ну, что я, зверь, в самом деле, чтобы отравлять тот недолгий отрезок жизни, что ей еще остался? В общем, мы стали общаться как-то ровно и по-дружески, и теперь мне этого не хватало, как воздуха.

Я словно растерялся и не знал, что делать дальше. Мари всегда присутствовала в моей жизни, независимо от того, были мы вместе или нет, а теперь ее не стало – во всех смыслах. Даже живя пять лет в Америке, я знал, что дома, в Сибири, есть Мари, это как-то мирило меня с той жизнью, которая мне, как оказалось, вообще не подходила. А теперь…

Впервые я оказался на кладбище накануне дня ее рождения, да, буквально за день. Олег назвал мне номер линии и участка, это находилось довольно далеко от центральных ворот, я поднимался в гору на машине, и ряды могил все не кончались – создавалось впечатление, что мертвых намного больше, чем живых. Да, собственно, так это и было.

Могилу Мари я увидел сразу. На всех относительно свежих захоронениях стояли кресты, и только у нее был просто высокий столбик с табличкой. Ну, о ее отношениях с религией знали все, потому поставить даже временный крест не решились.

Было очень странно смотреть на холм земли и знать, что там, внизу, – она. Вернее, то, что от нее осталось. В моей жизни это была не первая могила, я успел похоронить бабушку и обоих родителей, но почему-то именно тут, у Мари, меня охватило ощущение пустоты и какой-то надрывной тоски, словно пришло осознание – всё, больше ничего никогда не будет.

И еще в тот раз я подумал, что же должен испытывать Олег, приезжая сюда, если мне так плохо? Каково же должно быть ему?

Поддавшись внезапному порыву, я, вернувшись, сразу пошел к Олегу. Он, конечно, меня не ждал, но дверь открыл.

– Сто лет тебя не видел, – я вошел в квартиру и сразу уловил запах кальянного дыма. – Куришь?

– Да. Будешь? – хмуро спросил он.

– Не откажусь.

– Ну, идем тогда.

Чуть прихрамывая, он двинулся в кухню, я пошел следом. Кальян стоял на барной стойке, заменявшей моему другу стол. Я сразу направился в угол между стойкой и окном, сел на высокий табурет и вдруг вспомнил, что именно здесь любила сидеть Мари. В этой квартире все напоминало о ней, хотя толком она здесь и не жила, разве что последние несколько месяцев.

– Ну, съездил? – спросил Олег, перезаряжая кальян.

– Да. Ужасное ощущение, – я даже плечами передернул, чтобы разогнать забегавшие по телу мурашки.

– Вот и не мотайся туда часто. Дай ей хоть там лежать спокойно.

Я удивленно уставился на друга:

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Денис… ну, не хочу снова одно и то же говорить. Просто сделай, как я прошу. Запретить не могу, потому прошу.

Я неопределенно кивнул, хотя, не скрою, мне было обидно слышать это. Но, наверное, Олег был прав – мне не стоило появляться на кладбище чаще, чем это принято. В конце концов, Мари ушла, не принадлежа мне – так имел ли я право нарушать ее покой своими визитами? Ну, и Олегу, понятное дело, это было бы неприятно.

– Где Новый год будешь праздновать? – спросил я, когда Олег уселся на табурет и устроил больную ногу на втором, вытянутым из-под стойки.

– Нигде. Лягу спать пораньше.

– Может, ко мне? Закажем что-нибудь, посидим?

– Какой тебе интерес сидеть со мной? Я не пью.

– Да не в алкоголе дело… Не хочу один оставаться, – вдруг признался я, беря из его руки протянутый мундштук. – Может, и тебе тоже не стоит?

– Ты же знаешь, что я всегда отмечаю Новый год один, если есть возможность.

– Ну, как хочешь…

Дневник Мари.

«Годы в институте оказались хоть и сложными, но очень счастливыми. У нас всё складывалось как-то легко, без напряжения, без ссор и скандалов – особенно после того, как началась Тема. Не было причин для этого.

Мы оба работали, а Денис еще и успел закончить массажные курсы, чтобы иметь возможность зарабатывать. Он собственноручно обустроил комнату в квартире Серёги, и теперь у нас было своё место для экшенов. Иногда, если вдруг экшн оказывался слишком интенсивным, или если просто не хотелось расставаться, мы засыпали там же, на кровати за балдахином, обнявшись и словно приклеившись друг к другу. Утром Денис всегда вставал раньше и варил кофе, приносил мне в постель и сидел в ногах, глядя, как я, еще не до конца проснувшись, пью его и закуриваю первую утреннюю сигарету. Кстати, длинные коричневые «More» с ментолом покупал мне тоже он, а позже я вдруг пристрастилась к сигарам, и на несколько лет они стали непременным атрибутом моей жизни. Правда, Денису это не нравилось.

Встречи в комнате Серёгиной квартиры стали неотъемлемой частью нашего существования, но мы умудрялись находить время и на какие-то прогулки, и на вечеринки с однокурсниками, и на походы в театр – это вообще было отдельным видом развлечений, тут мы как-то удивительно совпали. Иногда Денис водил меня на выставки – любил рассматривать чужие работы, объяснял мне, что сам сделал бы по-другому. Словом, мы не зацикливались исключительно на «тематических» практиках, не ограничивали свою жизнь только постелью и экшенами. Нам было хорошо друг с другом и вне Темы, хоть раньше я думала, что всё будет иначе.

Денис не давал мне поводов для ревности – даже самых крошечных, он, казалось, никого вокруг не замечал ровно с тех пор, как мы начали встречаться всерьез. Это вызывало зависть среди однокурсниц, для которых красавчик Дэн всегда казался лакомым кусочком. А тут – я. Но я умела не обращать внимания на сплетни и разговоры за моей спиной, мне было важно мнение только одного человека обо мне. И это был Денис. А он меня любил, и для него я была лучшей.

Мне всегда нравилось предвкушение экшена, момент, когда еще ничего не началось, а идет только подготовка. Денис надевал белую рубашку, закатывал рукава до локтей, оставлял расстегнутыми три пуговицы сверху – этот процесс настраивал и его, и меня на предстоящее действие. Он раскладывал девайсы так, чтобы иметь возможность менять их мгновенно, не прерываясь надолго, он придирчиво оглядывал то, как готова я – всегда выдвигал требования по обуви, белью или, когда позже появились разные специальные костюмы, к тому, что я беру из шкафа – латексное платье, корсет, шорты. Он очень любил чулки, перчатки и туфли и, хотя главным фетишем всё равно оставалось белье, иной раз просил оставить только это.

Ему нравились мои руки в длинных, выше локтя, перчатках, закованные в тяжелые металлические наручники. Чулок с разными видами резинок у меня тоже было множество – с огромным трудом всё это доставалось через пятые руки или по случаю покупалось где-то на дальнем рынке. Ну, а в отделе обуви для стриптиза, открывшемся в подвальном помещении одного из магазинов, меня, кажется, узнавали и всё никак не могли разобраться, в каком из появившихся в изобилии стрип-клубов я работаю.

Но всё это покупалось с единственной целью – доставить удовольствие моему фетишисту-Верхнему, которого эти вещи заводили с пол-оборота. Я действительно в то время старалась, чтобы он получал от меня всё, что хочет, потому что это было не так уж сложно, а видеть восторг в глазах Дениса нравилось мне почти так же сильно, как принимать удары плетью, например.

Если честно, то и ваниль с ним оказалась не так уж плоха, даже наоборот – люби я эту самую ваниль. Но мне уже было понятно, что обычные отношения это не моё, мне как раз отлично подошла Тема, в которой я чувствовала себя органично. Если бы еще не характер…

Так случилось, что по характеру я была, скорее, Верхняя, и потому частенько нарушала какие-то правила, которых в силу, опять же, склада натуры, принять не могла. Со мной невозможно было обращаться как с нижней в полном смысле этого понятия, я многих вещей просто не допускала. Но, может, чистый мазохизм тоже не так уж плох – для тех, кто в этом разбирается?

Денис хорошо владел разными видами девайсов, умел много разных штук – мне хватало, но ему самому хотелось еще и в голову ко мне залезть, а вот этого я не позволяла никому, и даже Тема ничего не изменила. А он уже хотел иметь власть не только над моим телом, но и над чем-то еще. И это изменило в наших отношениях всё.

Не сразу, но…»

Примерно через год после того, как Мари не стало, я, разбирая папки с рисунками, набрел на одну из самых первых – ту, когда я еще учился в институте, курсе, кажется, на втором-третьем. Мы с Мари тогда уже были вместе, и она была моей основной и единственной моделью. Уже в то время я не рисовал ее лицо, только тело, ноги, шею. Не знаю, почему так получалось, но, видимо, уже тогда я понимал, что никогда не смогу передать в портрете то, что вижу. Было в Мари что-то неуловимое, видимое только взглядом, и что мгновенно исчезало на снимках и рисунках. Порой мне казалось, что ее спина куда выразительнее лица – или это всё же у меня не хватало данных, чтобы ухватить суть.

Я перебирал рисунки, сидя на полу в большой комнате. Сколько же их было, даже не сосчитать… Мне нравилось рисовать Машку – иногда я усаживал ее на стул посреди комнаты, уходил за спину и делал наброски карандашом, заставляя ее принимать разные позы. Это всегда было очень возбуждающее зрелище – ее обнаженная спина, руки, скрещенные на спинке стула… И дело было вовсе не в обнаженке – если честно, я такое не очень любил, мне больше нравился легкий флёр, намеки, создаваемые то свободной рубахой (чаще – моей), то каким-то бельём, корсетом, чулками. Нет, я не мог назвать себя любителем обнаженного тела, мне и в экшенах всегда нужно было что-то, что я смогу потом с Мари снять.

В этом смысле я долго привыкал к Лере. Ну, во-первых, по сравнению с Мари она была просто огромной, хотя имела неплохую фигуру для ее комплекции. Во-вторых, никакого изящества в ней не было – слишком уж долго она исполняла мужские роли в отношениях, это не могло не сказаться на внешнем облике. В-третьих, ее идиотская привычка покупать почти мужское белье. Я терпеть не мог все эти спортивные лифчики, эти женские трусы-боксеры, напоминавшие мои собственные, да и сидело это всё на Лере ровно как на мне.

Она не могла понять, что не так, не могла прочувствовать мои потребности – об этом ей как-то даже Север сказал, намекнув на то, что нижняя, не знающая о предпочтениях Верхнего, ничего хорошего вообще не заслуживает. Но и это ситуации не поменяло, потому в экшенах мне было довольно сложно, особенно первое время.

Мне не нравилось, что Лера слишком мало внимания уделяет своему внешнему виду, хотя я неоднократно просил одеваться менее нарочито по-мужски, если уж она не едет в этот момент на мотоцикле. Кстати, мотоцикл тоже раздражал, хотя вот он-то подходил Лере идеально и по характеру, и по внешнему виду. Но я-то никогда не мечтал иметь в своих нижних байкера.

Наверное, нормальным людям это все покажется странным и глупым – такие придирки по поводу белья, например. Но фетишисту-визуалу очень сложно убедить себя прикасаться к женщине, чей внешний вид его не то что не возбуждает, а даже отталкивает. Вы когда-нибудь пробовали имитировать возбуждение? Так вот – мужчинам это не удается. Мы или хотим, или нет, и тут не сыграешь, не изобразишь, голая физиология.

В общем, Валерия не отвечала моим требованиям в плане визуала и фетишей, и я терпел ее присутствие рядом только потому, что никакой альтернативы не было, а она всегда оказывалась под рукой, всегда готова исполнить мои желания, какими абсурдными бы они ни были. Наверное, я слишком хорошо помнил, что такое тематический Голод, от которого сводит все тело, а мозг вообще отказывается работать, и все мысли устремляются только в одну сторону – мне надо, надо, НАДО!

Это заблуждение, что Верхнему проще найти партнершу или партнера, чем нижним. Нет, это не так. Тема – тот же секс, и если человек отталкивает физически, то ничего не получится. Ну, во всяком случае, у меня всегда так было. Разумеется, есть Верхние вроде Севера, кому совершенно безразлично тело, попадающее под девайс. Но Север больше склонен к дээс, чем к эсэм, там все немного иначе. Я же с большим трудом мог представить себе, что иду в экшен с женщиной, которую совершенно не знаю, которая не интересна мне как человек, к которой я вообще не испытываю эмоций. Даже к Лере у меня сперва был хотя бы простой интерес, потом возникло желание доказать ей, что про свою нетрадиционную ориентацию она выдумала себе сама, и стоит появиться нормальному мужику, как все это слетит (в принципе, я оказался почти прав). Чуть позже я понял, что могу исполнить с ней любые фантазии, прежде нереализованные с Мари, это тоже заставило меня держать Леру рядом.

Но в какой-то момент, когда я пресытился своими желаниями, мне вдруг начало казаться, что Лера совершает главную ошибку – она не умеет говорить «нет» и не может притормозить меня, когда я начинаю захлебываться адреналином и творить дичь.

Мы расстались с Лерой за несколько месяцев до годовщины смерти Мари. Я ни разу не пожалел о принятом решении, оно было обдуманным и взвешенным, я сделал всё правильно, так, как было нужно даже в Теме – с разговором, с извинениями и благодарностью. Я не интересовался, что случилось потом, вообще не хотел вспоминать. Она по-прежнему работала у Олега, правда, он перевел ее из офиса в один из филиалов, и я не мог осудить его за это. Я же очень надеялся, что больше не встречу ее даже случайно.

Дневник Мари.

«Всякий раз, оказываясь в магазине нижнего белья, я выбираю что-то на вкус Дениса. Это обязательно кружево, что-то воздушное, цветное. Никогда – белое, хоть в этом мы совпадаем. Я люблю черное белье, но Денису оно нравится куда меньше, потому к стойке с черными комплектами подхожу в последнюю очередь, чтобы сделать приятное себе лично. Меня, кстати, никогда не напрягает вот эта необходимость удовлетворять прихоти Верхнего – ну, какая сложность в покупке красивого нижнего белья? Самой же приятно.

Помню, раньше, много лет назад, когда еще не было таких магазинов в том количестве, как сейчас, мне приходилось изворачиваться и покупать что-то у перекупщиков или у гонявших в тот же Китай или Польшу соседей из квартиры сверху. Но не могла же я заказывать им откровенно эротические комплекты, рискуя тем, что они непременно расскажут об этом маме, например. Не то чтобы я боялась, но – к чему?

Спустя время я обзавелась знакомой на ближайшем рынке, она лечилась в отделении, где я работала сестрой, и частенько привозила для меня что-то необычное, такое, чего никогда не выкладывала на прилавок.

У меня появились умопомрачительные тоненькие стринги – тогда и слово-то такое было в новинку, а уж белье, напоминавшее шнурки, вообще мало кто носил.

Когда Денис впервые увидел на мне такое, у него, кажется, перехватило дыхание. Он опустился на колени передо мной, долго трогал пальцами сперва кружевной треугольник впереди, затем развернул меня спиной к себе и, чуть сдвинув шнурок сзади в сторону, застонал:

– Гоооосподи… – я услышала, как едет вниз «молния» его джинсов, как он встает и кладет руку мне на спину, чуть наклоняя меня вперед. – Офигеть… о-фи-геть… – бормочет он в такт своим движениям во мне. – Уф… – он отталкивает меня и переводит дыхание: – Сдуреть можно… ты где такое отхватила?

– Не понравилось? – ухмыляюсь я, глядя, как он садится на пол к стене, так и не застегнув джинсы, и пытается закурить дрожащими руками.

– Не говори ерунды… ты ведь знаешь, что красивое белье меня заводит. А такого я еще не видел.

– Ну, привыкай, мне Кристина привезла целую связку, – смеюсь я, усаживаясь рядом и вытягивая ноги в черных чулках.

– Она просто террористка, – бормочет Денис, наклоняясь и целуя меня в плечо. – Я теперь с тобой в автобусе вместе ездить не смогу…

Мы прыскаем от смеха, представив картину.

– Откуда у тебя это, а? – интересуюсь я, забираясь к нему под руку и прижимаясь всем телом.

Денис затягивается, выпускает вверх облако дыма и мечтательно произносит, глядя в потолок:

– Всегда мечтал о женщине в красивом кружевном белье. Когда-то давно, лет, наверное, в двенадцать, нашел у отца в тумбочке журнал… да не смейся ты, не «Плейбой», а какой-то рекламный, видно, кто-то из пациентов из-за бугра привез… и там была как раз реклама нижнего белья – голубой лифчик и трусики… ох, Машка… я даже лица модели не помню, не могу сказать, была она блондинка или брюнетка, а вот этот комплект…

– Да ты извращенец, Диня, – смеюсь я, целуя его в грудь в вырезе расстегнутой рубашки.

– Еще какой… – вздыхает он, стряхивая пепел в стоящую рядом пепельницу. – Ну-ка, встань на четвереньки, – он чуть толкает меня вперед, и я, подогнув ноги, поднимаюсь в требуемую позу. – Ползи. Нет… медленнее… голову опусти… вот так… возьми стек из шкафа и принеси мне… нет, Маша, в зубы возьми… ага…

Он встает на ноги, застегивает джинсы и рубаху, протягивает руку и забирает у меня из зубов стек. Не скажу, что мне заходит такая практика, но почему бы не доставить удовольствие Верхнему, которому так очевидно нравится это зрелище?

Денис запускает руку мне в волосы – они у меня сейчас чуть ниже плеч, натурального цвета – перекрашу в белый и остригу их коротко я примерно через пару месяцев, но сейчас они еще в первозданном виде, разве что накручены на спиральные бигуди и выглядят чуть небрежно. Этой длины как раз хватает Денису, чтобы не наклоняться особенно и задрать мою голову так, чтобы видеть лицо.

– Оближи губы, – вдруг требует он. – Еще… еще… – его рука выпускает волосы. – Принеси кляп.

Возвращаюсь к шкафу, беру из ящика кляп – первый попавшийся, не выбираю, беру в зубы ремешок и возвращаюсь к Денису. Он закрепляет кляп, плотно вставив шарик мне в рот, поправляет волосы, чтобы не попадали под ремешки.

– Повернись и встань на колени, руки за голову. Голову чуть вниз… еще… да…

Он хлещет меня по плечам и спине ременным хвостом стека, это чувствительно, но не настолько, чтобы как-то возражать. Однако Денису самому не нравится такая порка, он давно понял, что со мной надо пожестче – тогда обоим только лучше. Стек летит на пол, из шкафа вынимаются флоггеры – о, вот это по-нашему… я чувствую возбуждение уже от одного вида девайса, а уж от первых прикосновений к коже вообще начинаю слегка дрожать от накатывающего волнами и все усиливающегося желания. Это довольно странно, но меня боль всегда возбуждала, я фокусировала свое внимание не на болевых ощущениях, а на тех эмоциях, что испытывала, и на остром возбуждении, которое снять можно было только одним способом…

Мы даже не трудимся дойти до кровати за балдахином, который Денис укрепил вокруг нее на полукруглой штанге, ввинченной в стену. Экшн заканчивается там, где начался – на ковре у окна в той части комнаты, где укреплены крюки в потолке и стене, где стоит крест для порки… Скосив глаза в сторону, я вижу валяющийся рядом флоггер, чуть дальше – еще один и кляп, который Денис выдернул перед тем, как повалить меня на пол.

Мы никогда не думаем о том, что за стеной могут быть люди – друзья алкаша-Серёги, регулярно забредающие сюда с единственной целью – отведать вкусной водочки. Если Серёга уже достаточно набрался, может постучать к нам – после некоторых событий стучит и никогда не входит, если не получил разрешения, – и попросить у племянника спонсорской помощи. Иногда Денис просто посылает его, и дядюшка, значительно уступая ему в комплекции, послушно скрывается в своих апартаментах, а иногда дает сотню-другую, и тогда вечеринка может затянуться до утра. Правда, Денис всегда предупреждает – если, мол, что, не обижайся, всех повыкидываю с лестницы, и тебя – в первую очередь. Но Серёга, однажды не вовремя ввалившийся в комнату, увидел нечто такое, с чем знакомиться ближе явно не собирался, потому ни сам, ни его дружки не приближаются к нашей двери.

Ночевать остаюсь с Денисом – мы не так часто делаем это, не так часто позволяем себе проснуться утром вместе, принять душ и поехать вместе в институт, но сегодня как раз такой день. Разумеется, нормально выспаться не удастся, и утром у меня под глазами будут огромные синяки, красноречиво объясняющие всем желающим, чем я занималась всю ночь. Но и черт с ними, когда всё так хорошо…»

Да уж… Я закрыл тетрадь и по привычке уже сунул под соседнюю подушку. Захотелось курить, я встал и побрел в кухню. Включил бра над столом, бросил взгляд на часы – было почти три часа ночи. Завтра мне нужно было к восьми на дежурство в больницу, благо, что никуда не придется ехать, только дорогу перейти, оставалось надеяться, что день будет спокойным, без нескончаемой вереницы «скорых», подлетающих с сиренами к приемному покою.

Я налил себе чай, отодвинул занавеску и взял пепельницу. В свете уличного фонаря под легким ветром кружились опадающие с тополей во дворе листья. Наступил октябрь – снова октябрь, как два года назад… Тот октябрь, когда Мари, пусть и не собираясь, вернулась ко мне хотя бы на семь дней. На те семь дней, что мы провели с ней в небольшой московской квартирке с тремя огромными окнами и нелепыми обоями в розочках над изголовьем кровати. Я помнил, кажется, каждую мелочь в обстановке, каждую фразу, сказанную Мари, каждый ее жест, каждый взгляд. Я то и дело слышал ее хриплое дыхание, когда она лежала рядом со мной, вытянувшись в постели после совершенно потрясающего секса, которым она умела и – что там скрывать – любила заниматься. Почему всё так несправедливо? Почему она вернулась ко мне именно в тот момент, когда вообще уже ничего нельзя было исправить? Во всех смыслах – нельзя?

Но – изменил ли бы я что-то, сумей вернуть время? Даже не знаю. Наверное, я не сделал бы многих глупостей, не сказал многих ненужных вещей и наоборот – сказал бы многое из того, что не смог или не успел. Но вот что я точно не изменил бы, так это те семь дней. Их я не отдал бы никому. Когда Олег в разговоре об этом спросил – можешь изменить всё и не сделать того, что сделал, я ответил «нет», но имел в виду как раз вот это, а не отсутствие возможности вернуться назад и не прикоснуться к Мари.

Нет, я не считал ошибкой то, что произошло между нами – потому что во многом именно это и подтолкнуло Мари к принятию решения. Да, всё пошло потом не по плану – но ведь никто не скажет теперь, что было бы, если бы она отказалась лечиться. Вполне возможно, мы потеряли бы ее куда раньше – и я, и Олег.

После того, как я выгнал Леру, мы с Олегом снова как будто сблизились. Дело, конечно, было не в ней – наша детская дружба выдержала и не такие испытания, как постоянные разговоры о моем будущем в Теме. Просто Олег после того, как не стало Мари, сделался совсем отшельником, настоящим самураем без необходимости делить свое одиночество с кем-то. Кроме того, я все-таки считал, что ему неприятно видеть меня, я служил ему живым напоминанием того, что случилось в Москве. Живым, да… Потому что я всё ещё жил, а Мари – уже нет.

Конечно, Олег ни за что не показал бы своих истинных чувств, привыкнув жить по Кодексу и соизмеряя с ним все свои поступки. Но я ведь тоже давно знал его и мог по каким-то мелким деталям в поведении понять, что на самом деле происходит в его голове. Он и так давал мне больше, чем вообще должен был. Да что там – если бы не разговоры с ним, я вообще не выплыл бы после всех этих событий. Как психолог, Олег довольно тонко мог подсказать и направить, и многие решения я принимал именно после таких вот разговоров. Кстати, всегда считал, что мужчине психолог ни к чему, это удел эмоционально нестабильных дамочек с истероидным устройством личности. Оказалось, здорово в этом заблуждался.

Если бы не Олег, я, возможно, еще долго бы не решался откровенно поговорить с Лерой и – тем более – расстаться с ней. А мне это было нужно, я почувствовал, что стало намного легче, когда она ушла. Я не скажу, что ее присутствие было мне так уж в тягость, нет, но продолжать то, что у нас с ней было, тоже больше не стоило.

Олег просто подтвердил мои сомнения, высказанные ему как-то вслух, и я понял – нет, всё, баста. Пока оба здоровы, живы и в своем уме, надо разбегаться. Но, положа руку на сердце, первое время мне Леры не хватало. Я привык к ее присутствию и теперь, не услышав вечером поворачивающегося в двери ключа, чувствовал себя одиноким. Она возвращалась в основном позже меня, но сразу шла в кухню – за годы, проведенные рядом со мной, научилась неплохо готовить и накрывать стол почти как в ресторане, это было одним из моих обязательных требований. Странно, но за всё время, проведенное с Мари, мне и в голову не приходило требовать подобного.

Но скучал я не по накрытым столам и ужинам, всё это прекрасно умел делать сам, много лет жил один. Не хватало какого-то человеческого присутствия, что ли, того внимания, что Лера давала мне. В последние месяцы мы даже не спали в одной постели – таково было мое условие, но она была рядом, в любой момент я мог позвать – и она беспрекословно выполнила бы любое мое желание. Но головой я понимал, что чем дольше затягиваю расставание, тем хуже будет нам обоим. В общем, можно сказать, что я пытался спасти нас от ужасного финала.

В этом одиночестве, которое сам себе организовал, я проводил вечера и выходные, если не дежурил. И однажды получил приглашение на встречу одноклассников – ну, надо же, я уже и забыл, сколько лет назад окончил школу, у меня и сын уже отучился, и тут вдруг материализуются какие-то одноклассники. Сперва я не собирался никуда идти – зачем, когда я вряд ли даже вспомню большинство из тех, кто там будет. За прошедшие десятилетия я привык общаться с совсем другими людьми, у меня были друзья, никак не относившиеся к моему прошлому. Но потом почему-то передумал, решив, что в любой момент смогу встать и уйти, если мероприятие покажется совсем уж скучным или невыносимым.

Собирались в кафе недалеко от здания школы – оно было там, кажется, еще в то время, когда мы учились в старших классах, мне даже смутно казалось, что и с Машкой я там был пару раз. Через три дома от школы стоял и дом, в котором я вырос, и квартиру в котором продал после смерти отца, отдав все деньги сыну. В этом районе я не был достаточно давно, хотя и находился он совсем рядом с моим новым адресом. Но что мне было делать здесь – когда не стало отца и не осталось вообще ничего, что могло бы связывать меня с этим местом?

Разумеется, кого-то из бывших одноклассников я узнал, кого-то – нет, но Валерку Михеева, конечно же, увидел сразу, едва вошел. Выглядел он потрепанным и каким-то жалким, постоянно сутулился, как будто старался сделаться меньше. Чувствовалось, что в жизни его не всё в порядке. И что-то подсказало мне, что он сегодня непременно найдет повод обвинить в своих неудачах меня – за то, что увел у него Машку. Даже не сомневался я в тот момент, что встреча на кладбище что-то в его голове всколыхнула…

Вечер покатился своим чередом – бывшая староста класса, когда-то красивая, стройная Наташка Колоскова, превратившаяся теперь в необъятную бабищу с пережжёнными белыми волосами, коротко рассказала о тех, кто уже, увы, не смог быть здесь, потом вспомнили учителей, какие-то старые школьные приколы… В перерыве я вышел на улицу покурить – октябрь в этом году выдался необычно теплым, сухой асфальт вокруг кафе был чисто выметен, а небольшой газон вычищен от опавшей листвы. Но пахло в этом октябре какой-то безысходностью, что ли… Как будто всё вокруг пыталось донести до меня простую мысль – Мари больше нет. Машки нет больше и уже никогда не будет, смирись.

– Есть зажигалка? – раздалось за спиной, и, повернувшись, я обнаружил Михеева, шарившего по карманам.

Я протянул ему зажигалку, он прикурил, вернул ее мне и, затянувшись, спросил:

– Как жизнь? – словно мы не виделись буквально неделю назад…

Я пожал плечами:

– Потихоньку.

– Работаешь?

– Да.

– Ешь, пьешь, спишь нормально? – каким-то странным тоном продолжил Валерка, глядя на меня с ненавистью.

– Слушай… – я выбросил окурок и сунул руки в карманы брюк, словно боялся не проконтролировать их движения в случае чего. – Давай я тебе в последний раз скажу – не пытайся меня зацепить, это ничем хорошим для тебя не закончится. Еще на кладбище сказал – хотя бы ради нее прекрати это. Машка таких разборок не выносила.

– Ее больше нет, – жестко отрезал Валерка. – Ты в этом виноват.

– Ну, конечно, – вздохнул я. – Рак – это ж вроде половых инфекций, да? Конечно, я виноват.

– Если бы не ты со своими извращениями, она была бы со мной!

Ну, вот что в этот момент я должен был сделать? Врезать ему по морде? В сотый раз объяснять, что… а, собственно, что именно? И почему я должен отчитываться, оправдываться? Машка выбрала меня – это было ее право, ее решение. И наши совместные увлечения были тут ни при чем. Уверен – даже овладей Михеев в свое время всеми техниками садо-мазо, бондажа и прочего, Машка никогда бы с ним не была. Об этом и думать-то было смешно. Уж если на то пошло, то и со мной она не была бы только из-за Темы. И с Олегом потом не ушла бы только из-за более мощных практик. Ей нужно было чувствовать уважение к тому человеку, к которому она поворачивалась спиной, подставляя ее под плеть. Уважение – как минимум, а о чем говорить в случае с Михеевым? Он ее даже в постель сам уложить не смог.

Я повернулся и, молча обогнув Валерку, пошел в кафе, но он перехватил меня за рукав:

– Постой! Я хочу просто поговорить.

– Отпусти, – коротко приказал я, не поворачиваясь, и почувствовал, что Валерка рукав выпустил. – О чем я должен говорить с тобой? О Машке? Нет, не буду – это принадлежит только мне. О твоих проблемах? Я не психолог. О чем еще? Мы никогда с тобой, Валера, не общались особо, и единственной общей темой у нас оказалась Машка. Но – ее нет больше.

– Ты не понимаешь…

– Конечно, не понимаю. Какого черта ты столько лет носишься с фантомом женщины, которая тебя даже не любила? – сказав это вслух, я вдруг понял, как выгляжу в глазах того же Севера, например. А вот точно так же, как сейчас Михеев – жалким, потерянным и страдающим по тому, чего у меня никогда не было.

Я решительно отогнал от себя эту мысль, потому что подобное сравнение мне совершенно не понравилось. Да и было всё совсем не так. Машка была моей много лет, моей – целиком, полностью, до последней клеточки. Она принадлежала мне вся. А Валерка, каким-то чудом урвавший мизерный кусочек в виде случайного секса, всерьез думал, что владел ею.

Он вдруг полез в карман и вынул две небольших фотографии – черно-белых, явно любительских, формата «девять на двенадцать» – и протянул мне.

– Что это? – машинально взяв снимки, спросил я.

– А ты сам посмотри, – и он отвернулся, докуривая сигарету.

На первом снимке они сидели на диване – Валерка держал Машку на коленях и выглядел так, словно вот-вот умрет от свалившегося на него счастья. На второй была Машка и еще неудачно обрезанный профиль какой-то девчонки, ее я не знал. Машка, закинув руки, поднимала вверх волосы и смотрела куда-то в потолок. Длинная тонкая шея, профиль, темные – явно от помады – губы, чуть прикрытые глаза. Моя Машка…

Фотография была склеена из нескольких обрывков, держалась на скотче с обратной стороны, и я почему-то сразу понял, что это было делом рук Валеркиной дамы сердца. Это я тоже проходил – Ника однажды разорвала в клочки карандашный набросок, найденный у меня в сумке, и я точно так же склеивал его по кусочкам.

– Ну и что? – равнодушно бросил я, возвращая фотографии Михееву.

– Ничего, – он снова убрал их в карман. – Хотел, чтобы ты это увидел.

– Думал, что мне будет больно?

– Не знаю… мне бы было.

Я вынул телефон, открыл галерею и протянул Валерке:

– Ты не знаешь, что такое боль по-настоящему, по-взрослому. И если не боишься, можешь посмотреть.

Он нерешительно взял телефон и бросил взгляд на первую открывшуюся фотографию – обнаженная Машка сидела спиной к объективу на разобранной постели и, потягиваясь, точно так же поднимала руками вверх волосы – совсем как на том старом снимке, который Валерка только что убрал в карман. Я даже помнил, когда и где снимал это – на даче, летом, сразу после получения диплома.

Он перевел затравленный взгляд с телефона на меня, и я протянул руку, чтобы забрать, но Валерка вдруг сделал шаг назад:

– Нет, погоди… у тебя наверняка есть еще. Я… хочу посмотреть.

– Да ты мазохист, Михеев, – пошутил я, выбивая из пачки новую сигарету и понимая, что мы тут застряли. – Идем хоть на лавку тогда сядем, что ли, у меня два операционных дня подряд было.

Мы зашли за кафе, Валерка следовал за мной, как привязанный, послушно уселся на лавку и, взяв телефон обеими руками, принялся вглядываться в фотографию Мари. Я, откинувшись на спинку и вытянув ноги, курил и исподтишка наблюдал за тем, как меняется выражение его лица. Я знал, что за этим вполне безобидным снимком с легким налетом эротики последуют совсем другие – те, где будет Мари в «тематическом» антураже, и мне было интересно, сможет ли Михеев это выдержать. Всегда любопытно наблюдать за тем, как душевный мазохизм борется в человеке с желанием не испытывать боли. Почему-то всегда побеждает первый, это я знал по себе.

Валерка осторожно листал пальцем снимки, и я видел, как его глаза вспыхивают интересом. Ну, еще бы… Моя Мари всегда выглядела на снимках привлекательной, опасной, манящей, сексуальной – такой, какой и была для меня и для каждого, кто это видел.

– Почему… нигде нет лица? – выдохнул Михеев спустя несколько минут.

– Она не хотела.

Валерка неопределенно кивнул, как будто понял, и продолжил рассматривать фотографии. Я уже пожалел, что вообще дал ему телефон – снимков там было такое множество, что процесс мог затянуться на долгое время. Но я видел и то, что Михеев ни за что не вернет мне смартфон, пока не дойдет до конца.

– Как у тебя поднималась рука, скажи? – рассматривая снимок, на котором была спина Мари, исполосованная чем-то однохвостым, снова спросил Михеев. – Как ты вообще додумался?

– Ну, ты же, как я понял, изучил вопрос – так зачем спрашиваешь? Мы об этом не думаем – мы так дышим.

– Как пафосно…

– Как есть… и это… пойдем в помещение, а? Тут холодно, – я вдруг почувствовал, что октябрьский вечер все-таки взял свое, и температура опустилась, воздух сделался почти ледяным.

– Там слишком много людей, – мотнул головой Валерка. – Ты ведь не хочешь, чтобы все узнали, правда?

И вот тут я разозлился, вырвал из его руки телефон и, резко поднявшись с лавки, пошел в кафе, проигнорировав окликнувшую меня в холле Наташку. Забрал из гардероба куртку и снова вышел на улицу – Михеева там, к счастью, уже не было, потому удалось избежать скандала и назревавшего мордобоя. Я до сих пор хорошо помнил нашу драку на вечеринке много лет назад, когда, собственно Валерка и стал невольным свидетелем наших с Мари игрищ. Нет, повторять это я не хотел хотя бы из уважения к ее памяти.

Дневник Мари.

«Михеев отловил меня после злополучной вечеринки у моего собственного подъезда. Был один из тех редких вечеров, когда я собиралась побыть дома и сделать кое-какие дела, потому что Денис дежурил. Но не тут-то было…

Валерка преградил мне дорогу буквально в трех метрах от крыльца:

– Маша… нам надо поговорить, – чуть склонив по привычке голову к правому плечу, попросил он.

– Валера, я тебе всё давно сказала, ничего нового не будет. Дай мне пройти.

– Нет, – спокойно заявил он, не трогаясь с места. – Я ждал тебя больше часа и не уйду, не поговорив.

– Ты действительно не понимаешь ничего или прикидываешься?

– Всё я понимаю. Но ты должна меня выслушать.

– Я не должна ничего и никому.

– Ошибаешься, – вдруг произнес он, и я удивленно посмотрела ему в глаза. – Ты должна своему Денису… как там у вас это правильно называется?

– У кого – у нас? – механически спросила я, лихорадочно соображая, к чему он клонит.

– Не хочу оскорблять тебя словом «извращенцы»… – и я перебила:

– Так, а вот это тебя совершенно не касается!

– Ты так и не понимаешь, что всё, где есть ты, меня касается? Если тебе будет нужно, я согласен научиться и этому.

Я не знала, что мне делать – смеяться или плакать. Определенно, влюбленный Валера думал, что достаточно просто захотеть – и ты уже машешь ремнем так, как это делает тот же Денис, например… Беда с дилетантами…

– Валера, я повторяю – не лезь туда, где тебе не место, понятно? Мы в это не играем, мы так живем. И просто любопытствующим там нечего делать. Так что иди-ка ты, пожалуй, к своей Свете – так ведь, кажется, ее зовут?

Валерка скривился, как будто отхватил кусок лимона:

– Маш… да при чём тут Света… это всё вообще неважно.

– Какой же ты дурак, Валера. Ты вот обижаешься, что я тебя отталкиваю, но вряд ли тебе в голову приходит, что ты-то поступаешь точно так же со Светой.

– Маша, я же сказал – ни при чём тут Света. Если хочешь знать, я давно собираюсь от нее уйти…

– … но останавливает папа-военком, да?

Это я знала, конечно, от вездесущей сплетницы Сашки, моей школьной и институтской подружки, бывшей в курсе всего, что происходило с нашими бывшими одноклассниками. Отец Светы действительно не раз вслух говорил, что если Михеев посмеет бросить его Светлану, окажется в армии в районе мыса Челюскин или Берингова пролива. Уж не знаю, почему он так низко ценил собственную дочь, чтобы удерживать возле нее парня угрозами…

– Плевал я на папу-военкома! – рявкнул вдруг покрасневший Михеев. – В конце концов, никто еще не сломал себе жизнь службой в армии, уж если на то пошло! Отслужу, не лопну!

– Ты не ори-ка, а? – негромко попросила я, прищурившись. – Я же тебе не Света и не ее папаша. Или там орать – голос пропадает? – Михеев шагнул ко мне, но я предостерегающе вытянула вперед руку: – Даже не пробуй, – и он, словно опомнившись, отошел назад. – Короче, Валера, я больше не хочу это всё обсуждать. И еще… серьёзно говорю – не лезь туда, где не понимаешь. Нельзя вот так, за здорово живешь, взять в руки девайсы, понимаешь? Если у тебя нет к этому склонности…

– А я не знаю, есть или нет, – перебил он, вытаскивая из кармана пачку сигарет. – И не узнаю ведь, если не попробую, верно?

– Ну, со мной ты это пробовать не будешь точно.

– А почему? – закуривая, поинтересовался Валерка. – Все когда-то начинают, никто не рождается с плеткой в руке. Наверняка ведь и Денис с кем-то начинал. Ну, так и я начну – какая разница?

– Между тобой и Денисом она примерно с Марианскую впадину, – насмешливо сообщила я.

– Ну, разумеется! Но всё приходит с опытом, ведь так? Возможно, ты окажешься такой хорошей учительницей, а я – настолько внимательным учеником, что еще удивлю тебя?

– Ты глухой или тупой? – разозлилась я. – Сказала только что – со мной ты опыта набираться не будешь. И вообще со мной ничего не будешь, понятно? Всё, отойди! – я решительно отодвинула его с дороги и поднялась на крыльцо, приложила чип к замку домофона.

Валерка придержал мне дверь, и я испугалась, что сейчас он рванет следом, и тогда я мало что смогу сделать, но нет – все-таки воспитание взяло верх, и Михеев не стал меня преследовать.

В квартире я зачем-то заперлась на все замки и накинула цепочку – как будто боялась, что Валерка начнет ломиться в дверь, хотя он никогда бы так не поступил. Почти до самой ночи я просидела у окна в кухне с сигаретами и кофе, вглядывалась в опустившиеся на город сумерки и все думала – ну, вот как получается, что человек может полюбить кого-то настолько сильно, что готов даже поломать себя и попытаться разделить с объектом своей страсти то, что ему самому даже в голову бы прежде не пришло делать? Ну, как я могу представить себе Валерку опускающим плеть на мою спину? Валерку?! Да я же от смеха умерла бы… Нет, уж кому что дано, и вот Михееву как раз свыше не досталось ни капли садизма или той брутальности, которая заставила бы меня смотреть на него с интересом и – тем более – практиковать с ним что-то «тематическое».

Но то, с какой готовностью он собирался овладеть чуждыми ему навыками ради меня, вызывало даже какое-то своеобразное уважение».

Я не знал об этом. Но что с того, если бы даже она сказала мне, как Михеев преследует ее? Опять бить ему морду? Мы уже не школьники, а слов Валерка решительно не понимал. К тому же, пока он не распускал руки и не пытался прикасаться к моей женщине, я и предъявить-то ему ничего бы не смог и не хотел бы выглядеть ревнивым идиотом, которые следит за Машкой денно и нощно.

Странно было другое – почему всё же Мари не сказала мне об этом? Боялась, что мы снова начнем выяснять отношения на кулаках, а она терпеть этого не могла? Жалела Михеева, понимая, что я опять наваляю ему?

Мне даже в голову не приходила мысль, что все могло быть куда проще. Мари просто не хотела волновать меня ерундой, с которой при ее-то характере запросто разобралась бы сама.

А ведь после злополучной вечеринки, где случайным свидетелем наших с ней забав стал Валерка, Мари довольно долго не разговаривала со мной. Я понимал, что кругом виноват – или не надо было делать то, что я сделал, или потом не надо было вести себя так, словно я об этом пожалел. Мари была права, когда говорила – если ты Верхний и так решил, то не оспаривай собственное решение, не жалей о нем. Возможно, тогда я тоже дал ей почву для размышлений, пошатнул ее уверенность во мне, заставил посмотреть на меня как на Верхнего чуть иначе, чем прежде.

– Скажи, ты действительно прочитал всё прежде, чем отдать мне?

Я сижу в кухне Олега, курю и наблюдаю за тем, как мой друг переворачивает ножом два больших стейка на гриле.

– Ты о чем? – он настолько погружен в то, чем занят, что, похоже, даже не слышал вопроса.

Приходится повторить, и Олег, тяжело вздохнув, произносит:

– Конечно. И отдал тебе только то, на что ты имеешь полное право, не больше.

– Их ведь много, этих дневников, да? – я могу об этом не спрашивать, потому что точно знаю – их много, Мари писала всегда, еще со школы, скрупулезно фиксируя всякие мелочи, о которых я, например, иной раз вообще не помнил.

– Да, – ровным тоном отвечает Олег, сбрасывая стейки с гриля на тарелки. – Но я сказал – всё, на что ты имеешь право, я тебе отдал. Остальное принадлежит только мне. Ну, и еще одному человеку, но я не думаю, что ей это нужно.

– Ты об этой Ляльке?

– Да. И хватит о ней, – чуть морщится Олег, придвигая одну из тарелок мне.

– Ты прочитал? – представляя, каково ему было, все-таки интересуюсь я.

– Прочитал.

– Поговорить об этом не хочешь?

– Нет, не хочу. Ешь, а то остынет, – и Олег с мрачным видом заносит над своим стейком нож и вилку, а я понимаю, что пора остановиться и больше не доставать его вопросами.

Ужинаем молча, но я физически ощущаю напряжение, исходящее от Олега. Он, против обыкновения, сегодня не в кимоно, а в спортивных брюках и без майки, и я вдруг вспоминаю, как розовели щеки у вечно бледной Мари, когда она оказывалась рядом с ним, как в ее глазах начинали метаться черти… Она прихватывала нижнюю губу зубами, и только я понимал, что она испытывает в такие моменты. Я помнил это выражение лица с юности…

– Как ты живешь… без Темы? – вдруг вырывается у меня.

У Олега дергается стянутая шрамом щека:

– Как все те, кто о ней не знает.

– Но ты-то не все, – представления не имею, зачем вообще об этом спросил и почему так настаиваю на продолжении разговора, по окончании которого обоим будет больно.

– Чего ты хочешь, Денис? – как-то устало спрашивает вместо ответа Олег и смотрит на меня в упор.

– Не того, о чем ты подумал. Я просто пытаюсь представить, каково тебе.

– Представь, каково тебе самому, а потом усиль это раз в десять.

«Э, нет… тут ты приуменьшил, дружок, – думаю я, опустив голову. – Если усилить мою боль, то меня разорвет в клочки…»

– Но… так ведь невозможно, Олег. Ты живой, значит, надо как-то…

– Не говори этих банальностей, – отрезает он. – Я не жив ровно с того дня, как… Телом я здесь, но, к счастью, всё это временно. Я давно с ней, с ней ушло то, что вообще имело для меня хоть какую-то ценность. И поверь, это вовсе не Тема, как ты можешь подумать.

– Очень приятно слышать, как ты называешь меня зацикленным придурком.

– Я? – удивляется Олег, прикуривая сигарету. – Когда я такое сказал? Ты снова слышишь только то, что хочешь сам. Задал вопрос, но ждешь на него ответ, который укладывался бы в твое видение ситуации. А у меня всё иначе, понимаешь? Это ты с чего-то решил строить свою жизнь исключительно вокруг Темы.

– Ну, ты не перегибай уж. У тебя самого…

– А что – у меня? Мы с Мари четко проводили границу. У нас была обычная жизнь, которая начиналась сразу, как мы выходили из «норы».

– Да конечно! Одни твои самурайские причуды чего стоили, вспомни! Это же форменный дом-саб, эти сидения на коленях поодаль от стола, эти чайные церемонии, кимоно и поклоны! Я помню, где и когда впервые это увидел! И помню, что на самом деле за этим стояло!

Он окидывает меня тяжелым взглядом, от которого хочется забиться под стол. Но я уже влез в разговор, который теперь нужно довести до конца – иначе не стоило и начинать.

– Вот я об этом и говорю, – вздыхает Олег, стряхивая пепел с кончика сигареты. – Ты видишь Тему в кирпичах, там, где ее нет в принципе. Мари знала, что мне нравится эта игра – и подыгрывала потому, что ей это тоже нравилось, а вовсе не потому, что я ее заставил. Она к этому пришла сама, через пару лет после того, как мы с ней… Сама, понимаешь? Я ее не принуждал. Да – обучил кое-чему, но только после того, как сама попросила. Не делала бы – я бы и не настаивал, мне вполне хватало ее такой, как она была. Но Мари было важно всё вот это потому, что она хотела разделить со мной мои интересы. Хотела доставить удовольствие мне и понимала, как и чем, только и всего. А ты увидел в самых простых ритуалах дом-саб.

– Да потому что это он и есть! Ты просто не хочешь этого признать, чтобы не опуститься со своих небес на один уровень со мной!

Никогда прежде я не замечал в его взгляде столько снисходительности по отношению к себе – как будто разговаривает с клиническим идиотом.

– Я не буду объяснять тебе то, что ты, видимо, не в состоянии понять и принять.

– Ты говоришь как Мари! Вы даже в этом стали похожи!

– Иногда люди прорастают друг в друга, не знал? Это и называется любовью – когда уже не разберешь, где заканчивается один и начинается другой, – спокойно произносит Олег, словно не замечая моего взвинченного состояния.

Я и сам удивляюсь тому, что со мной творится – совершенно не собирался затевать ссору или пытаться вывести Олега, а вот поди ж ты… Как будто вместо крови вдруг потекло что-то ядовитое, разъедающее меня изнутри. И это так больно, что хочется кричать, но я не могу – нет голоса. А он продолжает смотреть на меня всё тем же снисходительным взглядом, докуривает, придавливает окурок в пепельнице:

– Ну, что ты маешься, Денис? Найди себе нижнюю, и всё пойдет как надо.

– Конечно! Это же так просто, стоит только захотеть.

– Вот именно, – словно не замечая сарказма, подтверждает он всё тем же спокойным ровным тоном. – Стоит только захотеть и выкинуть из головы фантом, как всё наладится. Если прекратить искать в каждой женщине ту Мари, которую ты придумал.

– А ты можешь? Вот ты сам можешь выкинуть ее из головы и найти другую, а?

– Я не могу. Но только потому, что мне это не нужно. Я знаю, что проживу и без Темы, раз уж всё сложилось таким образом. Я умею контролировать свою голову и свое тело, мне это не сложно. А тебе придется что-то с собой делать, Денис, иначе действительно окажешься в психушке.

…его абсолютную правоту я признаю, лёжа дома в темной спальне и прижимая к груди эту злосчастную тетрадь с японкой на обложке.

Дневник Мари.

«Я всегда смотрю на него с каким-то внутренним трепетом. Не знаю, почему так, но всякий раз, когда он оказывается рядом со мной, я чувствую, как все дрожит, и словно бы кровь останавливается во всех венах. Так было с первого дня, хотя я изо всех сил сопротивлялась и не хотела никаких отношений. Но он смотрел на меня, и я почему-то четко знала – рано или поздно между нами что-то случится, что-то произойдет, даже если я не буду этого хотеть. Я просто не смогу сопротивляться.

Я сознательно держала его на расстоянии – и умирала внутри от странного чувства, заставлявшего оставаться рядом, пусть и на вытянутую руку. Я понимала, что он всё равно преодолеет это расстояние, а я не смогу препятствовать. Да и не захочу, если уж быть честной до конца. Нет, меня подстёгивало вовсе не то, что Денис нравился большинству девиц в любой компании, где оказывался. Я чувствовала в нем что-то совсем другое, он чем-то отличался от остальных парней – чем-то незнакомым, даже опасным. Я не понимала, как это называется, не знала, что с этим делать, зато четко понимала – сопротивляться этому не смогу, потому что глупо.

Мы познакомились, не будучи еще в Теме, мы даже не знали, что это, но оба понимали, что в нас есть нечто, отличающее от всех. Денис разобрался в себе раньше, ну, не мудрено – с таким наставником, как Олег. А меня он сам ввёл в Тему так, что я даже не ощутила этого перехода от нормальной жизни к тому, что, оказывается, всегда сидело у меня внутри. Думаю, для нас обоих это было своего рода спасением – не пришлось давить в себе ростки того, что нормальным людям кажется ужасным. Есть девиации, с которыми вполне можно ужиться, если вовремя найти того, кто дышит тем же воздухом. И нам повезло – и мне, и Денису.

Когда я открыла в нем это, всё как-то сразу стало проще, что ли. Я вдруг начала замечать, что он не видит никого вокруг, что для него существую только я, а все эти толпы желающих ничего совершенно не значат. И мне даже в голову не приходило, что, возможно, моя ценность заключается как раз лишь в том, что я могу дать ему в Теме. Это было не так, это действительно было не так – и я убеждалась в этом десятки раз. Денис меня любил – независимо от Темы, она была просто приятным бонусом, хоть и довольно ощутимым.

Я знала, что, стоит мне кивнуть головой, и мы поженимся, будет семья, дети – и что там еще полагается хотеть молодой девчонке. Проблема заключалась во мне – я этого не хотела. Никогда не хотела, ни с Денисом, ни с кем.

Но объяснить это ему, конечно, было невозможно. Ревнивый до пелены в глазах, он не понимал, как такое вообще может быть, ему сразу чудились какие-то мифические мужики, ради которых я хотела уйти от него. Глупый… я не ушла бы никогда, не начни он так сильно перегибать палку».

Глупый я в то время действительно постоянно подозревал Машку в неверности и даже не хотел пораскинуть мозгами и понять – ну, когда? Когда ей бегать от меня налево, если мы постоянно вместе – пусть не буквально, но все-таки? Лекции в институте, практика, которую не прогуляешь, чтобы потом не отрабатывать, высунув язык, перед сессией, работа – и всё свободное время вдвоем в комнате у Серёги. Машка не могла нормально выспаться, как, собственно, и я – о каких изменах могла идти речь? Но это сейчас я анализирую ситуацию и прихожу к таким, казалось бы, очевидным выводам, а тогда…

Тогда любой парень или мужчина, оказавшийся рядом с Машкой, казался потенциальной угрозой для моих отношений, уж не знаю, почему я так думал. Она ведь никогда не давала мне повода. Но дело было, скорее всего, как раз в этой ее внутренней свободе, в том, что она открыто заявляла, что не нуждается в каких-то общепринятых ценностях вроде штампа в паспорте. Это казалось мне странным и заставляло думать, что Машка просто не хочет этого со мной. А она не хотела вообще ни с кем. Но мой охотничий инстинкт постоянно подзадоривал – мол, как это так, неужели мы сдадимся и позволим ей делать то, что она хочет? Она – добыча, она должна вести себя как добыча, а не как хищница, должна подчиняться нашим правилам. Но Машка и правила всегда находились по разные стороны, она вообще жила так, как хотела сама, умудряясь при этом, правда, практически не выходить за нормы морали.

Я знал, что ее поведение и принципы кажутся странными не только мне. Даже ее подруга Сашка, знавшая Мари со школы, и та находила ее «задвиги» странными и не совсем понятными. Она, кстати, постоянно предпринимала попытки завалиться под меня – в прямом смысле, и это смотрелось жалко и отвратительно одновременно.

Во-первых, она мне совершенно не нравилась – никогда не нравилась, еще с момента первой встречи. Да, она была красивая, но какая-то кукольная. Ненастоящая. Но дело было даже не в этом. Сашка была совершенно пустая внутри, в ней не было ни изюминки, ни шарма, ни чего-то цепляющего, как в той же Мари. Просто оболочка без начинки, красивый фантик, в котором нет конфеты. И так, кстати, думал не только я. Мой одногруппник Женька, внук нашего декана, на втором курсе вдруг увидел Сашку другими глазами и решил к ней подкатить. Я не стал никак комментировать эту затею просто потому, что не считал это нужным. Женька встречался с ней ровно неделю – именно такого срока ему хватило, чтобы понять – даже в постель он с ней не хочет. Ну, собственно, я ведь тоже в свое время не захотел.

Во-вторых, сама Сашка, конечно, не понимала, чего ей не хватает, чтобы удержать рядом парня. Она искренне считала, что вполне достаточно лица и гонора, которого, кстати, было на троих. Уверенная в своей неотразимости Сашка абсолютно серьезно думала, что такой приз, как она, многие хотели бы иметь. Ну, да – пока она не открывала рот, возможно.

Собственно, вся ее дальнейшая жизнь из-за этого сложилась вовсе не так, как Сашка мечтала. Она вышла замуж по расчету за сына главного врача одной из больниц – он учился на курс старше нас, но не продержалась в этом браке и года, муж ее просто выставил. Устроилась работать в хороший медицинский центр и закрутила роман с заведующим отделением, где работала. Но тот был женат, имел двоих детей и уходить из семьи не собирался. Тогда Сашка решила, что ребенок поможет ее избраннику принять решение. Он его принял – но не в пользу Сашки. Сына признал, фамилию и отчество дал свои, но и всё. Сашка бесилась – не на то рассчитывала. Через несколько лет она предприняла вторую попытку и родила дочь, однако тут вышла осечка, и ребенка пришлось записать на фамилию и отчество Сашки. Хитрый мужик из семьи не уходил, но и Сашку не отпускал, так и жил на два дома. Сашка от такой жизни подурнела, как-то быстро обабилась, ходила вечно злая – мы иногда встречались на планерках в больнице, она тоже брала дежурства. В общем, иногда внешность не решает вообще ничего.

А в то время, когда Сашка была еще молода и красива, ей казалось, что уж я-то точно должен на нее западать, она ведь искренне считала, что Мари сравнения с ней не выдерживает. Ну, так и было – она Мари в подметки не годилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.