# Сибирские купцы. Торговля в Евразии раннего Нового времени

Эрика Монахан

Ключевую роль в утверждении и расширении власти Московского государства, а затем и Российской империи в этнически пестром сибирском приграничье сыграла континентальная торговля. Книга Эрики Монахан – попытка проанализировать связь между купеческим миром и государственным строительством в раннее Новое время, а также пролить свет на социальную историю нескольких купеческих династий в России. В центре внимания исследовательницы – несколько поколений трех семей, которые вели торговлю в Сибири более столетия: Филатьевых, принадлежавших к купеческим элитам России; Шабабиных, иммигрантов-мусульман, освоивших местную и дальнюю торговлю, при этом успешно совмещавших частное предпринимательство со служением российскому государству; и Норицыных, торговцев более скромного статуса, активно участвовавших в развивающейся российско-китайской торговле. Автор книги исследует образ жизни, который они вели, стратегии, к которым они прибегали в отношениях с государством, а также социальные ниши, которые они занимали в сибирском пограничье. Эрика Монахан – историк, профессор Университета Нью-Мексико, США.

Historia Rossica


Эрика Монахан

Сибирские купцы

ТОРГОВЛЯ В ЕВРАЗИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ


Новое литературное обозрение

Москва

2024


Erika Monahan

The Merchants of Siberia

TRADE IN EARLY MODERN EURASIA


Cornell University Press

2016

УДК 339(470+571)(091)«16»

ББК 63.3(2)45-2

М77

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман


Редактор серии И. Мартынюк


Перевод с английского А. Терещенко

Эрика Монахан

Сибирские купцы: торговля в Евразии раннего Нового времени / Эрика Монахан. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Historia Rossica»).

Ключевую роль в утверждении и расширении власти Московского государства, а затем и Российской империи в этнически пестром сибирском приграничье сыграла континентальная торговля. Книга Эрики Монахан – попытка проанализировать связь между купеческим миром и государственным строительством в раннее Новое время, а также пролить свет на социальную историю нескольких купеческих династий в России. В центре внимания исследовательницы – несколько поколений трех семей, которые вели торговлю в Сибири более столетия: Филатьевых, принадлежавших к купеческим элитам России; Шабабиных, иммигрантов-мусульман, освоивших местную и дальнюю торговлю, при этом успешно совмещавших частное предпринимательство со служением российскому государству; и Норицыных, торговцев более скромного статуса, активно участвовавших в развивающейся российско-китайской торговле. Автор книги исследует образ жизни, который они вели, стратегии, к которым они прибегали в отношениях с государством, а также социальные ниши, которые они занимали в сибирском пограничье. Эрика Монахан – историк, профессор Университета Нью-Мексико, США.

В оформлении обложки использована иллюстрация «Русская одежда от XIV до XVIII столетия. Охобень и шапка» из кн.: Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск, с рисунками, составленное по высочайшему повелению. СПб., 1841–1862. Ч. 1. С. 10.


ISBN 978-5-4448-2379-8


The Merchants of Siberia: Trade in Early Modern Eurasia, by Erika Monahan, published by Cornell University Press

Copyright © 2016 by Cornell University

This edition is a translation authorized by the original publisher


© А. Терещенко, перевод с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

> Посвящаю Сету


Карта 1. Евразия на рубеже XVII–XVIII веков


## ВВЕДЕНИЕ

> Merchant Adventurer, and free of Russia.

> Эпитафия на надгробном камне Ричарда Чемберлена, умершего в 1562 году

> И тот де индиец тому гораздо подивился, что ему нигде обиды нихто ничего не учинил.

> Доклад Посольского приказа о беседе с индийским купцом Сутуром Кедековым, XVII век

Ричард Чемберлен торговал скобяными изделиями, был членом городского управления и купцом. Он был одним из учредителей Компании купцов-путешественников для открытия новых земель, предшественницы Российской компании, которая, будучи сформирована в 1555 году, стала первой масштабной торговой компанией раннего Нового времени. Когда в 1566 году Чемберлен был похоронен рядом со своей первой женой на кладбище прихода Святого Олафа в Лондоне, эпитафия на его надгробном камне гласила: «Merchant Adventurer, and free of Russia»[1]. Вероятно, эту фразу следует перевести «купец-путешественник, вольный жить и торговать в России» – интересно, что он выбрал подобную формулировку, которая в XVI веке не была в официальном ходу ни в Российской компании, ни у властителей самой России. Однако, столкнувшись с этой эпитафией, я услышала ее по-своему. В 1990‐х годах, когда Россия открылась, я сама пыталась заниматься бизнесом в этой стране, и, вспоминая этот опыт хронических трудностей и осознания тщетности любых моих усилий, я отнеслась к этому человеку с горячим сочувствием. Я перевела фразу «free of Russia» как «свободный от России» и услышала, как Чемберлен произносит ее со вздохом измученного человека, наконец освободившегося от тяжкого бремени, для которого это освобождение важнее успеха или неудачи, и сообщает потомству, что ему уже не придется нести тяготы российского делового мира. Ему хватило[2]. Если Чемберлен хотел поделиться именно этим чувством, он был отнюдь не единственным, кого доконало ведение дел в России. Многочисленные источники сетуют на продажных чиновников, ненадежных партнеров, ужасающие трудности с логистикой, холод, расстояние, аморфную нормативно-правовую базу, а также языковые и культурные барьеры, затруднявшие поиск покупателей в России. Все это мешало не только иностранцам, но и местным уроженцам. Даже самые привилегированные русские купцы имели дело с конкуренцией с обоих концов социального спектра. Немало предприимчивых крестьян с Русского Севера, начав с мелочной торговли, стали богатейшими купцами. Еще находясь внизу общественной лестницы, они иногда выступали в роли приказчиков иностранных купцов, что угрожало их более богатым соотечественникам потерей конкурентных преимуществ. Но и самые влиятельные лица в стране не гнушались торговли: боярин Борис Иванович Морозов, свояк царя, активно участвовал в двух важнейших экспортных отраслях Московии, вывозе юфти и поташа[3]. Нелегко было делать дела в Московии.

И однако же высеченная в камне эпитафия английского предпринимателя не отдает должное широчайшему спектру возможностей, открывавшихся для торговли в России раннего Нового времени. К слову, будучи англичанином в России во времена Ивана IV, Чемберлен был освобожден от всех пошлин – на такие льготы не могли рассчитывать даже самые привилегированные русские купцы. И конечно же, не было такой льготы у индийского купца-экспата Сутура Кедекова. Более того, будучи временным жителем Астрахани, Кедеков платил одну из самых высоких пошлин в России, и все же он «гораздо подивился» благоприятным условиям для торговли, с которыми он столкнулся. По его словам, в отличие от Персии, нигде в России, ни в Астрахани, ни в Казани, «обид никаких ни от кого не было и торговать ему дали повольною торговлею… пошлину имали прямую и отпускали ево везде без задержания»[4]. Разумеется, фразу индийца, дошедшую до нас в докладе Посольского приказа, можно воспринимать со скепсисом. У купца могли быть причины приукрашивать свои впечатления в беседе с дьяком, задававшим ему вопросы, но мы не должны исходить из того, что дьяк приукрасил свой доклад: как же тогда объяснить объемистые жалобы на злоупотребления, которые такие же дьяки сохранили для истории?

Дело в том, что взгляд через призму опыта Кедекова отнюдь не является господствующим в историографии, посвященной российской торговле: как правило, в книгах историков государство предстает жестоким и давящим, а русские купцы – мошенниками, причем и государство, и купцы отличаются крайней некомпетентностью. Но перспектива нашего индийца заслуживает внимания – Кедеков был отнюдь не одинок. Не вполне ясно, была ли торговая среда действительно столь располагающей или же просто прибыль от торговли в России вознаграждала за все трудности, но факт остается фактом: тысячи купцов приезжали торговать в Россию раннего Нового времени. На протяжении XVII столетия Российская империя приняла тысячи переселенцев с Ближнего и Среднего Востока, из Центральной Азии и Индии (но не из Китая). В 1730‐х годах, опрашивая потомков эмигрантов из Бухары, немецкий академик Г. Ф. Миллер получил сходные ответы: их предки переехали в Сибирь, потому что там было удобно торговать. Может ли быть так, что Московия была столь благоприятной для коммерции по сравнению с системами, находившимися к востоку от нее, а по сравнению с системами, лежащими к западу, московский торговый мир был хаотичным и коррумпированным? Эта версия (проблемная тем, что она воплощает ориенталистские общие представления о Востоке и Западе) меркнет на глазах, если вспомнить, что в XVII веке в Россию надолго переехали почти 1400 западных европейцев. Некоторые европейские купеческие семьи действовали в России на протяжении почти всего столетия; 50 английских, голландских и немецких купцов крестились в православие, сделав Россию своей физической и духовной родиной[5]. А Ричард Чемберлен принадлежал к первому поколению купцов Московской компании – тем, кому Иван IV даровал щедрые льготы в обмен на английское оружие и в надежде на так и не заключенный союз. Я не хочу сбрасывать со счетов последнее слово умирающего человека, обращенное к потомкам, но при Романовых английским купцам в России пришлось тяжелее, нежели Чемберлену. Однако же они продолжали туда ездить.

Столкновение этих двух взглядов приводит нас к цели этой книги: описать деловой климат и рассказать о жизни купцов в России раннего Нового времени. Два приведенных выше примера связаны с иностранными купцами, чьи коммерческие интересы на время привели их в Россию. Разумеется, мы не отказались бы узнать о тысячах других купцов, относящихся к этой же категории. Но мы еще меньше знаем о тех купцах, которые были подданными царя. Эта книга посвящена им. Конечно, одна книга не может начать повествование об истории всех таких купцов в России раннего Нового времени, особенно принимая во внимание утверждение Иоганна де Родеса, что в России торговали все. «Всякий – пишет он, – даже от самого высшего до самого низшего, занимается и думает только о том, как бы он мог то тут, то там выискать и получить некоторую прибыль»[6]. Поэтому настоящая книга сосредотачивает свое внимание на купцах, торговавших самыми различными товарами, привезенными в Россию западными и восточными купцами, в регионе, ставшем самым крупным территориальным приобретением государства в XVII столетии. Настоящая книга посвящена сибирским купцам – обычаям, к которым они пришли, стратегиям, к которым они прибегали в отношениях с государством, а также нишам, которые они заняли в сибирском пограничье вместе со своими друзьями, семьями и конкурентами.

### СИБИРСКИЕ КУПЦЫ

Сцена сибирской торговли была удивительно разнообразной для такого упорядоченного и иерархического общества, как «московитское». Крайняя неоднородность торгового населения подтверждается тщательно сохраненными страницами сибирских таможенных книг, из которых сразу становится ясно, что купцы делили рынок со служилыми, женщинами, мясниками, татарами и, до известной степени, чиновниками и коренными жителями[7]. Настоящая книга посвящена тем, кто известен как привилегированные купцы. Они принадлежали к одной из трех групп, существовавших приблизительно с конца XVI века до 1720‐х годов, членство в которых определялось государством. Три категории привилегированных купцов в Московии были таковы: гости, гостиная сотня и суконная сотня. Эти купцы почти всегда были русскими.

Прежде чем мы пойдем дальше, необходимо вкратце оговорить происхождение, льготы и обязательства привилегированных купеческих корпораций. Выяснить происхождение и смысл всех этих статусов сложно, потому что все они (гости, гостиные сотни, суконные сотни) прекрасно существовали до того, как стали формальными корпорациями, членство в которых определялось Московским государством. К примеру, в Московии XVI века параллельно существовало два вида гостей: те, чей статус определялся великим князем Московским, и те, чей статус им не определялся. Более того, их привилегии не только изменялись со временем, но и, что не удивительно в стране «персональных договоренностей», могли быть разными в зависимости от тех или иных грамот. В числе самых распространенных льгот изначально были свобода от постоя военных, разрешение на частное винокурение и право на рассмотрение дела в суде в Москве. В целом можно сказать, что на протяжении XVII века привилегии стали более единообразными и многочисленными. К 1648 году гости были свободны от выплаты тягла в Москве, хотя, по всей видимости, они пользовались налоговыми льготами уже до того, как получили официальные грамоты, подтверждавшие эти льготы[8]. Как правило, гости платили таможенные пошлины с товаров, которыми они торговали.

Каждый гость получал индивидуальную грамоту от царя, что было отражением московской политической культуры, построенной на личных связях, но грамоты, которая бы учреждала саму корпорацию, не было. Когда гости действовали в частном порядке, они очень напоминали влиятельных купцов в других государствах раннего Нового времени, не имевших официального статуса, который бы обязывал их к государственной службе. Когда же гости служили государству, их можно в функциональном плане сравнить с торговыми посланниками других стран, получившими назначение для выполнения конкретной задачи, – купцами, присланными от лица короля или хана. Их государственная служба, как правило, заключалась в том, что они комплектовали бюрократический аппарат, связанный с торговыми или фискальными вопросами, или выступали в роли торговых агентов царя. Их обязанности могли простираться и на другие сферы – например, контроль над строительными проектами или осуществление дипломатических миссий за границей. Это была в высшей степени привилегированная группа. Между 1613 и 1725 годами число гостей варьировалось от десяти (в 1725 году) до шестидесяти одного (в 1687 году), но в среднем составляло около тридцати двух[9].

Если гости были «генералами коммерческих проектов» России, то второй эшелон купцов, гостиная сотня, были «торговым войском», предназначенным для того, чтобы в любой момент выполнять обязанности, считавшиеся необходимыми для оздоровления финансовой ситуации в империи. В отличие от более эксклюзивной корпорации гостей, гостиная сотня и суконная сотня насчитывали несколько сотен купцов. Членство в этих корпорациях было наследственным и распространялось на всех близких родственников мужского пола (братьев, сыновей, племянников)[10]. Суконная сотня гораздо менее заметна в государственных документах. В некоторых она упомянута особо, например в указе царя Федора в 1681 году, но многие государственные документы, упоминающие гостиную сотню, ни слова не говорят о суконной сотне[11]. Тот факт, что плата за бесчестие «крупного» купца из суконной сотни была эквивалентна плате за бесчестие «среднего» купца из гостиной сотни, указывает на их более низкий статус[12]. Вероятно, их коммерческой нишей были шерстяные ткани, и они выполняли такие же служебные обязанности, как и члены гостиной сотни – например, служили в Сибирском приказе[13]. В какой-то момент в конце XVII века суконная сотня вошла в состав гостиной сотни[14]. Поскольку купцы суконной сотни практически не принимали участия в сибирской торговле, эта книга больше не будет уделять им внимания. Выполняя государственные обязанности, гости и купцы гостиной сотни вместе с тем стремились к собственной выгоде – когда не находились на государственной службе, а также, до известной степени, на задворках государственной службы. Мне ничего не известно о формальных встречах корпорации гостей, но между ними должна была существовать определенная координация, потому что именно гости определяли, кто будет комплектовать ту или иную таможенную службу, а царь в это вмешивался редко[15].

Выбор определенного ракурса влечет за собой плюсы и минусы, это очевидно для любого проекта. В случае этой книги целью не является ни экономическая история, ни микроистория. В обзоре экономической истории, компонента столь же важного, сколь и неполного, я полагаюсь на существующую историографию. Чтобы стать микроисторией, эта книга должна была бы уделять гораздо больше внимания казакам, служилым, крестьянам и данникам. Таким образом, мой анализ деятельности тех, кто располагал юридическим статусом купца, не создаст полной картины сибирской торговли. Но он может пролить свет на социальную историю купцов в России и продемонстрировать взаимодействие между торговлей и государственным строительством на окраине в раннее Новое время. В Сибири история купцов включает в себя бухарцев – купцов-мусульман, переехавших в Сибирь из Центральной Азии и в награду за это получивших от Российского государства особые льготы, хотя и не вошедших в одну из трех описанных выше привилегированных групп. Настоящая книга пытается показать объемную картину коммерческой жизни в Сибири, обрисовать каждодневные решения и вызовы, а также пути, которыми государственные чиновники могли способствовать или препятствовать коммерческим интересам. Этот подход оправдан потому, что, хотя в теории государство стремилось облегчить деятельность купцов (и обложить ее налогом), на практике контроль центра над периферийной администрацией был осложнен расстоянием и давней традицией самообогащения, существовавшей до того, как чиновники стали получать фиксированное жалованье.

На страницах этой книги мы проследим семейные коммерческие предприятия, порой на протяжении нескольких поколений. Хотя концепция «семейного предприятия» широко известна в истории бизнеса, мы используем другую методологию. Истории семейных предприятий часто основываются на тщательном изучении делового архива. Затем эти записи вводятся в более широкий контекст. Но когда речь заходит о предприятиях семьи Шабабиных или изучаемых в настоящей книге русских купцов, семейного архива не существует[16]. Представленная здесь реконструкция основана на тех моментах, когда члены семьи взаимодействовали с государством. Представьте себе, например, историю Фуггеров или Рокфеллеров, в которой вся информация происходила бы не от деловых записей самой семьи, но от изучения государственных записей – разрешений на ту или иную деятельность, документов о выплате налогов и штрафов, заявлений на получение разрешений, виз и т. д. Когда историк лишен роскоши поместить в центр исследования записи самого учреждения, задача осветить историю семейного бизнеса на протяжении многих поколений становится куда более сложной. Историки, занимающиеся другими сферами, иногда критикуют чрезмерно государственный подход специалистов по истории России, видимо не понимая, что речь идет не о сознательном выборе исследователей, а о необходимости, продиктованной существующими источниками. Это относится и к настоящей истории.

### СИБИРСКИЕ КУПЦЫ В БОЛЕЕ ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

Присоединение Сибири началось в конце XVI века и было поверхностно завершено в течение семидесяти пяти лет, хотя до самого конца XVIII века Российское государство, пытаясь осуществлять свой суверенитет в Сибири, сталкивалось с серьезными трудностями. Ведение дел в обширных континентальных пространствах, на которые Россия только-только распространила свою власть, порождало свою собственную динамику, и историю сибирских купцов нельзя рассказать, не обращая внимания на государство, в котором они действовали, и на шедший вокруг них процесс строительства империи. Поэтому настоящая книга – еще и история Сибири, пограничных пространств, которые государство стремилось контролировать, и живших там купцов. Когда речь заходит о Сибири, на ум сразу приходят ссыльные и пушнина, но история Сибири, о которой здесь повествуется, – это история империи, которая учится функционировать.

Задолго до того, как промышленная революция стала катализатором «экономического роста» и он обрел свою классическую роль средоточия политэкономии, произошла и другая революция. Государства эволюционировали и развились как организмы, отнюдь не сводившиеся к военным функциям, хотя именно возможность вести войну оставалась основой и движущей силой инноваций, о которых идет речь. По мере того как государства эволюционировали от «государств-вотчин» к «налоговым государствам», административное развитие основывалось на понимании, что эффективность государственного регулирования, посредничества и участия в торговле в большой степени служит условием его финансового благоденствия[17]. Это было особенно верно в России, где от одной до двух третей государственных доходов составляли таможенные пошлины на ввоз и вывоз товаров. Наконец, эти важнейшие процессы государственного строительства происходили одновременно со строительством империй. И хотя некогда считалось, что государства сначала приводили в порядок собственный дом, а затем устремлялись во внешний мир, эта модель разваливается при более внимательном изучении материала. Она безусловно не работает в России.

Кроме того, историю сибирских купцов невозможно рассказать, не приняв во внимание более широкий контекст растущей мировой экономики, в котором Россия оказалась более тесно связанной с Востоком и более плотно интегрированной во все более динамичную мировую экономику. Определяющей чертой раннего Нового времени является то, что межкультурные взаимодействия, существовавшие на протяжении столетий, получили новый толчок, стали более масштабными и оказались по-новому в фокусе политического внимания. Как пишет Марта Хауэлл, «между 1300 и 1600 годами торговля вышла за пределы, где она была вынуждена существовать на протяжении веков»[18]. Говоря о том, что торговля «вышла за пределы», она имеет в виду, что торговля на дальние расстояния теперь затрагивала не только элитные дворы и ограниченное число купцов и торговых агентов, обеспечивавших связанные с ней нужды и желания[19]. Конечно, нельзя сказать, что в Средние века крестьянину или бедному горожанину никогда не доставалось даже образчика шелка, но теперь плоды дальней торговли стали более непосредственно затрагивать жизнь людей повсюду. Сахар с Антильских островов, ситец и хлопок из Индии, лекарственный ревень и чай из Китая, сукно из Англии или меха с Великих озер или из Сибири стали предметами, известными и простонародью. Россия участвовала в этих глобальных изменениях, хотя ее особенности и делают российскую историю уникальной. Поэтому настоящая книга показывает переплетение семейных судеб и судеб империи. Первая и вторая части книги в первую очередь посвящены описанию и объяснению ведомственной, социальной и физической среды, в которой действовали купцы. Книга стремится познакомить своих читателей с местной, имперской и глобальной динамикой, влиявшей на жизнь сибирских купцов, хотя и не устанавливает точной связи между этими тремя измерениями.

На фоне головокружительной геополитической динамики и метаструктурных сдвигов в политической экономии люди жили и торговали. Хотя купцы присутствуют во всех частях настоящей книги, на авансцену они выходят в третьей части. В главе 6 прослеживается история семьи Филатьевых, чьи предприятия в сибирской и китайской торговле позволили им подняться на вершину московского коммерческого мира. Глава 7 посвящена истории бухарской семьи купцов-мусульман, переехавших в Тюмень из Центральной Азии и на протяжении столетия процветавших в роли купцов и, время от времени, государственных служащих, при этом сохраняя свое мусульманское вероисповедание. Глава 8 спускается на еще более низкий уровень коммерческой иерархии, прослеживая историю семьи Норицыных, которые так и не достигли выдающегося положения, но почти повсеместно упоминаются среди привилегированных купцов, а в сибирской торговле заметны и сами по себе. В этой главе речь заходит и о купцах из гостиной сотни, которые были особенно вовлечены в китайскую торговлю.

Изучение истории всех этих купцов на местном уровне служит иллюстрацией прагматичности Российской империи. Это особенно важно в случае бухарцев, история которых вносит немалый вклад в историю ислама в империи. После «имперского поворота» 1990‐х годов специалисты по России начали сокращать разрыв между собой и другими специалистами по европейской истории, и постколониальный подход стал единственным, который считался приемлемым. Судьба покоренных народов, их приспособление и сопротивление стали сверхпопулярными темами; в центре особенного внимания оказались интеллектуальные элиты коренных народов[20]. В постсоветском мире произошел взрыв исследований по национальной тематике[21]. Когда ученые начали писать историю российской периферии, где жило большинство российских мусульман, тематика ислама в Российской империи заняла почетное место. Террористический акт 11 сентября, чеченские войны, рост татарского национализма и демографические прогнозы, предсказывающие опережающий рост числа мусульман в России, тоже внесли свой вклад в то, что история мусульман оказалась на авансцене. Как и в большинстве постсоветских исследований, посвященных торговле, подавляющее большинство исследований фокусируется на современности[22]. Кроме того, оно в большой степени посвящено вопросам идентичности, и ученые дискутируют о том, до какой степени исламский опыт отражается в государственных архивах и т. д.[23] Этот «преимущественно культурный» акцент привел к тому, что «прошло двадцать лет, как на Западе начались серьезные исследования Центральной Азии в XIX веке, а мы по-прежнему, когда речь идет о понимании социальных и экономических перемен в царское время, пользуемся нарративом советской эпохи», пишет Александр Моррисон[24].

Время и место, в которых я работаю, в большой степени скрывшие от историка подробности личной жизни и менталитета, сделали культурную историю русских купцов XVII века, которую я хотела бы написать, практически невозможной. Там, где я находила подобные детали, я вставляла их в свое повествование в надежде, что читатели, страдающие от подобной нехватки, отнесутся к этому снисходительно. Где меня к этому побуждают источники, книга выходит за рамки коммерческой жизни и рассматривает вопросы вероисповедания: например, изучая участие сибирских бухарцев в проповеди или религиозном образовании татарского населения. Торговля и вероисповедание, в конце концов, путешествовали рука об руку. Если это создаст у читателя тематический диссонанс, пусть это послужит напоминанием о том, что роль купцов не ограничивалась экономикой, а жизнь не делилась на четко обозначенные ячейки. Священники и муллы сопровождали караваны, пересекавшие Евразию, а купцы во всех вопросах обращались с молитвами к Богу.

### ИМПЕРСКАЯ И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Я уделяю главное внимание торговле в Российской империи, в то время как преобладающая тематика трудов по России раннего Нового времени фокусируется на природе Российского государства и его отношениях с обществом. В своем «Народе, рожденном в рабстве» Маршалл По показал, что политическая культура московитов не заботила первых европейцев, писавших о ней, но стала центральной темой начиная с XVI века (Герберштейн, Флетчер), задав тематику для ученых и исследователей на последующие века (хотя это не было предрешено, потому что эти писатели не в меньшей степени интересовались московской экономикой). Государство (и его отношения с обществом) имели чрезвычайное значение для первых поколений русских профессиональных историков, труды которых несли на себе отпечаток их государственнических, марксистских или народнических симпатий. Когда Ричард Пайпс со своей патримониальной моделью возобновил дискуссию о природе Российского государства, он шел проторенной дорогой. В своем пылком и влиятельном тексте Пайпс описал государство, в котором царю принадлежало все, а свободы не было[25]. Труды таких ученых, как Эдуард Кинан, и тех, кого называли Гарвардской школой, показали, что пайпсовская модель деспотизма – домысел. Кинан высказал мнение, что московский царь был сильнейшим образом ограничен в своих действиях, а жесткая политика отражала теократические принципы московских элит; «фальшивое подобострастие перед самодержавным царем» скрывало тот факт, что цари в действительности были «заложниками (в этом истинная тайна) олигархии боярских кланов»[26]. Историки конца ХX века уточнили картину, задав скептические вопросы к враждебным высказываниям тех, кто писал о московской политической культуре в раннее Новое время, и создав более нюансированный, аналитически и эмпирически здравый образ московской политической культуры, в которой нормой была политика консенсуса, а взаимоотношения государства и общества были во многом обоюдными и личными[27]. Их труды внесли в рассмотрение Московского государства гораздо более богатую картину общества. В изучении отношений между государством и обществом главной задачей были юридические и политические права[28].

Тем временем, что, возможно, более важно для настоящей книги, главы из книги Пайпса, описывавшие бедность России – ее бедные почвы, бедные урожаи, бедных крестьян, дурной климат и плохо кормленный скот, – были на протяжении целого поколения стандартным чтением для всех, кто не занимался собственно экономикой[29]. «Господин и крестьянин» Джерома Блюма, труд Аркадия Кэхэна, посвященный XVIII веку, более недавние труды Ярмо Котиляйне, посвященные XVII веку, а также «Хлеб на водах» Роберта Джонса стали исключениями в западной историографии, для которой политическая экономия не была приоритетной темой[30]. Но и эти труды, за исключением трудов Котиляйне, тоже распространяли образы русской бедности и отсталости[31]. Такие ремарки, как у Витсена («Считают, что Сибирь, особенно южная часть, одна из самых благословенных частей мира. На лугах много скота, в лесах много зверей и птиц. Реки богаты самой лучшей рыбой»)[32], не имели особых шансов на успех в трудах специалистов по России. Поэтому все, кажется, усвоили образы тощих коров Пайпса (обездоленных в сравнении с обитательницами молочных ферм пастушеской Европы), сравнение основной динамики московской экономики с выжатым лимоном, происходящее от английского путешественника Джайлса Флетчера, а также допущения о русской бедности как следствии плохо функционирующей экономики. Однако, помимо только что описанного бурного мира торговли, есть и другие сведения, уже собранные или появляющиеся сейчас, – например, попытки подсчитать суммы, которые Россия тратила на выкуп пленных или на полевые армии, рассказы о Московии, в которых звучит восхищение богатством страны, долгожительством и выносливостью ее подданных, – это указывает, что представление о российской бедности может заслуживать пересмотра. Разумеется, это богатство было неравно распределено, но насколько уникальной была Россия в этом отношении?[33]

В то время как западные ученые XX столетия дискутировали о природе государства, историографическая традиция позднеимперской и советской России имела свои особенности. Когда в XIX веке история стала отдельной профессией, Россия оказалась на ее переднем крае, и не только в вопросах своей собственной истории. Русский историк Павел Виноградов произвел революцию в понимании средневековой Англии, а М. И. Ростовцев внес не менее важный вклад в изучение древнего мира[34]. В. О. Ключевский, великан в сфере истории России, а также другие русские историки были новаторами в сфере социальной истории[35]. В то время как в других национальных традициях составлялись более строго политические истории, Ключевский погрузился в нижние слои общества, стремясь дать личности и жизни русского крестьянина и солдата столь же богатую характеристику, как и интригам династической политики. Столь плодотворный подход был во многом обусловлен особенной средой, сложившейся в имперской России. Интеллигенция остро воспринимала государственную власть. Социалистические и марксистские симпатии, распространенные среди русских интеллигентов XIX века, повысили их чувствительность к тому, как жизни подданных зависят от государства и от материальных условий жизни[36]. Но если подобная чувствительность подарила определенное сравнительное преимущество русским историкам XIX века, в советскую эпоху она оказалась чрезмерной. Жесткие марксистские требования опустошили русскую историческую традицию. Историописание уступило место грубым материалистическим интерпретациям, неизбежно зависящим от заявлений Ленина и Сталина, чьи имена в указателях советской историографии нарушали алфавитный порядок. После террора 1930‐х годов некоторые историки нашли прибежище в количественных методах и в издании документов. Другие, более смелые историки зашли так далеко, что облекли в одобряемую государством риторику очевидно противоположные ей выводы. Это привело к появлению некоторого числа публикаций, приводящих исследователя в замешательство[37].

Ставки у советских историков-марксистов были высоки. От них зависела легитимность большевистской революции. С точки зрения некоторых, русская революция не имела никакого права на марксистскую легитимность, потому что в России не было достаточной численности пролетариата, чтобы, в соответствии с марксистской теорией, произвести революцию. Но большевики никогда не позволяли фактам стоять на дороге у судьбы. Интеллектуальное спасение революционного проекта было бы доступно, если бы удалось продемонстрировать, что у России была капиталистическая экономика. Поэтому советские историки бросили свою энергию на то, чтобы доказать: российская экономика была в достаточной мере развита, чтобы заслуживать марксистскую революцию. Для этого необходимо было продемонстрировать наличие развитой промышленности и единого национального рынка. Этот приоритет возобладал и в сибирской историографии, где историки отыскивали корреляцию цен, которая доказала бы существование всероссийского рынка[38]. Поток впечатляющих эмпирических исследований становился мутным из‐за теоретических аксиом, подобных сталинской борьбе с космополитизмом, – и советским выводам было сложно верить. Советские труды, делавшие масштабные выводы, часто основывались на удивительно узком круге источников. К примеру, ценнейший труд Б. Б. Кафенгауза был основан на подробном изучении всего тринадцати таможенных книг – малой части того, что составило бы полную выборку[39]. Другим последствием стало то, что советские труды глядели на все исключительно с российской точки зрения. Их намерением было не столько дать оценку месту России в мире или сравнить ее с другими странами (несмотря на комментарии интеллигентов XVIII и XIX века, называвших Сибирь «нашим Перу» или «нашей Мексикой»[40]), сколько оценить соотношение России с теоретической моделью развития.

Наконец, хотя пути обратно в Серебряный век не было, при общей карикатурности советской историографии в ней были свои достоинства. Советские ученые обращали больше внимания, чем западные, на крестьянские заботы и крестьянские восстания. Сравнительное обилие работ по изучению источников и публикаций документов подарило богатый материал историкам, находившимся за пределами России; доступ в советские архивы был жестко ограничен для американцев, и эти публикации стали доказательной базой множества научных работ. Но это достоинство останавливалось на границе предпринимательской деятельности. Хотя российская имперская и советская историография были поистине новаторскими в отношении социальной истории, историки не были склонны изучать социальную историю предпринимателей, опасаясь быть уличенными в опасных буржуазных симпатиях. Будучи средством передачи товаров, купцы неизбежно составляли часть прошлого, но индивидуальный купец не был предметом исследования[41].

В то время как советские ученые были заняты описанием того, как создавался всероссийский рынок[42], западные специалисты холодной войны писали историю неудачи капитализма[43]. Не имеющий себе равных (среди западных историков) вклад Сэмюэла Барона пролил яркий свет на эту тему. Надо отдать должное Барону: он стал первопроходцем на пути купеческих историй тогда, когда другие этим не интересовались, и если англоязычный мир начал что-то понимать о купеческом классе России раннего Нового времени, это было в основном результатом трудов Барона. Более того, интеллектуальная повестка, которую выдвинул Барон, с особым вниманием к истории капитализма, купеческой культуре и передаче знания, опередила свое время. Но и его труды, при всей своей важности, тоже внесли свой вклад в закрепление того, что обычно известно как «нарратив неудачи» в российской истории. Согласно Барону, главной причиной «неудачного» развития капитализма в России стало удушающее государство, но, помимо этого, еще и отсталая, опасающаяся рисков, дисфункциональная купеческая культура[44]. То, что купцы проявили «неспособность усвоить динамический дух, накопленный опыт и методы западной коммерции, приговорило Россию к постоянной отсталости»[45].

В 1980 году Пол Бушкович опубликовал книгу «Московские купцы, 1580–1650 годы», в которой поставил под вопрос выводы Барона и его предшественников. Исходя из того, что историю купцов нельзя осмысленно рассказывать, не чувствуя экономический контекст, в котором они жили, Бушкович попытался, опираясь на удручающе фрагментарные сведения, составить целостное представление о политической экономии Московского государства в конце XVI – XVII веке. Вследствие этого в его монографии сами купцы потерялись за экономической историей. Хотя Бушковича критиковали за этот недостаток, тот факт, что мало кто обратился к этому важнейшему предмету в последующие десятилетия, говорит сам за себя. Название настоящей книги, «Сибирские купцы», указывает на вклад Бушковича и продолжает его дело – пересмотр нарратива о неудаче. Структура книги основана на полнейшем согласии с его взглядом, что контекст совершенно необходим, если мы хотим хоть в какой-то степени понять самих купцов, поэтому пять первых глав посвящены контексту, но вместе с этим я пытаюсь подойти ближе, чем он, к описанию жизни самих купцов.

### ПОСТСОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Крушение Советского Союза освободило советских ученых от необходимости придерживаться марксистских рамок. Западные ученые, которых никогда не сковывали идеологические требования, ограничивавшие свободу их советских коллег, обнаружили перед собой широчайшее поле для исследований. Не стоит удивляться, что история купцов стала важнейшей темой исторических исследований. Используя куда более распространенные источники XIX века, ученые постсоветского периода немало сделали для написания истории купцов в России. В Сибири произошел расцвет научных исследований[46]. Подавляющее большинство этих трудов посвящено позднеимперскому периоду и написано в триумфальном тоне, что совершенно понятно: российские ученые стремятся реабилитировать оклеветанный класс. В 1990‐х годах, когда многие оптимисты считали, что Россия движется к рыночной (не чрезмерно зарегулированной) экономике, подобные исследования казались естественным поиском прошлого, опыт которого можно будет применить на деле.

Работы российских ученых по раннему Новому времени отстают по количеству, но компенсируют это качеством. Н. Б. Голикова (1914–2008) внесла самый важный вклад в изучение этой темы, тщательно установив членство в самом высокопоставленном классе купцов, среди гостей, которые становились таковыми, только получив от царя личную грамоту, а также в гостиной сотне – втором по значимости классе купцов[47]. Ее труд «Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVII в.» представляет собою скорее энциклопедию, нежели монографию; это труд, который, опираясь на эмпирические факты, предлагает качественно новую интерпретацию привилегированных купеческих классов России[48]. Второй том, опубликованный уже после смерти исследовательницы, посвящен месту, которое привилегированные купцы занимали в российском обществе[49]. Ее количественный анализ в значительной степени соответствует тем вопросам, которые наметил Сэмюэл Барон: кто были гости? Кто входил в число гостей (новые люди или представители привилегированных семей)? Как долго семьи оставались привилегированными? Ученицы Голиковой, Л. А. Тимошина и Н. В. Козлова, тоже издали ценные труды, посвященные купцам раннего Нового времени[50]. В. Б. Перхавко, Т. А. Лаптева и Т. Б. Соловьева многое добавили к нашим знаниям о русских купцах в раннее Новое время[51]. За пределами России было проделано гораздо меньше работы. На английском языке купцам XVIII века был посвящен один труд, «История русского купца» Дэвида Рэнсела, и несколько статей[52]. За редким исключением, ракурс недавних трудов, посвященных купцам, чисто русский[53]. Кроме того, нарратив неудачи продолжает быть весомым, несмотря на вмешательство Пола Бушковича.

Мой труд вступает в яркий мир постсоветского историописания. Вкратце, эта книга осуществляет два базовых вмешательства в историографию истории России. Во-первых, она стремится к пересмотру выводов Сэмюэла Барона, считавшего, что государство надело смирительную рубашку на экономический рост. Во-вторых, необходимо пересмотреть оценку российских купцов как крайне пассивных и опасающихся идти на риск. Описывая их именно такими, Барон непосредственно заимствовал оценки двух враждебно настроенных авторов XVII века – шведского дипломата Иоганна Кильбургера и московского «диссидента» Григория Котошихина. Их отзывы были взяты на вооружение и русским историком С. М. Соловьевым, жившим в годы, когда дискуссия западников и славянофилов достигла своей кульминации. Таким образом, и западная, и российская историография в равной степени распространяли ограниченный, искажающий реальность и крайне немилосердный взгляд на русских купцов.

До той степени, до которой эти характеристики были верны, они касались многих купцов раннего Нового времени по всему миру. Разумеется, русские купцы были консервативны. Но идея о том, что стремление избегнуть риска было отличительной чертой русских купцов, рассыпается при более близком знакомстве с темой. Нормальными задачами были прежде всего стабильность, а через некоторое время после этого статус. Многие купцы стремились покинуть свой класс, если у них была к этому возможность. Стремление купцов избавиться от уязвимости денег, приобретя статус и стабильность землевладельца, в ретроспективе смотрится глупо, потому что мы знаем, что ликвидность стала высшей мерой власти. Но никто не действовал, обладая всей информацией. Этот импульс был столь же верным для русских купцов, добровольно плативших налоги, которые им были не по карману, лишь бы сохранить высокий статус и позволить, таким образом, своим детям посещать определенные школы, как и для итальянских купцов раннего Нового времени, которые возвышались до того, что покупали усадьбы в окрестностях города[54]. Итальянский пример показывает, что национальная историография была слишком сурова не только по отношению к русским. Итальянские города-государства были «покинуты своими коммерческими элитами, которые на протяжении XVI, XVII и XVIII веков совершали то, что можно было назвать разве что „изменой“. Они не предприняли ни единой попытки оживить торговую, финансовую и промышленную основу своих городов и удалились в сельскую местность как неодворянские землевладельцы в рамках „повторной феодализации“ итальянской сельской экономики»[55].

Другие исследователи тоже недавно подчеркнули консерватизм европейских купцов раннего Нового времени и их склонность к избеганию рисков; на протяжении долгого времени семейные отношения и экономика, строившаяся на подарках, были более распространены среди этих купцов, чем «рациональное управление»[56]. Альфред Рибер винил русских купцов в том, что они не ценили высшее образование, но «Универсальный словарь торговли и коммерции», опубликованный в Лондоне в 1774 году, сообщал, что помимо арифметики, бухгалтерского учета, иностранных языков и иностранной истории будущие купцы не должны ничему учиться. Такие предметы, как «латынь, грамматика, риторика и философия», оказались не только «бесполезны, но и очень вредны»[57]. Если в Цинском Китае купец, наживший состояние на соли, начинал покровительствовать учености, его обвиняли в том, что он выбрасывает на ветер семейное богатство[58]. Аналогичные открытия касательно государственного регулирования показывают, что Московия не так уж сильно отличалась от других стран. Ее часто обвиняют в ксенофобии и изолированности, но обращение с купцами, приехавшими издалека, в Москве было в высшей степени дружелюбным по сравнению с теми ограничениями и проверками, с которыми сталкивались купцы, приезжавшие в XVII столетии в Колонию Массачусетского залива[59]. Что особенно важно, внимание к государственному вмешательству и патронажу в западноевропейских экономиках раннего Нового времени угрожает затмить собой упор на спрос, предложение и дух готовности к рискам, который, согласно классической теории политической экономии, подарил Западной Европе ее особое место в мировой истории[60]. Эти примеры приводят нас к главной беде исторических трудов о русских купцах, написанных российскими имперскими исследователями и западными авторами времен холодной войны. Они делали непродуктивные сравнения. Такие ученые имперского периода, как С. М. Соловьев, видели русских купцов через призму внушенного комплекса неполноценности, оставшегося в наследство от Петра Великого[61]. Такие ученые времен холодной войны, как Барон, сравнивали русских купцов с веберовским идеалом капиталистического поведения, не имевшим особенного сходства с реалиями того времени[62].

Хотя я и настаиваю на пересмотре сложившихся представлений о коммерческой культуре в Московии, я чувствую себя неуютно перед лицом опасности, что меня сочтут апологетом империи: я не вижу в гостях героев, нуждающихся в реабилитации, и я не хотела бы считать самым ценным достижением своей работы пересмотр стереотипов, сложившихся во время холодной войны. Мне скорее кажется, что самым продуктивным вкладом моей книги может стать потенциальная возможность лучше поместить русских купцов в контекст истории раннего Нового времени, что станет шагом к лучшей интеграции российской истории в более широкий мир-исторический нарратив. Один из недавних трудов, взявший на вооружение именно такой подход, – книга Бориса Кагарлицкого[63] «Периферийная империя», интерпретирующая историю Российской империи сквозь призму марксистского мир-системного подхода, с сильным упором на коммерческие и экономические вопросы[64]. Московия не существовала в изоляции от весомых перемен, влиявших на торговлю от Гудзонова залива до Китая. Каждая история уникальна, но исключительность России в раннее Новое время была преувеличена.

### ИНТЕГРАЦИЯ РОССИИ В МИРОВУЮ ИСТОРИЮ: ИСТОРИЯ КАПИТАЛИЗМА И ВЗЛЕТА ЗАПАДА

Тем временем в других областях историографии произошли не менее яркие изменения, делающие содержание этой книги значимым, а ее стремление поместить Россию в более широкий мировой контекст – актуальным. Вопрос подъема капитализма уже давно был чрезвычайно важен для крупных ученых[65]. История капитализма начинается с Адама Смита, хотя он сам никогда не использовал этот термин. Классические политэкономисты считают Адама Смита, автора «Исследования о природе и причинах богатства народов» (1776), и Джона Стюарта Милля, автора «Оснований политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии» (1848), первыми знаменосцами классической политэкономии, которую часто сводят к отстаиванию свободы предпринимательства. Действительно, Смит весьма критично относился к меркантилистской политике, которую классические экономисты связывают с государственным вмешательством, а Милль в раннюю пору своей карьеры назвал подоходный налог «легкой формой грабежа», хотя из третьего издания «Оснований политической экономии» он эту фразу убрал[66]. Однако Смит и Милль были озабочены не только описанной ими экономической динамикой, но и воздействием рынков на социальную и моральную ткань людей и общества. «Теория нравственных чувств» Смита, впервые опубликованная в 1759 году и пересмотренная в 1790 году, обсуждала неотъемлемое участие человека в собственных делах, в делах своей семьи и общины[67]. В случае Смита «невидимая рука», впервые упомянутая в «Теории нравственных чувств», часто принимается за оправдание рынков и жадности. Однако «невидимая рука», под которой Смит понимал людей, действующих в своих интересах, что приводит к выгоде для общества в целом, была ограничена рамками того, что было важнее, – этических и моральных законов. Что до Джона Стюарта Милля, он в итоге заявил, что рабочие кооперативы лучше подойдут для организации промышленного капитала, чем ассоциации капиталистов.

Масштабные изменения в обществе и расслоение действующих лиц экономики (уже не зависевшее от положения в обществе), происходившие на глазах у Смита, Милля и Дэвида Рикардо (1772–1823), интенсифицировались в XIX веке и способствовали развитию социалистической мысли. «Ведь то, что более всего вызывает наше отвращение и негодование, все это здесь – новейшего происхождения, порождение промышленной эпохи», – писал Фридрих Энгельс об английском Манчестере в 1844 году[68]. Для Карла Маркса (1818–1883), самого знаменитого теоретика социализма, вызванная индустриализацией травма общества, которую его спонсор и сотрудник Энгельс наблюдал на английских фабриках, стала играть ведущую роль. Зубы у его интеллекта прорезались в эпоху Гегеля, и Маркс разработал материалистическую теорию истории, в которой материальное положение обуславливало отношения в обществе и исторические перемены. В основе эксплуатации лежало отчуждение человека от плодов его труда, которое приводило к классовой борьбе – главному источнику перемен от одного этапа человеческой истории к другому. Все этапы были неизменными – феодализм, капитализм, социализм и коммунизм.

Влияние Карла Маркса на мышление и политическую деятельность нельзя недооценивать. Ключевые вопросы, которые он поднял, такие как роль материальных сил и общественных классов, формировали научные исследования на протяжении поколений. Бóльшая часть последующей европейской экономической истории, если не вся она целиком, основывалась на марксизме: это был либо пересмотр его теории, либо разработка уточненных версий марксизма (Антонио Грамши, Иосиф Шумпетер, Франкфуртская школа, Луи Альтюссер), либо либеральная реакция на марксизм (Фридрих Хайек, Милтон Фридман, Дэвид Лэндис). Макс Вебер (1864–1920), автор «Протестантской этики и духа капитализма» (1904–1905), сочувствовал многим тревогам Маркса по поводу современности, но отвергал его материализм и детерминизм. Он искал корни капитализма в культурной сфере религии и идеалов и обнаружил «дух капитализма» в протестантской эстетике. Альберт Хиршман, в свою очередь, выдвинул точку зрения, по которой преследование собственных интересов и получение в результате прибыли легитимны в рамках католической традиции, считающей их меньшим из зол, к которым человек испытывает влечение[69]. Другие считали, что легитимизацию стремления к выгоде обусловила не культура, а политика – рост абсолютистских монархий, подчинивших торговлю государственным интересам и в своей риторике соединивших коммерческое процветание с добродетелью[70]. Материалисты тоже признали, что некоторые компоненты надстройки должны играть важнейшую роль в объяснении капитализма. После влиятельного ревизиониста, итальянского марксиста Антонио Грамши (1891–1937), про идеологию уже не забывают.

В XXI веке мы сталкиваемся с глобализацией, кажется, на всех уровнях общества. Чародеи с высокой капитализацией посылают стремительный поток транзакций прямо со своей клавиатуры и дестабилизируют реально существующие рынки; если же спуститься по шкале богатства намного вниз, денежные переводы «маленьких людей», отправляемые через океаны в помощь оставшейся дома семье, складываются вместе в масштабное движение капитала. Если многие историки ХX века подчеркивали важность производства – книга Джозефа Фурмана со смелым названием «Происхождение капитализма в России» представляет собой информативную историю русских фабрик[71], – то те, кто изучает капитализм в XXI веке, обращают больше внимания на связи. Глобальные учреждения, глобальные переводы, «транснациональные» движения привлекли внимание современных аналитиков находящегося в постоянной трансформации мирового экономического порядка. Почти все сходятся во мнении, что период раннего Нового времени, несмотря на очень неудачное название, был временем, когда линии глобальных связей умножились и укрепились, дальняя торговля стала в меньшей степени сводиться к предметам роскоши и больше ориентироваться на (прото) «массовые» рынки; все это, однако же, не равнозначно утверждению, что именно в эту эпоху Запад стал богатейшим уголком планеты.

Главный стоящий за всем этим вопрос – проблема взлета Запада. Эта тема наполняет библиотеки и продолжает вызывать жаркие дискуссии. Адам Смит и Карл Маркс увидели перелом в развитии мирового экономического порядка в XVI веке, когда появились колонии в Новом Свете. В 1960‐х годах западные либеральные историки, отвергшие марксистскую парадигму, обратились к политике и нашли ответ в «кризисе семнадцатого столетия», что внесло свой вклад в европоцентричную модель, основанную на идее европейской исключительности[72]. Амбициозный трехтомный труд Броделя «Цивилизация и капитализм» (1955–1979), расширяя постмарксистскую парадигму школы Анналов, показал необходимость понимать метасвязи, не упуская из виду простых людей. Бродель (1902–1985) документировал мировую торговлю, принимая во внимание глубокие структуры (среда), средние (учреждения) и поверхностные (события), дав им интерпретацию, которая была яркой, провокационной, проницательной и антикапиталистической – но не марксистской. Мир-системная теория Иммануила Валлерстайна, сформировавшаяся под сильным влиянием марксизма, хотя и вышедшая за рамки исторического материализма, – рискуя сильно упростить, можно назвать ее географическим приложением марксистской классовой борьбы, – прозвучала очень критично по отношению к горделивому нарративу «взлета Запада», но по-прежнему отнесла начало современного капитализма к XVI столетию.

Другие школы сделали больше для дестабилизации этого нарратива. Субалтерные исследования (subaltern studies) и работы в области мировой истории (world history) показали, что взлет Запада не был ни столь стремительным, ни столь уникальным, как это прежде считалось[73]. (Впрочем, подобная сдержанность по отношению к европейской гегемонии противопоставлялась господству европейцев в Новом Свете, с энкомьендой и системой плантаций, использовавших труд рабов.) Европа обогнала остальной мир по демографическим и экономическим показателям не в XVI столетии, но позже – к этому выводу пришли менее европоцентристские исследователи, переименовавшие проблему взлета Запада в Великое расхождение (Great Divergence). Проанализировав параметры, указывающие на качество жизни, – продолжительность жизни, потребление калорий, – Кеннет Померанц и ученые, ставшие известными как Калифорнийская школа, выдвинули тезис, что до XIX века жизненный уровень Европейского континента мало чем превосходил жизненный уровень Китая или Османской империи[74]. Датировка материального расхождения Востока и Запада оставалась предметом горячих дискуссий; такой видный экономический историк, как Ян де Фрис, утверждает, что переломный момент следует отнести к XVII веку[75].

Столь широкий спектр точек зрения о том, каким временем датировать подъем Запада и возникновение капиталистических экономик, позволяет предположить, что предстоит существенный пересмотр того, что именно произошло в раннее Новое время. Действительно, труды субалтерных исследователей показали, что эмпирически достоверные факты, считавшиеся таковыми в прошлые десятилетия, далеко не так достоверны. В более ранних исследованиях западное превосходство было скорее априорным допущением, чем концепцией, к которой задаются вопросы. Действительно, делать вывод, что отсутствие данных означает отсутствие активности – особенно в обширной сухопутной евразийской торговле, – ошибочно не в меньшей степени, чем делать выводы о норме, экстраполируя сведения из одного-единственного источника[76]. Необходима глобальная перспектива – та, что не будет изучать одну лишь атлантическую экономику или одно лишь пространство Индийского океана; необходимы и объяснения, охватывающие матрицу экономики, технологического развития, политических учреждений, культурных атрибутов и их комбинаций. Например, с точки зрения де Фриса, проблема связана с государственными учреждениями. Его замечания по поводу плохого обращения Франции со своими купцами, а также апологетический текст Джека Голдстона об отказе продвинутых традиционных обществ вводить у себя инновации перекликаются с российской историей, где принято обвинять государство в экономической слабости России[77]. Но Россия остается решительно за рамками значимых исследований, опубликованных академической прессой и посвященных купцам и торговле в раннее Новое время[78].

Другой тезис, рассмотренный в моем новом труде, – «упадок» сухопутных торговых сетей в Евразии[79]. В классической интерпретации подъем компаний, занимавшихся морской торговлей, означал смертный приговор евразийской торговле, и началось это в XVI веке. Но историки поставили под вопрос эту точку зрения: Моррис Россаби и Скотт Леви указали на политическую нестабильность в Центральной Азии как на причину переориентировки торговых путей[80]. Масштабные выводы оказались сделаны путем экстраполяции данных узкого круга источников или из‐за отсутствия эмпирической информации о евразийской торговле, а также из‐за недооценки того, до какой степени широким стало потребление[81]. История Ямыш-озера в главе 5 представляет картину процветающего узла сухопутной евразийской торговли в XVII столетии и подтверждает, что Россия заслуживает места в нарративах о взаимосвязанном мире.

Таким образом, значение этой истории простирается за пределы обширных владений Российской империи. Как бы ни характеризовать это государство или свободу в нем, Россия хотя бы уже благодаря своей географии (но и по другим причинам, как покажет эта книга) заслуживает места в нарративах о торговой экспансии раннего Нового времени в трансимперском или глобальном масштабе. Настоящая книга воздерживается от избитых формулировок «России и Запада», потому что можно достичь гораздо большего, анализируя Россию в контексте мира раннего Нового времени. Таким образом, книга пытается сделать маленький шажок в деле лучшего вписывания России и Сибири в мир раннего Нового времени[82]. К примеру, Россия была знаменита плохими дорогами – недостаток, увековеченный афоризмом: «В России две беды – дураки и дороги»[83]. Но в сравнительной перспективе российские дороги были, возможно, не так уж плохи потому, что другие дороги были не лучше. Во Франции «даже в восемнадцатом столетии дороги из Амьена – одного из главных городов Франции XVII–XVIII веков – в порт Сен-Валери-сюр-Сом были так плохи, что купцы нередко платили местным землевладельцам за разрешение провезти свои повозки по вспаханным полям, а не по главной дороге»[84].

Вопрос о российской «отсталости» бесплоден и плохо сформулирован, как и мучительные пререкания русских об отношениях России с Западом, но историография истории России должна разобраться с собственной «дискуссией о расхождении». Это вопрос о том, когда российская политэкономия разошлась с западной. Конечно, «Запад» как историческая категория – проблемная конструкция. Возможно, лучше будет сформулировать вопрос, когда российская политэкономическая стратификация разошлась со стратификацией в обществах, где появился «здоровый» средний класс, материально обеспеченный и участвующий в политическом процессе. Разумеется, на такие масштабные вопросы нельзя ответить без учета политических и культурных различий, различий в политэкономии и коммерческой практике. Настоящая книга, проливая свет на природу коммерческой жизни в России раннего Нового времени, вносит вклад в реконструкцию истории российской политэкономии и коммерческой культуры и, таким образом, делает шаг к пониманию исторической проблемы отсутствующего в России среднего класса. Найти правильный ответ стало труднее еще и потому, что в результате советского эксперимента Россия не была включена в «нормальные» западные историографические траектории (поразительная близорукость части западных ученых, особенно если принять во внимание, что в ХX веке значительная часть мира стала социалистической). Отказ от традиционных, универсальных исторических траекторий стал краеугольным камнем постмодернистских обращений к изучению истории: каждое место само по себе, а Гегелю места нет; нет единого исторического пути развития. Надо выбирать субъективность и фрагментацию, дабы не быть одураченным теми, кто претендует на истину. Однако эти принципы постмодернистской мысли не особо помогли в деле возвращения России в более широкий исторический нарратив. В самом деле, поле исследования, в котором большинство источников были написаны монахами и государственными клерками (дьяками), не слишком привлекательно для историков культуры, выросших в светскую эпоху.

В зависимости от ракурса история взлета Запада является рассказом или о триумфальном шествии, или об агрессивном империализме. Вне зависимости от того, что в нем видится, – расширение богатства, свободы и счастья или джаггернаут капиталистической эксплуатации, европейцы покорили немалую часть Нового Света, а те страны, где они не поселились, оказались под их экономическим и политическим воздействием. В незаконченных исторических дебатах, окружающих эти вопросы, изучение России позволяет сказать новое слово. Россия не развила ни политических учреждений, основанных на представительстве (как и большинство европейских стран в раннее Новое время), ни обширной литературной культуры. Но несмотря на всю ее пресловутую отсталость, европейцы так и не завладели Московией, хотя некоторые хотели бы. В Смутное время (1598–1613), травматический период, когда Московия перенесла голод, пресечение династии, иностранную оккупацию и гражданскую войну, планы колонизации Московии Якова I были скорее мечтой курильщика опиума, чем реальным стратегическим планом, но даже если оставить этот несущественный эпизод в стороне, вполне бесспорно, что взгляд английских купцов на Московию был империалистическим[85]. Когда в 1570‐х годах в Англию в роли торгового представителя царя приехал привилегированный купец Осип Непея, английские придворные сочли его образцом поведения, а члены Московской компании обвинили его в упрямстве. Очевидно, он был виновен в том, что пытался договориться о равноправии России[86]. Если поместить этот эпизод в более широкий контекст, встает вопрос: что такого было во встрече Московии и Англии, что привело к совершенно иным последствиям, чем встреча Индии с Англией, ведь Англия в обоих случаях продемонстрировала тенденцию к империализму? Индийская экономика, вероятно, превосходила московскую как масштабом, так и энергичностью. Но получилось так, что на жарком и влажном субконтиненте высшие классы пьют горячий чай с молоком во второй половине дня и говорят по-английски с британским акцентом. В России это не так: чай пьют черным и делают это при любой возможности. Эта каждодневная привычка играет роль синекдохи, наглядно показывающей, что в двух странах английские империалистические устремления привели к совершенно различным последствиям.

Одним из аспектов этой встречи стало то, что европейцы не сумели оценить суровое геополитическое испытание, из которого родилась Московия[87]. Возможно, в ряде вопросов – формальное образование, печатная культура, мода, потребление – московиты показались европейцам примитивными. Но сообразительная Московия была далеко не так необразованна в конкурентной евразийской геополитике, схематично раскрытой в главе 2. Возможно, если более отчетливо поместить русскую торговлю в социально-экономический контекст раннего Нового времени и пролить свет на жизнь купцов раннего Нового времени во Внутренней Евразии, это поможет сделать более понятным Великое расхождение. Может быть, эта заявка является чересчур смелой; но настоящая книга, по крайней мере, делает шаг в направлении интеграции России в мировые исторические нарративы. Я стремлюсь поместить сибирскую экономику в контекст российской, евразийской и расширяющейся глобальной экономики раннего Нового времени и осветить ее вклад, который остался на удивление малозаметным в историографии. Что до российской отсталости, я предполагаю, что это вопрос конца XVIII – XIX века; в раннее Новое время Россия не так уж отличалась[88].

### ОБ ИМПЕРИИ

Имперский поворот стал толчком к появлению множества ценных трудов по российской истории. Одним из продуктивных направлений стало изучение простых людей, которые строили империи и участвовали в них. Русские военные дружины были не единственными носителями империализма; Виллард Сандерленд утверждал, что русских крестьян как колонизаторов обошли вниманием, потому что они не накапливали достаточного богатства и не повышали свой статус в такой степени, чтобы их можно было заслуженно считать эксплуататорами[89]. Роль купцов в истории России и российской экспансии заслуживает места в рассказе о функционировании империй. Котиляйне называл иностранных купцов «акушерками» империи, и этот термин можно применить ко всем купцам в Сибири[90]. Англоязычные историки, как правило, следовали за русскими и упоминали о роли русских промышленников (тех, кто занимался меховым промыслом), не проводя дальнейших связей с московской торговлей в раннее Новое время. Однако в этом движении участвовали частные купцы с очень разным уровнем капитализации. В то время как второразрядных купцов, о которых зайдет речь в главе 8, часто посылали в Сибирь заниматься государственными делами, гости, действовавшие в Сибири, о которых будет рассказано в главе 6, в подавляющем большинстве случаев делали это в рамках собственных предприятий. Если промышленники сами не являлись купцами, они продавали купцам свои меха.

Другое важное направление поисков сформировалось вокруг вопроса: «Что в первую очередь двигало Российской империей – прагматизм или идеология?» Эдуард Л. Кинан крайне многословно сформулировал этот вопрос в своей эпохальной статье «Московские политические нравы», где он постулировал модель, в рамках которой православная риторика останавливалась на пороге Боярской думы. Майкл Ходарковский, напротив, в своих «Степных рубежах России» утверждает, что двигателем российской экспансии была идеология[91]. Когда, наконец, покорение обширных просторов Евразийской степи стало возможным, московиты взялись за этот проект как за нечто вроде крестового похода. С другой стороны, Брайен Боук, следуя за своим наставником Кинаном, видит рост и поддержание Российской империи как нечто скорее прагматичное. Его труд, посвященный донским казакам, показывает, сколько раз Москва отступала на своих южных рубежах и, что еще более существенно, сколько раз она шла на уступки неправославным игрокам. С точки зрения Бёка, Россия – империя, не унифицирующая и не построенная на русской православной культуре, а империя «персональных договоренностей»[92]. Таким образом, в вопросе, прагматичной или идеологической была империя, существуют две школы, в рамках которых противоположные позиции занимают Майкл Ходарковский и Брайен Бёк.

Мэтью Романьелло в своей книге «Неуловимая империя: Казань и создание Российской империи, 1552–1671 годы»[93] успешно продвинулся в направлении синтеза этих двух взглядов. В некоторых вопросах Романьелло почти возвращается к взглядам Кинана, говоря о центре, в котором политика и религия занимали разные сферы (ах, как же это не соответствует постмодернизму), но у него более сложная картина. Романьелло утверждает, что в своей риторике, а также в своей центральной части империя была идеологически громогласной и православной, а на практике, а также на окраинах – более прагматичной и готовой идти на уступки. Он утверждает, что центр считал окраинное православное общество находящимся под своей юрисдикцией и был готов наводить там порядок, но вместе с тем не был готов «растрачивать» и без того скудную лояльность (или отсутствие восстаний) на окраинах, навязывая православие (то есть проявлял прагматизм). Романьелло показывает, что даже православная церковь отнюдь не была безжалостной машиной по обращению иноверцев. В интересах экономического благополучия монастыри Казанского края даже защищали неправославных крестьян от государственного принуждения, за что, возможно, были вознаграждены во время бурного восстания Стеньки Разина в 1670–1671 годах. Упор Романьелло и Боука на прагматизм выводит изучение России на одну линию с другими недавними исследованиями, посвященными империям раннего Нового времени и выдвигающими на передний план то, как империи руководили политикой различия[94].

Яркий пример того, как приверженность к православию смешивается с прагматизмом, – директива воеводам Верхотурья и Тобольска, отправленная из Москвы летом 1700 года. Письмо излагает противопожарные меры и инструкции по восстановлению после пожаров. Документ советует воеводам пользоваться пожарами, чтобы восстанавливать сгоревшие мечети подальше от православных церквей. В этих делах инструкции предписывают воеводам руководствоваться своим суждением и «учинить не вдруг, а смотря по тамочному состоянию и доброму случаю, а чтоб русским людям и иноземцам, когда не в тягость»[95]. Настоящая книга добавляет еще один слой к пониманию ислама в Российской империи, изучая мусульманских купцов в Сибири, и демонстрирует прагматизм, которого придерживалось православное русское правительство в Сибири.

Знакомство с управлением в центре и на периферии делает очевидным одновременность государственного и имперского строительства в России. Сибирь была окраиной и оставалась таковой еще долгое время после установления русской власти. Писцы, купцы, солдаты и чиновники писали и говорили о Сибири как о территории, отличающейся от Московии (Московского государства); это были различные регионы, между которыми перемещались люди. Создание Сибирского приказа, когда его наконец в 1637 году отделили от Казанского приказа, сделало Сибирь отдельной административной единицей[96]. Но еще более важным, чем особенности управления Сибирью, было то, что включение Сибири в состав Российского государства практически не отделялось от создания самого государства. «Империя» – концепт, известный тем, как сложно его определить. Самое простое определение заключается в том, что это суверенное государство, которое правит разными народами. Кеннет Померанц уточняет это определение. В его формулировке империи – это «государства, в которых вожди одного общества также прямо или косвенно управляют как минимум еще одним обществом, используя инструменты, отличные от тех, что используются для управления соотечественниками (хотя не обязательно более авторитарные)»[97]. Технически, если придерживаться этого определения, отношения России с Сибирью соответствуют понятию империи. Сбор дани был центральным сибирским предприятием (хотя в XVI веке дань собиралась и к западу от Урала). Неустойчивость российской гегемонии и хроническая нехватка населения приводили к тому, что в Сибири гораздо больше ощущалось военное присутствие. Демографические данные отличались, потому что соотношение мужчин-военных и женщин было гораздо более асимметрично в Сибири, чем в большей части Европейской России. Но это не было особенностью одной Сибири: военное присутствие было весьма заметным во многих пограничных городах за пределами Сибири[98]. В Сибири возник другой режим собственности. Так сложилось, что в развитии Сибири не было обширных (а потом сильно уменьшившихся) поместий, пожалованных царем за службу. Вследствие этого в Сибири не было крепостного права – хотя различные формы рабства и принудительного труда были распространены повсеместно. Это всего лишь означало, что сибирские крестьяне были черносошными/пашенными крестьянами, платившими оброк в точности так же, как черносошные крестьяне в Европейской России. Хотя режим отличался, он действовал в соответствии с существующими категориями.

Несмотря на эти важные отличия, разница между Сибирью и Центральной Россией была скорее качественной, чем структурной. Административная структура в основе своей была сходной: и тут и там правили воеводы. Пост воеводы сохранился в Сибири даже после того, как он был отменен в Центральной России, – но царь ввел в Сибири то, что было в Европейской России нормой. Крестьяне платили оброк государству. В торговой сфере сходство было даже более очевидно. Европейская Россия и Сибирь были в равной степени покрыты сетью внутренних таможен, хотя на протяжении большей части XVII века к Сибири применялись иные правила[99]. Таким образом, наиболее важная и бросающаяся в глаза черта России раннего Нового времени состоит в том, что государственное строительство и строительство империи не следовали одно за другим. Российское государство развивалось и развивало правительственные учреждения и нормы одновременно с расширением своей территории.

Лучшим доказательством этого служит краткий хронологический обзор. Когда Россия начала экспансию в Сибирь, это уже была империя; на протяжении почти двух столетий это государство не переставало расти и расширяться. Новгородские отряды промышленников добывали пушнину в Сибири по крайней мере с XIV века, задолго до основания Тюмени и Тобольска. Великие князья Московские начали принимать участие в сибирской лесостепной политике с начала XV века, задолго до того, как выдвинули откровенные претензии на суверенитет. Заявив о своем суверенитете в конце XVI века, Московия быстро создала цепь военных крепостей, еще до середины XVII века достигшую Тихого океана, хотя и в XVIII столетии московскую власть над Сибирью было кому оспаривать. С этого момента в Сибирь начали проникать поселенцы, медленно покрывая листьями голые ветви имперского присутствия. Эти процессы происходили параллельно кризисам, сформировавшим Российское государство. Добавим немного перспективы: восемь городов в Сибири были основаны до пресечения династии Рюриковичей в 1598 году и четырнадцать городов существовали к моменту коронации первого царя из династии Романовых в 1613 году. В 1571 году, всего за пятнадцать лет до основания Тюмени, татары сожгли саму Москву. Сибирские таможни работали при Борисе Годунове (1598–1605). Россия закрепилась на Тихом океане за десятилетие до принятия Соборного уложения в 1649 году. Параллельно с этими политическими событиями развивались административные, налоговые и надзорные учреждения, одновременно в Москве и в пограничье. При этом не столько центральные учреждения экспортировались в пограничье и там модифицировались, сколько уроки, полученные в пограничье, учитывались при дальнейшем развитии учреждений в центре.

Опыт территориального завоевания и создания административных аппаратов влиял на центр не в меньшей степени, чем центр влиял на далекие земли. Когда Европейская Россия расширялась благодаря строительству пограничной линии, когда она консолидировала управление – государство всегда признавало в торговле важнейший источник дохода. Как на родине, так и за границей, или, в случае России, по другую сторону Урала, государства стремились регулировать экономический обмен. Торговля была важным средством получения доходов для казны и вместе с тем позволяла удовлетворить нужды населения страны, распространяя необходимые товары и предметы потребления. Доходы от налогообложения увеличивались пропорционально торговому потоку и повышению эффективности управления. Кроме того, государства могли получить огромные прибыли, участвуя в торговле напрямую. В Российской империи раннего Нового времени строительство империи не слишком отличалось от государственного строительства; эти два проекта были неразделимы.

Это наблюдение важно не только для Сибири. Как заметила Дженет Мартин, появляющиеся бюрократические структуры там «развивались во взаимодействии с нуждами территориально расширяющегося Московского государства»[100]. Виллард Сандерленд отметил то же самое явление, изучая администрацию Российской империи в южных степях в XVIII веке: «Российский способ осуществлять власть в степи был основан на формах государственного строительства и присоединения, которые были столь же характерны для унитарных государств, как для империй… [Они всегда подчеркивали] безопасность, централизацию и административную интеграцию, вместо того чтобы сохранять и эксплуатировать территориально отдельную территорию»[101]. Вера Тольц, изучая политику русификации в XIX веке, отметила, что Российское государство использовало свои инструменты национального строительства на территории всей империи. «В такой сухопутной империи, как Россия, метрополия и имперская периферия были единым географическим пространством и, до определенной степени, единым политическим пространством»[102]. Джон Ледонн пришел к выводу, что Россия строила на своей периферии унитарное государство[103]. Эти наблюдения возвращают всю силу старому афоризму: «У Великобритании была империя, а Россия была империей»[104].

Результаты моих исследований в высшей степени соответствуют этому наблюдению, подчеркивая тот факт, что сибирская торговля была важнейшим стимулом российской экспансии, а также элементарным атрибутом российской государственности. Настоящая книга представляет собой рассмотрение конкретного случая одновременного государственного строительства и строительства империи через линзу купеческих предприятий. Эта история, происходящая на евразийской окраине раннего Нового времени, рассказывается с местной точки зрения, а московские указы, определяющие государственную политику, предстают далеким фоном для соглашений и сделок на сибирской таможне. Прибыль была прибылью, и в Московии XVII века коммерческая деятельность была средством, порой обеспечивавшим Московскому государству больше половины его доходов, – тенденция, сохранившаяся и в последующие годы. Динамичная, централизующая и все время нуждающаяся в деньгах, новая династия Романовых была наделена политической смекалкой и склонна к поиску новаторских решений. Романовы продолжали опираться на рецепт, который уже работал: на торговлю. Поэтому первая и вторая главы объясняют, что торговля была жизненно важным сектором для Российского государства, необходимым как для самого его выживания, так и для его имперского проекта. На местах этот неослабевающий коммерческий импульс был соединением государственной и частной инициативы. Не менее важными, чем государственные действия, были действия отдельных купцов: некоторые из их историй рассказаны в шестой, седьмой и восьмой главах.

## Часть первая. Торговля и империя

### Глава 1. «РАДИ НАЖИВЫ И ЦАРЯ»: ТОРГОВЛЯ В РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

> Их [мероприятий, осуществлявшихся при первых Романовых] радикализм, ширина и объем действительно захватывали все внимание наблюдателя общественной жизни половины XVII века и заставляли думать, что все постановления страны в это время были направлены на коммерцию и торги.

> П. П. Смирнов. Экономическая политика [105]

Поскольку политику из политэкономии не выкинешь, эта глава рассмотрит подход государства к коммерции и покажет, что Московское государство сознательно продвигало торговлю. Возможно, оно делало это не теми способами, которые считаются эффективными в наше время; возможно, эти способы не были лучшими среди современных ему государств; но оно поступало именно так, в соответствии со своим пониманием. Его методы не отличались принципиально от методов других государств и империй раннего Нового времени. Эта глава рассматривает важные государственные учреждения, формировавшие торговый климат в России: общую стратегию, таможни, купеческие корпорации и государственные монополии. Купеческие корпорации и государственные монополии были способами, при помощи которых государство не только регулировало экономику, но и непосредственно в ней участвовало. Прежде чем мы перейдем к коммерческому пейзажу Московии, мы посвятим несколько страниц тому, чтобы поместить Киевскую Русь и Московию раннего Нового времени в соответствующие им контексты. Это позволит нам наглядно показать, что Московия была не столь изолированной и не столь изоляционистской, как ее иногда изображают; она имела больше общего с другими государствами раннего Нового времени, чем принято считать.

#### УХОД ОТ ДИХОТОМИИ «ВОСТОК – ЗАПАД»

«Россия – Запад» – эта дихотомия существует уже давно. Бесконечная метафизическая и психологическая дискуссия вокруг вопроса об отношении России к Европе привела к тому, что никто не обращает внимания, что первая просьба Ивана IV к Англии о военной помощи была связана с татарским нападением[106]. Другими словами, зацикленность на оспариваемой европейской идентичности России – «невразумительная и бесполезная дихотомия Восток/Запад», как сказала Валери Кивельсон[107], – затенила тот факт, что Россия долго находилась в геополитическом контексте, ориентировавшем ее и в других направлениях. У нее были грозные соседи к югу, востоку, западу и северу, поэтому динамика раннего Нового времени никогда не сводилась к вопросу о России и Западе.

Экономические связи никогда не позволяли славянским княжествам на восточном краю Европы оказаться в полной изоляции от западных соседей. Московские экономические связи с Западной Европой по Балтийскому морю и через западные границы, пусть они тонки как паутина, все равно могут быть прослежены до древних времен. В Каролингскую эпоху Русь была главной артерией, по которой Европы достигали меха и товары с Востока, проходившие через Каспийское и Черное моря[108]. Начиная с IX века основатели-викинги перевозили звонкую монету и товары по речным артериям между Константинополем, который славянские источники называли Царьградом, и Скандинавией[109]. Новгород стал оживленным средневековым рынком, который часто посещали купцы из Европы и из таких далеких краев, как Центральная Азия. Впрочем, его связи с миром пострадали, когда в конце XV века (в 1494 году) великий князь Иван III изгнал из Новгорода надменных купцов Ганзейского союза[110]. Кроме Балтийских ворот, издавна существовал сухопутный путь через польские и немецкие земли. В 1489 году купец Демьян Фрязин пересек Литву с ценным жемчугом и восточными коврами[111]. Хотя эти сухопутные пути слабо задокументированы, есть версия, что наибольшая часть торговли шла по ним в силу отсутствия таможенного регулирования[112]. (Важным торговым пунктом было Черное море, но мы пока не будем говорить о южном направлении.)

В действительности Россия никогда не оставалась наедине с Западом. И дело не только в этом. Культурно-исторический переход, в рамках которого Россия признала свою отсталость от Европы, привел к утрате знания об этих связях. Когда первые европейские картографы приехали в Московию, желая картографировать весь мир, начался процесс утраты былых знаний. В то самое время, когда московиты вновь сообщали западноевропейским картографам о существовании Аральского моря, они умудрились «забыть», что Азию от Северной Америки отделяет водное пространство[113]. Юрий Крижанич, хорватский священник, сосланный в Тобольск в середине XVII века, сообщил, что «было и другое сомнение: соединено ли Ледовитое море с Восточным океаном, омывающим с востока Сибирь… Сомнение это в самое последнее время было разрешено воинами Ленской и Нерчинской областей: они… прошли всю эту страну до самого океана и утверждают, что к востоку нет никакой твердой земли и что сказанные моря ничем друг от друга не отделены, но что Сибирь, Даурия, Никания и Китай (или Сина) с востока омываются одним сплошным океаном»[114]. Но прошло полвека, и датчанину Витусу Берингу было поручено определить, соединяются ли Азия и Северная Америка. Известие о том, что русский Семен Дежнев в ходе экспедиции, профинансированной русским купцом Василием Гусельниковым, обогнул северо-восточный берег Евразии в 1648 году, было «вновь обнаружено» Миллером в Якутском архиве в 1736 году[115].

Попытки оспорить приговор «отсталости» и «нормализовать» русскую историю в сравнении с западными традициями восходят к западникам XIX века. В 1952 году Роберт Уильямс Дэвис утверждал, что своим экономическим развитием Киевская Русь в XII веке превосходила многие европейские страны, в том числе Францию и Англию[116]. «Сравнительный анализ традиционно не был благосклонен к русской истории», проницательно и с юмором заметила Валери Кивельсон, в то время как аргументы в пользу характеристики русской политической культуры как менее самодержавной и более склонной к консенсусу встречали враждебное отрицание[117]. Имплицитно или эксплицитно, но по сравнению с Англией и Голландской республикой раннего Нового времени Россия была безнадежно отсталой страной. И даже тот факт, что ученые утверждают исключительность Англии и Нидерландов как двух экстраординарных коммерческих центров силы в раннее Новое время, мало повлиял на убеждение, что экономика и культура России были отсталыми[118]. Далее мы поместим Московию в глобальный контекст, схематично перечислив ее известные связи с более широким миром.

#### ПЕРЕСМОТР МЕСТА РУСИ В МИРЕ

Торговля как средство получения прибыли и регулирование торговли восходят в русской традиции к древним временам. Скандинавы, путешествовавшие на дальние расстояния в поисках возможностей, основали династию Рюриковичей, которая правила Россией чуть больше шестисот лет. Новгород и Киев возникли как торговые города, принимающие участие в торговле на Шелковом пути и продающие продукты европейских лесов, они поддерживали связь с немецкими торговцами тканью и космополитическим Константинополем и в соответствии с этим регулировали торговлю[119]. Князь Юрий Долгорукий (1099–1157) заслужил свое прозвище многочисленностью налогов, которые ему удавалось собрать. Вспомним знаменитую историю из Повести временных лет о великом князе Владимире, который, рассматривая вопрос о введении монотеизма в своем государстве, отправил послов во всех направлениях, чтобы узнать о религиях своих соседей. Славянские княжества воевали и торговали с Булгарским царством, основанным на Волге в X веке[120].

Политические связи шли рука об руку с экономическими. Средневековые князья Рюриковичи часто заключали браки между своими детьми и западными принцами и принцессами. Христиан Раффенсбергер показал, что более трех четвертей (77%) из пятидесяти двух известных династических браков были со странами к западу от Руси[121]. В XI веке Владимир Мономах женился на дочери Гарольда, последнего англосаксонского короля Англии[122]. Даниил, князь Галицко-Волынский (1201–1264), стремясь создать противовес монгольской власти, пытался заключить брачные союзы между своими детьми и правящими династиями Венгрии, Австрии и Литвы. Кроме того, он установил тесные связи с папским престолом. Дальние связи существовали и в других славянских княжествах региона. В 1269 году Новгород заключил договоры с Готландом, Любеком, Ригой и другими немецкими городами, установив правила, регулировавшие посещение Новгорода иностранными купцами[123].

Крепкие дипломатические и торговые связи Киевской Руси с большим миром заставили историка Василия Осиповича Ключевского назвать ее «торговым государством», а «Русскую правду» – сводом законов торговой столицы[124]. Хотя то, в какой степени Москва была исторической наследницей Киева, вопрос дискуссионный, но для наших целей эти экономические связи весьма важны. В период раздробленности (с XI по XIV век) русские княжества, находившиеся на севере, шли киевским путем. Клирики регулярно курсировали между Москвой, Грецией и Стамбулом, и их заботы простирались как на церковные, так и на коммерческие вопросы. Связи со Стамбулом были лишь самым очевидным примером того, как Москва присвоила исторические связи древней Киевской Руси.

До того как Москва стала повелительницей славянских княжеств Европейской равнины, ее торговля была подобна торговле соседних княжеств, таких как Тверское или Рязанское, и была не столь масштабной, как новгородская или казанская. Мы мало знаем о московской экономике в Средние века (XII–XV века). Марко Поло, никогда не ездивший на Русь, утверждал, что «страна эта не торговая»[125]. Кости верблюдов в раскопках X века в окрестностях Киева подтверждают связи с Востоком, существовавшие за несколько веков до приключений Марко Поло. Датировка кладов арабских монет в Балтийском регионе позволяет предположить, что в XI веке восточная торговля прервалась, но в 1245 году папский легат Плано Карпини встретил русских купцов в Ургенче. И как бы невероятно это ни казалось, принимая во внимание трудности, с которыми Россия сталкивалась вплоть до конца XVIII века, стремясь укрепить свою гегемонию в Поволжье, но уже в X веке арабский писатель Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, так много он видел там русских купцов[126]. Понятие о Китае, пусть и непрямое, существовало уже по крайней мере в XIII веке – об этом свидетельствует то, что русские называли Пекин Камбалыком (Ханбалыком) – таково было название столицы Китая в Монгольскую эпоху[127]. Дженет Мартин сообщает нам, что монгольское завоевание помогло интегрировать Москву в более оживленную торговую сеть на юге[128]. Дональд Островский, вопреки словам Марко Поло, утверждал, что Pax Mongolica облегчил торговлю, чем воспользовались смекалистые московиты, к концу XIII века ставшие кредиторами богатой Византии[129]. Следуя традициям своего «долгорукого» предка, Иван I (1288–1340) заработал свое прозвище Калита («денежный мешок») благодаря тому успеху, с которым он зарабатывал деньги, будучи держателем монгольского ярлыка (дозволения собирать дань для монгольского хана). Летопись конца XIV века описывает Москву как город, полный богатства и славы[130].

#### ТОРГОВЛЯ – СРЕДОТОЧИЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА

Торговля играла важнейшую роль для Российского государства еще до появления англичан в XVI веке, чему мало уделяли внимания историки, сосредоточившиеся в первую очередь на политической культуре и долго дискутировавшие о ее природе. Но если обратить внимание на торговлю, ее важность для государства сразу становится ясна[131]. Завоевание Русского Севера было вызвано желанием Москвы присвоить доходы Новгорода от торговли пушниной[132]. Коммерческие интересы играли важную роль в отношениях с Казанью при Василии III, как и в большинстве войн, которые вела Москва. Торговля была частью жизни до и после монгольского ига. Москва, как и Киевская Русь прежде, заботилась о поддержании отношений с югом. Она должна была это делать: Средиземное море, доступ к которому пролегал через Черное море, издавна было средоточием политики, а также религиозной, культурной, экономической и технологической гегемонии. Московия участвовала в северо-западной торговле, направленной к Балтийскому морю, и в южной, направленной к конечной станции Шелкового пути на берегу Черного моря, а позже на Волге.

Завоевание Константинополя, произошедшее в 1453 году, стало потрясением для христианского мира, но при этом повысило престиж Московии. После завоевания между Московией и Османской империей завязалась оживленная торговля. Дженет Мартин выявила 220 купцов, ездивших между Московией и османскими владениями с 1488 по 1502 год. Более чем в половине этих случаев купцы везли небольшие грузы, стоившие менее 50 рублей[133]. Когда Османская империя распространила свое влияние на черноморский регион, Московия обратила свой взор на восток, в Поволжье, с целью развития альтернативных торговых направлений. Она поддерживала торговые (и дипломатические) отношения с восточной соперницей Османской империи – Персией.

С начала XVI века важным событием в Москве стала ярмарка степных лошадей. В 1474 году в Москву из Великой Орды прибыл огромный караван, состоявший из 600 татарских послов и 3200 купцов, которые привели с собой около 40 тысяч лошадей и привезли множество иных товаров[134]. Китайские товары были найдены в домах русской элиты еще в период до XV века[135]. Нет конкретных данных о присутствии русских купцов так далеко к востоку в XV веке, но причина этого в большой степени кроется в эффективности существовавших торговых сетей, в которых купцы из Центральной Азии выполняли роль посредников. Евразийская торговля была высокоразвитым миром, в котором товары путешествовали дальше, чем те, кто их вез[136]. Однако есть данные, что русские купцы в XV веке добирались до Индии.

#### ПУТЕШЕСТВИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА В ИНДИЮ

Афанасий Никитин был купцом, которого поиск возможностей для торговли привел в Индию, где он путешествовал между 1466 и 1474 годами. Он описал свое путешествие (1466–1472 или 1468–1474 годы) на юг, в Индию, где он провел почти три года, и назад на Русь. Его записки очень ценны: они позволяют заглянуть в экономический, политический и культурный контекст, в котором жил евразийский купец раннего Нового времени[137]. Хотя текст Никитина занимает исключительное место среди русских источников XV века, его опыт был, вероятно, не таким исключительным, потому что значительную часть своего путешествия он проделал вместе с другими русскими купцами[138]. Никитин был родом не из Московии, а из Твери, которая во времена путешествий Никитина была соседним княжеством, одним из нескольких попавших в этот период в зависимость от Москвы. Ярославль был уже поглощен Московией к моменту отъезда Никитина. Ростовский князь продал свои наследственные права московскому в 1474 году. В 1478 году Москва военным путем захватила Новгород; суверенный великий князь Михаил Тверской отправил свои войска для участия в этом походе, хотя вместе с этим он пытался защитить свою независимость, укрепляя отношения с Литвой. Тверь была захвачена в 1485 году, примерно через десять лет после смерти Никитина.

На путешествие Никитина повлияли политическая нестабильность и беспорядки в странах, через которые он проезжал. Он добрался до Индии не потому, что первоначально это планировал, а потому, что ему не было позволено вернуться на Русь после того, как его взяли в плен и отвезли к султану, правившему в Южном Поволжье. Как типичный путешественник раннего Нового времени, Никитин, глядя вокруг себя практичным взглядом купца, назвал расстояния между городами, товары, которые можно найти на различных рынках, и величину таможенных пошлин. Никитин ведет себя как посол раннего Нового времени, которому обычно поручалось сообщить о потенциальных возможностях соседних стран, и описывает проявления военной силы; будучи сыном эпохи, когда вопросы ранга и протокола играли важнейшую роль в культуре, он описывает ритуалы. Кроме того, он высказывается по поводу еды и культуры. Назвав веру в Будду и повсеместный запрет на употребление в пищу говядины объединяющими чертами индуизма, Никитин вместе с тем был зачарован разнообразием индийских вер и обычаев.

Религиозные заботы очень занимали Никитина. Экзистенциальная тревога, которую он испытывает, ведя дела в многоконфессиональном мире, возможно, является самым завораживающим аспектом его рассказа[139]. Никитин тревожился, что утратил свою веру[140]. Когда книга, которую он взял с собой в путешествие, была украдена, у него не осталось никакой книги, чтобы читать молитвы, и никакого календаря, позволявшего соблюдать религиозные праздники. Путешествуя в землях, населенных мусульманами и индусами, он не знал, когда соблюдать Великий пост или праздновать Пасху. Когда встреченные мусульмане заметили, что он, видимо, не следует никакой вере, Никитин был в ужасе. Он начал поститься вместе со своими спутниками-мусульманами и признался в своем дневнике, что боится стать мусульманином. Возможно, отступничество от веры с целью достижения успеха было не такой уж редкостью в евразийских пространствах торговли. Согдийцы, купцы древней и средневековой внутренней Евразии, были известны своей религиозной гибкостью[141]. В XVII веке русских послов обвиняли в отступничестве, не говоря уж о бесчисленных православных рабах, оказавшихся в мусульманских землях. Межконфессиональные аспекты торговли раннего Нового времени вновь встретятся нам в седьмой главе.

Примерно в то самое время, когда Афанасий Никитин разбирался с религиозными различиями и заключал товарные сделки в Индии, Амброджо Контарини, посол Светлейшей Венецианской республики, позже описавший свои приключения, отправился в Персию искать союза с шахом против турок-османов. На обратном пути его похитили, и он оказался в Астрахани. Там за несколько десятилетий до того, как Московия выдвинула какие-либо претензии на этот каспийский порт, русские купцы, торгующие в Астрахани, выкупили его и привезли к московскому двору, где он ждал, пока из Венеции не прислали компенсацию[142]. Эти два рассказа демонстрируют широчайший размах связей Московии в XV веке.

#### ПОДЪЕМ МОСКОВИИ

Московские князья активно действовали, собирая в Москву богатства и укрепляя ее могущество; начиная с XIV столетия они работали над тем, чтобы сделать ее положение более стабильным и использовать все возможности, открывающиеся во всех географических направлениях. Подъем Московского княжества и распад монгольской Орды – эти два затянутых, длительных процесса наложились друг на друга. Монгольское иго прекратилось после столетнего упадка, происходившего с 1360‐х годов до середины XV века. Рост могущества Московского княжества не был стремительным, но зато был неуклонным. Иван III (правивший в 1462–1505 годах) в 1478 году завоевал процветающее олигархическое Новгородское княжество. Это было, возможно, первое имперское завоевание Москвы, и оно совершилось еще тогда, когда Москва формально была подчинена Великой Орде (хотя прошло не одно десятилетие с тех пор, как Москва перестала регулярно платить дань Сараю). Иван III продолжил укреплять и расширять власть Москвы, используя не только принуждение, но и брачные союзы, международную дипломатию, создание символических центров и издание свода законов – стратегии, хорошо известные тем, кто изучает европейских правителей раннего Нового времени. Он сосредоточил свои усилия на экспансии по направлению к Балтийскому морю и Шелковому (Каспийскому) пути, важным торговым областям, привлекавшим правителей этой части света со времен викингов. Когда верховная монгольская власть рухнула, Евразия пережила несколько десятилетий патовой ситуации, в которой соперничали Москва и другие государства-преемники – Казань, Астрахань, Сибирь и Крым. Подобно пост-чингизидскому миру Центральной Азии, славянские княжества обладали культурным и династическим родством. Но они часто ценили независимость больше, чем верность этому родству, что создавало раздробленный политический пейзаж.

Иван III, один из величайших государственных строителей в истории России, стремился поддерживать международные торговые связи. Кроме своего знаменитого брака с Софьей Палеолог, племянницей византийского императора, жившей под опекой папы римского, он посылал посольства в Италию (1468, 1474, 1486)[143], Венгрию (1482) и Священную Римскую империю (1490). В 1494 году Иван III изгнал из Новгорода купцов Ганзы. Это решение приводится в качестве примера московской отсталости и изоляционизма. Но если принимать во внимание, что в XV веке ганзейские купцы в Новгороде действовали скорее как криминальная группировка, чем как сторонники свободного рынка, в их изгнании не следует видеть враждебность по отношению к здоровой торговле. Решение Ивана III можно по-разному интерпретировать. Довнар-Запольский предположил, что это был ответ на казнь двух русских купцов в Ревеле[144]. Кроме того, вероятно, что полное подчинение Новгорода было в этот момент бóльшим приоритетом для Ивана III, чем поддержка торговли. Наконец, можно задаться вопросом, не были ли члены Ганзы как-то связаны с историей о ереси «жидовствующих», недавно взбудоражившей Новгород и Москву[145].

Несмотря на успешное государственное строительство Ивана III в XV столетии, московская власть по-прежнему не имела достаточно устойчивой опоры. К концу XVI века Москва была бесспорным лидером восточных славян, но ее правительство было по-прежнему очень немногочисленно; вероятно, оно сводилось лишь к четырем департаментам (приказам)[146]. Верных слуг на местах было мало, и в ситуации практического отсутствия государственной бюрократии и тем более установленных законом процедур они вознаграждали себя за то, что выполняют царские приказы, в соответствии с традиционной системой, известной как «кормление». Эта система позволяла делать что угодно – и слуга царя мог взять все, «что рынок выдержит». Вымогательство, принуждение и сила, очевидно, могли продемонстрировать, что может выдержать рынок – то есть местное население. Чрезмерное давление на людей могло вынудить их взять вилы и начать восстание, но не требуется быть апологетом, чтобы признать, что жители окраинных областей ценили защиту, обеспечиваемую им российскими войсками (пусть и не всегда успешную) от татарских рейдов за рабами, от которых постоянно страдала южная Московия.

Сын Ивана III Василий III (правил с 1505 по 1533 год) видел в торговле компонент международных отношений. Его усилия по укреплению региональной власти Москвы включали в себя создание и расширение торговли в областях под османским владычеством, а также, в чем он был менее успешен, увеличение своего влияния в Поволжье. Василий III послал двух торговых представителей (гостей) в Стамбул – первого в 1515‐м, второго в 1530 году[147]. Эти инициативы помогли ему установить прямые государственные торговые связи, и Василий III без особого беспокойства отреагировал на распад московско-крымского союза. В скором времени он оскорбил Крымское ханство, не отправив щедрых даров, которые туда обыкновенно отправлял его отец. Он начал войну против Литвы, находившейся в союзе с Крымом. Хотя Василий захватил Смоленск в 1512 году, до прямого контакта с османским султаном, этот шаг показывает интерес Василия к расширению пределов московской торговли. Смоленск, находившийся на Днепре, неподалеку от волока к Западной Двине, впадающей в Балтийское море (не путать с Северной Двиной, впадающей в Белое море), был важнейшим пунктом на Черноморском и Балтийском торговых путях. На востоке Василий ввел торговое эмбарго против Казанского ханства, запретив русским купцам торговать в Казани и перенаправив их в Нижний Новгород; это эмбарго, по некоторым оценкам, повредило московской экономике не меньше, чем казанской[148]. Таким образом, идя на обострение отношений с соседями (Крымом и Казанью), он вместе с тем предпринимал шаги, чтобы укрепить позиции Москвы в дальней торговле. В 1524 и 1527 годах Василий III забросил коммерческо-дипломатическую сеть еще дальше, отправив русских послов к императору Священной Римской империи Карлу V, властителю самой большой империи на земле. Кроме того, он и сам принимал габсбургских послов, одним из которых был Сигизмунд фон Герберштейн, автор одного из самых знаменитых рассказов о Московии XVI века[149].

Московские дипломатические связи указывают на широкий географический размах. А где была дипломатия, там была и торговля. Дипломаты привозили с собою «дары», часто выполнявшие коммерческие функции. Они приезжали с намерением приобрести определенные товары – либо получив их в дар, либо купив их. С этой целью послы и их свита часто перевозили товары для торговли. Дворы правителей – и великие князья Московские исключением здесь не были – вели и более формальную торговлю, посылая людей за границу торговать от их лица. В зависимости от того, как их принимали, послы могли заниматься торговлей при дворе и/или на местных рынках. Наконец, частные купцы обязательно присоединялись к дипломатическим экспедициям. В случае Московии, как и в значительной части мира раннего Нового времени, под видом дипломатии осуществлялась масштабная торговля, не задокументированная таможенными чиновниками и не облагавшаяся налогами на границе. Поскольку торговля и политика были неотделимы друг от друга, если следить за дипломатическими миссиями, можно получить ценную, хотя и не поддающуюся квантификации информацию о торговых отношениях государства. На самом деле я подозреваю, что именно сбрасывание со счетов того, что нельзя посчитать, и привело к недооценке коммерческой активности Московии раннего Нового времени.

#### ВОДОРАЗДЕЛ XVI ВЕКА

XVI век стал переломным в отношении места России в мировой экономике, и этому были две причины: Московское государство значительно увеличило размах своей торговли как на западе, так и на востоке. Летом 1553 года экспедиция Уиллоби – Ченслера, состоявшая из трех английских кораблей, подняла паруса, чтобы плыть по холодным водам вдоль берега Северной Евразии в поисках северо-восточного пути к богатствам Индий и Катая (Китая). Два из трех кораблей потонули, а третий сел на мель в устье Двины. Когда сообщение об этом достигло Ивана IV, он приказал привезти капитана корабля в Москву. Уиллоби нашел смерть в морской пучине, а Ченслер удостоился роскошного приема в Москве. Он вернулся домой с дарами и с обещанием монопольных привилегий английским купцам в Московии. Перед лицом таких счастливых перспектив двести пятьдесят английских инвесторов объединили свои ресурсы и в 1555 году учредили Московскую компанию. В английской фактории, основанной в устье Северной Двины, началась прямая торговля с Россией. В 1555 году вместе с первыми английскими купцами, возвращавшимися на родину, в Лондон прибыла группа русских купцов[150]. Хотя последующим компаниям суждено было достичь большей славы и оставить большее наследие, именно Московская компания стала первым акционерным обществом, заложив модель, которая стала определяющей в морской торговле раннего Нового времени.

Но московский торговый кругозор отнюдь не сводился к одним англичанам. Иван IV (1533–1584) еще более активно искал торговых шансов и геополитических возможностей, чем его отец Василий III. В 1552 году, почувствовав политическую слабость Казани, он принял смелое решение захватить ее и взять под контроль торговлю на верхней Волге: это событие впоследствии стало считаться началом России как многоконфессиональной империи. В 1567 году он отправил торговых агентов в Ормуз (Персия), Антверпен (Нидерланды), Царьград (турецкий Константинополь), Александрию Египетскую и Швецию[151]. Иван IV укрепил связи с Кавказом, женившись на кабардинской принцессе из клана Черкасских[152]. Иван получил торговые посольства из Ургенча и Бухары[153]. Он милостиво принял посольства от христиан-грузин с Кавказа, хотя и отказался предоставить им военную помощь, которой они просили для защиты от персидской угрозы. Англичанин Джайлс Флетчер, посетивший Московию в конце XVI века, сообщил, что «как слышал я… купцы турецкие, персидские, бухарские, грузинские, армянские и разные промышленники христианского мира вывезли мехов на 400 000 или 500 000 рублей»[154]. В самом деле, Иван вел дела в сложном геополитическом пейзаже, воюя на востоке и на западе. Вспомним, что торговля военными товарами лежала в основе англо-русских отношений[155].


Ил. 1. Бухарское посольство к Ивану IV, осень 1558 года. Источник: Лицевой летописный свод. Кн. 23. С. 98. Любезно предоставлено Коллекцией Джека Коллмана с разрешения издательства «АКТЕОН»


На юге Россия, заинтересованная в безопасности торговых путей, искала хороших отношений как с Османской империей, так и с Персией. Ее отношения с обеими державами в XVI–XVII веках в большой степени определялись османско-персидским соперничеством. Хотя с 1568 по 1574 год в Москву не прибыл ни один османский караван, Иван IV в 1567 (как указано выше) и 1570 годах отправлял турецкому султану посольства, нагруженные многочисленными дарами[156]. В 1590 году русские купцы вернулись в Москву от османского двора[157]. Сефевидский Иран был важнейшим культурным центром Евразии раннего Нового времени и производителем товаров, о которых все мечтали. Хотя политические вопросы постоянно препятствовали экономическим перспективам, Москва всегда стремилась поддерживать торговые связи со своими шиитскими соседями, и с 1590 по 1626 год отправила в Иран не менее десяти посольств[158]. Русские купцы уже жили в Сефевидской державе, когда Московская компания только пыталась обосноваться там: «Пошлите сюда человека, который знает русский язык, потому что он нам нужен», – писал представитель компании Артур Эдуардс в 1566 году[159]. Англичане, тоже заинтересованные в торговле с Ираном, отправляли туда посольства в 1564, 1565, 1568, 1569 и 1579 годах[160]. Пытаясь поддерживать выгодную торговлю с Сефевидами, англичане, как и в Московии, сталкивались с соперничеством со стороны голландцев.

Хотя назначать англичан ответственными за восточную экспансию Москвы означает слишком переоценивать их роль и неправильно интерпретировать геополитическую историю Евразии, возможно, что английский энтузиазм по поводу транзитной торговли с Китаем сыграл роль в пробуждении собственного интереса Москвы в этом направлении. Строгановы, подобно другим европейцам, вложились в поиск северо-восточного прохода в «Катай» и, подобно другим европейцам, разочаровались в этом предприятии[161]. Английские послы от Энтони Дженкинсона до Джона Мерика добивались разрешения на транзит, которое Москва не хотела предоставлять.

В первые десятилетия своего существования Московская компания успешно эксплуатировала Беломорский путь. Судя по всему, протекционизм отнюдь не был первым импульсом Ивана IV. Когда англичане приехали, Иван IV предоставил им существенные льготы, в том числе и право беспошлинной торговли. Но в XVI веке Московия уже развивала свою торговлю и с другими европейскими странами, в первую очередь с голландцами. В 1570‐х годах голландское торговое судно, возможно принадлежавшее антверпенскому эмигранту Гиллису Хофтману, спасаясь от датских пиратов, оказалось в заливе, который впоследствии станет Архангельском[162]. Англичане обосновались на острове Роз в устье Северной Двины[163]. Голландцы, несмотря на недовольство англичан, стали торговать в Архангельске, на суше. Это местоположение оказалось более удачным, потому что не нужно было перевозить товары с континента в островной порт. К 1580‐м годам англичане имели дело с жесткой конкуренцией со стороны голландцев, которые уже были их соперниками в Балтийском и Северном морях, в Иране, а в скором будущем им предстояло начать борьбу и в Индийском океане. В отличие от Персии, где англичане вытеснили голландцев, в Московии голландцы в конечном счете одержали верх[164].

Эксклюзивные привилегии Англии оказались недолговечными. Грамота 1555 года даровала членам Московской компании щедрые льготы. В скором времени они были отозваны: в 1567 году англичанам было запрещено нанимать русских; указ 1569 года ограничил их доступ в небольшие русские города[165]. Отмена эксклюзивных привилегий Московской компании была вызвана сочетанием двух факторов, а именно давления со стороны местных купцов и недовольства властей отказом Англии заключить военный союз. Ливонская война (1558–1583) была начата Иваном отчасти из-за заботы о торговых интересах, но длилась на протяжении десятилетий, пока в 1581 году Швеция не захватила Нарву, отрезав Россию от выхода к Балтийскому морю. Схватка с врагами на северо-западном направлении заставила Ивана искать союза с Англией. Стремясь удержать эксклюзивные торговые права, Англия тайно продавала Москве оружие, но не была готова пойти так далеко, чтобы формально впутаться в политические конфликты Москвы. Русские были недовольны подобным решением, и в 1582–1583 годах Россия объявила новопостроенный город Архангельск портом, открытым всем странам. Это объявление обнулило английские льготы. В 1584 году было принято еще одно решение, наносившее урон англичанам: они потеряли право на транзитную торговлю с Персией[166].

Архангельск быстро затмил остров Роз и стал крупнейшим пограничным торговым центром – это положение сохранил до самого XVIII века, когда его сменил Петербург[167]. Открытие Архангельска позволило установить прямые связи между рынками, которые уже давно знали друг о друге. К 1590‐м годам голландцы торговали такими русскими товарами, как пенька, юфть, воск, пушнина и икра. В 1597 году Франческо Вринс и Джакомо ван Леменс утверждали, что они первыми послали корабли напрямую из Московии в Венецию (отправившиеся из Архангельска и обогнувшие Европу по Атлантическому океану), нагруженные пенькой и пеньковыми канатами для Арсенала. Голландцы тоже были посредниками в русско-венецианской торговле пенькой. Когда в конце XVI века в Италии началась нехватка еды, в Италии стало выгоднее производить не пеньку, а хлеб, в результате чего цена на пеньку выросла и она стала ценным дальним товаром, который все чаще закупался в Московии. После смерти Пьеро Пелликорно его наследники (голландские племянники Мартин Юро и Алвизе дю Буа) утверждали, что их дядя, получавший грузы пеньки, икры и различных видов кожи по крайней мере с 1597 года, начал импорт русских товаров. В целом голландцы сумели укрепиться в роли посредников Венецианской республики, могучего, но постепенно увядающего центра торговли. В 1607 году венецианская торговая палата (Cinque Savi alla Mercanzia, Пять мудрецов торговли) признала голландцев посредниками, облегчающими торговлю Венеции с Северной Европой[168]. Для англичан и голландцев северная Россия стала еще одним фронтом, на котором они боролись за первенство. Англичане каждый год посылали в северный порт четырнадцать-пятнадцать кораблей, но, согласно Джонатану Израэлю, к 1600 году в Архангельске господствовали голландцы[169]. Впрочем, история международных торговых связей Московии в XVI столетии никоим образом не сводится к англо-голландскому состязанию на российской территории.

Параллельно с этим соперничеством происходило нечто более масштабное. Ченслер прибыл в Московию всего через год после того, как Иван IV начал военное завоевание Казани, фундаментально изменив отношения с соседями, которые в прошлом году осуществлялись при помощи переговоров и попыток оказывать политическое влияние. В 1552 году, после нескольких десятилетий политиканства, произошло первое завоевание, масштабное и жестокое. Восток присутствовал на метафорическом радаре Москвы задолго до того, как появились англичане, ищущие пути в Катай. Не менее важные события разворачивались и в центре Московского государства. XVI столетие характеризовалось расширением и централизацией государства, за которыми последовал обвал. Обвалу предшествовали продолжительные войны, эксцентричная опричнина (1564–1572), годы плохих урожаев и пресечение династии Рюриковичей: все это вместе привело к более чем десятилетию общественных потрясений и гражданских войн. Экономические цели ушли на задний план, в то время как Московия переживала период династических кризисов, войн и разрушений, известный как Смутное время (1598–1613).

Завоевание Москвой Казани (1552) и Астрахани (1554) привело к коренной реорганизации политико-экономического ландшафта Западной Евразии. «Открытие» Беломорского прохода англичанами начало период империалистического давления со стороны англичан, которое московиты сумели обуздать, в чем им отчасти – но лишь отчасти – помогло соперничество других иностранных купцов, таких как голландцы и шведы. В XVI веке Москва не только углубила свои экономические отношения с Западом, но и заложила основу для экономической интеграции XVII века, нашедшей достойное отражение в труде Ярмо Котиляйне[170]. Хотя тщетно было бы искать каких-либо последовательных программных заявлений со стороны московского правительства, в XVI веке уже видны начала активного коммерческого государства[171]. Смутное время было закономерным кризисом, но оно лишь временно отсрочило активизацию экономики, отчетливо видную в Московском государстве.

#### ГОСУДАРСТВО КОММЕРЧЕСКОГО АКТИВИЗМА

Ученые последних десятилетий, реагируя на государственническую историческую традицию, в которой могущественный, даже деспотичный царь правит раболепным населением, улучшили наше понимание московской истории, донеся до нас мысль, что государство было минималистично: малыми силами оно достигало многого; оно замахивалось на труднодостижимые цели, и ему постоянно недоставало ресурсов, но, невзирая на эти трудности, оно совершало изумительные дела[172]. Однако, когда речь заходит об экономике в XVII веке и во время правления Петра, государство отнюдь не стремилось быть минималистским, и не факт, что было им. Цель минимизации социальной политики и активизации коммерческой стратегии была одна и та же: военная мобилизация и стабильность. Однако московская политика коммерческой активности не выходила за рамки нормы для государств того времени, как хотел бы нас заставить думать Джайлс Флетчер; в большинстве случае она вполне вписывалась в стандарт государства раннего Нового времени[173].

Когда Романовы пришли к власти, их ключевой стратегией стало развитие государства коммерческого активизма[174]. Романовы во многом были новаторами. Кроме того, они были наделены проницательностью: действуя в очень нелегкой ситуации, в которой потерпели крах другие, ничуть не менее видные боярские семейства, они сумели добиться легитимности и сохранить ее. В весьма конкурентной политической среде их успех не был простой случайностью. Когда собеседник Екатерины II выразил свое восхищение ее политическими успехами, она отнесла их на счет своего здравого смысла, ответив: «Повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению… И когда уж наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствием то, что ты называешь слепым повиновением»[175]. Точно так же, пускаясь в коммерческую активность, ранние Романовы избрали стратегию, пользовавшуюся поддержкой значительной части правящего класса. Московское руководство понимало важность и потенциал торговли. В этой сфере наблюдается потрясающая преемственность как минимум с XV века до, как мы увидим, правления Петра I. В этом мое понимание расходится со взглядом Майкла Ходарковского, считающего, что «в отличие от средневековой Европы… или более поздних европейских колониальных проектов в Америке и Азии, главным двигателем которых были меркантилистские интересы, российская экспансия на юг на протяжении всего этого периода объяснялась в первую очередь геополитическими соображениями и лишь во вторую очередь интересами экономики и торговли»[176].

Московское государство видело себя в двойной роли регулятора экономики и ее активного участника. Государство сигнализировало о том, что признает важность торговли, разнообразными способами: поддержкой международных торговых связей, налоговой политикой, субсидированием торговой деятельности и учреждением привилегированных купеческих групп, что позволяло государству мобилизовать специалистов в торговом деле на повышение государственных доходов. Наконец, государство признало важность торговли тем, что само приняло участие в различных рынках, используя привилегированных купцов (а иногда и других) в качестве торговых агентов и вводя различные монополии.

Ученые признали коммерческую активность ранних Романовых[177]. Историк П. П. Смирнов писал, что «радикализм» мероприятий, осуществлявшихся в их эпоху, «ширина и объем действительно захватывали все внимание наблюдателя общественной жизни половины XVII века и заставляли думать, что все постановления страны в это время были направлены на коммерцию и торги»[178]. Историк времен империи Н. И. Костомаров, советский историк О. Н. Вилков и американский историк Дженет Мартин отметили усилия государства по развитию торговли с Центральной Азией, а Клиффорд Фоуст и Марк Бассин обратили внимание на энтузиазм, с которым наращивалась торговля с Китаем[179]. Ярмо Котиляйне зафиксировал усилия российского руководства по развитию торговли на Балтике, а также в Смоленской земле (поставлявшей на Балтику пеньку и лес) в конце XVII века[180]. Кэрол Стивенс описала политику Москвы по инструментализации украинского зерна во второй половине XVII века[181]. Джон Ледонн отметил важнейшую роль коммерческих устремлений в политике Петра I[182]. Как будет показано во второй и третьей главах, государство испытывало глубочайший интерес к развитию торговли в Сибири. В обязанности воевод входил сбор дани, но государство создало целую сеть таможен для получения коммерческого дохода.

#### РОССИЙСКИЕ ДОХОДЫ

Значительная часть зарождающегося чиновничества занималась максимизацией доходов государства с целью оплатить растущее войско – феномен, связанный с тем, что называют подъемом военно-фискального государства. Административная инфраструктура была необходима для сбора таможенных пошлин (и иных налогов) и регулирования различных отраслей. Приоритеты были ясны. Канцелярские документы неутомимо подчеркивают важность повышения доходов царской казны. Подданные хорошо понимали задачи государства. Когда служилые люди желали выдвинуть обвинение, которое привлечет к себе внимание, они обвиняли друг друга в нанесении ущерба доходам царя. Как мы увидим, авторы челобитных к царю регулярно использовали этот способ, чтобы добиться собственных целей. Когда в Верхотурье чиновник посадил в тюрьму местного крестьянина за сопротивление изъятию коня – то ли для законной службы, то ли для личных нужд чиновника, по этому вопросу возникла полемика, – крестьянин оформил свою апелляцию именно с точки зрения царских доходов. Проведя в тюрьме время сбора урожая в 1655 году, он не мог собрать со своих полей столько, сколько собрал бы, будучи на свободе; таким образом, его тюремное заключение не позволило ему заплатить больше денег царю[183].

В стандартном словоупотреблении тех дней доход в идеале означал драгоценные металлы – золото или серебро[184]. Подобно руководителям всех меркантилистских государств раннего Нового времени, российские управленцы считали, что именно твердая валюта может обеспечить богатство страны, и принимали меры, чтобы драгоценные металлы приходили в страну – и не покидали ее. С точки зрения некоторых авторов, в этом была заключена сама сущность меркантилизма[185]. Законы о валюте были стандартной формой вмешательства государства. Эдуард IV сделал экспорт золотых и серебряных слитков из Англии уголовным преступлением[186]. Франция в XV веке запретила вывоз денег в Рим. Даже голландские власти в 1690‐х годах запретили экспорт серебра, из чего мы можем видеть, что и торговая республика, построенная на принципе laissez-faire, реагировала на протекционистские импульсы[187]. Российское государство тоже делало что могло, чтобы завладеть драгоценными металлами, и не нуждалось в теоретических оправданиях, чтобы следовать этой политике. Государству были нужны деньги, кровь войны. Некоторые законы имели целью помешать оттоку драгоценных металлов из России. Например, в 1660‐х годах бухарцам было дозволено торговать за звонкую монету, но запрещено вывозить ее с собою из страны. Драгоценные металлы важны в нашем обсуждении русских купцов потому, что ради них государство могло даже отступить от своего намерения обеспечивать благополучие купцов. В определенные моменты XVII и начала XVIII века российское руководство продавало западноевропейцам откупа и предоставляло монополии – и делало это, как правило, потому, что иностранцы могли заплатить за это твердой валютой[188]. Другими словами, желание немедленно получить драгоценные металлы могло побороть стремление к протекционизму. Например, в 1658 году царь Алексей Михайлович, сознававший важность итальянского рынка, отправил к великому герцогу Тосканскому специального посланника, чтобы заключить соглашение, по которому Тоскана получала монополию на импорт икры в обмен на ежегодную выплату определенной денежной суммы. Но великий герцог согласился выплачивать лишь половину запрошенной суммы наличными, а вторую половину – шелком (распространенная практика в Архангельске)[189]. В поисках более выгодных условий жадная до звонкой монеты Москва начала переговоры с английским консулом в Ливорно, и он создал акционерную компанию с участием голландских и итальянских купцов, которая обладала монополией на икру до 1667 года[190]. Впрочем, фискальная политика была лишь одним из способов, которым государство влияло на трансграничную торговлю.

В подобном внимании к торговым вопросам нет ничего удивительного, если вспомнить, что существенная доля государственных доходов происходила от непрямых налогов, то есть налоговых доходов, полученных с торговли. В то время как главным занятием подавляющего большинства населения всегда было сельское хозяйство, в XVII веке главнейшими источниками государственных доходов были торговля и промыслы[191]. Бюджетов у государств XVII века не было, поэтому доходы сложно подсчитать. Тем не менее специалисты по экономической истории предполагают, что значительная часть государственного бюджета России происходила от таможенных доходов[192]. К примеру, Новгород и Нижний Новгород в 1610‐х и 1620‐х годах получали благодаря таможне от одной до двух третей своих доходов. Если добавить сюда пошлины на государственную продажу алкоголя, общая цифра будет уже между двумя третями и девятью десятыми[193]. В 1680 году более половины государственного бюджета наполняли косвенные налоги; в 1701 году их доля составляла 40,4%[194]. В то же самое время в Англии, где торговля была в высшей степени развита, косвенные налоги составляли 30–40% – то есть в среднем чуть меньше – королевских доходов[195]. Когда на кону стояло столь многое, неудивительно, что торговля считалась важнейшей сферой государственных интересов.

В XVII веке важность торговли с заграницей в российской экономике была беспрецедентной. Московия была в большой степени вовлечена в европейскую экономику, и растущий европейский спрос подталкивал развитие России[196]. Значительную часть экспорта составляли лесные товары, необходимые для строительства флота, а также кожа, меха, икра и товары с Востока. Торговля стала стремительно развиваться в последней трети XVII века, и к концу столетия Россия была глубоко интегрирована в растущую европейскую мир-экономику. Через Архангельск она была связана с английской и голландской колониальными экономиками, а через Волжско-Каспийский и Сибирский торговые пути – с торговлей, шедшей по Шелковому пути.

#### РАЗВИТИЕ ВОСТОЧНОЙ ТОРГОВЛИ

Первые цари из династии Романовых, исходя из фискальных и инструментальных целей, считали, что торговлю необходимо развивать и в то же время самим участвовать в ней. В целом увеличение торговли означало увеличение налоговых доходов. Как пишет Б. Г. Курц, «Индия» для московитов XVII века была шаблонным образом, включавшим в себя все богатства Востока[197]. Царь Михаил Федорович отправил купца Федота Афанасьева сына Котова в Индию и Иран – путешествие, которое тот осуществил в 1623–1624 годах. К середине века династия Романовых активно направляла многочисленные посольства с целью развития торговых связей. В 1646 году царь Алексей Михайлович послал государственное торговое посольство в Индию. Возглавили его казанский купец Никита Сыроежин и астраханский купец Василий Тушканов, с собой они везли на 3–4 тысячи рублей государственных товаров (товаров, которыми они торговали от лица государства). В 1651 году купцы Родион Никитин сын Пушников и Иван Деревенский отправились в еще одно государственное торговое посольство в Индию, из которого они вернулись только в 1667 году[198]. Третье коммерческо-дипломатическое посольство было отправлено в 1675 году в империю Великих Моголов, простиравшуюся на северную часть Индийского субконтинента[199]. Караван пришлось повернуть назад в Кабуле из‐за войны между афганцами и Моголами. Во главе этой миссии стоял бухарский купец Мухаммед Юсуф Касим (он же Мухаммед Ислам Касимов), житель бухарского квартала в Астрахани – городе многочисленных диаспор и купеческих общин. С 1647‐го по 1680‐е годы число индийцев, живших в Астрахани, выросло вчетверо, достигнув более чем сотни человек. В эти годы из‐за войн контакт индийцев с родной землей прерывался, но эти эмигранты находили другие способы заработка[200].

До XVII века русско-китайскую торговлю в основном осуществляли центральноазиатские посредники[201]. Русские и китайские купцы, возможно, непосредственно встречались друг с другом на бухарских рынках Самарканда по крайней мере с начала XV века, а возможно, и раньше[202]. Осознавая перспективы дальней торговли и возможную выгоду от содействия ей, Московское государство пыталось связаться с потенциальными торговыми партнерами на востоке. Между 1608 и 1675 годами Россия отправила в Китай десять миссий, семь из которых достигли цели[203]. Эти миссии нуждаются в дополнительной характеристике. Московия налаживала связи с малоизвестной восточной державой, придерживаясь уместной осторожности. В большинстве случаев речь шла не об официальных государственных посольствах, а о менее масштабных путешествиях. Некоторые из них намеренно отправлялись не из Москвы и не под руководством высокопоставленных лиц; их организовывали сибирские воеводы, а во главе посольства ставили казака. Первую известную российскую миссию возглавил казак по имени Иван Петлин, прибывший в Пекин в 1618 году[204]. В 1620 году Москва приказала пограничным властям не устанавливать прямых контактов с Китаем. Советуя действовать осторожно и вместе с тем показывая, что среди забот государства торговля занимает весьма важное положение, документ инструктировал: «А вперед бы есте с Алтыном-царем и с Китайским, и с Мугальским государством без нашего указу ни о чем ссылки не держали, потому что те государства дальние и торговым людем ходити от них в наши государства далеко»[205]. И хотя решение уклоняться от контактов было близоруким, его объяснение было «пристегнуто» к взгляду на государственную оценку наличия или отсутствия торгового потенциала.

В середине века государство отправило в Китай первое официальное посольство. Во главе его стоял русский дворянин (стольник) Федор Исакович Байков[206]. Вперед Байкова с целью зондирования ситуации была отправлена миссия под руководством Сеиткула Аблина, бухарского купца на государственной службе. В то время как миссия Байкова (1653–1657) потерпела неудачу из‐за вопросов дипломатического протокола, успехи Аблина в торговле с китайцами убедили русского царя еще трижды направить его в Китай, в 1658 и в 1668–1672 годах. В 1675 году государство отправило в Китай молдавского дипломата и землепроходца Николая Спафария. Параллельно с этим набирала обороты частная торговля с Китаем. Гость Г. Р. Никитин в 1674 году открыл новый путь, через пустыню Гоби. Как показывают степные ярмарки, такие как у озера Ямыш (глава 5), государство не имело особого контроля над русско-китайской торговлей. Оно старалось выделить какие-то рынки для себя, вводя монополии, как, например, монополию на ревень, но в первую очередь оно просто следило за сохранением каналов торговли. Когда Россия и Китай вошли в конфликт из‐за долины Амура, Россия быстро отказалась от территориальных претензий, желая сохранить регулярную торговлю, и в 1689 году заключила Нерчинский мирный договор. Когда Россия начала организацию государственной караванной торговли, она разрешила гостям, больше всего вовлеченным в китайские дела, продолжать свою деятельность и попросила других купцов возглавить государственные караваны.

Между богатствами Сефевидов, Великих Моголов, империи Мин и российскими речными системами простирались обширные леса, степи и пустыни. В некоторых из этих пространств жили различные группы тюрко-монгольского населения. На протяжении XVII столетия Москва посылала многочисленных эмиссаров к различным степным правителям; в частности, было отправлено девятнадцать миссий в лагерь джунгарского князя Батура-хунтайджи, правившего с 1635 по 1653 год[207]. Москва и степные правители так часто обменивались посольствами, что Москва время от времени приостанавливала освобождение дипломатов от торговых пошлин – верный знак того, что дипломатические миссии сопровождались существенным объемом торговли. Направляла Москва посольства и в центральноазиатские ханства[208]. Эти послы, как и те, кто отправлялся в Персию, Индию и Китай, по дороге навещали степных властителей, принося им дары, чтобы сохранить с ними добрые отношения и воспользоваться их гостеприимством. К примеру, на пути в Китай Ивана Петлина, по его словам, приняли у себя такие князья, как киргизский князь Немей, монгольский Алтын-царь, а также царица Манчика, правившая обширной монгольской (широмугальской) землей[209]. Он вручал им дары, чтобы убедить их воздержаться от нападения на торговые караваны – необходимое условие надежной и выгодной евразийской торговли. Французский иезуит Филипп Авриль советовал: «Тайсо [тайши] Аюка, хан или глава орды этих калмыков, которые не имеют никаких постоянных жилищ и живут подобно древним скифам, может сделать этот путь весьма безопасным и легким; чего можно от него добиться, сделав несколько небольших подарков»[210].

#### КУПЕЧЕСКИЕ ДИАСПОРЫ

В Московии признавали, что государственная торговля не может быть единственным каналом международной торговли. Одним из способов увеличения торговли было поощрение иностранных купцов, приезжающих торговать. В Московии понимали, что люди «меркурианского» типа – те, чья повышенная мобильность обеспечивала им пограничный статус вечных чужаков, которым до известной степени дозволено проникать «внутрь», – будут полезны для развития торговли, и потому иногда жаловали новым партнерам по международной торговле щедрые налоговые послабления[211]. И только когда отношения были уже установлены и товары поступали бесперебойно, государство начинало больше заботиться о получении дохода. Оно начинало более плотно следить за тем, чтобы частные товары не проскальзывали в страну под дипломатическим прикрытием[212]. (Вспомним, что значительная часть торговли на первых порах была по природе своей торгово-дипломатической, а дипломатические товары не облагались пошлинами.) Затем, подождав, пока торговля упрочится, государство начинало отменять существующие привилегии и шаг за шагом вводить пошлины. Так оно действовало по отношению к центральноазиатским и английским купцам. Государство хорошо понимало, что, если купцы не приедут, доходов от пошлин не будет. Ко второй половине XVII столетия Москва была столь хорошо интегрирована в международные торговые сети, что ее власти чувствовали себя уверенно, вводя более всеобъемлющее протекционистское налогообложение. Новоторговый устав 1667 года вводил для иностранцев более высокие налоги, чем те, что платили русские купцы. Поскольку этот устав на протяжении нескольких десятилетий не вводился в Сибири, а в Астрахани существовали исключения из него, он прежде всего относился к европейским купцам, в то время как выходцы из Центральной Азии, армяне и индийцы продолжали платить более низкие пошлины, чем российские подданные. Империя распространяла различные привилегии на различные группы людей в различное время, но она обеспечивала себе возможность собирать налоги.

Англичане из Московской компании торговали, не платя никаких пошлин, с 1555 по 1572 год, на протяжении семнадцати лет. Вот образец типичной московской практики: освобождение от налогов на первоначальном этапе развития торговли, после чего следует введение налогов. Конечно, в англо-московских отношениях был и дополнительный компонент: Иван IV хотел покупать оружие, которое англичане могли ему поставлять. В государстве, признающем важность торговли и ее потенциал в деле генерирования доходов, отмена пошлин – пример работы в режиме предоставления особых прав, позволяющей изобретательному государству обеспечить себе выгоды, прибегнув к альтернативному пути. Верно и то, что политическая стратегия всегда могла оказать воздействие на экономическую политику. В дарованной англичанам грамоте 1572 года Иван ввел для них половинные пошлины. В грамоте 1574 года, дарованной Строгановым, он вновь повторил свое требование, чтобы бухарцам, торгующим на территории Строгановых, было дозволено торговать беспошлинно. Грамота гласила: «Почнут к ним в те новые места приходити торговые люди бухарцы и Казацкие орды и из ыных земель с лошадьми и со всякими товары, а к Москве которые не ходят, и им у них торговати всякими товары вольно безпошлинно»[213].

Государство создавало механизмы и выделяло ресурсы для поддержки иностранных купцов. Опираясь на монгольский опыт, Московское государство ввело тщательно разработанную систему почтовых станций с грузчиками и всадниками, где путешественники могли отдохнуть и поменять лошадей. Хотя часто замечают, что в России действовали ограничения на движение иностранцев, реже обращают внимание на то, что иностранные купцы, путешествовавшие по России, как правило, делали это за счет самого государства. Государство обеспечивало им все необходимое и оплачивало каждый день их путешествия по стране. Оно выделяло средства не только на военные, дипломатические и административные предприятия в Сибири, но и на торговых агентов, хотя деньги приходили нерегулярно, с задержкой и иногда в меньших количествах, чем было обещано[214]. Лучшей иллюстрацией того, какую важность Москва придавала торговле, служит тот факт, что государство субсидировало путешествия бухарских купцов по России, и, как мы увидим, бухарские купцы вскоре начали относиться к такой обходительности как к чему-то само собой разумеющемуся.

Возможно, Российское государство смотрело на западноевропейских купцов с чисто фискальной точки зрения – то есть через призму той звонкой монеты, которую они могли привезти. Но в Сибири отношение государства к иностранным купцам было в полной мере инструментальным. Приоритетом были не пошлины, а товары, которые они привозили. Документ из Казани наглядно показывает, насколько Россия ценила тот пограничный статус, которым обладали подобные купцы, имевшие возможность заключать сделки, невзирая на географические и культурные границы. В октябре 1620 года казанский воевода написал в Москву, спрашивая, что делать с тезиками, которые приехали из Персии и поселились в татарском квартале. Москва ответила, что тезиков надо приветствовать в Казани и обращаться с ними хорошо. Но они не должны безвыездно жить дольше года. Они должны поселиться в гостином дворе, не становясь жителями татарского квартала или посада (торгово-ремесленного квартала), где от них будут ждать выплаты посадских налогов. Они не должны брать себе татарских жен, и казанским женщинам нельзя будет уезжать с ними[215]. Здесь мы видим государство, которому всегда недоставало людских ресурсов и которое тем не менее желало, чтобы эти иностранные купцы сохраняли пограничный статус, ограниченный перевозкой товаров между империями. Чем больше эти иностранцы привыкнут к местной жизни в Казани, тем менее вероятен будет их отъезд. Тезики были более ценны Российскому государству как торговые брокеры, чем как местные налогоплательщики. Бухарские купцы в Сибири тоже считались ценными людьми, и государство старалось им всячески угодить, как мы увидим в седьмой главе. Это упорное развитие здоровой торговли с целью поддержки своего военного и гражданского населения пронизывает всю историю бухарской диаспоры в Сибири. Подданные ждали от государства, что оно облегчит им торговлю; первые поселенцы в Сибири обращались к царю с прошениями о том, чтобы он привел в Сибирь купцов; руководство страны пыталось все обеспечить, как мы увидим во второй главе. Это противоречие между регламентированием торговли и ее поддержкой, между попытками загнать ее в рамки и содействием ей было стандартным явлением для всех стран раннего Нового времени, от Колонии Массачусетского залива и до рынков Стамбула и Пекина[216].

Таким образом, отношение государства к торговле было по природе не только фискальным; оно было инструментальным. И государственное содействие развитию торговли в Сибири подтверждает ревизионистскую тенденцию, которая видит сложные стратегии в экономической политике раннего Нового времени. Традиционная историография утверждала, что экономическая политика в той мере, в какой она существовала, имела единственной целью обеспечить деньги для других нужд государства, например снаряжения армий[217]. Эта позиция основана на предпосылке, что государства раннего Нового времени должны были исходить из того, что экономический рост сам по себе является добром, из предпосылки, навязывающей анахроничный взгляд на прошлое и внушающей ложные дихотомии относительно государственной политики[218]. Впрочем, более существенным будет отметить, что государственная политика в Сибири демонстрирует торговую политику, которая ставит во главу угла не получение денег, а обеспечение всем необходимым региона, контроль над которым был шатким, а линии снабжения – ненадежными.

#### ТОРГОВЛЯ ВОСТОКА С ЗАПАДОМ: МОСТ И СТОРОЖ

Правители Московского государства ценили преимущества своего положения как моста для торговли Востока с Западом. На протяжении XVI и XVII столетий Москва постоянно находилась в контакте со своими соседями в южных и восточных степях. Это было частью стратегии, рассчитанной на посредническую торговлю между западными и восточными рынками. Но в то же время Московское государство хотело быть и сторожем на этом мосту. Поэтому оно весьма осторожно относилось к дарованию права на транзитную торговлю и весьма агрессивно ограничивало распространение географической информации. Москва хотела защитить свое конкурентное преимущество.

Подобно другим меркантилистским державам раннего Нового времени, Московия считала, что с целью максимального увеличения притока драгоценных металлов следует сохранять положительный баланс торговли. В соответствии с тогдашней мыслью, средством к достижению этой цели могло быть развитие мануфактур. Другим способом был реэкспорт. Предшественники Петра осознавали географический потенциал России и намеревались сделать из нее мост, удобный для провоза экзотических товаров с Востока в Западную Европу[219]. Таким образом, они стремились не только эксплуатировать новые рынки, но и получать прибыль от соединения их друг с другом – предприятие, в котором они имели дело с суровой конкуренцией морских торговых компаний.

Посредническая торговля была двусторонней. Русские не только переправляли восточные товары на Запад. Они еще и ввозили ткани для реэкспорта, и продавали «немецкие» товары (предметы домашнего обихода) в Центральную Азию. Параллельно с этим развивался и еще один важный процесс. Россия начала маневры с целью устранения центральноазиатских посредников из евразийской торговли, лишения бухарских купцов роли, которую они исполняли на протяжении столетий. В то время как Борис Кагарлицкий[220] называет российское торговое посредничество «весьма прибыльным делом», Мэтью Романьелло считает, что волжская торговля раннего Нового времени так и не оправдала ожиданий[221]. Они оба могут быть правы. Мы много знаем о товарах, но гораздо меньше об их объеме. Очевидно, что объем торговли позволяет понять очень многое как в глобальном, так и в локальном масштабе, отнюдь не только саму торговлю. К примеру, де Фрис продемонстрировал, что морская торговля между Европой и Азией составляла лишь долю (от четверти до трети) от торговли между Европой и Новым Светом[222]. Впрочем, если не включать в уравнение объемы сухопутной торговли, любые оценки могут быть в лучшем случае умозрительными. Важно не приравнивать отсутствие документации к отсутствию торговли.

Россия достигла определенных успехов как посредник в торговле шелком и ревенем. Для начала давайте рассмотрим шелк. Голландцы сыграли важную роль в том, что шелковая торговля ушла из Леванта. Значительная часть персидского шелка, прежде добиравшегося до Европы через Восточное Средиземноморье, начиная с 1620‐х годов шла через Каспийское море. Персидский шелк добирался до Москвы, затем приходил в Архангельск, грузился на голландские корабли и отправлялся в Италию (вместе с икрой). Шелковый маклер, сефард Себастьян Пиментель сообщил, что в 1630‐х годах лишь 20% голландского шелкового импорта приходило из Средиземноморья. Это значит, что оставшиеся 80% персидского шелка, достигавшего Нидерландов, прибывали другими путями – либо вокруг Африки на судах Голландской Ост-Индской компании, либо через голландских купцов в России. По оценке Джонатана Израэля, в 1630 году четыреста тюков персидского и армянского шелка достигли Западной Европы через Москву и Архангельск, восемьсот тюков прибыло на кораблях Голландской Ост-Индской компании, отправлявшихся с Ближнего Востока, а триста тюков шелка – через Левант и Италию[223]. Эти цифры показывают ошеломляющее превосходство Голландской Ост-Индской компании: она перевозила более 50% шелка, или более чем в два раза больше, чем тот объем, который ехал через Россию. Легко упустить из виду тот факт, что чуть более одной пятой (20,9%) шелка, достигнувшего Европы, – весьма существенная доля – ехало через Россию.

Точно так же Московское государство стремилось получить наибольшую прибыль от своей географической близости к месту повышенного спроса на корень ревеня, популярного лекарства в Европе раннего Нового времени. Начиная с середины XVII столетия оно ограничивало торговлю ревенем, вводя различные монополии и монопсонии. Хотя попытки меркантилистского государства выращивать медицинский ревень в России потерпели неудачу (как и другие попытки европейских ботаников), создание системы контроля качества позволило обеспечить русскому ревеню наивысшие цены у европейских аптекарей и на европейских рынках. В начале XVIII века государство передало закупку ревеня бухарским купцам[224].

#### ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МОНОПОЛИИ

Монополии были еще одной формой стандартного меркантилистского режима, и Московское государство вело себя соответственно. Вводя монополии, оно преследовало свои фискальные цели, или, как пишет Ярмо Котиляйне, действовало в соответствии с «ответом поставщиков»[225]. Москва продавала европейским покупателям сырье и полуфабрикаты в обмен на наличные деньги. Россия уже была интегрирована в динамичную международную экономику, и, вследствие этого, ее хозяйство было очень монетизированным, а нужда в получении драгоценных металлов из иностранных источников была особенно острой. Но в России не было разведанных запасов руды. (Хотя отнюдь не потому, что руду никто не искал. Грамоты Строгановым приказывали проводить разведку полезных ископаемых, и в Сибири XVII века эта деятельность осуществлялась.) Находясь в постоянном поиске денег, государство в XVII веке создало несколько монополий, задуманных как средство получения иностранных драгоценных металлов. Московское правительство предпочитало само управлять монополиями, вместо того чтобы делать это через крупную торговую компанию. Более спонтанной была передача частным лицам права на сбор пошлин в попытке гарантировать себе постоянный доход: с этой целью государство иногда продавало откупа, монополии или эксклюзивные контракты на продажу тому, кто предлагал за это наивысшую цену. Правила торговли шестнадцатью различными товарами, на которые в ходе XVII и XVIII веков вводились монополии (поташ, икра, ревень, смола и т. д.), часто менялись[226]. Меняющаяся политика в отношении ревеня, о которой речь пойдет ниже, не была исключением. Эти перемены, часто делающиеся на скорую руку, служат отражением трансформации самого государства – военной, интеллектуальной, хозяйственной, правительственной – и отчаянных попыток преодолеть трудности, связанные с проникающими в Россию элементами Нового времени.

Однако Российское государство никогда никому не предоставляло всеобъемлющих монопольных прав на торговлю в Сибири, как это делали западные страны, даровавшие подобные права торговым компаниям. Грамоты, полученные Строгановыми, остаются уникальными в истории России. Государство не желало создавать в Сибири зону, свободную от конкуренции. Напротив, быстрое учреждение там таможенного управления показало, что в той мере, в какой у государства были планы на будущее Сибири, речь шла о торговле, регламентируемой государством. Россия приложила все усилия, чтобы отслеживать и регулировать торговую деятельность своих подданных и передвижение пушнины. Но она никогда не пыталась полностью взять под контроль пушной промысел, установив на него монополию. Хотя такие специалисты, как Раймонд Фишер, это понимали. Он писал, что «московское правительство было бдительным в отношении пушного промысла, но не было алчным»[227]. В общих исторических исследованиях этот момент упускали и часто ошибочно представляли российскую торговлю пушниной как всеобъемлющую монополию[228]. Грамоты Строгановым, наказы воеводам, дипломатическая переписка с Китайской империей – анализ восточной экспансии России наглядно показывает, до какой степени государство сделало своим приоритетом торговую деятельность.

#### НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ – РАННЕЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ

В современном мире таможня по определению относится к международному передвижению, проверкам и пошлинам, которые взимают с людей и товаров, пересекающих национальные границы. Но в России, как и в значительной части Европы Средневековья и раннего Нового времени[229] – мира, где строительство идентичности было местным (и религиозным), а не национальным, – развился режим внутренних таможен с пограничным контролем не только между странами, но и между городами. В Средние века, когда суверенитет был более дробным, сеньоры содержали дороги и мосты на своих частных территориях и брали пошлины за их использование. Постепенно это развилось в систему правил, применявшихся как к товарам, так и к людям. Так было и на Руси: отдельные княжества вводили свой собственный таможенный режим. Эта инфраструктура уцелела и получила дальнейшее развитие, когда русские княжества оказались под властью Москвы[230].

В Киевской Руси торговые пошлины делились на две главные категории. Мыт был пошлиной на передвижение товаров, за использование дорог и мостов, он взимался на специальных станциях – мытных дворах. Монголы ввели тамгу – тюркское слово, от которого произошло русское – «таможня». Это был налог, составлявший определенный процент от коммерческой сделки[231]. Московская система налогообложения в процессе своей эволюции с XIII по XVI век опиралась на эти основные формы. В 1398 году московский князь Василий Дмитриевич и тверской князь Михаил Александрович договорились о том, как будут собираться пошлины на дороге между их владениями[232]. Подобные договоренности легли в основу таможенной системы, которая сохранилась после объединения русских княжеств в Московское государство.

В середине XVI века Иван IV осуществил важные реформы. Параллельно с формальной отменой системы «кормления» в 1550‐х годах государство стало брать налогообложение под контроль двумя способами. Во-первых, оно продавало налоговые откупа. В этом случае оно получало авансом сумму денег за право собирать определенные пошлины. Вероятно, на местах эта модель весьма сильно напоминала традиционное «кормление», разве что лица сборщиков изменились. Во-вторых, Москва назначала «присяжных», чтобы собирать пошлины и доставлять собранные деньги в Москву. В обоих случаях задача обыкновенно выпадала на долю купцов или ремесленников средней руки. Представители купеческой элиты, о которых пойдет речь ниже, служили царю на самых разных ролях[233]. Тамга эволюционировала в рублевую пошлину, которая стала краеугольным камнем сбора налогов в России[234]. Местные жители, приезжие купцы и иностранцы платили разные пошлины, что указывает на склонность к протекционизму еще до того, как подобные меры стали обычными[235]. Число различных пошлин и транспортных сборов (мытной категории) оставалось значительным. В целом, несмотря на непрозрачность экономической истории, система непрямых налогов была главным источником доходов государства, получавшего от нее больше доходов, чем от прямых налогов (тягла), которые платили города. Но мириад различных сборов, отличавшихся от города к городу, делали издержки непредсказуемыми для купцов, занимавшихся более дальней торговлей.

Торговый устав 1653 года был призван исправить это положение. Перенося в коммерческую сферу централизующие тенденции новой династии Романовых, он стремился упорядочить налогообложение, сделав его более единообразным. В результате этой реформы на смену лишенному логики нагромождению разнообразных налогов и сборов пришла упрощенная система, с чуть более высокой налоговой ставкой[236]. Главными торговыми пошлинами в Европейской России стали рублевая и мытная. Рублевая пошлина стала важнейшей таможенной пошлиной, установленной на уровне 10 денег на рубль, или 5%. Мытная пошлина была зафиксирована на том же уровне. Таким образом, общий уровень пошлины составил 10%. В Торговом уставе чувствуется импульс к протекционизму: государство запретило путешествия иностранцев вглубь страны, ограничив их присутствие пограничными городами – Архангельском, Смоленском и Астраханью. Торговый устав призвал брать слегка более высокие налоги с европейцев в Архангельске и Смоленске, но указал, что пошлины с торговли в Астрахани, а также с торговли греков, персов и уроженцев Центральной Азии должны остаться прежними. Протекционистские меры были расширены в Новоторговом уставе 1667 года[237].

Таковы были самые основные изменения косвенного налогообложения в XVII столетии. В Сибири применялись особые правила. Торговый устав 1653 года не был там внедрен, и десятинный сбор оставался базовой таможенной пошлиной до конца XVII века[238]. Возможно, один из самых убедительных аргументов в пользу точки зрения, что развитие торговли было важным для Московского государства, – его доходы от торговли. Сохранившиеся записи никогда не позволят нам реконструировать соотношение доходов в полной степени, но в целом историки согласны, что сбор таможенных пошлин составлял наибольшую часть государственного дохода – точно больше половины и, возможно, больше двух третей[239]. Вот пример из города, находящегося на пути в Сибирь: в 1614/15 году Нижний Новгород собрал 460 рублей прямыми налогами, 12 252 рубля таможенными пошлинами и 5000 рублей кабацкого сбора (полученного с откупщиков)[240].

#### ПРОТЕКЦИОНИЗМ

Российская политика выглядит осмысленной, если смотреть на нее через призму меркантилизма, на что обратили внимание и другие ученые, занимавшиеся допетровской Россией[241]. В настоящий момент вместо меркантилизма историки предпочитают говорить о развитии и/или подъеме капитализма раннего Нового времени[242]. Возможно, причина дистанцирования от оригинального термина вызвана осознанием того, что концепт «меркантилизма», если его внимательно изучить под микроскопом, подразумевает противоречивые и эклектичные практики, почти лишенные «интеллектуальной или логической последовательности»[243]. Однако существует несколько принципов, объединяющихся в концепт «меркантилизма». Вкратце, он родился из представления, что торговля может обогатить страну быстрее и более эффективно, чем сельское хозяйство[244]. Эта идея логичным образом повлекла за собой стремление к активному торговому балансу как средству увеличения количества твердой валюты в стране. Если смотреть через призму этих целей, экономическая политика Российского государства становится более понятной и кажется в целом похожей на экономическую политику других держав раннего Нового времени. Протекционистские законы, налоговые откупа, монополии, таможенные пошлины и наем иностранных специалистов для развития мануфактур в стране – все это были обычные инструменты государств раннего Нового времени. Одновременно с этим и отчасти в связи с преследованием этих целей управление государством тоже эволюционировало от государства-вотчины к государству бюрократически узаконенных налогов. В зависимости от того, насколько пристальное внимание мы будем уделять тем или иным конкретным решениям, они могут выглядеть до крайности различными или удивительно схожими. Англия, Голландия, Сефевидский Иран, Испания, Португалия, Франция и Османская империя в некоторых случаях использовали сходные инструменты для достижения сходных целей. Как объяснил Ян де Фрис, «заняв более активное положение, абсолютистские и конституционные государства XVII века в равной степени стали более эффективно действовать, пытаясь направить хозяйственную жизнь в нужных им направлениях»[245]. Даже самое поверхностное сравнение государственного и имперского строительства в России и в других европейских державах поучительно. При всех своих особенностях – в частности, огромных географических просторах – Россия принимала участие в этих процессах глобализации, развернувшихся в эти века.

Протекционистские законы были главной отличительной чертой меркантилизма. Россия действовала в высшей степени активно, но ее указы и стратегии были не более тяжеловесными, чем в высокоцентрализованной Франции раннего Нового времени, которая начала вводить протекционистские законы уже при Людовике XI в пятнадцатом столетии[246]. Действительно, не исключено, что некоторые решения российских руководителей ориентировались на политику Кольбера, о которой в Москве рассказали братья де Грон[247]. Москва обременяла своих купцов тягостными мерами, но она в этом не была одинока. Англия имела «навигационные законы»; итальянские, ганзейские и фламандские города разработали «навигационные кодексы», ограничивавшие использование купцами иностранных кораблей и часто обязывавшие их выбирать более дорогой вариант[248]. Английское правительство, которое используется как витрина частной инициативы, прибегало к весьма суровым мерам: уже с середины XV века действовали законы, запрещавшие импорт готового сукна и экспорт шерстяного сырья. Османская империя подорвала интересы турецких купцов, покровительствуя флорентийским купцам ради геополитической цели ослабления более сильной венецианской угрозы[249]. Даже голландские купцы, уникальные своей приверженностью свободной торговле (и преждевременной мысли о том, что процветанию способствует мир, а не война), тоже периодически подвергались обременительному контролю со стороны государства и тоже получали преимущества от протекционистских законов и вооруженного, субсидируемого государством торгового флота.

Развитие российского торгового флота было основой рекомендаций братьев де Грон. Алексей Михайлович начал программу морского кораблестроения, которая потерпела неудачу и была заброшена[250]. Таким образом, у России по-прежнему не было флота в 1693 году, когда амстердамский шкипер в беседе с любопытным царем Петром – как будто напоминая об Антоне Лаптеве[251] – объяснил: «Мы берем хороший процент за свои хлопоты, и русские всегда будут находиться в руках у нас, потому что мы на своих кораблях приезжаем к вам и увозим ваш товар. Что положим за него по взаимному согласию между нами, по той цене и покупаем. Будь у русских корабли, да езди они со своими товарами к нам, этот барыш достался бы им»[252].

Государство вводило в действие типичные протекционистские меры с целью добиться преимущества для своих купцов. Оно ограничивало торговлю иностранцев пограничными городами и устанавливало правила, которых должны были придерживаться иностранцы в ведении дел. Это много говорит о том, какое сильное влияние, должно быть, имела в Московском государстве купеческая элита. Своим вмешательством они лишили мелких ремесленников, торговцев и рабочих того преимущества, которое им предоставила бы работа на иностранцев[253]. Это решение было выгодно русским купцам, избавленным от конкуренции за рабочие руки с иностранцами, но, что еще более важно, оно уничтожало конкуренцию со стороны иностранных торговых сетей, какой она могла бы быть при поддержке местных жителей[254].

Контроль над доступом иностранцев к торговым возможностям, предоставляемым Московским государством, рано стал приоритетным. Руководство Московии не желало слушать просьбы позволить иностранным купцам использовать Россию в качестве транзитного пути для торговли с Востоком. Оно закрывало путь как персидским, так и английским купцам – это был способ помешать чужим купцам создавать конкуренцию на торговых путях в Астрахани и Сибири (исключением стало предоставление монопольных прав на шелк персидского шаха армянским купцам в 1667 году, странным образом совпавшее с обнародованием протекционистского Новоторгового устава)[255]. Московское государство периодически отправляло дипломатических представителей, чтобы смазывать рельсы для обоюдной торговли, и во главе этих посольств иногда стояли иностранцы – Энтони Дженкинсон, Николай Спафарий, Эверт Избрант Идес и Лоренц Ланг. Но государство отказывалось предоставлять западноевропейцам свободный проезд через Россию на рынки Центральной Азии и Среднего Востока. Поэтому в сибирских таможенных книгах не найти европейских купцов. Единственные европейцы, упомянутые в изученных таможенных книгах, были тобольские изгнанники, да и они упоминались редко. Есть отдельные указания на то, что русские незаконно действовали от лица иностранцев. В 1619 году государство построило у Северного Ледовитого океана крепость, чтобы помешать английским судам свободно торговать в Мангазее (и ускользать от внимания Москвы с огромными грузами пушнины). Позже оно приказало иностранным купцам вести дела исключительно в пограничных городах, но регулярно делало исключения из этого правила. Эта стратегия была полна дыр, подобно границам самой России.

#### КОММЕРЧЕСКИЙ КОРПУС

Не было ничего уникального в том, чтобы принять на своей территории диаспору иностранных купцов и даровать им особые торговые привилегии. Главным отличием Московии от других держав раннего Нового времени служит даже не граничащая с нею колония, а государственные купеческие корпорации. Россия отличалась тем, что не создавала больших торговых компаний, наделенных монопольной властью или даже административными правами в том или ином регионе. Действительно, самые крупные торговые компании действовали как мини-государства. У них была собственная армия, они диктовали политику в тех регионах, где осуществляли контроль. Таким образом, они функционировали как государства. Москва не пожелала создавать подобную отдельную единицу. До середины XVIII века в Московском государстве не было крупных торговых компаний. Это различие можно объяснить природой колонизованных земель. В то время как торговые компании западноевропейских держав создали добывающую экономическую систему, прежде не существовавшую в Америке, колонизаторы, которые вначале проникли в Азию – Московия и Португалия, – с самого начала действовали в рамках существовавшей системы торговых сетей. Португальцы, первая западноевропейская имперская держава в Азии, направляли свои действия в Азии не через торговую компанию, а через центральную государственную корпорацию под названием «Эштаду да Индиа» (Estado da Índia)[256].

Московское государство не создавало торговых компаний. В нем были привилегированные купеческие корпорации. Острием его коммерческого активизма было существование этого «коммерческого корпуса». Привилегированные торговые корпорации не были альтернативой торговым компаниям. Хотя можно считать, что некоторые из функций торговых компаний и российских купеческих корпораций частично совпадали (международная торговля), это совпадение существовало скорее в теории, чем на практике. Структурно гости были уникальны в своем роде. Функции корпорации гостей и торговых компаний в международной торговле имели общие черты (хотя функции торговых компаний были ощутимо лучше определены), но гости были заняты и внутрироссийскими делами.

С XVI по начало XVIII столетия формальные корпорации привилегированных купцов занимали верхушку торговой пирамиды. Русские историки позднеимперского времени, приверженные моделям всеобщего развития, считавшие нормальным западный опыт, назвали российские купеческие корпорации гильдиями. Этим они в концептуальном плане оказали дурную услугу всей сфере исследований[257]. Но не стоит винить в этом российских историков, ведь этот термин ввело само государство уже в 1728 году, отменив традиционные привилегированные корпорации и заменив их системой «гильдий», разделившей купцов на три иерархических уровня. Однако в отличие от средневековых гильдий, организующим принципом не была общая торговля; место купца в иерархии определял его ежегодный товарооборот в рублях.

В средневековой Европе гильдии (цеха) существовали в первичном секторе (земледелие, скотоводство), во вторичном (ремесленное производство/промышленность) и в секторе услуг (купцы, брадобреи и т. д.)[258]. Большинство западноевропейских цехов складывались вокруг какого-то производства – выпечки хлеба, красильного дела, свечного производства и т. д. Члены российских купеческих корпораций не объединялись вокруг той или иной отрасли, что отличает их от цехов, которые были больше всего распространены в Западной Европе. Но купеческие гильдии существовали и в Западной Европе; их историю можно проследить примерно до 1000 года, и они в большинстве своем имели местное значение. Дело в том, что по большому счету лишь ничтожно малая доля купцов участвовала в дальней торговле.

Как и в случае с гильдиями вообще, членство в российской привилегированной купеческой корпорации означало особый статус, полученный от государственной власти. Однако, в отличие от большинства западноевропейских торговых гильдий, привилегированные купеческие корпорации России не были самоорганизованными. Их объединял только сам статус. Члены этих корпораций могли сотрудничать друг с другом, а могли и соперничать. Впрочем, эти особенности не должны использоваться для подтверждения того, что история российской торговли представляет собой нечто исключительное. В Европе Средних веков и раннего Нового времени гильдии купцов, занимавшихся дальней торговлей, развивались по-разному, во многом ситуативно. Торговцы шелком из Джульфы, эмигрантская армянская община в Персии, добившаяся монополии на торговлю шелком в России в XVII веке, представляют собой более типичный образец гильдии купцов, занимающихся дальней торговлей. Но разнообразие было нормой.

#### ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В московском стратегическом мышлении стабильность и безопасность всегда занимали более важное место, чем доходы и экономический рост. Так это было и в большинстве государств Средневековья и раннего Нового времени. Однако в общем и целом Московское государство достигло в своей политике определенного успеха[259]. Оно поддерживало активный баланс торговли на протяжении всего XVII столетия. Принимая во внимание то, с чем приходилось иметь дело, Московия достигла весьма хороших результатов. Да, Восток был краем торговых возможностей, но связь с ним обходилась недешево. Российская география оставалась неизбежным, неослабевающим препятствием. Кроме того, азиатская торговля с ее более высокими накладными расходами, а также необходимостью проникать в уже существующие торговые сети никогда не приносила такой огромной прибыли, как продукты плантаций, получаемые европейскими колониальными державами при помощи атлантической торговли[260]. Следующие главы посвящены Сибири и сибирской торговле. В частности, пример Сибири служит ясным свидетельством того, что, помимо непосредственных фискальных намерений, Москва, судя по всему, имела более тонкий подход к торговле. Дженет Мартин утверждала, что главной заботой России в торговых переговорах с Центральной Азией была оптимизация поставок пушнины. Россия стремилась найти новые рынки сбыта для пушнины, чтобы избежать дефляции, наступающей вместе с избыточным предложением[261]. В Сибири Москва использовала инструменталистский подход к торговле – государство признавало, что энергичная торговля покроет недостачу поставок в сибирскую колонию, тем самым закрыв важнейший зазор между устремлениями государства и его логистическими возможностями. Взгляд на Россию как на государство коммерческого активизма нашел малое освещение в историографии, которая предпочитала концентрировать свое внимание на тенденциях к автократии и подозрительности, препятствовавших развитию торговли.

### Глава 2. СИБИРЬ В ЕВРАЗИЙСКОМ КОНТЕКСТЕ

> На восток все везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить![262]

> Аввакум, ок. 1661–1663

Западная Сибирь расположена в лесостепной зоне (ее также называют таежно-луговой)[263]. Березовые, липовые, еловые, сосновые, тополиные и пихтовые леса перемежаются пастбищами или, в некоторых местах, болотами[264]. При продвижении в южном направлении картина меняется, пока, наконец, пейзаж не преображается: теперь среди огромных травяных просторов кое-где видны березовые рощи. Эта биосфера сыграла важнейшую роль в российской истории – она стала связующим звеном между людьми, которые жили и вели хозяйство по-разному. Лесные жители охотились, рыбачили и иногда возделывали землю. Степные жители были кочевниками – они придерживались пастушеского рациона и в значительной степени, хотя и не полностью, полагались на торговлю и набеги – но больше на торговлю, чем на набеги.

Коренные жители Сибири делились на различные племена, у которых было много общих культурных черт и обычаев, но политэкономия отличалась в зависимости от занимаемой ими экологической ниши. Племена на далеком Севере передвигались вслед за стадами оленей. В сибирских лесах тоже можно было держать стада оленей, но основой жизни были охота и рыболовство. Эти племена отличались друг от друга, и можно найти немало отличий, если двигаться поперек континента, но, как правило, они придерживались политеизма и практиковали шаманизм. Их политическая организация была рыхлой и вторичной; как правило, люди жили группами, не превышающими по размеру большой семьи. Эти народы обитали в Евразии с древнейших времен. К югу, там, где лес уступает место степи (в Северной Америке это называется прерией), культура и политэкономия менялись столь же кардинально, как и пейзаж. Это была страна степных кочевников, чье хозяйство зависело от пастушества и торговли. Кочевники были мастерами конного военного дела. Но кроме набегов, они занимались и торговлей и даже немного возделывали землю[265].

Сколько людей жило до завоевания в Сибири и южных степях, остается неясным. Русские историки времен империи сообщали, что до российского завоевания в Сибири жило около двухсот тысяч человек[266]. Когда стало известно, какие опустошительные болезни оказались в Америке в результате Колумбова обмена, это привело к глубочайшему пересмотру темы завоевания стран Атлантического мира. Естественно, теперь специалисты по истории Евразии тоже не могут не проявлять внимания к возможным последствиям контактов, связанных с имперскими завоеваниями на этом континенте. Автор признанного бестселлера «1491 год» утверждает, что «болезни вновь и вновь косили коренных жителей Сибири», но самые ранние сведения, которые он приводит, относятся к правлению Екатерины II[267]. В ситуации, когда имеющиеся данные столь ограничены, специалисты по истории России проявляют меньшую напористость, когда речь заходит о воздействии первичного контакта с русскими на здоровье коренного населения. Оспа двинулась через Сибирь с запада на восток в 1630‐х годах[268]. В 1700 году сибирское селение Березов пострадало от чумы[269]. Однако систематическое исследование болезней в Сибири еще ждет своего часа. О степных народах существует больше сведений, чем о природных жителях сибирских лесов и тайги. Энтони Дженкинсон сообщил о массовой смертности ногайцев в 1558 году, живших к востоку от Волги и у северных берегов Каспийского моря; их гибель была вызвана «гражданскими усобицами, сопровождаемыми голодом, чумою и всякими моровыми поветриями». Всего умерло более ста тысяч человек, «такого мора никогда не видели в этих странах»[270]. Крижанич писал о калмыках: «Народ этот чрезвычайно многочислен, так что он считается не уступающим в этом отношении даже скифам или татарам. Однако москвитянами замечено, что в то время, когда была покорена Сибирь, калмыки были немногочисленны, или же они еще не были достаточно известны»[271]. Его слова показывают, насколько неполным было знакомство с просторами Сибири даже в его время. Одним словом, о евразийской демографии до наступления Нового времени существует до крайности мало заслуживающей доверия информации, но Сибирь к моменту прибытия русских не была чистым листом бумаги.

Коренные жители Сибири постоянно встречались с кочевым населением, которое волна за волной мигрировало по континенту. Многие группы кочевников двигались с востока на запад, подобно гуннам, дестабилизировавшим северо-восточные границы Римской империи в V веке. В этот период кочевники-тюрки двинулись на северо-восток Евразии. Кто-то ушел, кто-то остался, и это привело к пестрому смешению новоприбывших тюрок с коренными народами Сибири. Продолжительное смешение тюрок и других коренных народов подтверждается языковыми картами, на которых полосы тюркоязычного влияния прорезают себе путь на северо-восток Евразии[272].

#### ИСЛАМ В ЕВРАЗИИ

Некоторые из этих тюрок принесли с собою не только язык, но и мусульманскую религию. Ислам возник как динамичная религиозная и политическая сила в VII веке. Он быстро распространился за пределы Аравийского полуострова, двинувшись на запад вдоль берега Северной Африки и проникнув на Пиренейский полуостров Южной Европы. Он распространялся и в северном, и в восточном направлении. Хотя на первых порах его продвижение остановила христианская Византийская империя, ислам охватил значительную часть Анатолийского полуострова, земли Персии и продолжал двигаться на восток по степям Евразии, вслед за несторианским христианством и иудаизмом достигнув Китая. В разные регионы Евразии ислам проник в разной степени. Его «ослепительная победа», в лучшем случае неполная, была осуществлена в ходе нескольких циклов, характеризовавшихся регулярными завоеваниями и отступничествами – так о ней рассказывает «История Бухары» Наршахи, написанная в X веке[273]. Волжские булгары, оседлый тюркский народ Евразийской степи, исповедовали ислам уже в X веке. Среди столь продолжительного смешения народов, в частности тюркских миграций, упомянутых выше, понять, когда и какие именно кочевые народы обратились к исламу – не говоря уж о картографировании того, когда ислам прорастал в сознании отдельных людей, – трудная задача. По крайней мере, можно сказать, что вблизи Волжского бассейна Булгарии ислам исповедовался более «полноценно» в X веке, и он был такой, что багдадские или бухарские ученые его бы узнали. Дальше к северу, по всей вероятности, отдельные его элементы вплетались в существовавшие системы верований. Монгольские правители приняли ислам в начале XIV века, но калмыки, оставшиеся в степи, сохранили буддизм.

Монголы могли быть жестокими и безжалостными завоевателями, но они не были крестоносцами. Да, согласно рассказу Абульгази-хана, когда Чингисхан захватил Бухару, он осквернил мечеть, пообедав там, и приказал бросить Кораны под ноги своим коням[274]. Но Чингисхан не считал нужным преследовать людей за их религиозные верования. Монголы скорее склонялись к признанию разнообразия «нормальным и полезным» и готовы были приспособиться к различным религиям, оказавшимся на их территории. Например, они позволили основать Сарайскую епархию и освободили православную церковь от налогов[275].

Некоторые Чингизиды не ограничились терпимостью к конфессиональному разнообразию; они были открыты религиозным экспериментам. Когда Тэмуджин (собственное имя Чингисхана) в начале XIII века начал экспансию в Евразии, монголы были язычниками, шаманистами, или, как некоторые говорят, буддистами, но они сознательно экспериментировали с религией и, если прибегнуть к обобщению, приняли местные религии. На Востоке Хубилай-хан женился на буддистке и вырастил своего сына в буддийской традиции[276]. Оставшиеся три Орды (Чагатайская, Кипчакская, Ильханат) приняли ислам. Берке-хан (ум. 1266), правитель Кипчакского ханства, стал одним из первых монголов, лично «покорившихся» исламу в середине XIII столетия; его вероучителем стал суфийский шейх из Бухары[277]. Газан-хан (и султан) Государства Ильханов (Иран) был воспитан в христианстве, но обратился в шиитский ислам в 1295 году, что имело серьезные последствия для региона. Его брат ильхан Олджейту, прапраправнук Чингисхана, «вероятно, был в разное время своей жизни шаманистом, буддистом, христианином, суннитом и шиитом»[278]. На северо-восток оттуда, в Сарае, столице, построенной Бату-ханом на рукаве нижней Волги, монголы обращались в ислам примерно в это же время, хотя и заимствовали его из другой традиции. Многие из солдат Бату поселились в Казани, вблизи булгарской территории, обратившейся в ислам в начале X века, задолго до того, как в 988 году Владимир Киевский обратился в православное христианство и массово крестил свой народ. Монголы, поселившиеся в степном Поволжье, постепенно переняли кипчакско-тюркский язык и ислам[279]. Во втором десятилетии XIV века православные славянские князья доставляли дань хану Узбеку (правившему с 1313 по 1341 год), первому мусульманскому хану, который официально провозгласил ислам религией улуса Джучи, хотя и не перестал покровительствовать православной церкви. Ханы Чагатайского улуса, который на пике своего могущества простирался от северной Трансоксианы до Алтая, официально приняли ислам в 1326 году.

В этом же веке в Бухаре возникло мистическое движение накшбандия, разновидность суфизма. Бухара в это время была важнейшим культурным центром Внутренней Центральной Азии, и в следующие века, когда накшбандийские ученые распространяли свое исламское учение по всей Сибири и Кавказу, она стала крупнейшим центром исламской учености[280]. По мере того как ислам пускал корни в городах Евразии, Бухара превращалась в символический центр, имевший особую важность для многих мусульман Российской империи. К началу раннего Нового времени ислам встречался повсеместно, хотя Евразийская степь сохраняла религиозный плюрализм[281]. Вполне можно сказать, что монотеизм, как определяющая черта государств западного мира в постантичное время, в целом гораздо менее агрессивно воздействовал на взгляды и политический порядок евразийских кочевников. Обращение монголов в ислам в начале XIV века улучшило положение ислама в Евразии, но немало других групп населения сохранило приверженность политеизму, шаманизму или буддизму.

#### СИБИРЬ ВО ВРЕМЕНИ

Сибирь обычно представляют обширным, холодным пространством, протянувшимся через всю Евразию. Со временем Сибирь, сводящая с ума своей безысходностью, одновременно расширилась и уменьшилась географически. В XIX столетии, как раз тогда, когда она расширилась особенно сильно, административная реструктуризация существенно уменьшила ее размеры, выделив российский Дальний Восток в качестве отдельного административного региона. В период, о котором мы повествуем, Сибирь была не столь обширна, но росла. В XVI столетии, когда легендарный Ермак повел свое казачье войско на завоевание Сибири, так назывался весьма небольшой регион (сравнительно с величиной Евразийского континента), а именно Сибирское ханство, одно из государств – преемников Монгольской орды, восходившее, таким образом, непосредственно к Чингисхану. Прошло немало лет с распада Монгольской империи, но чингизидский династический принцип по-прежнему был основой евразийской политики.

Чагатайская орда, находившаяся в сердце Центральной Азии, распалась быстрее всего, в середине XIV века разделившись на орды, или ханства, ногайцев (которые затем откочевали на запад), казахов и Сибирское ханство. Блистательный самаркандский полководец Тимур в годы своего правления, продолжавшегося с 1370 по 1405 год, ненадолго восстановил значительную часть Монгольской империи; он был смешанного монгольского происхождения, но не принадлежал к числу потомков Чингисхана. Впрочем, после его смерти Шейбаниды, или Узбеки, которые были Чингизидами, отвоевали центральную часть владений Тимура.

Из Багдада монголы были изгнаны в 1335 году[282]. В Китае потомки Чингисхана продержались всего на несколько десятилетий дольше. Бубонная чума 1346–1347 годов и сокращение торговли между Западом и Востоком привели к падению династии Юань, на смену которой в 1368 году пришла более изоляционистская династия Мин. Свержение династии Юань повлекло за собой политический кризис в долговечном улусе Джучи, частью которого была Россия. С 1359 по 1379 год в Сарае сменилась дюжина различных ханов. Из-за подобной нестабильности орда распалась на семь государственных образований[283]. В XV веке Кипчакское ханство (которое специалисты по России обычно называют Золотой Ордой)[284] распалось еще больше: ханства, в которых правили Чингизиды, добились независимости от Сарая, в результате чего возникли Казанское ханство (1438), Крымское (1441) и Астраханское (1466).

#### СИБИРСКОЕ ХАНСТВО

Границы между кочевниками раннего Нового времени были неточными и переменчивыми. К середине XVI века Улус Джучи разделился на семь небольших государственных образований, или орд. К северу от Сарая лежало Казанское ханство, к югу – Астраханское ханство. Сибирское ханство, отделившееся от Чагатайской орды, первоначально располагалось дальше к востоку, но под давлением двигавшихся на запад ногайцев переместилось к западу, в лесостепную зону между реками Иртыш и Тобол, и во второй половине XV века Сибирское ханство уже более или менее граничило с Казанским и Астраханским[285].

С точки зрения многих людей, те, кто правил в Евразии до начала Нового времени, потеряны для истории. Это умолчание в полной мере воплотилось в российской историографии, в которой первоначальная экспансия Москвы называется «собиранием земель», а Россия упорно позиционируется как сравнительно благосклонное и мягкое европейское государство. Но если отвлечься от силы притяжения Москвы, следует признать, что после прекращения монгольской гегемонии другие степные правители тоже имели масштабные устремления по части государственного строительства. Монголы были кочевниками, но они строили и города. Бату построил Сарай, место, в которое славянские князья ежегодно приезжали на поклон в XIV веке. Тюркские миграции с юга и получившееся в результате монголо-тюркское смешение, возможно, тоже дали импульс к оседанию на землю. Крымское ханство – пример гибрида кочевого и оседлого образа жизни. Тимур – единственный оставшийся в памяти правитель, в некоторой степени стремившийся строить и объединять; но были и другие. В начале XVII века Батур построил каменный город на старинном торговом пути вдоль Иртыша. Казахские памятники в степи у истока реки Ишим наглядно показывают неправоту тех, кто утверждает, что кочевники не оставляют следов в степи. Чинги-Тура была построена в XIV веке как столица Сибирского ханства. Когда Тохтамыш, свергнутый хан Великой Орды, был разгромлен новым ханом Сарайским в 1399 году, он бежал в Чинги-Туру[286]. В XV столетии хан Ибак развивал Чинги-Туру, стремясь превратить ее в привлекательный для купцов торговый центр[287]. В XVI веке на реке Тобол была основана новая столица – Искер, или Кашлык[288].

Мы можем включить хана Кучума Сибирского в этот список амбициозных евразийских правителей раннего Нового времени, желавших остановить московскую экспансию на восток. Его предшественники вели осторожную политику, сохраняя добрые отношения с Московией, прося ее о покровительстве и выплачивая ей дань[289]. Но Кучум, захватив власть над Сибирским ханством в 1563 году, начал свой собственный проект построения могучей державы. Подобно великим князьям Московским, он решил увеличить число своих данников. С этой целью в 1570‐х годах он организовал набеги за рабами и данью на территории, на которые претендовали Строгановы[290]. После 1571 года, возможно осмелев после докладов своих послов, доставивших последнюю дань от Кучума в разрушенную крымскими татарами Москву, Кучум с презрением отверг ритуалы подчинения Москве, соблюдавшиеся Едигером после покорения Казани[291]. В 1573 году в Казахскую орду был отправлен русский посол Третьяк Чебуков. На своем пути в июле 1573 года он был взят в плен и убит Маметкулом, родственником Кучума, что с дипломатической точки зрения означало начало войны[292]. В последние десятилетия XVI века война между Кучумом и Московским государством началась.

Возможно, одной из задач Кучума была правильная исламизация его подданных. Подобно многим другим правителям, Кучум осознавал объединительный потенциал монотеизма и стремился сделать свое государство в полной мере мусульманским. Теоретически оно уже было мусульманским, но Кучум счел, что его подданным недостает благочестия, и, возможно, пригласил вероучителей из Бухарского ханства и Казани (в былые годы два ханства оспаривали друг у друга данников), чтобы обратить своих подданных[293].

#### ВХОДИТ МОСКОВИЯ

Историю России в Сибири в некотором смысле следует начать в заросших лесом окраинах Русского Севера – источнике богатства Новгородской республики, торговавшей пушниной со своих окраин и с земель, простиравшихся до самого Урала. Новгородская торговая республика, зажатая в лесах к юго-востоку от Балтийского моря, возникла в VIII веке у торгового пути, соединявшего далекую Византию со Скандинавией. Подобно своим отцам-основателям, викингам/варягам, прагматичные новгородские правители установили «широкий размах предпринимательства»: в число их методов входили безжалостное вымогательство, торговля, обмен дарами, набеги и сбор дани. Термин дань – германского происхождения. Его использование новгородцами отражает связь Новгорода с европейскими традициями, воспринятыми через посредство купцов Ганзейского союза[294]. Ушкуйники, как называли новгородских охотников на пушного зверя и торговцев пушниной, совершали набеги на племена самоедов и вогулов (а также коми), жившие в лесах на далекой северной окраине новгородских владений, отнимая и вымогая у них пушнину[295]. Они торговали мехами в Итиле, расположенном в дельте Волги[296], и с булгарами на сезонной волжской ярмарке. В погоне за пушниной они уходили и за Урал, оказываясь на территориях постмонгольских ханств. Новгородцы называли людей за Уралом «югрой»[297]. Московское княжество, находившееся к югу, с алчностью смотрело на новгородскую торговлю и на прибыли, которые получал Новгород в период своего расцвета с XIII по середину XV века. В 1470‐х годах, когда амбициозный великий князь Московский атаковал Новгород и заявил свои на него права, он добавил к списку своих официальных титулов «князь Югорский», что предвещало будущее стремление Москвы к гегемонии на постмонгольском пространстве.

В 1552 году Московское государство захватило Казань. Казань расположена на Волге в том месте, где река резко поворачивает на юг к Каспийскому морю. Волга – яркий пример пограничного пространства, которое путем долгих стараний было превращено из периферии и фронтира в центральную часть России. После ожесточенной осады армия Ивана IV все еще не могла захватить мусульманский центр города и построила свою первую православную церковь снаружи Казани. Наконец, русская свита вошла в покоренный мусульманский город, по легенде, возможно апокрифичной, разбрызгивая при этом святую воду[298]. Окончательное покорение региона заняло еще несколько лет, а полноценное включение его в империю – несколько десятилетий, как показал Мэтью Романьелло[299]. Но все эти оговорки не уменьшают значение этого события, открывшего новую страницу истории. Иван двинулся на Астрахань. Астраханское ханство возникло в 1460‐х годах – еще одно небольшое государство, возникшее в ходе распада Монгольской империи. Небольшое и слабое, оно было отчасти подчинено своим крымским соседям, но время от времени выступало против них. После завоевания Казани русские войска спустились по Волге и установили в Астрахани власть промосковского хана. Но когда он начал переговоры с крымским ханом, Москва официально аннексировала Астрахань и направила туда в 1556 году русского воеводу[300]. Эти поворотные моменты истории, когда Москва заявила претензии на власть над своими прежними господами, с точки зрения многих являются началом истории Российской империи.

Казалось, что Сибирское ханство, расположенное между этими двумя ханствами, слегка к востоку, будет следующим. Это соответствовало представлению о неуклонно продвигающейся вперед московской власти. Но на Сибирь никто не пошел. Существует множество объяснений этому – от озабоченности Ивана IV войной на западных фронтах до внутриполитических. По мнению Дженет Мартин, он не имел никакого намерения посягать на богатые пушниной земли к востоку от Урала, потому что боялся перенасытить рынок пушнины[301]. Как бы то ни было, вопрос о том, почему Сибирское ханство, расположенное рядом с Казанским и Астраханским, было оставлено в покое, является чисто академическим, ведь сибирский хан Едигер немедленно признал сюзеренитет Москвы. Таким образом он надеялся избежать московской агрессии и обеспечить себе поддержку против региональных соперников. Несмотря на его упреждающие маневры, в 1563 году Едигер был свергнут Кучумом, гораздо менее примирительно настроенным, который вначале продолжал отправлять в Москву ежегодную дань, но в 1580‐х годах вступил с Московским государством в бой.

#### РОССИЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ В СИБИРЬ

История русского продвижения в Сибирь начинается с семьи Строгановых. Подобно большинству феноменов предпринимательства эпохи премодерна, успех Строгановых был результатом нескольких поколений упорного труда, везения и политических связей, которые уходят своими корнями по крайней мере в XIV век, когда Строгановы впервые появляются в исторических записях. Они участвовали в сборе средств на выкуп великого князя Василия II в 1445–1446 годах[302]. Что исключительно в Строгановых, так это долговечность этой семьи; они оставались одним из ведущих торговых семейств в России на протяжении более чем четырех столетий. Когда в 1754 году был закончен построенный по чертежам Растрелли дворец Строгановых, находящийся в Петербурге, там, где река Мойка пересекает Невский проспект, и в настоящее время являющийся популярной у туристов достопримечательностью, барон Сергей Строганов возглавлял торговую/предпринимательскую (хотя в то время этот термин не использовался) династию, которая уже была богатой и видной на протяжении более чем двухсот лет[303]. Они достигли новых высот в XVI веке, когда Москва поручила им развитие соседних с ними земель в рамках договоренности, которая остается единственной в своем роде в истории России.

В 1558 году царь Иван IV выдал грамоту Григорию Строганову, позволявшую ему основать город, приглашать к себе поселенцев и развивать солеварни и рудники в «пустых местах» Урала у реки Камы на протяжении двадцати лет, не платя царю никаких налогов и не неся никаких повинностей[304]. Шестью годами позже Иван IV выдал Григорию Строганову вторую грамоту, позволившую осуществлять дальнейшую экспансию. Она была выдана всего через год после прихода Кучума к власти и предусматривала содержание Строгановыми военной силы из «людей неписменных и нетяглых», то есть не имеющих никаких обязанностей перед государством. Коренные жители жаловались, что Строгановы основывали деревни, селили колонистов на землях, принадлежавших коренным жителям, захватывали места, где они охотились на бобров, собирали мед и ловили рыбу, и лишали их средств для уплаты ясака[305] (коренные жители Сибири и Урала уже платили дань Казани, Сибирскому ханству, Перми или Новгороду). Кроме того, племянник Кучума Маметкул начал набеги на территорию Строгановых, грабя остяков и других местных жителей, признавших власть России. Таким образом, коренное население по обе стороны Урала испытало массу тягот во второй половине XVI века, от завоевания Казани и до вторжения Строгановых[306]. Все это плохо сказывалось на деловой активности – страдали торговля, солеварение и другие промыслы. Несмотря на все трудности, существующая ситуация была достаточно выгодна Строгановым и престолу, и поэтому в 1574 году сыновья Аники, Яков и Григорий, получили еще одну грамоту.


Ил. 2. Изображение из Ремезовской летописи, показывающее место, где Ермак и его люди встали лагерем, не найдя бухарский караван, которому Кучум, по их сведениям, не позволял пройти в сибирские города торговать. Ермак погиб ночью, попав в засаду. Источник: Дергачева-Скоп Е., Алексеев В. Служебная чертежная книга. Семен Ремезов и сыновья. Текст рукописи Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), комментарии / Ред. В. М. Гуминский. Тобольск: Изд‐во ОФ «Возрождение Тобольска», 2006. Изображение № 98. Любезно предоставлено издательством «Возрождение Тобольска»


Грамота 1574 года расширила владения Строгановых на восток до самого Тобола. Перечислив враждебные действия «салтана Сибирскова» Кучума, она зазвучала в новом агрессивном тоне, дав Строгановым инструкцию послать военный контингент в ханство за данью, обратив данников Кучума против него[307]. Предыдущая грамота позволяла Строгановым держать оборонительные силы и защищать дарованные им грамотой земли, но воспрещала им выдвигать войска против Сибирского ханства без прямых указаний со стороны Москвы[308]. Грамота 1574 года давала разрешение на то, что в современном мире называется нарушением суверенитета.

Но Кучума свергло не московское войско. По иронии судьбы начало завоеванию Сибири положил отряд беглых казаков. В 1577 году Иван отправил на юг военную экспедицию, чтобы рассеять казаков, чьи набеги нарушали волжскую торговлю и угрожали дипломатической стабильности в регионе. Среди «разогнанных как волки» казаков был Ермак. Он и его отряд оказались наемниками на службе у Строгановых. Напал ли первым агрессивный Кучум или московские приказы не были выполнены в точности, но Москвы вскоре достигла весть, что в 1582 году Ермак, казак, нанятый Строгановыми, изгнал сибирского султана хана Кучума из его столицы Кашлыка на Тоболе[309].

Хотя Иван IV как будто возражал против недозволенной провокации, он щедро принял Ермаково воинство в Москве[310]. После этого Ермак вернулся в Сибирь, получив царское разрешение на продолжение имперского предприятия. Впрочем, вскоре после этого Ермак пал жертвой хитрости. Он получил сообщение, что Кучум, который, хотя и был изгнан из своей столицы Кашлыка, продолжал сопротивляться русскому вторжению, не позволяет пройти каравану бухарских купцов. После безуспешных поисков каравана, нуждающегося в помощи, Ермак и его люди остановились лагерем в устье реки, но «стража же крепце не [утвердиша] ж, ослабеша умы своими, яко приходит смертный час»[311]. В дождливую ночь 5 августа 1585 года их атаковали войска Кучума. Кунгурская летопись сообщает, что Ермак утонул в канале, который он вырыл, чтобы разделить длинный рукав реки Иртыш[312]. По легенде, он утонул в тяжелых доспехах, подаренных ему Иваном IV.

Не желая отказываться от того, что добыл Ермак своим походом, Москва отправила воевод взять территорию под контроль[313]. В 1586 году на месте татарского города Чинги-Тура, захваченного Ермаком, была основана русская крепость Тюмень – самый старый из уцелевших русских городов в Сибири. Русские расположили городскую площадь ближе к реке, чем раньше, и город стал страдать от периодических наводнений. В 1587 году был основан Тобольск, которому предстояло стать столицей Сибири. Так русские начали создавать сеть крепостей, которые впоследствии вырастут в города и протянутся вдоль всей Евразии. Началась аннексия Сибири.

Эта история широко известна. Реже обращают внимание на то, что в грамоте 1558 года Григорию Строганову Иван IV отдал распоряжение, чтобы на дарованной территории основные товары были доступны купцам по обычной цене[314]. В грамоте 1572 года Якову и Григорию Строгановым Иван IV приказал, чтобы любым купцам, прибывающим из Бухары или Казахской орды, было позволено путешествовать и торговать, сколько они пожелают; Строгановы не должны были ни в чем ограничивать их или облагать их какими-либо пошлинами[315]. Эти распоряжения наглядно показывают, что царь признавал важность торговли для здоровья его страны.

Тем временем Строгановы, подобно тому как это сделали англичане до них и голландцы в конце XVI века[316], тоже попытались найти северо-восточный проход в Катай. Они нашли помощника в этом деле, голландца или фламандца по имени Оливье Брунель, но уже на первых этапах планирования он их обманул или по крайней мере подвел[317]. Поиск северо-восточного прохода оказался неудачным, но сама эта история свидетельствует о том, что англичане, голландцы и русские соперничали за доступ к товарам Востока.

Один из примечательных фактов истории России состоит в том, что в то самое время, когда едва оперившаяся династия Романовых заботилась о том, как укрепить свою легитимность, восстановить страну после Смутного времени и ответить на угрозу со стороны поляков, литовцев, шведов и турок на своих границах, не ослабевавшую на протяжении всего XVII столетия, она вела быструю экспансию на востоке, через весь континент. Столь быстрое присоединение обширнейших земель внесло свой вклад в стереотип о вечной жадности России до новых территорий, но его можно объяснить отсутствием эффективного сопротивления. Каким бы впечатляющим ни выглядело на карте завоевание примерно одной шестой суши, народы Северной Азии были обособленными обществами, которые в ряде случаев уже кому-то платили дань. Это не значит, что объединенного сопротивления не было. Документ 1572 года, сообщающий о нападении на русских со стороны черемисов, остяков, башкир и буинцев, указывает, что коренные жители, возможно, объединились против захватчиков[318]. Там, где русские встречали сопротивление своим притязаниям, борьба длилась столетиями. Пыльные таможенные книги в русских архивах никогда не расскажут полную историю сопротивления сибирских коренных народов.

Принято отмечать роль рек в движении через Евразию. Когда запасы пушного зверя иссякали, легче было отправиться на его поиски вдоль по реке, чем по сухопутной дороге. Но реки скорее описывают происходившее, чем объясняют его. В конечном счете русские реки текут на север, а экспансия России была главным образом направлена на восток. Слухи о зеленой пахотной земле в далекой долине Амура могли отчасти обусловить стремление к востоку; снабжение Сибири не переставало беспокоить власти. Один историк сообщает, что Борис Годунов обещал боярину князю Федору Мстиславскому, что передаст ему всю Сибирь в вотчину в обмен на его верность[319].

К 1598 году, моменту смерти Федора, последнего Рюриковича, в Сибири было основано девять поселений[320]. К 1607 году появилось еще пять. То, что экспансия продолжалась в то время, когда в центре страны царил совершенный хаос, указывает на единство взглядов касательно Сибири у Романовых и их соперников. Затем в экспансии наметился перерыв: ни одного нового поселения не было основано с 1607 по 1618 год, когда был заложен Кузнецк. Но первый царь из династии Романовых, Михаил Федорович, вместе со своим отцом Филаретом быстро двинул экспансию вперед. Династия Романовых нуждалась в укреплении легитимности, полученной после десятилетия беспорядков. Одним из способов сделать это было следовать программам, которые вызывали всеобщее одобрение. Какими бы ни были раздоры среди московских элит и соперников, против создания крепостей в Сибири никто как будто не возражал. А нужда в прибылях была бескрайней. В последующие десятилетия были основаны десятки новых крепостей. Русские достигли Тихого океана в 1639 году, основав зимовье в устье реки Улья.

#### ПУШНИНА В ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

В интерпретациях, ставивших во главу угла материальную выгоду, сибирский проект уже давно сводится к пушнине. Да, пушной промысел играл важнейшую роль в завоевании Сибири, но им все отнюдь не исчерпывалось. На ранних стадиях именно пушной промысел был основным источником дохода от Сибири, и вообще пушнина играла исключительно важную роль в экономике России Средних веков и раннего Нового времени. В Киеве, Новгороде, а затем и в Москве до самого XV века меха играли роль как товара, так и валюты[321]. Сибирский приказ порой выступал в роли казны: меха использовались для выплаты жалованья, наград за службу, например за дальние экспедиции, подарков и выплат послам, даров иностранным государям и т. д. Пушнина выступала в качестве валюты, позволявшей государству выполнить свои обязательства и выплатить всем причитающиеся им деньги. Зависть к пушному богатству, которое наживали новгородские ушкуйники, разными способами добывая меха у местных жителей в богатых пушниной лесах, подтолкнула Московское княжество к посягательствам на северное пограничье Новгорода и конфликт с торговой республикой[322]. Пушнина была и одной из причин конфликта с Казанью в XVI веке[323]. Российское государство получало огромную прибыль, введя систему ясака и обкладывая пошлинами продажу мехов, прозванных «мягким золотом». Костомаров считал пушнину главным российским товаром. Аналогичным образом высказывались многочисленные иностранные путешественники, писавшие до Костомарова, и историки, писавшие после него[324].

Иностранцы, посещавшие двор Московского государства, ассоциировали Россию с мехами. Паоло Джовио, итальянский гуманист, общавшийся с послом Василия III (1505–1533) Дмитрием Герасимовым, писал, что «несправедливость природы, совершенно отказавшей» Московии в драгоценных металлах, «возмещается одной торговлей самыми благородными мехами, ценность которых… возросла до такой степени, что меха, пригодные для подбивки всего одной одежды, продаются за тысячу золотых монет»[325]. Англичанин Джайлс Флетчер, выстраивая иерархию российских товаров, писал: «Во-первых, меха всякого рода… Кроме того что меха используются в большом количестве в самом государстве (ибо в продолжение всей зимы все носят меховую одежду), несколько лет тому назад, как слышал я от торговцев, купцы турецкие, персидские, бухарские, грузинские, армянские и разные промышленники христианского мира вывезли мехов на 400 000 или 500 000 рублей»[326]. По оценке О. Н. Вилкова, с 1621 по 1690 год в Сибири были собраны более 7,2 миллиона соболей, стоимость которых составила 11 миллионов рублей[327]. Большинство из них были отправлены за границу. Россия торговала мехами со всеми своими торговыми партнерами; в зависимости от направления торговли выбирались те или иные меха. Лучшие, роскошные меха экспортировались в Османскую империю и Венецию; меха более низкого качества были популярны в Китае[328].


Ил. 3. Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году. Гравюра изготовлена в типографии Михаэля Петерле, очевидца посольства. Вторая часть четырехчастной гравюры, изображающей процессию послов, показывает свиту: людей, несущих пушнину. Сами послы показаны в первой части (Wikimedia)


Доходы от пушного промысла обеспечили Московскому государству немалый доход. Государство зарабатывало на пушнине тремя способами: через сбор дани, через покупку с последующей перепродажей и через налогообложение торговли пушниной. Но при всей своей важности доходы от пушного промысла представляли собою лишь одну из граней экономики Московского государства. Москва обладала более обширным торговым портфолио, чем считают авторы текстов, обращающие внимание главным образом на «мягкое золото». Об этом свидетельствуют различные источники, в том числе управленческие практики Сибирского приказа. Как указано выше, соболя и другие меха нередко выступали как валюта Сибирского приказа, но для этих целей нередко использовались и ткани с Востока (шелк, хлопок и т. д.). Соболя были важнейшей статьей московского пушного экспорта. Но в сохранившихся записях ни соболя, ни меха в целом никогда не занимают первое место среди экспортных товаров Московии. Шведский дипломат Иоганн де Родес поставил пушнину на пятое место среди товаров, вывозившихся в 1652 году из Архангельска, после юфти, хлеба, сала и поташа[329]. В 1655 году Уильям Придо поставил соболя на третье место среди товаров, вывозившихся из Архангельска, после юфти и поташа[330] (следует учитывать, что лен и конопля, значимость которых не отражена в архангельских записях, были важнейшими экспортными товарами, в мирное время вывозившимися через Балтийское море)[331].


Ил. 4. Третья часть гравюры («Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году») изображает купцов, несущих ткани. Несмотря на то что ткани привлекают к себе меньше внимания, они играли немаловажную роль в дипломатии и торговле Московского государства. Гравюра изготовлена Михаэлем Петерле, очевидцем посольства (Wikimedia)


Какова была доля пушнины в доходах российской экономики, на самом деле никто не знает[332]. Фишер и П. Н. Павлов, авторы подробнейших исследований на эту тему, первыми признают недостаток сведений о торговле пушниной и о ясаке[333]. Несмотря на недостаточность сведений, Фишер предположил, что максимальная доля пушнины в доходах Российского государства составляла 11%, а к началу XVIII века она, вероятно, приблизительно равнялась 2–3%. Оценка Вилкова была несколько более высокой. С его точки зрения, в 1640‐х и 1650‐х годах доход от пушнины составлял 20% российского государственного бюджета, а в 1680‐х годах – не менее 10%[334]. Действительно, по данным Котиляйне, к середине века пушнину затмила юфть (полуобработанная кожа). В 1673 году меха «едва превышали шесть процентов» архангельского экспорта. К правлению Петра I из‐за истощения пушных ресурсов и конкуренции со стороны мехов Нового Света, а также изменения вкусов доля пушнины в доходах снизилась до 1–3%[335]. Подобные величины не вписываются в парадигму «мягкого золота», финансирующего войны и обогащающего Россию.

По всей видимости, пушнина никогда не была главным предметом российского экспорта с точки зрения англичан: они прибыли в Россию в поисках транзитного пути на Восток и остались там ради продуктов леса, которыми они снабжали растущий королевский флот. В 1557 году руководство Московской компании писало, что соболя и богатые меха – «не каждого человека деньги». В 1567 году агенты компании получили уведомление, что в Англии издана прокламация против ношения мехов и больше пушнину присылать не следует. Важно отметить, что это уменьшение спроса на меха никак не повлияло на заинтересованность Московской компании в торговле с Россией[336]. Бушкович отмечал, что в 1580‐х годах «пушнина играет поразительно скромную роль»[337]. Это наблюдение соотносится с выводом Дженет Мартин, что уже во время правления Ивана IV западноевропейский рынок пушнины для России начал ощутимо сокращаться[338]. Фишер считал, что «пушнина была главнейшим товаром, вывозимым из России голландцами»[339]. Однако Джонатан Израэль обнаружил, что голландцы не меньше интересовались икрой и юфтью[340].

Современные сообщения признавали важность Сибири как источника лучших мехов[341]. Однако даже в самой Сибири не все сводилось к пушнине. В Таре, к примеру, пушнина составляла примерно 40% объема торговли. Большинство других товаров составляли юфть, скот, русские и восточные товары[342]. Открытие Аляски существенно расширило российские запасы пушнины: теперь главным мехом вместо соболя стала морская выдра. Но прошло всего несколько десятилетий с момента основания Российско-Американской компании в 1799 году, и ее товаром номер один вместо мехов стал чай[343]. Из-за чрезмерного внимания историков к пушнине евразийская торговля другими товарами оказалась в тени.

Внимание государства было приковано не конкретно к пушнине, а к торговле вообще. Важность сибирской торговли подтверждает обнаруженный Фишером факт: Российское государство получало больше дохода от пошлин на торговлю пушниной, чем от сбора дани[344]. В частности, с 1635 по 1643 год тюменская таможня собрала на 21 231 рубль (деньгами и натурой) пошлин. За это же время власти собрали ясак, оцененный в 5372 рубля, то есть примерно 25% от дохода, полученного от пошлин на сибирскую торговлю[345]. Даже в те годы, когда сбор ясака превышал сбор пошлин, гораздо больше пушнины покидало Сибирь с частными лицами, чем по государственным каналам; десятинный налог, в конце концов, равнялся всего десяти процентам.

Причиной быстрой экспансии Москвы на противоположный конец Евразии были планы торговли с Сефевидским Ираном, Индией Великих Моголов, Китаем и древними богатыми городами шелковых путей Внутренней Азии. В 1594 году Россия основала Тару, в 1618 году – Кузнецк, а в 1630‐х годах собиралась создать постоянную крепость у реки Иртыш, и целью всех этих действий была восточная торговля. В то же время Россия пыталась найти путь к богатствам Азии и по Ледовитому океану. Строгановы организовали экспедицию в поисках северо-восточного прохода в 1580‐х годах, и в 1648 году это предприятие осуществил русский Семен Дежнев[346]. Русские основали такие селения, как Зашиверск (1639), Нижнеколымск (1644) и Анадырск (1649)[347]. Кроме того, хотя державы Западной Европы считаются более меркантилистскими, Россия быстрее, чем они, стала получать бóльшую часть своих доходов от пошлин на торговые сделки. Характерно, что в ходе структурной перестройки управления в 1630‐х годах Сибирскому приказу была подчинена Купецкая палата (позднее Приказ купецких дел), что свидетельствует о связи Сибири с торговлей с точки зрения государства[348]. Важным моментом стал Нерчинский договор 1689 года, показавший, что Россия ставит торговые отношения с Китаем выше приобретения территорий в Восточной Азии. В конце XVII века государство создало почтовую службу, которой по большей части пользовались частные торговцы[349]. Таким образом, обосновываясь в Сибири, Москва в очень большой степени ориентировалась на торговлю. Этот факт не остался полностью незамеченным историками: в частности, Д. Ланцев и Р. Пирс отметили, что «экономическая жизнь России следовала и многими другими каналами»[350]. Эта интерпретация не означает, что экспансия в Сибирь была исключительно «бизнес-мероприятием»; Бэзил Дмитришин был прав, заключая, что ее «нельзя сводить к единой формуле»[351]. Но эта интерпретация выводит на передний план важность торговли в завоевании (освоении)[352] Сибири и ее истории, потому что именно этот аспект остался недостаточно разработанным в научных трудах.

#### ИНСТРУМЕНТАЛИСТСКИЙ ПОДХОД К ТОРГОВЛЕ

Торговля была чрезвычайно важна для сибирского строительства и еще с одной точки зрения: она позволяла снабжать Сибирь такими необходимыми товарами, как ткани, скот и пищевые продукты (сухофрукты). Доставка этих товаров в Сибирь повышала стабильность и укрепляла гегемонию Москвы. Я называю это инструменталистским подходом к торговле. Это означает, что государство было заинтересовано в торговле не только как в источнике доходов. Оно было заинтересовано в нуждах населения, которые могли удовлетворить определенные товары. Особенно важно было прокормить и одеть население – в данном случае государство брало на себя определенную ответственность. По мере того как Россия продвигалась дальше на восток в Сибирь, она сталкивалась с проблемой снабжения новой территории по все более удлиняющимся линиям коммуникаций. На фоне затруднительного положения на западе и на юге снабжение Сибири выходило за пределы возможностей Москвы. Московское руководство внимательно наблюдало за альтернативными путями снабжения региона всем необходимым и считало, что эту проблему можно решить при помощи торговли. Местное население было с этим согласно. В 1597 году Байсеит-мурза и другие жители Тюмени – «холопи твои сибирцы все от мала и до велика» – обратились к государству с просьбой облегчить их нужду. Грамота просила, чтобы царь позволил воеводе Владимиру Ивановичу Бахтиярову-Ростовскому отправить посла к бухарцам и ногайцам, чтобы они пришли и «штоб земле была прибыль». «Да ныне к нам в Сибирь гости и торговые люди ниоткуды не ходят, и мы всем скудны; а толкоб торговые люди приходили, и мыб всем пополнились и сытиб были», гласит прошение[353].

Стремясь облегчить условия торговли, Москва дала указания сибирским чиновникам сделать русские поселения привлекательными для центральноазиатских купцов. Воеводы должны были распространить на них свою защиту, обращаться с ними по-доброму, не оскорблять их и не использовать против них силу. Странствующим купцам дозволялось торговать где они захотят, внутри города или снаружи – хотя воевода должен был проследить, чтобы они не торговали какими-либо запрещенными товарами[354]. Наконец после того, как бухарские или ногайские купцы заканчивали свои дела, они могли вернуться к себе без помехи, «чтоб они вперед со всякими товары в сибирские города приходили и с нашими служивыми с русскими людьми торговали»[355]. Создание благоприятных условий стало основой торговой политики в Сибири. Грамота от 31 августа 1596 года предписывала тюменскому воеводе князю Григорию Долгорукому позволить бухарским и ногайским купцам беспошлинно торговать с местным населением. Она гласила: «торговать безпошлинно… чтоб им вперед повадно было со всякими товары приезжати»[356]. Инструкция тарскому воеводе 1608 года по поводу торговли лошадьми воспроизводила тот же принцип: «…а пошлин у них с тех продажных лошадей не взяли потому, что их сперва не ожесточить и от нашие царские милости не отгонити»[357]. Один из первых приказов воеводе города Тары, находившегося на краю степи, заключался в том, что он должен развивать торговые отношения с азиатскими странами[358]. В 1607 и 1608 годах Москва приказывала сибирским воеводам посылать служилых людей в Бухару и в земли калмыков, приглашая их к беспошлинной торговле[359].

Эта стратегия означала, что сибирское население выигрывало от торговли, и не в последнюю очередь выигрывали все категории служилых людей, получавших возможность дополнить свое жалованье и удовлетворить свои нужды, участвуя в торговле. Попустительствуя подобной практике, государство освободило от налогов торговлю служилых людей на суммы, не превышавшие 50 рублей. Впрочем, к огорчению государственных мужей, предприимчивые служилые иногда выступали в роли представителей русских и бухарских купцов, действующих в Сибири. Они выдавали товары купцов за свои собственные, помогая им уклоняться от налогов. В 1698 году в ходе реформ, нацеленных на оптимизацию сибирских доходов и контроль за ними, правительство отменило право служилых людей на 50 рублей беспошлинной торговли, сославшись именно на эту практику, лишавшую государство доходов[360]. История официального участия служилых в сибирской торговле показывает, как государство пыталось создать порядок, при котором торговля служила бы нуждам населения, и одновременно с этим увеличить доход царской казны. Как показывает скандал на Ямыш-озере, описанный в пятой главе, найти баланс между соблюдением закона и особыми льготами было нелегко.

#### СИБИРСКАЯ ЭКОНОМИКА

Инструменталистский подход принес свои плоды. Большее количество товаров доехало до Сибири – региона, где меха, ткани, кожа, лошади и такие предметы домашнего обихода, как сковороды, топоры и иглы, перемещались между микро- и макрорынками, частично перекрывающими друг друга. В сибирских факториях торговали не только купцы, а меха были отнюдь не единственным товаром. Все необходимое для новых поселенцев двигалось с запада на восток, по пути встречая товары, следовавшие на запад вдоль сибирских рек. С 1600‐х годов все бóльшую роль начали играть ткани, ковры, пряности, лекарства и другие восточные товары. Сибирь была привлекательным рынком, потому что меха здесь стоили сравнительно дешево, а европейские товары, привозимые русскими купцами, пользовались широким спросом у служилого населения городов, поселенцев, выходцев из Центральной Азии и коренных жителей, посещавших сибирские рынки.

Сибирская экономика была важна для государства вначале из‐за пушнины, а затем как канал торговли с Востоком. Начиная с 1630–1640‐х годов русские столкнулись со снижением доходов от пушнины в Западной и Центральной Сибири. К концу XVII века обширные запасы сибирской пушнины в значительной части истощились, но место пушнины в международной торговле России заняла торговля с Востоком. (Пушной промысел не вполне прекратился; меха более низкого качества по-прежнему отправляли в Китай.) Благодаря развитию связей с Востоком сибирская торговля тоже не шла на убыль. С 1672 по 1700 год в Тару прибыло девять очень крупных караванов из степи[361]. Как сообщает Вилков, автор самого авторитетного исследования по сибирской экономике XVII столетия, к концу века 80% импорта с точки зрения объема составляли китайские товары и более 85% объема торговли в Тобольске составляли товары Востока[362]. С ним соглашается историк Копылов: «Ко времени заключения в 1689 г. Нерчинского договора у Русского государства наладились с Китаем уже довольно оживленные торговые связи, а после договора, установившего свободный доступ торговых людей двух соседних государств, торговля с Китаем все больше стала приобретать в Сибири первостепенное значение»[363]. В 1726 году в Москву прибыло немало сибирских товаров, и большинство из них шли из Китая[364].

В XVII и XVIII веках Россия стала мировой державой, и торговля с другими державами стала важнейшей частью ее экономики. В XVIII веке Россия окончательно завоевала своих степных врагов, одновременно с этим интегрируясь в Европу, соперничая с европейскими странами на западном направлении и развивая торговлю на Востоке. Хотя реальность на этом этапе и не дотягивала до чрезмерно смелых устремлений, но положение России между Западом и Востоком позволило ей перехватить часть транзитной торговли, значительная доля которой пришлась на Сибирь[365]. Многие восточные товары перепродавались из России на Запад, а многие «европейские» товары двигались в противоположном[366] направлении – на Восток. Их называли русскими или немецкими товарами, и они предназначались для Сибири или шли еще дальше. Как правило, они состояли из тканей, кухонной утвари (деревянные миски, сковороды, горшки с крышками), замков, очков, зеркал и вездесущих иголок, позволявших шить одежду или кожаные изделия. Вернувшись в Петербург после десятилетия в Сибири в составе Великой Северной экспедиции, Миллер написал «Описание о торгах Сибирских», которое он опубликовал в недолговечном периодическом издании «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». С точки зрения Миллера, сибирская торговля по определению включала в себя товары китайского, калмыцкого, бухарского и монгольского происхождения. Специальный рынок для сибирских товаров в Москве, а также тот факт, что купцы из Европейской России владели домами в сибирских городах, – все это были конкретные проявления главного вывода Миллера, слишком недооцененного – о том, что «сибирские торги составляют немалую часть российской коммерции»[367].

#### МЕСТО СИБИРСКОЙ ЭКОНОМИКИ В РОССИИ

Но насколько важной была роль Сибири в России? Чтобы определить место Сибири в Российской империи, мы должны понять, какую роль играла Сибирь в ее экономике. Что этот регион делал для империи? Зачем империя попыталась завоевать его? Эти вопросы, естественно, влекут за собой вопросы более значительные. В оставшейся части этой главы предпринимается попытка оценить участие Сибири в экономике Московского государства. С этой целью мы начнем с общего обзора российской экономики, а затем внимательно изучим соседний регион, Поволжье, а также саму Москву – сердце Российской империи.

Россия была надежным источником ряда товаров, которые, не будучи слишком эффектными, тем не менее представляли большую важность в мире раннего Нового времени. По-видимому, к концу XVI века Московия обладала почти что монополией на поставки поташа, пеньки и льняного семени в Западную Европу. Каждый раз, когда в XVII веке нарушался поток поставок через Балтийское море, цены на эти товары в Амстердаме взлетали до небес[368]. В XVII столетии западноевропейцы вывозили из России главным образом «кожу, пеньку, смолу, поташ, сало, рыбу и пушнину»[369]. Начавшееся между европейскими державами морское соперничество было выгодно Московскому государству, богатому лесными продуктами, необходимыми для строительства флота. С Русского Севера (не из Сибири) вывозился крепкий дуб и мачтовый лес для строительства кораблей. Побочные лесные продукты, а также лен и конопля были даже более важными. Дерево сжигалось для получения поташа (использовавшегося для окраски тканей, производства мыла и стекла), а также смолы и дегтя – необходимых материалов для укрепления снастей и днища корабля. Канатные мастерские, основанные англичанами, но к 1580‐м годам в основном управлявшиеся русскими, выпустили значительную часть снастей для английского флота, разгромившего в 1588 году пострадавшую от дурной погоды Непобедимую армаду[370]. В самом деле, «ни один флот не мог действовать, не имея льна для парусов, пеньки для канатов и такелажа, а также без смолы, дегтя и живицы: за среднее время жизни судна расходы на эти товары превосходили стоимость самого корпуса корабля»[371]. Купцы из Ревеля, Риги, Данцига, Штеттина, Ростока и Любека заботились о том, чтобы приобрести в России лесные продукты.

Хотя Московское государство, по-видимому, не обладало столь масштабным промышленным производством, как Китайская империя (империя Мин до 1644 года; Маньчжурская империя или империя Цин после 1644 года), оно производило важнейшие изделия и полуфабрикаты, которые делали его привлекательным торговым партнером. На фоне экзотических пряностей, тканей, лекарств, фруктов и овощей Нового Света такие повседневные вещи, как кожа, могут не попасть в поле зрения того, кто изучает раннее Новое время, но в мире, в котором еще не было синтетических волокон, каждому в какой-то момент была необходима кожа. В Московии существовала ценная индустрия по производству кожаных полуфабрикатов под названием юфть. Ярмо Котиляйне назвал юфть недооцененным русским экспортным промышленным товаром; по его оценке, в 1667 году она занимала первое место в российском экспорте[372]. Вилков отметил, что юфть была главным товаром, который русские купцы привозили для продажи на Ямыш-озере[373]. По мнению Александра Чулошникова, она была главным российским экспортным товаром в Астрахани[374].

Одним из самых заметных догматов меркантилизма было создание собственного производства. Россию обычно считают страной со слаборазвитой промышленностью – этот недостаток тревожил Петра, доходя почти до наваждения, так сильно он стремился развить в стране производство. Страстное отношение Петра к данному вопросу и привычные домыслы об отсталости России, возможно, закрыли собой более спокойную реальность: не так уж плохо шли дела в Московском государстве. Юфть была наиболее выгодным из промышленных товаров Московии, но отнюдь не являлась единственным примером развитого производства и торговли. В XVII веке в Московию ввозили шкуры бобров для специальной обработки, с которой никто не справлялся так хорошо, как русские[375]. Кроме того, презрительное отношение к советской промышленности ХX века, сделавшее ее мишенью анекдотов о качестве производства (в стиле «мы делаем вид, что работаем, а вы делаете вид, что нам платите»), неправомерно проецируется назад в историю России. Производство железа в России пользовалось хорошей репутацией в раннее Новое время[376]. Адам Олеарий, которого не назовешь благосклонным наблюдателем, отметил, что московиты быстро учатся: «Они очень восприимчивы, умеют подражать тому, что они видят у немцев, и, действительно, в немного лет высмотрели и переняли у них многое, чего они раньше не знавали. В особенности изумлялся я золотых дел мастерам, которые теперь умеют чеканить серебряную посуду такую же глубокую и высокую и почти столь же хорошо сформованную, как у любого немца»[377]. В 1720 году бостонская газета опубликовала на своей первой странице текст про русские методы производства дегтя – и не чтобы посмеяться, а потому, что авторы сочли, что бостонцам есть чему поучиться у русских[378].

Хотя производимые Россией товары были не столь роскошны, как китайские, персидские или итальянские шелка, тонкий, как бумага, индийский хлопок или английское, голландское или французское сукно, Россия продавала немалое число тканей. В эту эпоху, когда потребительство вышло за пределы дворов, ткани были главным товаром массового потребления[379]. От пустыни Сахары до Гималаев и Великих озер людям было необходимо одеваться, и те, кто жил неподалеку от международных торговых путей, все чаще одевались в ткань не собственного производства. Такие ткани, как мешковина, грубый хлопок и грубое сукно, составляли немалую долю товаров, которыми обменивались на русских рынках Сибири. Ткани – как собственного производства, так и привозные – были важной частью торговли России в раннее Новое время. Московия обладала куда более диверсифицированной экономикой, чем нынешние нефтяные державы – например, Нидерланды, страны Ближнего Востока или Российская Федерация, – чьи экономики так зависят от нефтяной промышленности, что от этого страдают другие отрасли хозяйства[380].

#### ВОЛЖСКАЯ ТОРГОВЛЯ: КАЗАНЬ И АСТРАХАНЬ

Отправляясь из Москвы и спускаясь по течению Волги, приезжаешь в старинный город Казань, расположенный чуть выше того места, где Волга решительно разворачивается в южном направлении и устремляется к Каспийскому морю. Здесь с незапамятных времен сходились торговые пути, на что обращали внимание уже арабские путешественники. Начиная с XI века волжскую торговлю контролировали булгары. С самых ранних этапов в этой торговле участвовали русские. Арабский путешественник Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, потому что ее активно использовали русские купцы, а также купцы, отправлявшиеся на Русь[381]. В X веке киевский князь подписал торговый договор с Булгарией[382]. Казань была важным региональным центром, который в прошлом выступал как в роли соперника, так и в роли торгового партнера многих своих соседей – Перми, Сибири, Москвы и, если уходить дальше в прошлое, мусульман-булгар. Москва находилась в тесных политических и экономических связях с Казанью начиная с XV века, когда Казань «стала торговым центром первой величины»[383]. Уже к началу века русские купцы из Москвы, Пскова и Новгорода регулярно действовали на территории своего исламского соседа на востоке, Казанского ханства, в котором жили и булгары, и уроженцы Центральной Азии, и черкасы.

В 1523 году все русские купцы в Казани – по словам Костомарова, все русские, находившиеся в Казани, – были перебиты[384]. Это печальное событие, возможно, стало результатом напряженности, возникшей после того, как Василий III ввел торговое эмбарго против Казани. Василий III пытался использовать эмбарго на русскую торговлю на Волге с Казанью в качестве политического рычага против Казани[385]. Все русские купцы получили приказ торговать в Нижнем Новгороде, русском городе примерно в 390 км от Казани. Считается, что эмбарго повредило Москве не в меньшей степени, чем Казани. Точно так же, как в случае завоевания Иваном III Новгорода в конце XV века, «цель конфликтов с Казанью состояла в получении доступа к северо-восточным торговым маршрутам и укреплении господства над данниками – поставщиками роскошной северной пушнины»[386]. Спустя несколько десятилетий внук Ивана III Иван IV отказался от дальнейших переговоров с Казанью и попросту завоевал город, присоединив его к Российскому государству.

Несмотря на политические треволнения, русские продолжали жить и торговать в Казани. После российского завоевания многие жители бежали из Казани в Сибирское ханство, отсрочив переход в российское подданство, но не избежав его. Полная интеграция Казани в империю заняла долгое время, как показал Мэтью Романьелло, но всего через десять лет после завоевания на казанском рынке уже было двадцать две русские лавки. У троих русских там были дома[387]. Аника Строганов располагал домом в Казани с 1565 по 1568 год[388]. Гость Никита Никитников жил в Ярославле, но ему принадлежал и дом в Казани. Кадастровая книга, сохранившая записи об их имуществе, называет их обоих приезжими гостями. Третий гость, Иван Шухнов из Владимира, приобрел свой дом, женившись на дочери казанского жителя г-на Карыгина[389]. В середине XVII столетия число лавок, принадлежавших уроженцам Центральной России, оставалось прежним (двадцать две)[390].

Гибель казанского архива привела к тому, что уцелело мало данных, позволяющих реконструировать хозяйственную жизнь города. В XVII веке Казань и Нижний Новгород были вторым и четвертым по богатству городами России. Оба города контролировали значительную часть волжской торговли на пути из Астрахани в Архангельск, и оба города были важными пунктами снабжения для Сибири[391]. Ученые сходятся в том, что в XVIII веке торговля была еще более оживленной, но, не имея в своем распоряжении записей XVII века, на которые мы могли бы опираться, это «оживление» очень сложно подсчитать. Сибирские таможенные книги предоставляют бесценную возможность мельком заглянуть в эту реальность; иногда они упоминают купцов из западносибирских городов, которые ездили торговать в Казань, или же казанских купцов, приезжавших в Западную Сибирь[392]. Бухарские купцы ездили из Центральной Азии в Казань через Волгу и сибирские реки[393].

Астрахань расположена в извивах дельты Волги – там, где река впадает в Каспийское море. Казань имела тесные экономические связи с Астраханью, но не только с нею. То есть в то время как Волга соединяла Астрахань с Казанью и, по-видимому, между городами шла оживленная торговля, в Казань шли и сухопутные торговые пути. Когда маршруты торговых путей в точности не известны и исторические записи о них молчат, об их существовании свидетельствуют археологические данные. В частности, старинные тайники вдоль Камы на пути из Китая указывают, что товары передвигались сухопутными маршрутами через Евразию уже в ранние годы Римской республики. Когда в XIII веке Гильом де Рубрук в роли миссионера прибыл к монгольскому двору, он ехал к низовьям Волги до ордынской столицы Сарая, а затем по суше добрался до монгольского двора в Каракоруме. Когда русская армия прокладывала первые дороги на Урале и в Сибири, она, как правило, расширяла уже существовавшие тропы. Но немало исторических данных указывает на существование многочисленных торговых путей, пересекавших лес и степь в Урало-Каспийском регионе. В 1615 году царь велел казанскому воеводе позволить бухарскому «купчине» выехать «каким путем захочет»[394]. Купцы из Центральной Азии могли вернуться по Волге или вдоль сибирских рек. В 1616 году хивинский хан писал в Москву с просьбой вернуть товары, похищенные у хивинских купцов в долине реки Яик[395]. Молдавский землепроходец и дипломат Спафарий, добравшись до этих мест (чуть к востоку от Урала, двигаясь в южном направлении, к степи, лежащей вокруг реки Ишим) на пути в Китай, объяснил, что дорог слишком много, чтобы подробно писать о них. Это дарит нам два открытия. Во-первых, ни одна дорога не была столь хороша, чтобы стать магистралью, по которой двигались бы все. Например, путь вдоль Ишима был чрезвычайно тяжелым, но эту дорогу использовали, потому что на ней было легко найти хороший фураж для животных и потому что она была сравнительно безопасной. Во-вторых, то, что дорог было много, указывает, что движение по ним было весьма значительным.

Астрахань была расположена там, где сходились сухопутные и водные пути. Караваны товаров, приходившие из степи на верблюдах, могли перегрузиться на лодки и двинуться вверх по течению Волги, где несколько волоков, соединявших речные системы, позволяли им добраться до балтийских и беломорских портов. Кроме того, каспийские товары могли отправиться на запад к Черному морю по дорогам, лежавшим к северу или к югу от Кавказских гор, затем дальше на запад – в Алеппо и к берегу Средиземного моря или на юг – к Персидскому заливу. Благоприятное расположение Астрахани, запас воды на шелковых путях, означало, что волжско-каспийская артерия была лучшим способом доставки товаров по Шелковому пути в Московское государство. Для Москвы важность Астрахани не была секретом. Издавна осознавали ее и русские купцы: они посещали этот порт задолго до того, как он оказался под российской властью. Контарини, «выкупленный по доверенности» русским купцом, тоже отмечает присутствие других русских в порту. Энтони Дженкинсон, побывавший в Астрахани сразу после русского завоевания, описал полное опустошение и разбои на степных путях, соединяющих Астрахань с Казанью и Бухарой. В 1558 году Астрахань была основана заново на другой стороне реки и вниз по течению от татарского города. В 1580‐х годах на смену деревянным стенам, ранее защищавшим город, пришли каменные. Борис Годунов повелел построить ряд городов-крепостей по Волге (Самара, Саратов, Царицын), чтобы сделать торговый путь более безопасным[396].

Эти меры показывают, что государство осознавало важность сохранения власти над этим водным путем. Но и пятьдесят лет спустя голштинский посол Адам Олеарий называл часть водных путей, ведущих к Астрахани, «самыми опасными» из‐за угрозы разбойничьих нападений[397]. Виллард Сандерленд пишет, что поволжская степь оставалась «диким полем» до массовой крестьянской колонизации при Екатерине II[398]. Впрочем, можно предположить, что Астрахань в XVI веке не была по-настоящему действующим предприятием. Если бы она была центром силы, она могла бы оказать более серьезное сопротивление и для ее покорения потребовалась бы более могучая сила, чем та, что была задействована в 1556 году. Но Астраханское ханство (1466–1556), существовавшее менее века, всегда было слабым звеном постмонгольского мира. Оно отстаивало свою независимость и основывало свою легитимность на принадлежности правящей династии к Чингизидам, но фактически играло роль пешки в регионе задолго до того, как его с легкостью завоевали.

Когда я начинала эту книгу, я исходила из того, что в сравнении с объемами торговли, проходившими через Астрахань, на сибирские фактории приходилась лишь малая доля торговли. Это одно из тех допущений, что лежат в фундаменте как тезиса об «упадке», так и аргументов, что подъем Запада обусловлен формированием морских держав конца XV – XVI века: оно заключается в том, что морская торговля более эффективна, чем сухопутная. Субалтерные исследователи усомнились в этом допущении; заставляет в нем усомниться и неточная, но убедительная информация о наличии многочисленных торговых путей, испещрявших всю степь к востоку от Поволжья и соединявших его с Сибирью и Центральной Азией. Возможно, нестабильность на Волжском пути заставила многих купцов искать альтернативные пути и тем самым подтолкнула развитие сибирской торговли[399]. М. В. Фехнер писал, что в конце XVI века бухарские купцы, игравшие важную посредническую роль в торговле Востока с Западом, потеряли возможность использовать Волжско-Каспийский путь из‐за войн между Персией и Бухарским ханством; они стали искать альтернативные торговые пути на запад, и одним из них оказалась Сибирь[400]. Когда речь идет о евразийской торговле, сложно эмпирически доказать ту или иную интерпретацию, слишком малым количеством данных мы располагаем. До нас не дошла ни одна таможенная книга из Астрахани за XVI или XVII век. Однако мы знаем, что товары перевозились и по суше, и по Волге и что в XVII веке набор русских товаров, перевозимых каждым из двух путей, был сходным. Вилков писал: «Состав российского вывоза на Восток через Ямышевскую ярмарку был почти идентичен экспорту российских товаров на Восток через Астрахань»[401].

Там, где мы не можем подсчитать товары, мы можем подсчитать людей, и это помогает нам реконструировать коммерческую ситуацию. В числе масштабных строительных проектов Бориса Годунова были два крытых рынка в Астрахани, один бухарский и один персидский, воздвигнутые в 1590‐х годах. В XVII столетии были построены гостиные дворы и кварталы для армян, индийцев, кавказцев и татар[402]. Протекционистские меры государства по ограничению путешествий иностранных купцов вглубь государства не уменьшили желание восточных соседей торговать с Россией и, возможно, были причиной роста Астрахани в XVII веке. К концу века в Астрахани жили процветающие купеческие диаспоры[403]. Здесь можно было встретить русских, персов, европейцев, бухарцев, армян и других купцов с Кавказа. В 1678–1680 годах в ней было 122 дома разных землячеств и 223 представителя землячеств. «Восемь домов принадлежали привилегированным купцам и шесть домов – купцам из других русских городов»[404]. Ближневосточные купцы учили в Астрахани русский язык, а те, кто желал выучить персидский или арабский, могли это сделать на бухарском дворе[405]. Но нестабильность степи и угроза со стороны Османской империи сделали Сибирь хорошим альтернативным путем. Диаспоры продолжали расти в правление Петра, несмотря на ограничение путешествий иностранных купцов в Москву. Кроме того, когда ведущиеся войны не позволяли индийским купцам ездить через Центральную Азию, они находили новые ниши и продолжали получать доход, оставаясь на своей западноевразийской базе[406].

В 1740‐х годах в Астрахани было более тридцати кораблей в частном владении, и большинство их принадлежало крупным русским купцам. В первые десятилетия XVIII века шелк, хлопок и другие материалы составляли подавляющее большинство ввозимых в Астрахань товаров (согласно записям, сделанным в 1733 и 1744 годах, соответственно 82 и 95%). В вывозе из Астрахани в середине века тоже доминировала материя – кожа, шерсть и прочие ткани (75%). По большей части эти товары направлялись на Кавказ и в Персию. По данным Александра Юхта, около трех четвертей астраханской торговли находилось в руках армянских и индийских купцов. Юхт утверждает, что главное внимание как правительства, так и купцов было обращено на Персию. Из наблюдения, что частные лодки в Астрахани превышали числом государственные, он сделал вывод, что по большей части астраханскую торговлю вели частные лица[407].

Во второй четверти XVIII столетия у России был пассивный баланс торговли с Персией и Кавказом. Между 1734 и 1750 годами Россия вывезла товары на 1 044 499 рублей и ввезла товаров в два с половиной раза больше, на 2 658 995 рублей[408]. Какая доля этих товаров была реэкспортирована, неизвестно – возможно, это позволяло в значительной мере компенсировать урон от пассивного баланса торговли в регионе. Более того, сама по себе активность астраханской торговли показывает, что параллельно с могучей сибирской торговлей активно действовал и этот рынок. С приливом поднимаются все корабли[409]. Казань и Астрахань поднялись в XVIII веке, а кроме них, это сделали и многие сибирские города, к которым мы теперь обратимся.

#### ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТОРГОВО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ НЕ-ВПОЛНЕ-КОЛОНИЯ

В своей эпохальной первой монографии об управлении Сибирью Джордж Ланцев написал, что целью создания таможенной системы было поймать в сети всю пушнину, которая проскочила через систему ясака[410]. Ясак подарил казне огромные количества пушнины, что позволило профинансировать взлет России к имперскому величию. В рамках этого утрированного взгляда ценность Сибири для государства заключалась в пушнине, а средством получения пушнины был ясак. Подобное описание ситуации оставляет в тени другие виды торговли, составлявшие часть сибирской политэкономии. Как показано в настоящей главе, сибирская экспансия демонстрирует важность торговли для Российского государства. Цари из династии Романовых, правившие в XVII веке, были заинтересованы в «выходе на Восток» не меньше, чем в «окне на Запад». Они стремились не только добывать пушнину (и минералы – их поиск в Сибири начался уже в начале XVII века), но и поддерживать торговые связи, чтобы собирать богатства Востока и получать прибыль от посредничества в торговле Европы с Востоком. И как бы далеко Сибирь ни находилась от «протоптанных шелковых путей», на фоне нестабильности волжского и каспийского пути в XVII веке сибирские торговые пути служили отнюдь не только региональным целям. Сбор ясака военными при этом не составлял основу деятельности в Сибири. Как правило, ясак собирал воевода, а не глава таможни[411].

Если главная черта колоний – поселенцы, Сибирь не вполне была колонией; массовое переселение в Сибирь по разным причинам началось лишь в XIX веке. Главной причиной было то, что в России не было избыточного населения и у государства были более приоритетные области для переселения[412]. Екатерина II считала самой срочной задачей заселение Поволжья и в 1760‐х годах приглашала с этой целью немецких колонистов, применяя ту же стратегию, которую использовала Франция в 1763–1765 годах, стремясь заселить Французскую Гвиану, свою колонию в Новом Свете[413]. И хотя Сибирь в XVII–XVIII веках отнюдь не была полна колонистов, она представляла собой нечто большее, чем ряд военных поселений, а ее инфраструктура не сводилась к добыванию ресурсов[414]. Сибирь во многих отношениях была путем к богатству, которое создавали меха и восточные товары, а города Европейской России, снабжавшие Сибирь необходимыми товарами, получали огромную прибыль.

Нет, российская инфраструктура не создала сверхмощную магистраль шелкового пути, которая бы соединила быстрой связью Пекин с Архангельском, – впрочем, шелковые пути всегда работали несколько иначе[415]. Это скорее выглядело так, как описала Шери Вудворт, – «огромный вращающийся по кругу барабан, состоящий из товаров, вливающихся в центральную воронку с востока, севера, юга и запада, меняющих хозяев и затем вылетающих наружу… масштабный круговорот товаров, двигающихся во все стороны», по всей Евразии[416]. Можно привести примеры того, как Англия реэкспортировала персидский шелк, купленный в Архангельске[417], персидский купец в 1689 году приезжал в Архангельск на английском корабле[418], Федор Байков в 1654 году ехал с ревенем на восток из Тобольска. Это круговращение полностью устраивало Российское государство, которое понимало, что при помощи сбора пошлин и устройства таможен можно получить много прибыли. Возможно, самой масштабной была местная и региональная торговля; такие купцы, как те, что будут изучаться в следующих главах, занимались ею с такой же готовностью, как и дальней торговлей. Доходы таможен были важны: но государство не только этого ждало от сибирской торговли. В конце концов, сибирская торговля способствовала получению прибыли и служила инструменталистской цели – обеспечивать русских на территории Сибири.

## Часть вторая. Пространства обмена: от центра к периферии

Строительство символических центров красноречиво рассказывает об обществе, которое их строит. Беглый взгляд на центр Москвы в XVII веке – немалая его часть сохранилась до наших дней – показывает важные принципы, со всей очевидностью запечатлевшиеся в крепкой каменной кладке архитектуры и в организации пространства. В самом сердце Москвы стоял Кремль, дом царя и местопребывание «правительства», а также несколько величественных церквей[419]. Восточные ворота Кремля открывались на Красную площадь – место весьма ритуализованной связи между царем и народом. Но Красная площадь была сформирована лишь во второй половине XVII века. Когда в 1630‐х годах Москву посещал Олеарий, собор Василия Блаженного вместе с оживленными торговыми рядами, воздвигнутыми перед ним, находился внутри Китай-города, «величайшей и лучшей в городе рыночной площади» [420]. Тот факт, что центральное пространство Москвы занимают власть, церковь и рынок, великолепно высвечивает организующие принципы Российского государства. Это триединство символизирует собою тот факт, что родовое государство, опирающееся на Божью волю, ритуализованная связь между государством и обществом и торговля формируют самую основу Российской империи. Эта расстановка приоритетов воспроизводилась и на окраинах государства, где финансируемое центром строительство было направлено на религиозные, государственные и торговые цели. К примеру, в первом каменном здании, построенном государством в Тюмени, нижний этаж занимало хранилище для денег и товаров, а на втором этаже располагалась церковь[421]. Архитектурное прошлое Москвы демонстрирует, что ее торговля была хорошо развита в раннее Новое время. В 1787 году более 80% зданий Москвы были деревянными, но Китай-город, центр торговли, не подчинялся этой тенденции. Здесь 148 зданий были каменными или кирпичными и только 7 – деревянными[422].

Торговля занимала центральное место в московском мире, что проявлялось и в его планировке. Посольский двор, где иностранные послы оставались во время пребывания в Москве, был трехэтажным каменным зданием, стоявшим внутри стен Китай-города[423], в самом сердце главного торгового центра Москвы[424]. Не было ничего случайного в том, что государство совместило посольское жилье и оживленный рынок. В его представлении иностранные отношения и были связаны с торговлей. Торговлю государство ценило, международную торговлю оно стремилось развивать. Тысячи лавок, организованных так, чтобы конкретные товары – неважно, меха, шляпы или чайники – продавались вместе, собрались в торговые ряды, которые мало кто из иностранцев мог оставить без внимания. «Все лавки московских купцов объединены на различных улицах внутреннего города, известного как Китай, – писал итальянец Филиппо Балатри, – и вы не найдете торговца тканями на улице ювелиров или меховщика на улице сапожников»[425].

При этом нельзя сказать, чтобы Китай-город был результатом намеренного планирования. Напротив, деловое сердце Москвы было пространством, где среди торговых рядов оказались монастыри, церкви, княжеские и купеческие дома и общественные бани. Курс обучения латыни в одном из монастырей дал в 1682 году начало Славяно-греко-латинской академии. Первая типография в Москве находилась в Китай-городе, пока царь Михаил не перенес ее в пределы Кремля. Каменные лавки были построены в верхнем, среднем и нижнем торговых рядах в 1595 году[426]. В 1665 году был построен новый гостиный двор, кирпичный, внушительный и симметрично организованный[427]. В Китай-городе жили богатые купцы. Жили здесь и бояре, и князья. Собственно, по мере того как пространство внутри стен Кремля все в большей степени занимали дела государственные, бояре и князья переселялись в Китай-город. Олеарий сообщал, что они, как правило, жили поблизости от купцов, неподалеку от того места, где «русские, сидя, при хорошей погоде, под открытым небом, бреются и стригутся. Этот рынок… так устлан волосами, что по ним ходишь, как по мягкой обивке»[428].

В Китай-городе располагались многочисленные, но не все торговые ряды Москвы. Подобно самой империи, в течение XVII века он невероятно расширился. Торговые лавки хлынули в Белый город; возникли отдельные приходские рынки. Был рыбный рынок, вонь от которого, по заявлениям посетителей, чувствовалась за несколько кварталов[429]. Рынок лошадей возник на берегах Москва-реки; каждый год кочевники приводили в центр Москвы тридцать-сорок тысяч лошадей. На Ивановской площади, где предоставлялись нотариальные услуги, возник рынок рабов – возможно, потому, что покупка раба, или кабальный договор, были невозможны без государственного договора[430]. Подьячие кричали о предоставляемых ими услугах; о готовности составить кабальный договор, чтобы все было по закону. Оттуда происходит выражение «кричать во всю Ивановскую»[431]. Разные купцы привозили в Москву разные товары. К середине XVII столетия в Москве были специальные дворы для персидских, армянских, шведских, ливонских, греческих и английских купцов, приезжавших в Москву[432]. В наши дни Красная площадь физически отделяет Кремль от Китай-города, но Кремль был тесно связан с рынком на многих уровнях. Существенная доля экономической деятельности служила нуждам царского двора и царских конюшен, и многие переулки в центре Москвы – Скатертный, Мясной и т. д. – своими названиями напоминают о тех ремеслах, которыми здесь занимались, удовлетворяя нужды царского двора и столичного города. Царя называли «главным торговцем во всей России»[433]. В Москве был отдельный сибирский рынок[434].

Первые исторические упоминания о Москве восходят к XII веку. Со временем Москва становилась все более важным средоточием торговли, тесно связанным с другими торговыми центрами от Балтийского до Черного моря. Москва заключила таможенные соглашения с несколькими русскими княжествами еще до того, как они признали великого князя Московского своим сюзереном. В русских землях возникла торговая сеть, действовавшая в соответствии с календарем, привязанным к дням святых. Наконец появились ярмарки, ставшие важными событиями в коммерческой жизни России, в том числе мартовская ярмарка, проходившая в Благовещенском монастыре на реке Вага, августовская Архангельская ярмарка, июльская Макарьевская ярмарка, проходившая на Волге к югу от Нижнего Новгорода, и январская Ирбитская ярмарка в Западной Сибири. Русские земли и русские купцы были тесно связаны с такими рынками, как Казань и Астрахань, задолго до того, как эти города оказались под властью России. В сущности, в раннее Новое время Московское государство было связано со значительной частью известного мира.

Еще до решительных сдвигов XVI столетия Москва производила сильное впечатление своими масштабами. В 1517 году польский посол, побывавший в Москве, написал, что Москва вдвое больше, чем Флоренция или Прага[435]. Джайлс Флетчер, посетивший Москву в 1588 году, менее чем через два десятилетия после ужасающего разгрома города крымскими татарами, счел, что Москва больше Лондона[436]. В наше время Москва, где сосредоточены правительство, финансовый центр и развлекательный центр, выглядит с американской точки зрения как соединение Вашингтона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Занимая всего 0,0001% территории России, Москва производит гигантскую долю российского ВВП – почти 25%[437]. Было бы интересно узнать, как относительная важность Москвы увеличивалась или колебалась в разное время. В XVI веке это уже был впечатляющий город, но, судя по всему, еще не подавлявший другие русские центры. Ричард Ченслер, посетивший Москву в 1553 году, считал главным торговым центром страны Новгород[438]. Адам Олеарий, приезжавший в 1630‐х годах, отметил, что в Московии «много больших и по-своему великолепных городов». Он дополнительно отметил, что в России повсюду много цветущих городов и деревень, и даже в недавно завоеванных татарских землях есть «хорошие города»[439].

То, что услышал Ченслер, и то, что увидели Флетчер и Олеарий, возможно, не вступает в противоречие. После сожжения Москвы в 1571 году Иван IV, стремясь возродить город, перевел многих новгородских гостей в Москву. Это облегчило восстановление Москвы, и Флетчер увидел великий город, но, как сообщает Флоря, это повредило Новгороду, внеся свой вклад в упадок города[440]. Кроме того, открытие Беломорского торгового пути (и, много лет спустя, основание Петербурга) внесли свой вклад в медленную эволюцию Новгорода от городского торгового центра к историческому памятнику. В конце концов, на каждого гостя приходилось много мелких купцов, готовых ухватиться за представившуюся возможность.

В рассказе, который в основном посвящен торговле на имперской окраине, есть смысл обратить внимание на центр империи, ведь жизнеспособность Москвы зависела от торговли на окраинах. Московская структура воспроизводилась на окраинах. Если искать государство в Сибири, его можно найти, но с трудом, потому что места российской власти были маленькими островками в огромном и далеком краю, островками, от которых тянулись тонкие щупальца. Представьте себе империю, похожую на швейцарский сыр, в котором дырочки – это места присутствия власти. Но каким бы разреженным ни было Российское государство, там, где оно было, можно было найти казармы, церковь и торговую площадь. Следующие главы описывают и изучают инфраструктуру, динамику и места торговли в Сибири.

### Глава 3. ПРОСТРАНСТВА ОБМЕНА: ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРУКТУРЫ

> Для распространения по всем сибирским городам торговых промыслов, которыми бы его великого государя казна в пошлинах множилась.

> Полное собрание законов Российской империи, 12 ноября 1698 года

С самого начала московские власти видели в Сибири возможность получения двух видов богатства, одно из которых было связано с пушниной, а второе – с восточной торговлей. Стремление к эксплуатации богатых руд присутствовало уже в первых грамотах Строгановым и на протяжении всего XVII столетия, но существенная разработка месторождений началась только в XVIII столетии[441], а сибирская нефть была обнаружена позже, уже в XX веке. Но начиная с первых своих проникновений на восток русские были убеждены, что восточное направление обещает выгодную торговлю. «Торговля с Востоком» могла означать торговлю с Персией, Индией, Центральной Азией и Китаем. Подобно западному термину «Восток» (Orient), имевшему неопределенные географические очертания, термин «Индия» в ранних русских источниках мог включать в себя значительно более обширную территорию, в том числе даже Китай[442]. Таким образом, история Сибири в XVII–XVIII веках – это история того, как Россия, долгое время встроенная в политический мир степи, оказывается более тесно связанной с Дальним Востоком и более интегрированной в мировую экономику, которая и сама становилась все более динамичной и всепроникающей. Настоящая глава посвящена государственному строительству и рассказывает, как Российское государство создало минималистскую, но эффективную инфраструктуру торговли и управления в Западной Сибири.

#### УСТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

Хотя мы заглянем и дальше на восток, главное место действия нашей истории – Западная Сибирь, расположенная к востоку от Уральских гор, на северо-западной оконечности Внутренней Евразии. Здесь плодородные степные луга постепенно уступают место смешанным лиственно-хвойным лесам, все еще свободным от вечной мерзлоты, существующей в суровой северной тайге, а реки, текущие с востока на запад, впадают в реки, текущие на север, подобно асимметричным ребрам на спинном хребте. К концу XVII века в этом регионе жило около 75% крестьянского населения Сибири, или примерно 150 тысяч русских[443]. Как объясняется в первой главе, Западная Сибирь уже давно была домом для многочисленных народов. До прихода русских вогулы, остяки, югра и самоеды уже привыкли платить меховую дань сибирским татарам и иногда страдали от их набегов. За десятилетия до Ермака плоские земли вдоль Иртыша и его притоков обживали бухарцы, приезжие мусульманские купцы из Центральной Азии. Таким образом, когда пришла Россия, край уже был полиэтничным.

«Татары» – старинный термин, менявший свое значение со временем. Средневековые европейцы, такие как Гильом де Рубрук и Джованни ди Плано Карпини, называли монгол «татарами», хотя сами монголы считали это название ругательным; эти путешественники именовали пространство, завоеванное монголами, «Татарией»[444]. Русские восприняли этот термин – еще одна иллюстрация их промежуточного положения между Европой и Азией. На первых порах для них все степные народы (включая монголов и такие тюркские народы, как казахи и киргизы) были татарами. Однако по мере того как монгольская власть в евразийском пространстве слабела, русские, более тесно взаимодействовавшие с ними, стали находить больше различий между разными наследниками монгольской державы, чем большинство западноевропейцев. К XV веку татарами называли людей, перешедших от кочевой жизни к оседлой, – крымских татар, волжских татар, ногайцев, казанских татар, башкирских татар, сибирских татар, заболотных татар (людей Кучума, убежавших в болота) и «служилых» татар (тех, кто поступил на русскую службу). Татары, жившие в сибирском регионе, где Россия собирала дань пушниной, стали известны как «ясачные татары». Остяки, вогулы, югра, самоеды и другие коренные жители Сибири тоже стали «ясачными людьми», но, поскольку они обычно жили в лесах, а не в открытой степи и не происходили от Чингисхана, русские, как правило, не называли их «татарами»[445].

Степь, примыкавшая к южному краю Сибири, была населена монгольскими народами, которые сохранили кочевой уклад, хотя наряду со скотоводством они немного занимались и земледелием. С российскими территориями граничили монгольские народы, известные как калмыки (ойраты), жившие вблизи от Западной Сибири, и джунгары к востоку от них. Дальше к югу степное население состояло из кочевников-тюрок – казахов, ногайцев и киргизов[446]. Еще дальше, за Каспийским морем, находились Османская империя, Персия, империя Великих Моголов (Индия) и Китайская империя, а также города Центральной Азии – потенциальные торговые партнеры Московского государства. Сибирь была частью давно существовавших торговых систем вне зависимости от влияния Москвы. Она была периферией по отношению к Европе и к Индии. Находившаяся в самом сердце Евразии Западная Сибирь лежала на перекрестке дорог между Россией и Азией, Востоком и Западом. Ее близость к древним торговым путям Внутренней Евразии не могла не повлиять на характер ее торговли. Из Восточной Сибири поступала пушнина, и рынки Западной Сибири с самого начала были заполнены как мехами, так и восточными товарами, приходившими из Центральной Азии, Персии, Индии и Китая[447]. Влияла на сибирскую торговлю раннего Нового времени и Москва, находившаяся в трех тысячах километров[448]. Хотя наша история посвящена в первую очередь органам местной власти, она не может игнорировать влияние центра. Москва издавала директивы, руководившие торговлей; она сама участвовала в торговле, отправляя казенные караваны. И хотя распоряжения Москвы порой нарушались, плохо выполнялись или попросту игнорировались, не может быть сомнений, что Москва оказывала важнейшее влияние на развитие коммерции в Сибири.

Первые города, основанные в Сибири, – Тюмень (1586), Тобольск (1587), Тара (1594) и Верхотурье (1598) – были расположены на юго-западе Сибири, образуя почти что треугольник. Основная часть архивных изысканий, осуществленных для настоящего проекта, посвящена этим четырем городам, которые в большинстве своем потеряли былое значение, уступив его более новым центрам. Верхотурье существует в тени Екатеринбурга, Омск превзошел Тару, а Тюмень затмила собою Тобольск после того, как железная дорога была проведена именно через Тюмень; таким образом, Тюмень представляет собою исключение, это важный город и поныне. Тюмень, столица одного из самых больших субъектов РФ, – это современный город с российской спецификой: стеклянный небоскреб Газпрома украшает собою горизонт всего в нескольких кварталах от деревянных домов с курами во дворе и уличными туалетами, а центр Тобольска выглядит как причудливый музейный городок. На широком тюменском проспекте неопытный человек вряд ли отличит татарина от славянина; этот город стал безусловной частью России – трансформация, дополнительно подчеркнутая сюрреалистическим единообразием, которое столь неизгладимо внушает советская архитектура. Но в XVII веке все было совсем иначе; это был пограничный город, который в любой момент мог подвергнуться вражескому нападению.

Тобольск был основан на высоком холме у слияния рек Тобол и Иртыш, примерно в 10,5 мили [17 км] вниз по течению от столицы Кучума, Искера[449]. В 1620 году здесь была основана Сибирская епархия. Тобольск стал административной, экономической и культурной столицей Сибири. Тобольский воевода занимал важнейший пост, которому другие сибирские воеводы были, по крайней мере в теории, подчинены до 1736 года, когда в ходе административной реформы Сибирь разделили на две провинции[450]. Между 1639 и 1670 годами здесь торговали от тысячи до трех тысяч купцов с ежегодным товарооборотом от 53 до 121 тысячи рублей, причем средний ежегодный товарооборот составлял от 40 до 60 тысяч рублей[451]. Таким образом, Тобольск стал одним из самых оживленных торговых центров Российской империи – не на уровне Москвы, Архангельска или Казани, но вполне сравнимым по масштабу с важными западными пограничными городами, такими как Псков или Смоленск[452].

Тара была основана в 1594 году у берегов Иртыша, примерно в трех неделях путешествия вверх по реке от Тобольска[453]. Основав это поселение на старинном торговом пути Внутренней Евразии, русские осторожно вышли из лесной зоны на край Барабы, или Барабинской степи, находившейся в конце XVI века под властью калмыков. Что еще более важно, это был край, куда бежали и где собрались потомки Кучума, которые в первой половине XVII века неоднократно будут проверять российскую власть на прочность[454]. Не случайно воеводой, основавшим Тару, был князь Андрей Васильев Елецкий, хорошо знавший, как воевать со степными кочевниками: до своего назначения в Сибирь он служил на южно-украинской границе[455]. Тара обладала плодородными почвами, но не могла себя прокормить до XVIII века, потому что из‐за угрозы со стороны кочевников, периодически совершавших набеги за рабами, было невозможно полноценно заниматься земледелием. В 1688 году в Таре было пять церквей и 690 домов, но в них жили в основном военные. В 1702 году в Таре по-прежнему было зарегистрировано лишь два посадских человека (горожанина), но значительную долю населения составляли бухарские купцы и крестьяне[456]. Несмотря на законы о предупреждении пожаров, Тара страдала от масштабных пожаров в 1629, 1658, 1669 (когда сгорело 630 домов), 1701 и 1711 годах[457].

Тара была расположена на самом краю империи, но ее жители старались сделать ее полноценным городом. В 1701 году жители Тары подали прошение царю, чтобы он дозволил им завести часовщика. Они объяснили, что в Таре, в отличие от других сибирских городов, с самого основания не было часов, и это многое затрудняло и в караулах, и в приказной избе, и в церкви, и в частных домах. Просители собрали деньги и купили в Тобольске железные часы. Теперь они просили царя дать дозволение и профинансировать наем часовщика. У них даже была подходящая кандидатура – квалифицированный казачий сын[458]. Немало чернил пролито в спорах, кто был движителем сибирской экспансии – государство или частные лица. Настоящая глава высвечивает важную роль государства и соглашается с В. Д. Пузановым в том, что, если бы не было военных, готовых их защищать, крестьяне не посмели бы распахать лесостепное пограничье[459]. В конце концов, набеги кочевников были не столько ответом на территориальные захваты, сколько средством приобрести рабов для торговли. И все же это не означает, что я присоединяюсь к государственническому взгляду на экспансию. На местах речь шла о симбиозе, как видно из челобитной о часовщике. Воеводам велели поднимать потонувшие купеческие суда, а купцы иногда предоставляли лодки и парусные корабли для удовлетворения различных «государственных» нужд и выполнения указаний. Подсчитать подобные сделки нелегко, но, принимая во внимание могущество в этой культуре таких понятий, как щедрость, гостеприимство и обязательство, можно предположить, что в ней имел место этос взаимности. Небольшой эпизод с часовщиком обращает наше внимание на другую важную тему: поликонфессиональность сибирского пограничья и, в частности, присутствие диаспоры купцов-мусульман, о которых мы будем говорить в седьмой главе. В числе тех, кто подавал челобитную о часовщике, были бухарцы и татары. Когда просители-мусульмане говорили о религиозных и домашних делах, которым бы способствовало наличие общественных часов, они, возможно, думали о призыве к намазу.


Ил. 5. Карта Годунова, 1667 год. Самая первая русская карта Сибири, выполненная под руководством Петра Ивановича Годунова. Привлекает внимание важность рек повсюду, кроме сухой южной степи (карта ориентирована на юг, поэтому речь о верхней части карты). Эта карта – зримое проявление того, как реки влияли и на путешествия по Евразии, и на восприятие ее самой. Источник: Leo Bagrow Collection, Godounov Map, 1667, MS Russ 71 (1). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете


В 1598 году, спустя четыре года после основания Тары, в Уральских горах, на северном изгибе реки Туры, было заложено Верхотурье. Этот город должен был стать воротами в Сибирь, но в полной мере так и не оправдал ожиданий, потому что люди продолжали более активно пользоваться дорогами к северу от Верхотурья[460]. Очень быстро основная часть сибирской пушнины стала проходить по северным путям. Так началось еще во времена средневекового Новгорода, а открытие Беломорского пути в середине XVI века усилило эту тенденцию. Переломило ее закрытие государством торговли в устье реки Обь в 1620‐х годах, истощение запасов соболя в окрестностях Мангазеи в 1640‐х годах, а также развитие южных городов и дорог, удобных для доступа с восточной границы российской деятельности, постепенно продвигавшейся дальше в Сибирь. Вероятно, в середине XVII столетия вдвое больше грузов по-прежнему проходило по северным путям, чем через Верхотурье, но торговля смещалась к югу[461]. Направлявшиеся на восток купцы, нагруженные тяжелыми товарами, предпочитали Верхотурский волок, который обычно называли зимним путем, но на обратном пути в Россию, с более легким грузом пушнины, предназначенным для продажи на августовской Архангельской ярмарке, они могли одолеть горные перевалы северного Черезкаменного волока[462]. Этот южный сдвиг – лишнее свидетельство того, что в сибирской торговле важное место занимали восточные товары, а не только меха. К середине XVII столетия Тобольск стал главным центром пушной торговли в России. По мере того как коммерческая деятельность перемещалась к южным границам Российской империи, Тобольск уходил в тень, уступая свое место новым центрам – Нерчинску, Кяхте, Ямыш-озеру, Ирбиту.

#### РЕКИ, ФОРМИРУЮЩИЕ ИМПЕРИЮ

Реки определили направления сибирской экспансии. Они были не границами, но дорогами. Если бы не обширная речная система и не созданные русскими волоки, сибирская экспансия пошла бы другим путем. Реки руководили продвижением русских в Сибирь. Реки сформировали картину истощения пушных запасов. Собственно, пушные запасы Сибири начали истощаться сразу же, как русские начали их эксплуатировать. Но при первых волнах наступления речь шла не обо всей популяции пушных зверей, а только о той ее части, которая жила вдоль рек и которую поэтому было легко добыть. Передвижение на восток вдоль речных систем, к берегам, где меньше охотились, было путем наименьшего сопротивления: отходить от реки вглубь леса было куда труднее[463]. Единственным фактором, сыгравшим столь же важную, как и сибирская речная система, роль в формировании русского империализма, была кочевая степь, создавшая линию русских военных крепостей (в конечном счете ставших городами) вдоль южного края земель, на которые притязала Россия. Россия решительно двигалась на восток, через всю Сибирь, и в 1639 году достигла Тихого океана. Однако на южном, степном направлении, основав в 1594 году Тару, Россия за столетие с четвертью не сделала больше ни шагу.

Реки делали путешествия возможными. Главные артерии Сибири, широкие, с пологими руслами, как правило, характеризовались мягким течением. Но и они могли быть переменчивы. На то, чтобы спуститься по Лене, уходило два месяца или больше, но при благоприятных условиях, как писал мангазейский воевода в 1638 году, это расстояние можно было проплыть и за неделю[464]. Зависело это от времени года. Весной у купцов открывалась возможность спустить товары из Верхотурья, «ворот в Сибирь», вниз по Туре, через Пермский край и до самой Тюмени. Речной лед вскрывался ранней весной. Таяние снега и льда могло повысить уровень воды слишком сильно, а плавучие льдины делали путешествие по реке непредсказуемым, ломая лодки, уничтожая товары и становясь причиной многих смертей. Но когда таяние снегов заканчивалось, уровень воды в реке резко падал, что создавало новую опасность, исходившую от камней и речного дна; наконец, река становилась в принципе несудоходной. К концу лета река Тура около Тюмени могла не достигать и метра в глубину[465]. Соответственно, пришлось построить летний порт выше по реке[466]. Нередко торговые караваны предпочитали двигаться вдоль реки, но по суше – например, опасаясь слишком быстрого течения Иртыша.

Реки были главными артериями сибирской торговли. Даже когда в реке было слишком много или слишком мало воды и купеческие караваны предпочитали двигаться по суше, русло реки все равно в большой степени определяло маршрут, по которому пойдут товары. Русские плавали по рекам в плоскодонных лодках (дощаниках), приводимых в действие разными средствами. Спускаться по течению по широкой и спокойной реке можно было при помощи паруса. Вверх по течению лодки нередко волокли люди, шедшие вдоль берега[467]. Куда бы ни плыл дощаник, ему требовалось много гребцов. Строительство лодок в Сибири стало важным государственным и частным делом, но удовлетворить спрос на лодки было нелегко. Был случай, когда служилые люди выразили царю свой протест по поводу того, что их заставляют путешествовать в ненадежных лодках[468]. Когда участники Великой Северной экспедиции получили негодную лодку, они убедили воеводу купить для них у купца более прочную[469]. Зимой, когда реки замерзали, по ним часто можно было путешествовать на санях, нартах или лыжах. В декабре 1638 года Адам Олеарий, двигаясь на санях по замерзшей Волге, добрался от Казани до Москвы всего за двадцать дней[470]. Если же лед на реке был недостаточно прочным, можно было ехать на санях по суше.

Впрочем, дальняя торговля часто растягивалась на несколько времен года. Смена лодки на другой способ путешествия означала повышение расходов и усложнение логистики. Многие купцы стремились переправить свои товары через Сибирь, когда реки были судоходными. Чтобы преуспеть в этом, им нужно было думать много о чем помимо зимнего мороза. Во второй половине лета Тура нередко мелела настолько, что лодки, строившиеся в Верхотурье, приходилось спускать на воду в 40 километрах ниже по течению, где уровень воды был достаточно высоким[471]. Воды в реке становилось так мало, что нагруженные товарами лодки, которые легко прошли бы весной, летом сели бы на мель – и эта проблема существовала на многих сибирских реках.

География и климат, возможно, были не единственной причиной, почему Верхотурье так в полной мере и не достигло ожидаемого от «ворот в Сибирь» расцвета. Этот город печально прославился своими начальниками, склонными к мздоимству и злоупотреблениям[472]. В 1639 году привилегированный купец (гость) Василий Федотов Гусельников обратился к царю за дозволением посылать свои товары северным путем, потому что, хотя в Верхотурье и не собирают чрезмерных пошлин, как в некоторых других местах, от его людей там требуют выполнения работ, что приводит к задержкам. Поскольку успех его караванов зависел от того, успеют ли они преодолеть определенное расстояние по рекам до их замерзания, из‐за подобной задержки в Верхотурье он рисковал полностью пропустить торговый сезон и понести большие убытки[473].

К концу XVI века русские построили вдоль этих речных систем десять крепостей и продолжали тянуть линию укреплений на восток в следующие десятилетия. Уже в 1639 году русский отряд перезимовал на Тихоокеанском побережье в устье реки Улья, а в 1647 году было основано первое постоянное русское поселение на Тихом океане – Охотск[474]. Но русская гегемония в Сибири еще не была предрешена. В первые два века своего существования этим приграничным городам досталось немало опасностей и испытаний. Даже Тобольск и Верхотурье, защищенные другими городами и, стало быть, не находящиеся непосредственно на границе, были под угрозой нападений. На опасности указывает замечание Аввакума, знаменитого религиозного диссидента, сосланного в Сибирь в 1650‐х годах. Он пишет: «Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их. Приехал на Верхотурье, – Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: как ты, протопоп, проехал?»[475]

Безопасность была слабо обеспечена, в особенности в Тюмени и Таре, расположенных дальше к югу[476]. На протяжении XVII века на них нередко нападали калмыки и башкиры, руководствуясь множеством самых разных мотивов. Российское продвижение, безусловно, вызывало недовольство, которое могло привести к воинственным реакциям. В некоторых случаях подстрекательством занимались наследники хана Кучума. Но до известной степени мотивы нападений кочевников были прагматичными. Характерные для кочевой политэкономии «набеги и торговля» (англ. raiding and trading) сходились воедино в работорговле. Калмыки добывали рабов, атакуя русские деревни, и либо продавали их на различных рынках, либо возвращали российскому руководству за выкуп. Даже в XVIII веке, после победы над наследниками Кучума и над калмыками, продолжали пылать башкирские восстания.

Столкнувшись с Китаем в долине реки Амур, Россия предпочла отступить, заключив Нерчинский договор 1689 года, по которому она обменяла территорию на мир и торговые отношения. Нерусские кочевники, жившие вдоль южной границы Сибири, представляли для России гораздо более трудную проблему. Майкл Ходарковский описал ситуацию словами: «Мир был невозможен»[477]. Коренное население, по мнению многих историков не представлявшее никакой опасности, поднимало серьезные восстания против российских властей. Трудности возникали не только с жителями Дальнего Востока, знаменитыми своим яростным сопротивлением России, но и с народами внутренних областей, которых принято считать уже более замиренными. В 1641 году самоеды атаковали русский отряд, везший в Москву ясачных соболей[478]. Наконец, серьезная угроза российскому господству исходила из рядов самих русских. Сибирь была затронута многочисленными восстаниями, наиболее ярким из которых было Пугачевское восстание при Екатерине II. Время от времени бунтовали российские служилые люди в Сибири. И даже когда казаки не бунтовали открыто, сибирские власти были вынуждены с ними считаться[479]. На протяжении двух веков российская власть в Сибири была ощутимой и вместе с тем непрочной – она была чем угодно, только не железным кулаком. Невозможно понять управление Сибирью, не осознавая реальные и продолжительные угрозы безопасности, с которыми имели дело сибирские администраторы и крестьяне.

Если российская военная инфраструктура в Сибири была создана стремительно, то этого нельзя сказать про миграцию и поселение в Сибири в XVII веке, поэтому некоторые историки называют сибирские поселения не городами, а военно-административными центрами[480]. И хотя я считаю, что взгляд на сибирские города просто как на пункты военной фортификации и сбора дани не позволяет увидеть зарождение и развитие там многообразного пограничного общества, нельзя поспорить с тем фактом, что русская миграция в Сибирь была в XVII веке крайне незначительной. Этому было много причин. «Людей бросают с места на место и из провинции в провинцию, чтобы они селились там, и, чтобы найти замену [тем, кто уехал], они посылают и селят других», – заметил в 1517 году один польский наблюдатель, вероятно, по поводу Новгорода[481]. Но в Московском государстве XVII века не было избыточного населения. А позже, в XVIII веке, приоритетным направлением для колонизации стала южная степь. Государство на протяжении долгого времени противостояло лишенной постоянного населения южной степи. Одной из стратегий по борьбе с кочевыми набегами была трансформация степи в скопление сельскохозяйственных поселений – стратегия, успешно осуществленная в Поволжье только Екатериной II[482]. Как указано выше, поселенцы-крестьяне уничтожали ареал пушных зверей[483].

Были и те, кто в XVII веке добровольно отправился в Сибирь, а некоторые староверы бежали в Сибирь от угнетения или в поисках места, где они могли бы служить Богу так, как хотели, но причиной пересечения Урала редко была тяга к странствиям, как значительно позже заявил барон фон Гакстгаузен[484]. Цели переселенцев были прагматическими. Методы землепашества, которые были в ходу у славянских крестьян, с давних пор требовали масштабных передвижений с места на место. В мире плохих почв и изобилия земли подсечно-огневое земледелие было обыкновенной практикой. Сжигая лес на той или иной территории, крестьяне создавали поле. Зола от сгоревших деревьев была ценным удобрением. Они пахали на этой земле около десяти лет, пока она не истощалась. Кризисы конца XVI века привели к тому, что многие крестьяне покинули свои наделы; некоторые из них направились на восток. Теперь, когда государство официально закрепостило крестьян, те, кто уходил в поисках лучшей жизни, считались беглецами. Некоторые из них, вероятно, тоже отправились искать убежища по ту сторону Урала, особенно потому, что государство, казалось, меньше интересовалось отлавливанием беглых крестьян в Сибири, чем к западу от Волги[485]. В конце концов, хотя Уральские горы и получили мифический статус разделителя континентов, они не были таким уж серьезным препятствием. Но сама природа Сибирской земли не способствовала поселению. С одной стороны, государство, обнаружив, что развитие земледелия разрушает ареал пушного зверя и беспокоит платящих ясак коренных жителей, мало что делало для продвижения масштабного поселения в Сибири до самого XIX века. С другой стороны, там, где лес уступал место степи, крестьянская колонизация сдерживалась реальной и постоянной угрозой кочевых набегов. Славяне шли по высокой цене на невольничьих рынках Центральной Азии и Османской империи.

Было кое-что, возможно, и пострашнее нападений кочевников – пожары. Как и во многих городах раннего Нового времени, это была постоянная угроза. Пожары регулярно загорались в первое столетие российского правления, иногда с опустошительными последствиями. Некоторые из них были результатом намеренных поджогов, в том числе самосожжений староверов[486]. На долю Тюмени тоже пришлось немало восстаний и бунтов. В 1670 году местные казаки, участвовавшие в восстании Стеньки Разина, были казнены[487]. В открытой степи тоже случались пожары. Вызванные естественными причинами пожары порой опустошали степь. Путешествуя вдоль Иртыша в XVIII столетии, Г. Ф. Миллер заметил, что отдаленные степные пожары освещают ночное небо; за восемьдесят лет до него это зрелище наблюдал русский Федор Байков[488]. Не все степные пожары происходили от естественных причин; это было еще и оружие, которое русские, калмыки и татары использовали друг против друга[489].

Несмотря на серьезные трудности, поселенцы продолжали прибывать; к середине XVII века в сибирских городах насчитывалось по нескольку сотен дворов, а к концу века их численность удвоилась. Поскольку в те времена фамилии были новшеством и нередко указывали на работу своего носителя, по фамилиям – Кузнецов, Шорников (шорник – мастер по изготовлению конской упряжи), Сапожников, Скорняков (скорняк – меховщик, кожевник), Пивоваров, Мясников/Мясницкий, Маслобойников, Бондарёв, Колоколов, Мельников, Гончаров, Богомазов, Плотников, Портнягин – можно понять, что все эти мастера нашли себе новый дом в Сибири или же обрели там свою профессию. В 1701 году суздальские крестьяне переехали в Сибирь, собираясь зарабатывать на жизнь портняжным делом, но обнаружили, что рынок перенасыщен подобными услугами, и обратились с прошением дозволить им двинуться дальше и попробовать счастья в Иркутске[490]. Когда Семен Ремезов в 1680‐х годах занимался изысканиями по сибирской истории, он обращался к опросу «старожилов… бывальцев в непроходимых местех и каменех безводных, в степях и на морях… розных чинов русских людей, иноземцев, бухар, татар и калмыков и новокрещенных, выходцев и полоняников русских»[491].

В списке Ремезова бросается в глаза его крайнее разнообразие и вместе с тем отсутствие женщин. Действительно, первоначальное русское население Сибири в большинстве своем состояло из военно-служилого населения, в том числе казаков, что сподвигло некоторых историков к описанию Сибири как «военного лагеря»[492]. Москва пыталась восполнить нехватку женщин, отправив в начале XVII века на восток больше ста девиц и вдов, подходящих на роль жен[493]. Иногда государство даже действовало вразрез с собственной официальной политикой и мирилось с тем, что источником жен будет порабощение[494]. «Ввозимых» женщин никогда не хватало, и местные мужчины обратились к представительницам коренного населения. Хотя установить масштаб сожительства русских мужчин с местными женщинами трудно, о том, что подобные союзы не были редкостью, свидетельствует появление категории «сибиряк»[495], указывавшей на человека, у которого был русский отец и мать из коренного населения.

#### ЛЮДСКИЕ РЕСУРСЫ И ПОЛИТИКА: ВОВЛЕЧЕНИЕ И ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ

Кроме нестабильности, еще одной фундаментальной чертой сибирской истории была хроническая нехватка людских ресурсов[496]. Недостаток людей – женщин, военных, крестьян, купцов, чиновников – означал, что государство не могло позволить себе роскошь быть слишком разборчивым; ему приходилось опираться на людей сомнительной лояльности. Один из ранних указов повелевал сибирским воеводам хорошо обращаться с каждым, кто обещает быть верным, и брать такого человека на службу – даже наличие воинственных родственников или прошлые антигосударственные действия самого человека не могли помешать ему устроиться на российской службе. Письмо Ивана IV Строгановым, написанное в 1572 году, показывает, как далеко было готово зайти Московское государство в своих попытках найти людей:

> А будет которые черемиса или остяки добрые, а похотят к своим товарыщем приказыватись, чтоб они, от воров отстав, нам прямили, а на их будет что станетца, и вы б тех не убивали и их берегли, и мы их пожалуем. А которые будут и поворовали, а ныне похотят нам прямить и правду свою покажют, и вы б им велели говорити и приказывати наше жаловальное слово, что мы их пожалуем, пени им отдадим да и во всем им полегчим, а оне бы… ходили вместе воевати наших изменников, и их воевали, и в войне их побивали, а которого повоюют, и тому тово живот, а жены их и дети им в работу. А которая черемиса учнут нам прямить, а обратятся к нам истинною, и наших изменников повоюют, и изменничьи жены поемлют и лошади, и корове и платье и иной какой всякой живот, и вы б у них того полонского живота однолично отъиимати не велели никому[497].

Многочисленные европейские военнопленные, захваченные на западном фронте и сосланные в Сибирь, – враги – часто оказывались на важнейших постах в сибирской администрации[498]. Как и в Казани, татары составляли значительную часть военных сил в Сибири. Иногда они переходили к противнику[499]. Российское государство всегда было готово договариваться с воинственными калмыками[500].

В XVII столетии калмыки почти постоянно были угрозой и вместе с тем потенциальным союзником российского руководства в Сибири. Значительная часть авторитетного труда Герарда Фридриха Миллера «История Сибири» посвящена реальной угрозе со стороны калмыков и слухам о такой угрозе в 1630–1640‐х годах[501]. Калмыки и русские вели дипломатические переговоры, отдалялись друг от друга, сражались и сотрудничали. То же самое можно сказать о башкирах и о татарах. Московское государство проявляло столь великую терпимость к тем, кого оно подозревало в нелояльности, потому что у него не было особого выбора. На татар и башкир тоже смотрели с подозрительностью, но при этом приветствовали в империи. Подобно казанским и поволжским татарам XV–XVI веков, многие сибирские татары вступили в армию Московского государства. Отряд, отразивший нападение Кучума в 1593 году, насчитывал больше татар, чем русских[502]. Эта ситуация, когда друг мог оказаться врагом, а враг – другом, причиной которой была хроническая нехватка людских ресурсов, характеризовала многие социально-политические тенденции в Сибири.

Не были исключением и бухарцы. Это эмигрантское сообщество в России пользовалось уважением за свою верность империи, но и они всегда находились на грани между изменниками и союзниками. Опасности степного путешествия приводили к неожиданным альянсам, и, разумеется, русским не внушало особого доверия то, что бухарские караваны обычно путешествовали с калмыками и могли проникать в такие места, куда русским доступ был закрыт. Одному русскому купеческому каравану пришлось объяснять, почему он не смог выполнить царский приказ и найти ревень: это привело бы их на враждебную территорию[503]. Бухарцы путешествовали из Тары в Томск по дороге, которая шла через Барабинскую степь – территорию, остававшуюся на протяжении значительной части XVII века запретной для русских[504]. При случае они на продолжительные периоды времени останавливались на стоянках враждебных России степных кочевников[505]. В Тобольске был Калмыцкий двор, но, до того как он пришел в негодность, бухарцы останавливались в нем не реже, а то и чаще, чем калмыки, которых сибиряки пускали в свои города с опаской[506]. То, что бухарцы всюду имели доступ (а то и находились в близких отношениях с враждебными России племенами), было удобно, но могло пугать русских. Как минимум в двух случаях сибирские бухарцы действительно, судя по всему, объединялись с калмыками и действовали против государственных интересов России. В моменты нестабильности государство демонстративно заявляло, что будет считать врагами тех бухарцев, кто путешествует вместе с враждебными калмыками, но подобная презумпция виновности была роскошью, которую бедная людьми Сибирь не могла себе позволить[507]. Например, бухарцу Сеиткулу Аблину доверили ответственную задачу возглавить государственное посольство в Китай несмотря на то, что его брат сидел в тюрьме по подозрению в измене[508]. Одним словом, в Сибири нужда в людских ресурсах всегда торжествовала над подозрительностью[509].

Вследствие этого подозрительность в российском руководстве была долгой и широкой, как сибирские реки. Подобно тому как люди, постоянно оказывающиеся в ситуациях повышенного риска, могут казаться слишком осторожными в повседневной жизни, Российское государство, систематически доверявшее управленческие посты людям сомнительной лояльности, было вечно подозрительным[510]. Хотя внешние наблюдатели от Сигизмунда фон Герберштейна в XVI веке и до Джорджа Кеннана в XX веке придавали большое значение подозрительности, в которой они видели национальную черту русских, есть смысл поискать ее истоки в тех порядках, которые развились в империи, страдающей от нехватки людей[511]. Упорное вовлечение и крайняя подозрительность, характеризовавшие значительную часть сибирской жизни, кажутся осмысленными, только если посмотреть на них с точки зрения нехватки людских ресурсов.

Подозрительность была характерна и для взгляда из Москвы. Сибирская администрация была продолжением центральной государственной власти. В то же время она была одновременно и больше и меньше этой власти: больше потому, что воеводы в той или иной степени находили способы действовать автономно; меньше потому, что Москва находила способы подорвать власть воевод. Зная об этом, Москва подозревала и своих воевод тоже. Мало какая иерархическая структура в Московском государстве существовала без кулуарных связей. Альтернативные каналы иерархии могли обойти стандартную командную вертикаль, и точно так же люди с мест или со среднего уровня управления могли найти прямой доступ к Москве по альтернативной тропе. Порой это подрывало эффективность мер, а порой служило сдержкой против эксцессов.

1

Willan T. S. The Muscovy Merchants of 1555. Manchester, UK: Manchester University Press, 1953.

2

Выражаю благодарность Грегу Афиногенову, обратившему на это мое внимание.

3

Гейман В. Г. О хозяйстве боярина Б. И. Морозова // Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. / Отв. ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1933. С. LXX–LXXXIII.

4

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России конца XVII – начала XVIII в. М.: Изд-во МГУ, 1982. С. 161.

5

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992. С. 11; Захаров В. Н. Торговля западноевропейских купцов в России в конце XVII – первой четверти XVIII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1985. Т. 112. С. 177–214. Как сообщает Мария Арель, в первой половине XVII века в Москве жили тридцать восемь «московских иностранцев», европейских купцов, обратившихся в православие. См.: Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English in the First Half of the Seventeenth Century // Slavic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3. P. 407.

6

Родес И. Состояние России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса / Пер. Б. Г. Курца. М.: Синодальная типография, 1914. С. 149.

7

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев: Тип. И. И. Чоколова, 1915. С. 88.

8

ДАИ. Т. 3. № 44. С. 150–151 (26 августа 1658 г.).

9

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. М.: Памятники исторической мысли, 1998. Т. 1. С. 113, 148, 171, 206.

10

Соловьева Т. Б., Володихин Д. М. Состав привилегированного купечества России в первой половине 17 века (по материалам росписей гостей, гостиной и суконной сотен). М.: Мосты, 1996. С. 3.

11

ПСЗ-I. Т. 2. № 864. С. 307–310 (3 мая 1681 г.).

12

Смирнов П. П. Посадские люди Московского государства // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 91.

13

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа, 1592–1768: в 4 т. М.: Университетская типография, 1895–1901. Т. 4. С. 81.

14

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade and Economic Expansion in the Seventeenth Century: Windows on the World. Boston: Brill, 2005. P. 203.

15

Мерзон А. Ц. Таможенные книги: Учебное пособие о источниковедении истории СССР. М.: Б. и., 1957.

16

Единственные известные мне сохранившиеся купеческие архивы до XVIII века – архивы семей Строгановых и Панкратьевых. Источники просто не позволяют создать такие труды, как: Rothschild Е. The Inner Life of Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011, или The Self-Perception of Early Modern Capitalists / Ed. M. C. Jacob, C. Secretan. N. Y.: History, 2008.

17

Glete J. War and the State in Early Modern Europe: Spain, the Dutch Republic and Sweden as Fiscal-Military States, 1500–1660. London; N. Y.: Routledge, 2002; The Rise of the Fiscal State in Europe, c. 1200–1815 / Ed. by R. Bonney. N. Y.: Clarendon Press, 2000; Brewer J. The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Boston: Harvard University Press, 1989.

18

Howell M. C. Commerce before Capitalism in Europe, 1300–1600. N. Y.: Cambridge University Press, 2010. P. 1.

19

Дальняя торговля даже в древние времена не сводилась к предметам роскоши. Хлеб и сушеная рыба путешествовали на дальние расстояния, часто выполняя роль балласта на кораблях. Но в раннее Новое время число тех, кто участвовал в дальней торговле, значительно выросло. De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade, 1497–1795 // Global Connections and Monetary History, 1470–1800 / Ed. by D. O. Flynn. Burlington, VT: Aldershot, 2003. Р. 35–105. В особенности см.: Р. 91–92.

20

Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 4. P. 918–920.

21

В советское время, безусловно, существование в Российской империи мусульман не игнорировалось. Публиковались бесценные сборники документов, посвященные Центральной Азии (Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. М.: Изд-во АН СССР, 1932. Т. 3. Ч. 1: Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII веках; Русско-монгольские отношения, 1685–1691: сборник документов в 4 т. / Сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература РАН, 2000). В западном исследовательском сообществе тему конфессиональной сложности Московии задал Эдуард Кинан в своей диссертации: Keenan E. Muscovy and Kazan’, 1445–1552: A Study in Steppe Politics. PhD diss., Harvard University, 1965. Работа Дональда Островского (Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), начатая задолго до 1991 года, обращалась к наследию монгольского ига в русской истории, и ее подход предвосхищал будущий расцвет постсоветских работ по роли ислама в истории России.

22

Большинство этих трудов географически сфокусировано на Кавказе и поволжских татарах, а хронологически – на XIX столетии и более позднем времени. Моя книга является продолжением исторических трудов Ланцева, Фишера, Пирса и Хиттла, писавших несколько десятилетий назад. Исключение – история коренных народов Сибири Форсайта: Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. N. Y.: Cambridge University Press, 1992.

23

Стивен Коткин призывает ученое сообщество выйти за рамки идентичности. См.: Kotkin S. Mongol Commonwealth? Exchange and Governance across the Post-Mongol Space // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 3. P. 487–531. См. также дискуссию: Ex Tempore: Orientalism and Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. P. 691–727.

24

Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons. P. 933.

25

Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y.: Penguin Book, 1974. Русский перевод: Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. В. Козловского. М.: Захаров, 2012.

26

Keenan E. L. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 2. P. 132, 145.

27

Kollmann N. Sh. The Concept of Political Culture in Russian History // A Companion to Russian History / Ed. by A. T. Gleason. Oxford, UK: Blackwell Publishing Ltd, 2009. P. 89–104; Rowland D. Did Muscovite Literary Ideology Place Limits on the Power of the Tsar (1540s–1660s)? // Russian Review. 1990. Vol. 49. P. 125–155; Poe M. The Truth about Muscovy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 473–486; Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings: Which Truth about Muscovy? // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 487–499. По выступает против того, что он называет «Гарвардской школой», – взглядов Коллманн, Кивельсон и других. Martin R. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012.

28

Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012 (на рус.: Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016); Eadem. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999; Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996; Eadem. Muscovite «Citizenship»: Rights without Freedom // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. P. 465–489; Eadem. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006; Ostrowski D. The Façade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563.

29

Другой влиятельный текст, подчеркивающий физическую бедность Московии, – Keenan E. L. Muscovite Political Folkways. P. 115–181, особенно P. 121.

30

Blum J. Lord and Peasant in Russia, from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout: An Economic History of Eighteenth-Century Russia / Ed. by R. Hellie. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1985; Kotilaine J. T. Quantifying Arkhangel’sk’s Exports in the 17th Century // Journal of European Economic History. 1999. Vol. 28. № 2. P. 276–292; Foust C. Muscovite and Mandarin: Russia’s Trade with China and Its Setting. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1969; Kotilaine J. T. Competing Claims: Russian Foreign Trade via Arkhangel’sk and the Eastern Baltic Ports in the Seventeenth Century // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 2. P. 279–311; Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe, N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 137–166; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Jones R. E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2013. См. также: Hellie R. The Economy and Material Culture of Muscovy, 1600–1725. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1999; Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize: State Monopolization of Russian Export Commodities under Mikhail Fedorovich // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 167–193.

31

Наиболее влиятельные формулировки см.: Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror: Four Lectures in Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

32

Витсен Н. Северная и Восточная Тартария, включающая области, расположенные в северной и восточной частях Европы и Азии: в 3 т. / Пер. В. Г. Трисман. Амстердам: Pegasus, 2010. Т. 2. С. 1019.

33

Hellie R. Great Wealth in Muscovy: The Case of V. V. Golitsyn and Prices of the 1600–1725 Period // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. Р. 226–270.

34

Vinogradoff P. Villainage in England: Essays in English Mediaeval History. Oxford: Oxford University Press, 1892; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, UK: Clarendon Press, 1926; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, UK: Clarendon Press, 1959.

35

Экономист М. И. Туган-Барановский (1865–1919) был политиком-марксистом, стремившимся соединить кантовскую этику с материалистическим подходом. Направление его мысли, по-видимому, предвосхищало Франкфуртскую школу, сложившуюся много десятилетий спустя. См.: Barnett V. Tugan-Baranovsky, the Methodology of Political Economy, and the «Russian Historical School» // History of Political Economy. 2004. 36. № 1. Р. 79–101. В этом же ключе можно рассмотреть труды С. Ф. Платонова, Е. Д. Сташевского, П. Н. Милюкова и Ю. В. Готье.

36

Emmons T. Kliuchevsky and His Pupils // Modern Russian Historiography / Ed. by A. G. Mazour. Westport, CT: Praeger, 1975. P. 118–145; Sanders T. J. Historiography of Imperial Russia. N. Y.: Routledge, 1999.

37

См.: Черепнин Л. В. И. В. Сталин о русском феодализме // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1952. Вып. 156. С. 3–18. Эта статья являет собой тревожный эпизод, показывающий, как ученые вынужденно превращались в сикофантов, восхваляющих теории Сталина. Черепнин избежал вопросов об интерпретации своего текста, нанизав несколько цитат из И. В. Сталина на с. 13.

38

Один из бесчисленных примеров см.: Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990. С. 1. Он детализирует хронологию складывания рынка по отраслям: соль в 1640‐х годах, металл в 1660‐х, юфть и вино в конце XVII – начале XVIII века.

39

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII века (по материалам внутренних таможен). М.: Изд-во АН СССР, 1949.

40

См.: Bassin M. Geographies of Imperial Identity // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. by D. Lieven. P. 45–63. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. Р. 48.

41

В числе редких исключений: Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина в Сибири и Китае // Труды Института истории РАНИОН. М.: Институт истории РАНИОН, 1926. Вып. I. С. 355–390; Базилевич К. В. Крупное торговое предприятие в Московском государстве в первой половине XVII в. Л.: Изд-во АН СССР, 1933; а также труды Александрова. Более подробно о советских трудах, посвященных купцам, см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State in Western Siberia, 1644–1728. PhD diss., Stanford University, 2007. P. 32–38, 81–85.

42

Бахрушин С. В. К вопросу о предпосылках всероссийского рынка // Бахрушин С. В. Научные труды: Очерки по истории ремесла, торговли и городов Русского централизованного государства XVI – начала XVII в.: в 4 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952–1959 Т. 1. С. 23–326; Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России; Преображенский А. А., Тихонов Ю. Итоги изучения начального этапа складывания всероссийского рынка // Вопросы истории. 1961. № 4. С. 80–109; Тихонов Ю. А. Проблема формирования всероссийского рынка в современной советской историографии // Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма: сб. статей / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1970. С. 200–223; Устюгов Н. В. Экономическое развитие Русского государства в XVII в. и проблема складывания всероссийского рынка // Устюгов Н. В. Научное наследие. Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. М.: Наука, 1974. С. 18–74; Миронов Б. Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л.: Наука, 1981.

43

Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in «Early Modern» Russia // Baron S. H. Muscovite Russia: Collected Essays. London: Variorum Reprints, 1980. P. 321–326; Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror. P. 119–151; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout. Барон согласился, что в XVII веке сложился всероссийский рынок.

44

Baron S. H. Entrepreneurs and Entrepreneurship in Sixteenth-Seventeenth Century Russia // Baron S. H. Explorations in Muscovite History. Brookfield, England: Routledge, 1991. P. 27–58.

45

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity in Russian Foreign Trade // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 155.

46

Мало какие недавние труды обращаются к социальной и культурной стороне сибирской экономической жизни в раннее Новое время. Существующие работы по экономической истории в основном ограничиваются анализом товаров и цен. Историки, сосредоточившиеся на сибирской социальной жизни, уделяли первоочередное внимание военным и администраторам. Антропологи уделили местному населению больше внимания, чем историки.

47

Третий привилегированный класс купцов, суконные сотни, не удостоился подробного исследования Голиковой или Барона. По всей видимости, в конце XVII века эта группа была включена в состав гостиной сотни.

48

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации.

49

Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества в XVI – первой четверти XVIII в. М.; СПб.: АЛЬЯНС-АРХЕО, 2012. Т. 2.

50

Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994; Архив гостей Панкратьевых XVII – начала XVIII вв. / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Т. 1; Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII веке (20‐е – начало 60‐х годов). М.: Археографический центр, 1999; Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы / Сост. Н. В. Козлова. М.: Изд-во МГУ, 2002.

51

Привилегированное купечество России во второй половине XVI – первой четверти XVIII в.: сб. документов / Сост. Т. Б. Соловьева, Т. А. Лаптева. М.: РОССПЭН, 2004; Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006; Перхавко В. Б. Первые московские купцы // Преподавание истории в школе. 1994. № 2. С. 4–6; Перхавко В. Б. Торговый мир средневековой Руси. М.: Academia, 2006; Перхавко В. Б. История русского купечества. М.: Вече, 2008.

52

Ransel D. A Russian Merchant’s Tale. Bloomington, IN, 2008; Bernstein L. Russian Eighteenth-Century Merchant Portraits in Words and Oil // Slavic and East European Journal. 2005. Vol. 49. № 3. Р. 407–429.

53

Исключения: Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары в России XVII века. М.: ИРИ, 1992; Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992; Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 85–101. Это наблюдение не относится к многочисленным трудам, посвященным торговле России с иностранными государствами.

54

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Charlotte, NC: University of North Carolina Press, 1982.

55

Musgrave P. The Early Modern European Economy. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999. P. 114.

56

Duplessis R. S. Review of The Early Modern European Economy, by Peter Musgrave // Journal of Economic History. 2000. Vol. 60. № 3. P. 877–878.

57

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Р. 25; Postlethwayt M. The Universal Dictionary of Trade and Commerce. 4th ed. N. Y.: A. M. Kelley, 1971. Эта книга, впервые вышедшая в 1766 году, была переводом французского руководства, опубликованного при поддержке государства веком раньше: Savary J. Le parfait négociant, ou Instruction générale pour ce qui regarde le commerce des marchandises de France et des pays étrangers. Paris: Louis Billaine, 1675.

58

Ping-ti Ho. The Salt Merchants of Yang-chou: A Study of Commercial Capitalism in Eighteenth-Century China // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1954. Vol. 17. № 1–2. P. 130–168.

59

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.

60

Adams J. The Familial State: Ruling Families and Merchant Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005; Dechene L. Habitants and Merchants in Seventeenth-Century Montreal / Transl. by L. Vardi. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992; Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена / Пер. Л. Е. Куббеля. М.: Прогресс, 1988. C. 591.

61

Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. // Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. 20. Дополнительные работы разных лет / Отв. ред. И. Д. Ковальченко. М.: Мысль, 1996. С. 508.

62

См. несколько статей из числа собранных Бароном в двух сборниках: Baron S. H. Explorations in Muscovite History; Baron S. H. Muscovite Russia.

63

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

64

Тексты, сознательно помещающие Московию в более широкий контекст, см.: Russia Engages the World, 1453–1825 / Ed. by C. H. Whittaker. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Kotilaine J., Poe M. Modernization in the Early Modern Context // Modernizing Muscovy. P. 1–7; Poe M. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003; Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя: циклы русской истории. М.: Алгоритм, 2009; Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History, 1450–1800. Unpublished manuscript, 2013.

65

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: A. Strahan, 1790. Original publication, 1759; Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / Ed. by E. Cannan. London: Methuen & Co., 1904. Original publication, 1776. Попытки определить капитализм и составить его хронологию наполняют целые библиотеки.

66

Mill J. S. The Principles of Political Economy, with Some of Their Applications to Social Philosophy. 7th ed. London: Longmans, 1909 (1-е изд. – 1848).

67

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Part 1. Chapter 1. «On Sympathy».

68

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Изд. 2‐е. М.: Политиздат, 1955. Т. 2. С. 290.

69

Hirschman A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

70

См.: Takeda J. Between Commerce and Crown: Marseille and the Early Modern Mediterranean. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2011. P. 5–7. Chapter 2.

71

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Chicago: Quadrangle Books, 1972.

72

Trevor-Roper H. The General Crisis of the Seventeenth Century: Religion, Reformation, and Social Change. Indianapolis, IN: Harper & Row, 1967; The General Crisis of the Seventeenth Century / Ed. by L. Smith, G. Parker. London: Routledge, 1997; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years // Journal of Interdisciplinary History. 2009. Vol. 40. № 2. Р. 151–194.

73

The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990; The Political Economy of Merchant Empires / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991; Lieberman V. B. Beyond Binary Histories: Re-imagining Eurasia to c. 1830. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1999.

74

Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000. Важное замечание: специалисты по экономическому развитию времен холодной войны дискутировали о жизненном уровне.

75

De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 189–190, 194.

76

Бен Файн называет это «горизонтальным пониманием». См.: Brewer J. The Error of Our Ways: Historians and the Birth of Consumer Society // Cultures of Consumption. Working Paper Series 8. 2004. June.

77

См.: De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 186; Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1998. Vol. 41. № 3. P. 249–284.

78

Kotilaine J. T. Review of Tamozhennye knigi goroda Velikie Luki 1669–1676 gg., Tamozhennye knigi sibirskikh gorodov XVII veka // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. № 3. P. 655–663.

79

Классическую формулировку тезиса об упадке см.: Steensgaard N. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1974. Первоначально эта книга была опубликована под названием: Steensgaard N. Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century. Copenhagen: Studentlitteratur, 1973. Нильс Стенсгор отстаивал первенство английской и голландской морской торговли по сравнению с торговлей вразнос или аристократической и вымогательской португальской компанией. Следует отметить, что первые рецензенты сочли его монографический труд вызывающим и высокоинтеллектуальным, но критиковали европоцентризм авторского подхода и не были вполне убеждены его доводами. См. рецензии: Digby S. Review of Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century, by N. Steensgaard // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. University of London. 1975. Vol. 38. № 1. P. 198–200; Lehman F. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade. by Niels Steensgaard // Pacific Affairs. 1975. Vol. 48. № 3. P. 436–437; Busch B. C. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade, by Niels Steensgaard // Middle East Journal. 1975. Vol. 29. № 3. P. 367–368.

80

Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990. P. 351–370; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1999. Vol. 42. № 4. P. 519–548. Reprinted in: India and Central Asia: Commerce and Culture, 1500–1800 / Ed. by S. C. Levi. N. Y.: Oxford University Press, 2007. P. 93–122.

81

Яркие возражения против тезиса об упадке см.: Frank A. G. ReOrient: From the Centrality of Central Asia to China’s Middle Kingdom // Rethinking Central Asia: Non-Eurocentric Studies in History and Social Structure, and Identity / Ed. by K. A. Erturk. Reading, UK: University of Utah Press, 1999. P. 11–38.

82

См.: Ostrowski D. Toward the Integration of Early Modern Russia into World History // Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History / Ed. by Ch. Witzenrath. Aldershot, UK: Routledge, 2015.

83

Происхождение фразы неизвестно. Ее приписывают Николаю Гоголю и историку Н. М. Карамзину.

84

Musgrave P. The Early Modern European Economy. P. 99.

85

Dunning Ch. James I, the Russian Company, and the Plan to Establish a Protectorate over North Russia // Albion. 1989. Vol. 21. P. 206–226.

86

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations // Baron S. H. Muscovite Russia.

87

См.: LeDonne J. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

88

См., например: Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // The Eurasian Context of the Early Modern History of Mainland South East Asia, 1400–1800. Special issue. Modern Asian Studies. 1997. Vol. 31. № 3. P. 635–663.

89

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

90

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade.

91

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002. Русский перевод: Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

92

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. N. Y.: Cambridge University Press, 2009.

93

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire, 1552–1671. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2012.

94

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010; Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. N. Y.: Cambridge University Press, 2008. P. 3–27.

95

Памятники сибирской истории XVIII века. 1700–1713. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1885. Кн. 1. Репринтное издание: Гаага, 1969–1970. № 12. С. 55–68. Особенно см.: С. 68.

96

Еще до создания Сибирского приказа все присоединенные территории Сибири входили в состав Тобольского разряда, существовавшего до создания Сибирской губернии (1708), то есть являлись отдельной военно-административной единицей со своим разрядным воеводой. Тобольский разряд подчинялся до 1637 года приказу Казанского дворца. – Примеч. науч. ред.

97

Pomeranz K. Social History and World History: From Daily Life to Patterns of Change // Journal of World History. 2007. Vol. 18. № 1. P. 87.

98

Смирнов П. П. Города Московского государства в первой половине XVII века. Киев: Тип. А. И. Гроссман, 1917. Т. 1.

99

ПСЗ-I. № 1654. С. 494. Новоторговый устав 1667 года.

100

Martin J. Medieval Russia, 980–1584. N. Y.: Cambridge University Press, 1995. Р. 295.

101

Sunderland W. Taming the Wild Field. P. 227. Это наблюдение дополняет историографию более поздних периодов, утверждающую, что, как бы парадоксально это ни звучало, если вспомнить, какую роль национализм сыграл в российской и советской истории, строительство русской нации осталось незаконченным проектом. См.: Hosking G. A. Russia: People and Empire, 1552–1917. London: Harvard University Press, 1997; Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. N. Y.: Oxford University, 2001.

102

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in Late Imperial and Early Soviet Periods. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 24.

103

LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire in Russia’s Eastern Theater, 1650s–1840s // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 3. P. 607. В унисон с этим звучит фраза Дэниэла Нексона, назвавшего державу Габсбургов не империей, а «сравнительно конфедеративной династической агломерацией». Цит. по: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. Р. 20.

104

Hosking G. The Freudian Frontier. Times Literary Supplement, March 10, 1995. Цит. по: Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. N. Y.: Cambridge University Press, 2006. Р. 250.

105

Смирнов П. П. Экономическая политика Московского государства в семнадцатом веке // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: Изд. кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 404.

106

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Эту тему ранее раскрыла И. И. Любименко. См.: Валк С. Н. Инна Ивановна Любименко // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков. Труды ЛОИИ. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Вып. 2. С. 485.

107

Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings. P. 496.

108

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries, 800–1800. World Economic History / Ed. by Charles Wilson. London: Weidenfeld and Nicolson, 1977. P. 18.

109

Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. N. Y.: Routledge, 1996. Монеты происходили из городов Фризии и Мааса, возможно, и из других мест. Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. Р. 51.

110

Esper T. Russia and the Baltic, 1494–1558 // Slavic Review. 1966. Vol. 25. № 3. Р. 458–462.

111

Martin J. Muscovite Travelling Merchants: The Trade with the Muslim East (15th and 16th cc.) // Central Asian Survey. 1985. Vol. 4. № 3. P. 34.

112

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980.

113

См.: Бартольд В. В. Сочинения. Т. III. Работы по исторической географии. М.: Наука, 1965. С. 90.

114

To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion / Ed. and transl. by B. Dmytryshyn, E. A. P. Crownhart-Vaughan, T. Vaughan. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia, 1558–1700. Portland, OR, 1985. № 113. С. 441.

115

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier, to 1750. Montreal: Queen’s Press, 1973. Р. 190; Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии: сб. документов / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Географгиз, 1951. С. 167–180 (на с. 167–180 находятся документы № 41–54); Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев (1638–1671 гг.): Новые данные и пересмотр старых. СПб.: Тип. Балашева, 1890. С. 1, 16.

116

Davies R. W. Revisions in Economic History: XIV. Russia in the Early Middle Ages // Economic History Review, New Series. 1952. Vol. 5. № 1. Р. 116–127.

117

Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State. P. 635. См. дискуссию между Маршаллом По и Кивельсон в: Poe M. The Truth about Muscovy. P. 473–499.

118

Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World.

119

Martin J. Medieval Russia. P. 62–76; Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’.

120

Martin J. Medieval Russia. P. 14–16, 68–70.

121

Raffensberger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 47.

122

Davies R. W. Revisions in Economic History. Р. 123.

123

Martin J. Medieval Russia. P. 152, 167.

124

Ключевский В. О. Курс русской истории. М.: Соцэкгиз, 1937. Ч. 2. C. 253–255.

125

Polo M. The Book of Ser Marco Polo, the Venetian / Ed. and transl. by H. Yule. London: J. Murray, 1875. Vol. 2. P. 418.

126

Перхавко В. Б. История русского купечества. Глава 3. С. 76, 91.

127

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 203–205.

128

Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols, 13th–14th Centuries // Cahiers du monde russe et soviétique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 401–421.

129

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Р. 131.

130

Вельтман А. Ф. Московские городские ряды и Гостиный двор // Москва. Купечество. Торговля: XV – начало ХX века / Сост. А. Р. Андреев. М.: Крафт+, 2007. С. 86.

131

Интерпретации, считающие торговые интересы главной причиной московской экспансии в Сибирь, см.: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’ // Sibérie II: Histoire, cultures, littérature, questions sibériennes. Paris: Institut d’études slaves, 1999. P. 67–79; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Foust C. Russian Expansion to the East through the Eighteenth Century // Journal of Economic History. 1961. Vol. 21. № 4. Р. 469–482.

132

Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2004.

133

Martin J. Muscovite Travelling Merchants. P. 25.

134

Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Этнополитическая история татар. Казань: Школа, 2007.

135

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI веке. М.: Госкультпросветиздат, 1956.

136

Christian D. Silk Road or Steppe Roads?: The Silk Roads in World History // Journal of World History. 2000. Vol. 11. № 1. Р. 1–26; Hansen V. Silk Road: A New History. N. Y.: Oxford University Press, 2012. Р. 10.

137

Ленхофф Г. Д., Мартин Дж. Б. Торгово-хозяйственный и культурный контекст «Хожения за три моря» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. T. XLVII. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993. С. 95–126.

138

Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л.: ОГИЗ, 1935. С. 42–45; Crummey R. O. The Formation of Muscovy, 1304–1613. N. Y.: Routledge, 1987.

139

Ленхофф и Мартин поднимают этот вопрос, а Мэри Джейн Максвелл его исследует в своей статье: Maxwell M. J. Afanasii Nikitin: An Orthodox Russian’s Spiritual Voyage in the Dār al-Islām, 1468–1475 // Journal of World History. 2006. Vol. 17. № 3. P. 243–266.

140

Ср.: Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Гослитиздат, 1960.

141

Foltz R. C. Religions of the Silk Road. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999.

142

Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia, by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini. London: Hakluyt Society, 1873.

143

Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe // States, Societies, Cultures East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski / Ed. by J. Duzinkiewicz. N. Y.: Ross Pub Inc, 2004. P. 653.

144

Довнар-Запольский М. В. Торговля и промышленность // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 331.

145

См.: Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History. Chapter 4.

146

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 55.

147

Флоря Б. Н. Привилегированное купечество и городская община в Русском государстве (вторая половина XV – начало XVII вв.) // История СССР. 1977. № 5. С. 149.

148

Martin J. Medieval Russia. P. 319–329. В своей книге «Странствующие московские купцы» (Martin J. Muscovite Travelling Merchants) Мартин пришла к выводу, что развитие государственной торговли между Россией и Османской империей повредило частной торговле.

149

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина, А. В. Назаренко. М.: Изд-во МГУ, 1988.

150

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations.

151

Бахрушин С. В. Иван Грозный // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. II. С. 309–311; Martin J. Muscovite Travelling Merchants. Р. 34; Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe. Р. 653.

152

Bushkovitch P. Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardians in the Russian Boyar Elite, 1560–1700 // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1–2. P. 9–30.

153

Лицевой летописный свод XVI века / Пер. Е. Н. Казаковой. Кн. 23, 1557–1567 гг. М.: Фирма «АКТЕОН», 2010. Кн. 23, 98, 101, 102.

154

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9.

155

Bond E. A. Russia at the Close of the Sixteenth Century. London: Routledge, 2010. P. XIV–XX. Есть версия, что торговля оружием началась по английской инициативе: Yakobson S. Early Anglo-Russian Relations (1553–1613) // Slavonic and East European Review. 1935. Vol. 13. № 39. P. 597–610.

156

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 71; Matthee R. P. Anti-Ottoman Politics and Transit Rights: The Seventeenth-Century Trade in Silk between Safavid Iran and Muscovy // Cahiers du monde russe. 1994. Vol. 35. № 4. P. 739–761.

157

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока. С. 67.

158

Romaniello M. P. «In Friendship and Love»: Russian Travels to Muslim Lands in the Early Modern Era // Historical Yearbook. 2009. Vol. 6. P. 113; Matthee R. P. Anti-Ottoman Politics and Transit Rights. P. 746. Мартин сообщает, что первое посольство в Персию состоялось в 1588 году. Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 75.

159

См. письма в: Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen / Ed. by E. D. Morgan, C. H. Coote: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1886. Vol. 2. P. 384–406. Цитата: P. 389.

160

Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 147.

161

Baron S. H. Muscovy and the English Quest for a Northeastern Passage to Cathay (1553–1584) // Baron S. H. Explorations in Muscovite History.

162

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. P. 194.

163

Willan T. S. The Early History of the Russia Company. Manchester, UK: Manchester University Press, 1956.

164

Арель считает, что голландская победа была не такой уж решительной. См.: Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English. P. 401–447.

165

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity. P. 572–574.

166

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity. P. 572.

167

Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century // Scandinavian Economic History Review. 1955. Vol. 3. № 2. P. 123–155.

168

Gelder M. van. Library of Economic History. Trading Places: The Netherlandish Merchants in Early Modern Venice. Boston: Brill, 2009. Vol. 1.

169

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade, 1585–1740. N. Y.: Clarendon Press, 1989.

170

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Chapter 1.

171

Baron S. H. Ivan the Terrible, Giles Fletcher, and the Muscovite Merchantry // Baron S. H. Muscovite Russia; Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations. Ходарковский (Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 64) и Ледонн (LeDonne J. The Russian Empire and the World. Р. XV. P. 368) признают отсутствие у российского руководства ясно сформулированной стратегии.

172

Kollmann N. Sh. Muscovite Russia, 1450–1598 // Russia: A History / Ed. by Gregory L. Freeze. N. Y.: Oxford University Press, 1997. P. 27–54. См. также: Ostrowski D. The Façade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563; Henshall N. The Myth of Absolutism: Change and Continuity in Early Modern European Monarchy. N. Y.: Routledge, 1992.

173

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 26–63; Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in «Early Modern» Russia // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 321–336.

174

Я использую термин «активизм» вместо «меркантилизм». Меркантилизм в первую очередь ассоциируется с аккумуляцией драгоценных металлов и положительным балансом торговли. Хотя Московия действительно имела в XVII веке положительный баланс торговли, в Сибири государство было больше заинтересовано добиваться регулярных визитов иностранных купцов, которые привозили бы товары в Российскую империю.

175

Русский архив. 1864. Т. 2. С. 750–751. Цит. в: Ostrowski D. The Façade of Legitimacy. P. 562.

176

Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 324.

177

Сергей Богатырев описывает Московию как государство активизма, хотя использует иной фокус зрения. См.: Bogatyrev S. Localism and Integration in Muscovy // Russia Takes Shape: Patterns of Integration from the Middle Ages to the Present / Ed. by S. Bogatyrev. Helsinki: Academia Scientiarum Fennica, 2004. P. 103.

178

Смирнов П. П. Экономическая политика в XVII в. // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 404.

179

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях. СПб.: Изд. Николая Тиблена, 1862. C. 56; Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири в XVII в. М.: Наука, 1967. С. 170; Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 76–77; Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. 1988. Vol. 14. № 1. P. 3–21. Бассин придает чрезмерное значение пушнине.

180

Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden. P. 97, 99.

181

Stevens C. B. Trade and Muscovite Economic Policy toward the Ukraine: The Movement of Cereal Grains during the Second Half of the 17 c. // Ukrainian Economic History: Interpretive Essays / Ed. by I. S. Koropeckyj. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991. P. 172–185.

182

LeDonne J. The Russian Empire and the World. P. 23–24, 348.

183

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 706. Л. 11–13.

184

Когда в августе 1998 года российский дефолт по государственным долговым обязательствам привел к финансовому кризису, одним из открытий во время изучения последствий стало то, насколько большая часть российской экономики функционирует на основе бартера. От мелких взаиморасчетов и зарплат на фабриках до масштабных транзакций республиканского уровня платежи натурой были столь масштабны, что глубоко поразили наблюдателей. Принимая это во внимание, мы, однако же, не обязаны предполагать преемственность: Московия XVII века была высокомонетизированной страной. Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 2. О бартерной экономике в современной России см.: LaFraniere S. The Cashless Society: Bartering Chokes Russian Economy // Washington Post. 1998. September 3. Р. A1; Woodruff D. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

185

Недавнее рассуждение на тему меркантилизма см.: Findlay R., O’Rourke К. Н. Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. Chapter 5.

186

Wilson C. H. Trade, Society and the State // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 4. The Economy of Expanding Europe in the Sixteenth and Seventeenth Centuries / Ed. by E. E. Rich, C. H. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1967. P. 487–576, 496–497.

187

Ibid. P. 505.

188

Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize. Р. 186, 197; Longworth P. Alexis: Tsar of All the Russias. London: F. Watts; First Edition, 1984. P. 27.

189

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 3.

190

De Divitiis G. P. English Merchants in 17th c. Italy / Transl. by S. Parkin. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997. Chapter 1.

191

Ibid.

192

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 145; Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980. P. 159.

193

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 145; Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants in Sixteenth-Century Russia // Slavic Review. 1978. Vol. 37. № 3. P. 381–398.

194

Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. 2‐е изд. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1905. С. 74, 115–117.

195

Braddick M. J. The Nerves of State: Taxation and the Financing of the English State, 1558–1714. N. Y.: Manchester University Press, 1996. Следует отметить, что значительная часть английских таможенных пошлин попала под контроль парламента только после 1660 года.

196

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 2–4.

197

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения в XVI, XVII и XVIII столетиях. Днепропетровск: Гос. изд-во Украины, 1929. С. 10. С. 12, примечание 3.

198

Romaniello M. P. «In Friendship and Love». P. 8.

199

В отличие от России, «основная масса доходов государства Великих Моголов происходила от доходов с земли… Не более пяти процентов доходов были доходами с таможен». Pearson M. N. The Portuguese in India. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Р. 27.

200

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов. С. 160–174; Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. P. 78, 91–96; Romaniello M. P. «In Friendship and Love». P. 117.

201

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока.

202

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 5.

203

To Siberia and Russian America. P. LX.

204

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова). М.: Наука, 1966. Хотя иногда утверждают, что Иван IV направил посольство в Китай (Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 142. Примечание 1), Курц обнаружил, что это ошибка, начало которой положил Карамзин, ошибочно отнесший экспедицию Петлина к 1567‐му, а не к 1618 году. Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 20–21.

205

Грамота томскому воеводе И. Ф. Шаховскому, 7 мая 1620 г. // Русско-монгольские отношения / Сост. Г. И. Слесарчук и др.: в 4 т. М.: Вост. лит., 1959–2000. Т. 1. 1607–1636. № 44. С. 97–99; To Siberia and Russian America. № 34. P. 99.

206

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 77–101; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы: в 2 т. / Сост. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Ред. С. Л. Тихвинский. М.: Наука, 1969–1972. № 85, 86.

207

Чимитдоржиев Ш. Б. Из истории русско-монгольских экономических связей XVII в. // История СССР. 1964. № 2. С. 151–156; Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР / Под ред. А. Н. Самойловича // Труды Историко-археографического института и Института востоковедения. Материалы по истории народов СССР. Вып. 3. Ч. 1. Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в 16–17 вв. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 64; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. № 86. С. 217; № 87. С. 219; Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2005. P. 105.

208

Русская историческая библиотека: в 39 т. СПб.-Л.: Тип. В. С. Балашева и К, 1872–1929. СПб., 1894. Т. 15. С. 1–85; Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею в XVI–XVII вв. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 2‐е изд. Кн. 3 (146) (июль – сентябрь 1888 г.). М., 1889. С. 1–62; Romaniello M. P. «In Friendship and Love».

209

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 56.

210

Avril P. Voyage en divers États d’Europe et d’Asie, entrepris pour découvrir un nouveau chemin à la Chine. Paris: C. Barbin, J. Boudot, G. et L. Josse, 1693. P. 143.

211

О «меркурианстве» см.: Слёзкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2005. Глава 1.

212

Один из многочисленных примеров: Наказ Пазухиным // Русская историческая библиотека. Т. 15. С. 20.

213

Жалованная грамота царя Ивана Васильевича Якову и Григорию Строгановым об освобождении на 20 лет от разных податей и повинностей их земель и людей на Тахчеях и на Тоболе, 30 мая 1574 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937. Т. 1. Приложение. Грамоты 1556–1635 гг. Грамота № 5. С. 340.

214

РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 153–257.

215

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией / Под ред. Н. И. Веселовского. Т. 3. Царствование Михаила Федоровича. СПб.: Скоропечатня П. О. Яблонского, 1898. C. 650–654.

216

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century; Yi Eunjeong. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul: Fluidity and Leverage. Leiden: Brill, 2003. P. 167–168. Отдельное жилье для иностранцев было обыкновенной практикой в Средневековье и раннее Новое время. См.: Constable O. R. Housing the Stranger in the Mediterranean World: Lodging, Trade and Travel in Late Antiquity and the Middle Ages. N. Y.: Cambridge University Press, 2003. Позднее эта практика распространилась и на Московское государство. См.: Baron S. H. The Origins of Seventeenth-Century Moscow’s Nemeckaja Sloboda // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 1–17.

217

Musgrave P. The Early Modern European Economy.

218

Ледонн тоже признал эту проблему. LeDonne J. Proconsular Ambitions on the Chinese Border // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1. P. 53.

219

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. C. 56; Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia and Its Trade, 1550–1900. Boston, 2002. Р. 233. Желание соединить Россию с рынками Индии стояло за неудачной попыткой Петра I завоевать Центральную Азию. См.: Druhe D. N. Russo-Indian Relations, 1466–1917. N. Y.: Vantage Press, 1970.

220

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

221

Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 196; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 15, 88–90.

222

De Vries J. The Limits of Globalization in the Early Modern World // Economic History Review. 2010. Vol. 63. № 3. Р. 710–733.

223

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. P. 153. Table 10. Всего тюков – 1500. См.: Matthee R. P. The Politics of Trade in Safavid Iran: Silk for Silver, 1600–1730. N. Y.: Cambridge University Press, 1999.

224

Подробнее о попытках государства заработать на ревене см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 9. Больше об использовании ревеня и о торговле им в раннее Новое время см.: Monahan E. Locating Rhubarb: Early Modernity’s Relevant Obscurity // Early Modern Things: Objects and Their Histories, 1500–1800 / Ed. by P. Findlen. London: Routledge, 2013. P. 227–251. См. также: Foust C. Rhubarb: The Wondrous Drug. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

225

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Chapter 4.

226

Козинцева Р. И. Участие казны во внешней торговле России // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1973. Т. 91. С. 267–337.

227

Fisher R. The Russian Fur Trade, 1550–1700. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Chapter 5. P. 79 (цитата).

228

Опубликованный учебник сообщает, что «государство обладало монополией на пушной промысел». Naumov I. V. The History of Siberia / Ed. by David N. Collins. N. Y.: Routledge, 2006. Р. 227. См. также: Mancall M. Russia and China: Their Diplomatic Relations to 1728. N. Y.: Harvard University Press, 1971. Р. 178; Etkind A. Barrels of Fur: Natural Resources and the State in the Long History of Russia // Journal of Eurasian Studies. 2011. Vol. 2. № 2. Р. 164–171.

229

Главное отличие заключалось в том, что в Западной Европе региональные пошлины вводили гильдии и/или городские власти, иногда при поддержке государства. В России их вводила центральная власть, часто направлявшая таможенные доходы на оплату местных государственных расходов.

230

О российском таможенном управлении: Тихонов Ю. А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI в. до 60‐х годов XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 53. С. 258–290; Раздорский А. И. Торговля Курска в XVII веке: По материалам таможенных и оброчных книг города / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 11–57; Шумилов М. М. Торговля и таможенное дело в России: становление, основные этапы развития (IX–XVII вв.). СПб.: Дмитрий Буланин, 2006.

231

Экономическая история России с древнейших времен до 1917 г.: энциклопедия: в 2 т. / Под ред. В. В. Алексеева и др. М.: РОССПЭН, 2008. Т. 1. С. 406; Т. 2. М.: РОССПЭН, 2009. С. 844.

232

Базилевич К. В. К вопросу об изучении таможенных книг XVII в. // Проблемы источниковедения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. 2.

233

Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants. P. 381–398.

234

Мерзон А. Ц. Таможенные книги: Учебное пособие по источниковедению истории СССР. М.: Б. и., 1957. С. 11. В то время как рублевая пошлина была основой косвенного налогообложения (то есть налогов на покупки, а не прямых налогов с индивидуума или с имущества) в Центральной России, десятинный сбор играл аналогичную роль в Сибири.

235

Тихонов Ю. А. Таможенная политика. С. 333–346.

236

ПСЗ-I. Т. 1. № 107. С. 302–305 (25 октября 1653 г.); Базилевич К. В. К вопросу об изучении таможенных книг. С. 71–89.

237

ПСЗ-I. Т. 1. № 408. С. 677 (22 апреля 1667 г.).

238

Остается неясным, существовал ли когда-либо в Европейской России десятинный сбор. У этого налога были древние корни. Начиная с VIII столетия его собирали в прикаспийских землях; византийский император, вероятно, взимал в черноморском порту Херсонесе десятипроцентный налог с товаров. См.: Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. Р. 10, 42. Церковная десятина была традиционно десятипроцентным налогом, который церковь часто собирала в средневековых европейских общинах, но в Киеве и некоторых других древнерусских городах государство предоставляло церкви доход, собранный в каждую десятую неделю. См.: Мерзон А. Ц. Таможенные книги. С. 11. Когда Москва распространила свою власть на Сибирь, где она начала собирать коммерческие налоги уже в XVI веке, она воспроизвела существующую инфраструктуру, что привело к созданию в Сибири внутренних таможен. Сложно представить, откуда мог прийти ставший стандартным десятинный сбор, если не из Европейской России.

239

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006. С. 331. В 1679–1680 годах доход от таможен и кабаков составлял 53,5% дохода Российского государства. Иванцова Г. И., Долгушина Е. И., Перминова Е. А. Тюменская таможня: прошлое и настоящее / Отв. ред. О. В. Трофимова. Тюмень: Изд-во ГАТО, 1998. С. 4; Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. Р. 159.

240

Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants. P. 381.

241

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 143–174; Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize; Базилевич К. В. Элементы меркантилизма в экономической политике правительства Алексея Михайловича // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1940. Вып. 41. С. 1–34.

242

Масштабная дискуссия на эту тему: Coleman D. C. Mercantilism Revisited // Historical Journal 1980. Vol. 23. Р. 773–791. Недавние исследования на тему меркантилизма см.: Findlay R., O’Rourke К. Н. Power and Plenty. Chapter 5; Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

243

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 498.

244

Ibid. P. 543.

245

De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 1976. Р. 236.

246

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 498.

247

Бакланова Н. А. Ян де-Грон, прожектер в Московском государстве XVII века // Ученые записки Института истории РАНИОН. М.: РАНИОН, 1929. Т. 4. С. 117; Смирнов П. П. Экономическая политика в XVII в.

248

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 497, 505.

249

Goffmann D. The Ottoman Empire and Early Modern Europe. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. Р. 177.

250

Baron S. H. A. L. Ordin-Nashchokin and the Orel Affair // Baron S. H. Explorations in Muscovite History.

251

Про Антона Лаптева рассказывали, что это был ярославский купец, отправившийся в Голландию продавать свои товары. Голландцы сговорились и отказались покупать его товары, как бы дешево он их ни предлагал. Тогда он вернулся в Архангельск, голландцы последовали за ним и немедленно купили товар по наивысшей указанной им цене, тем самым показывая, что России не следует посягать на их доходы от транспортировки товаров. См.: Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. С. 515.

252

Репин Н. Н. Торговля России с европейскими странами на отечественных судах (конец XVII – середина 60‐х годов XVIII в.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1987. Т. 112. С. 142.

253

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 206–207; Daniel W. Entrepreneurship and the Russian Textile Industry: From Peter the Great to Catherine the Great // Russian Review. 1995. Vol. 54. № 1. Р. 1–25; Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development.

254

Иллюстрацию этой динамики см.: Kotilaine J. T. Artisans: The Prokofiev Family // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 188–197.

255

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 458.

256

Marshall P. J. Europe and the Rest of the World // The Short Oxford History of Eighteenth-Century Europe, 1688–1815 / Ed. by T. C. W. Blanning. N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 229–230.

257

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. М.: Сотрудник школ, 1905.

258

Ogilvie S. C. Institutions and European Trade: Merchant Guilds, 1000–1800. N. Y.: Cambridge University Press, 2011.

259

Childs W. Commerce and Trade // The New Cambridge Medieval History / Ed. by C. Allmand. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Vol. 7. Р. 145–160; Musgrave P. The Early Modern European Economy. Р. 51–53.

260

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade.

261

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’.

262

Аввакум. Житие протопопа Аввакума. С. 87.

263

Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. 16. Западная Сибирь: Тобольская и Томская губернии / Под ред. В. П. Семенова; под общ. рук. П. П. Семенова и В. И. Ламанского; сост. И. П. Толмачев и др. СПб.: А. Ф. Девриен, 1907. Хорошее описание сибирской географии см.: Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made. N. Y.: Routledge, 1999.

264

Fund W. West Siberian Broadleaf and Mixed Forests // Encyclopedia of Earth. 2014.

265

Christian D. Silk Road or Steppe Roads?

266

Атлас Азиатской России / Под общ. рук. Г. В. Глинки, текст ред. И. И. Тхоржевский, общ. ред. карт М. Цветкова. СПб.: Изд. Переселенческого управления, 1914. Т. 1. С. 81.

267

Mann Ch. C. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus. N. Y.: Vintage, 2005.

268

Collins D. Subjugation and Settlement in Seventeenth- and Eighteenth-Century Siberia // The History of Siberia / Ed. by Alan Wood. N. Y.: Routledge, 1991. Р. 45.

269

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 1. 1700–1713. № 31. С. 128–129.

270

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию (1558–1560 гг.) / Пер. Ю. В. Готье // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1938. С. 169.

271

Historia de Sibiria. История о Сибири // Титов А. Сибирь в XVII веке: сб. старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях. М.: Г. Юдин, 1890. С. 132 (латинский оригинал). С. 181 (русский перевод).

272

Tomilov N. A., Frank A. J. Ethnic Processes within the Turkic Population of the West Siberian Plain (Sixteenth – Twentieth Centuries) // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 2–3. P. 221–232.

273

The History of Bukhara / Transl. and ed. by R. N. Frye. Cambridge, MA: The Mediaeval Academy of America, 1954; Foltz R. C. Religions of the Silk Road. Р. 89–110.

274

Bahadir Ebülgâzî. A General History of the Turks, Moguls, and Tatars, Vulgarly Called Tartars. Together with a Description of the Countries they Inhabit: in 2 vols. London: Printed for J. and J. Knapton, J. Darby, A. Bettesworth et al. 1730. Абульгази-хан был ханом Хорезма.

275

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 13, 107–109.

276

Morgan D. The Mongols. N. Y.: B. Blackwell, 1986. P. 40–44. 204–205; Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009. P. 191–194.

277

Golden P. B. Central Asia in World History. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 91.

278

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 109.

279

Morgan D. The Mongols. P. 141–144; Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. P. 189.

280

Bustanov A. K. Notes on the Yasavῑya and Naqshbandῑya in Western Siberia in the 17th – Early 20th Centuries // Islam, Society, and States across the Qazaq Steppe (18th – Early 20th Centuries) / Ed. by Niccolò Pianciola, Paolo Sartori. Vienna: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2013. P. 69–94; Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Boston: Brill, 1998. Р. 73; Lapidus I. M. A History of Islamic Societies. 2nd ed. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. Р. 342.

281

Foltz R. C. Religions of the Silk Road. Р. 90–130.

282

Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. P. 196.

283

Martin J. Medieval Russia. P. 155.

284

О том, почему «Золотая Орда» – ошибочное название, см.: Ostrowski D. Golden Horde // Encyclopedia of Russian History. N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. Vol. 2. P. 571–573.

285

Frank A. J. The Western Steppe: Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea // Cambridge History of Inner Asia / Ed. by N. DiCosmo, A. J. Frank, P. B. Golden. N. Y.: Cambridge University Press, 2009. P. 237–259; Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века / Отв. ред. А. Я. Дегтярев. М.: Изд-во МГУ, 1996. С. 434.

286

Martin J. Medieval Russia. P. 218. По мнению Мартин, Тохтамыш бежал в Тюмень. Фрэнк пишет, что в 1427 году столицей стала Чинги-Тура, что означает «десять тысяч». Я предполагаю, что он имеет в виду не основание города, а придание ему столичного статуса. Frank A. J. The Western Steppe. P. 251.

287

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск: Наука, 1982. С. 99; Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 153–162.

288

Русские впоследствии «основали» Тюмень в 1586 году на месте Чинги-Туры, а Тобольск – слегка вниз по течению от Искера. Г. Ф. Миллер сообщил, что руины Искера располагались в 16 км от Тобольска.

289

Лицевой летописный свод. Кн. 23, 99, 101.

290

To Siberia and Russian America. № 3 (Грамота 1574 г.).

291

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 67.

292

Чулошников А. Торговля Московского государства с Средней Азией в XVI–XVII веках // Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Л.: Изд-во АН СССР, С. 61–88: http//kungrad.com/history/doc/torg/3/.

293

Frank A. J. The Western Steppe. P. 252–253. О возможных попытках Кучума по набору исламских кадров см.: Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года / Под ред. С. О. Шмидта. М.: Вост. лит., 1960. С. 93–94; Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families: The Descendants of Sayyid Ata // Journal of Islamic Manuscripts. 2011. Vol. 2. № 1. P. 81.

294

Москва со свойственной ей ориентацией на монгольские/азиатские образцы последовала тюркскому обычаю и назвала эту дань ясак.

295

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. С. 98.

296

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 1.

297

Martin J. Treasure in the Land of Darkness.

298

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 67. Выражаю благодарность Мэтью Романьелло, указавшему, что нет данных, которые бы недвусмысленно доказывали, что это событие имело место.

299

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

300

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 69.

301

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 67–79.

302

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 82.

303

Brumfield W. C. A. History of Russian Architecture. N. Y.: University of Washington Press, 1993. P. 244, 246. Fig. 309.

304

Жалованная грамота царя Ивана Васильевича Григорию Строганову о финансовых, судебных и торговых льготах на пустые места по реке Каме, 4 апреля 1558 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 2. С. 330–335.

305

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 86.

306

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

307

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 5. С. 332–334; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 89.

308

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 2. С. 325–327.

309

Некоторые ученые называют 1581 год годом завоевания. Frank A. J. The Western Steppe. Р. 250; Yermak’s Campaign in Siberia / Ed. by T. Armstrong. London: Hakluyt Societ, 1975. P. 7, 70.

310

Miller G. F., Pallas P. S. Conquest of Siberia by Chevalier Dillon, and the history of the transactions, wars, commerce &c. &c. carried on between Russian and China, from the earliest period. 2nd ed. London: Allen and Co., 1843. P. 20; Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 78, 90, 103; Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 68. Хотя я согласна с мнением Дженет Мартин, что торговля была важным соображением для Ивана IV, я скептично отношусь к мысли, что он вначале был противником завоевания. В своем письме от 16 ноября 1581 года Иван IV критиковал Строгановых за экспедицию Ермака, но не потому, что он был противником агрессивных действий в регионе (см. письма 1572 и 1574 годов), а потому, что он не одобрял использование Строгановыми людских ресурсов в этом конкретном случае: он был недоволен тем, что они отправили войско на восток, когда ситуация к западу, в Пермском крае, была в высшей степени нестабильной. См.: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 7. С. 335–336.

311

Есиповская летопись. Основная редакция // Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. Ч. 1. Группа Есиповской летописи. М.: Наука, 1987. Глава 24. С. 63.

312

Miller G. F., Pallas P. S. Conquest of Siberia by Chevalier Dillon. P. 23. Строгановская летопись сообщает, что Ермак заночевал «на перекопи», то есть у канала, соединяющего две части реки. Строгановская летопись по Толстовскому списку // Сибирские летописи. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1907. Глава 29. С. 81.

313

Некоторые эпизоды завоевания Сибири Ермаком, а также последующие события излагаются в Есиповской и Строгановской летописях по-разному. См.: Yermak’s Campaign in Siberia. Chapter 20, 25, 27, 28, 30.

314

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 2. С. 327.

315

Там же. № 5. С. 334.

316

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. P. 198. Голландские экспедиции состоялись в 1593–1596 годах.

317

Baron S. H. Muscovy and the English Quest for a Northeastern Passage to Cathay. P. 13; Dahlmann D. Sibirien: Vol. 16. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Munich: Ferdinand Schöningh, 2009. Р. 57–59.

318

Грамота царя Ивана Васильевича в слободку на Каме Якову и Григорию Строгановым о посылке ратных людей для приведения к покорности черемисов и других народов, производивших грабежи по реке Каме, 6 августа 1572 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 4. С. 338–339.

319

Graham S. Boris Godunof. New Haven, CT: Ernest Benn Limited, 1933. Р. 22.

320

Тюмень (1586), Тобольск (1587), Лозьва (1590), Пелым (1593), Березов (1593), Тара (1594), Сургут (1594), Нарым (1595–1596), Верхотурье (1598).

321

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 8–9; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade.

322

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire.

323

Martin J. Medieval Russia. P. 316.

324

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. С. 12.

325

Павел Иовий Новокомский. Книга о посольстве Василия, великого государя Московского / Пер. А. И. Малеина // Герберштейн С. Записки о московитских делах; Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1908. С 276. Цит. в: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 69.

326

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9.

327

Вилков О. Н. Пушной промысел в Сибири // Наука в Сибири. 1999. 19 ноября. № 45 (2231).

328

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’; Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 95.

329

Родес И. Состояние России. С. 163–167.

330

Архангельский С. И. Дипломатические агенты Кромвеля в переговорах с Москвой // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1935. Т. 5. С. 139–140.

331

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 248.

332

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 17.

333

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 108, 116; Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. Красноярск: Б. и., 1972; Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири в XVII в. Красноярск: Изд-во Краснояр. пед. ин-та, 1974.

334

Вилков О. Н. Пушной промысел в Сибири.

335

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 250.

336

Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen / Ed. by E. D. Morgan, C. H. Coote: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1886. Vol. 1. P. LXV.

337

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. Р. 67.

338

Martin J. Muscovy’s Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du monde russe et soviétique. 1984. Vol. 24. № 4. P. 459–470.

339

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 190–191.

340

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. Р. 408.

341

В XVI веке Флетчер писал, что лучшие соболя происходят с Русского Севера. Но вскоре после этого они вымерли. Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9; Родес И. Состояние России. С. 161; Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 36, 472.

342

Башкатова З. В. Пушная торговля города Тары в середине XVII в. // Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Б. и., 1987. С. 87.

343

Vinkovetsky I. Russian America: An Overseas Colony of a Continental Empire, 1804–1867. N. Y.: Oxford University Press, 2011. Р. 71. Мэтью Романьелло подчеркивает это в своей рецензии: Romaniello M. Review of Vinkovetsky Ilya, Russian America: An Overseas Colony of a Continental Europe, 1804–1867, H-empire, H-Net Reviews: https://www.h-net.org/reviews/showrev.php?id=33342.

344

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 120–121.

345

Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов XVII – начала XVIII вв. / Сост. М. О. Акишин. Новосибирск: Изд-во СО РАН, «филиал Гео», 2000. С. 52.

346

Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев.

347

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 11.

348

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 332.

349

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 106.

350

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 226. Этот вывод показывает эволюцию взглядов Джорджа Ланцева. В монографии 1943 года он описывает таможенное управление как способ «отнять у частных торговцев самый ценный мех», потому что государство не могло надеяться эксплуатировать «сибирские ресурсы пушнины исключительно в своих собственных интересах». Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 132–133.

351

To Siberia and Russian America. P. XXXVI.

352

Вместо слов «завоевание» или «аннексия» российская историография, как правило, описывает установление российского владычества в Сибири при помощи эвфемизма «освоение».

353

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел: в 6 т. М.: Тип. Н. С. Всеволожского, 1813–1894. Т. 2. № 65. С. 129.

354

Рынок в Тюмени были построен лишь в 1600 году. Можно только представить себе, насколько сложно было воеводам регламентировать торговое пространство до постройки рынка. Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. Новосибирск: Кн. изд-во, 1989. С. 269–274.

355

Грамота на Тюмень воеводе князю Григорию Долгорукому с товарищами о торговле бухарцев и ногайцев в Тюмени, 31 августа 1596 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 150–151.

356

Грамота на Тюмень воеводе князю Григорию Долгорукому с товарищами о торговле бухарцев и ногайцев в Тюмени, 31 августа 1596 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 150–151. Цит. в: Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью в XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1983. С. 27.

357

Грамота из Приказа Казанского дворца тарскому воеводе И. В. Масальскому, 27 февраля 1608 г. // Русско-монгольские отношения. Т. 1. № 3. С. 24–25. Возможно, непосредственной причиной этого приказа стала нехватка необходимых товаров. К этому времени бухарцы уже облагались пошлинами, но в случае суровой нужды пошлины могли не взиматься.

358

Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 78–108.

359

Русско-монгольские отношения. Т. 1. № 3, 4. С. 24–30; Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия. С. 104; Башкатова З. В. Город Тара и его торговля в XVII в. // Таможенные книги сибирских городов XVII века. Вып. 1: Сургут и Тара / Гл. ред. Д. Я. Резун. Новосибирск: РИПЭЛ плюс, 1997. С. 69.

360

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 492 (1698 г.).

361

Башкатова З. В. Город Тара и его торговля. С. 69.

362

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 207.

363

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. // Русское государство в XVII веке / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 359.

364

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России. С. 194–199.

365

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 2.

366

Представления этого движения как линейного ошибочно. По словам Шери Вудворт, это скорее напоминало большой водоворот. См.: H-net Early Slavic discussion board, 3 ноября 2011 года: http://h-net.msu.edu/cgi-bin/logbrowse.pl ?trx=vx&list=h-earlyslavic&month=1111&week=a&msg=3aZFBizPqg0tj32ewSpKOA &user=&pw=.

367

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. СПб.: при Имп. Академии наук, 1756. С. 2. Исключение из правила см.: Gommans J. Review of «Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750», by Stephen F. Dale. Cambridge, 1994 // Journal of Economic and Social History of the Orient. 1997. Vol. 40. № 1. P. 142–143.

368

Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century. P. 149.

369

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары. С. 3.

370

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. P. 46.

371

Price J. M. The Map of Commerce, 1683–1721 // The New Cambridge Modern History / Ed. by J. S. Bromley. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1970. P. 841–842.

372

Kotilaine J. T. When the Twain Did Meet: Foreign Merchants and Russia’s Economic Expansion in the Seventeenth Century. PhD diss., Harvard University, 2000. P. 50.

373

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 198.

374

Чулошников А. Торговля Московского государства с Средней Азией в XVI–XVII веках // Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. C. 81.

375

Родес И. Состояние России. С. 169; Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 208; Crean J. F. Hats and the Fur Trade // Canadian Journal of Economics and Political Science. 1962. Vol. 28. № 3. Р. 374–377.

376

Boterbloem K. Moderniser of Russia, Andrei Vinius, 1641–1716. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2013. Р. 169.

377

Олеарий А. Описание путешествия в Московию / Пер. А. М. Ловягина. Смоленск: Русич, 2003. С. 137.

378

The Method of Preparing Tar in Russia, with Remarks // The Boston News-Letter. 1720. February 15–22. P. 1.

379

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade.

380

В 2009 году продажи минерального сырья (то есть в первую очередь нефти и газа) составили 69,7% российского экспорта. Статистический ежегодник. М.: Росстат, 2009. С. 702.

381

Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. Екатеринбург: Демидовский институт, 1997. С. 11.

382

Rorlich A.‐A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986.

383

Martin J. Medieval Russia. P. 320.

384

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. С. 10.

385

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 89.

386

Martin J. Medieval Russia. P. 320.

387

Материалы по истории Татарской АССР: Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1648 г. / Ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 72–201.

388

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 34.

389

Там же. С. 34, 36. Если бы дочь не была русской, ей пришлось бы обратиться в православие, чтобы выйти замуж. Некоторые купцы оброка не платили.

390

Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1646 г. С. 197.

391

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 168–169.

392

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 10, 17, 17 об., 23 (Тобольская таможенная книга, 1652/1653 гг.); Кн. 892. Л. 43, 53, 54, 113, 120 (Тобольская таможенная книга, 1686 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381. Л. 71.

393

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81.

394

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. № 18. С. 112–113.

395

Там же. № 19, 21. С. 113–114, 116–122.

396

Rowland D. Architecture and Dynasty: Boris Godunov’s Uses of Architecture, 1584–1605 // Architectures of Russian Identity, 1500 to the Present / Ed. by J. Cracraft, D. Rowland. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 34–47.

397

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 254.

398

Sunderland W. Taming the Wild Field.

399

Байкова Н. Б. Роль Средней Азии в русско-индийских торговых связях. Ташкент: Наука, 1964.

400

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока. С. 7.

401

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 199.

402

Rowland D. Architecture and Dynasty: Boris Godunov’s Uses of Architecture. P. 199; Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России. С. 159–208.

403

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России. С. 159–208.

404

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 18.

405

Савич Н. Г. Из истории русско-немецких культурных связей в XVII в. (немецко-русский словарь-разговорник Г. Невенбурга 1629 г.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1972. Т. 102. С. 246–286.

406

Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade.

407

Юхт А. И. Русско-восточная торговля в XVII–XVIII вв. и участие в ней индийского купечества // История СССР. 1978. № 6. С. 42–56.

408

Там же. С. 49–50.

409

Котиляйне высказывает сходное мнение по поводу архангельской и балтийской торговли. По его данным, они действовали не в ущерб друг другу; торговля становилась активнее на обоих направлениях. См.: Kotilaine J. T. Competing Claims.

410

В более поздних работах Ланцев сам отказался от этой позиции.

411

Строгановская хроника сообщает, что до того, как царь поручил сбор дани воеводам, короткое время ее собирали братья Семен, Максим и Никита Строгановы. To Siberia and Russian America. № 5. P. 23. NB: В Восточной Сибири главы таможенных постов обычно принимали участие в сборе ясака.

412

Boeck B. J. Containment vs. Colonization // Peopling the Periphery / Ed. by N. Breyfogle, A. Schraeder, W. Sunderland. N. Y.: Routledge. 2007. Р. 41–60.

413

Rothschild E. A Horrible Tragedy in the French Atlantic // Past & Present. 2006. Vol. 192. P. 67–108.

414

Этот тезис осторожно продвигает Майкл Хиттл. Hittle M. J. The Service City: State and Townsmen in Russia, 1600–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

415

Hansen V. Silk Road: A New History.

416

См. пост Шери Вудворт от 3 ноября 2011 года: H-net Early Slavic discussion board: http://h-net.msu.edu/cgi-bin/logbrowse.pl?trx=vx&list=h-earlyslavic&month= 1111&week=a&msg=3aZFBizPqg0tj32ewSpKOA&user=&pw= (дата обращения 1 января 2023 года).

417

Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English.

418

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары. С. 88.

419

А также склады продовольствия и оружия.

420

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 118.

421

Копылова С. К датировке каменного строительства в Тюменском Троицком монастыре // Материалы научной конференции, посвященной 100-летию Тобольского историко-архитектурного музея-заповедника / Отв. ред. П. И. Рощевский. Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1975. С. 101–108.

422

История Москвы: в 6 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 1. С. 355.

423

Это звучит неожиданно, но этимологически Китай-город не имеет никакого отношения к Китаю. Слово «китай» может относиться к толстым стенам, первоначально окружавшим его. Другая гипотеза заключается в том, что оно происходит от слова «кита», означавшего сплетенную солому, из которой делались корзины для товаров.

424

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела Москвы XV – середины XVIII века: сб. статей / Отв. ред. И. А. Бондаренко. М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 53. Посольский двор не совпадал с Посольским приказом, находившимся внутри Кремля. См. описание Адамом Олеарием его аудиенции у царя. Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Кн. 1. С. 54–57.

425

Цит. в: Di Salvo M. The «Italian» Nemetskaia Sloboda // Slavonic and East European Review. 2010. 88. № 1–2. P. 96. Note 3.

426

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела. С. 35.

427

Там же. С. 53.

428

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 118.

429

Goldstein D. Gastronomic Reforms under Peter the Great: Toward a Cultural History of Russian Food // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. № 4. P. 485.

430

О разных формах рабства см.: Hellie R. Slavery in Russia, 1450–1725. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

431

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. С. 177.

432

Там же. С. 176, 203.

433

Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Сочинение Самуила Коллинса, который девять лет провел при Дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича / Пер. П. Киреевского М.: Университетская типография, 1846. Переиздание: М.: Рита-Принт, 1997. С. 18.

434

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 2.

435

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 117 (ссылка на Матвея из Мехова).

436

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth.

437

В 2008 году ВВП Москвы составлял 321 миллиард долларов: http://www.ukmediacentre.pwc.com/imagelibrary/downloadMedia.ashx?MediaDetailsID=152 (дата обращения 1 января 2023 года). В 2008 году ВВП России составлял 1299,705 миллиарда долларов: http://www.tradingeconomics.com/charts/russia-gdp.png?s=wgdpruss.

438

Baron S. H. Who Were the Gosti? // Baron S. H. Muscovite Russia.

439

Олеарий А. Описание путешествия в Московию.

440

Флоря Б. Н. Привилегированное купечество и городская община.

441

Разведкой полезных ископаемых занимались Строгановы, как указано в первой главе. «Служебная книга Сибири» Ремезова содержит изображение Нерчинских серебряных рудников в начале XVIII века. Репринтное изображение: История предпринимательства в России. Кн. 1. От средневековья до середины XIX в. / Отв. ред. А. В. Семенова. М.: РОССПЭН, 2000. Иллюстрация без номера в середине книги. См. также: Курлаев Е. А., Манкова И. Л. Освоение рудных месторождений Урала и Сибири в XVII веке. М.: Древлехранилище, 2005.

442

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 10. С. 12, примечание 3.

443

Баландин С. Н. Начало русского каменного строительства в Сибири // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. А. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 174–196; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. Р. 100.

444

Карпини Д. П. История монгалов; Рубрук Г. Путешествие в Восточные страны / Пер. А. И. Малеина. М.: Географгиз, 1957.

445

Haugh A. M. Indigenous Political Culture and Eurasian Empire: Russia in Siberia in the Seventeenth Century. PhD diss., University of California, Santa Cruz, 2005.

446

Целью моего рассказа о взаимном расположении кочевых народов является желание помочь схематическому представлению, но границы между евразийскими кочевниками были текучими. Кроме того, кочевники внутренней Евразийской степи так много смешивались друг с другом, что их часто называют тюрко-монгольскими народами. Описание народов, живших в Западной Сибири на момент русского завоевания, см.: Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации. С. 433–435.

447

Труды Мэтью Романьелло, демонстрирующие, что Восточная Сибирь восприняла табачные продукты и способы использования табака из Китая, а Западная Сибирь – с Ближнего Востока, служат дополнительным доказательством того, как торговля обуславливала различия между Западной и Восточной Сибирью.

448

Иоганн Кильбургер сообщил, что дорога от Москвы до Тобольска составляет 2750 верст (1823 мили). Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 203.

449

Кашлык и Сибирь – альтернативные названия Искера.

450

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. Р. 112. Более подробно об иерархии сибирских городов см.: Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 34–46.

451

Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири в XVII в. // Городская культура Сибири: история, памятники, люди: сб. научных статей / Под ред. Д. Я. Резуна. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1994. С. 12.

452

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 81; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 4.

453

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. № 13. С. 354–371.

454

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации Западной Сибири, конец XVI–XVII вв. СПб.: Алетейя, 2010. С. 214. Если смотреть государственные документы с 1638 по 1658 год, из двадцати лет восемнадцать омрачены слухами о нападениях.

455

Там же. С. 250–251.

456

Там же. С. 255.

457

Башкатова З. В. Город Тара и его торговля. С. 68; Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 186; Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века.

458

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. Челобитье о часовщике // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1904. Кн. 1 (208). Ч. 3. С. 8.

459

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации. Глава 1.

460

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 161. А. В. Семенова считает, что направление было обратным: русские сначала шли в Сибирь северным «Черезкаменным» путем, а позднее, в XVII веке, начали чаще ходить через Соликамск, Верхотурье, Тюмень и Тобольск. История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 113. Это изменение вписывается в идею, что восточные товары становились все более важны и меха не были единственной причиной сибирской торговли. Ланцев утверждает, что вся торговля шла через Верхотурье. В своей главе, посвященной финансам, он пишет, что государство приказало закрыть все другие дороги, чтобы направить поток товаров в Верхотурье. Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 133; ПСЗ-I. Т. 3. № 1518. С. 206–207 (21 сентября 1695 г.).

461

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. С. 39. О сдвиге к югу: Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 166, 171.

462

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 250; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. С. 39–41, 45.

463

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 106.

464

To Siberia and Russian America. № 53. P. 172.

465

Россия. Полное географическое описание. Т. 16. С. 57.

466

Квецинская Т. Е. Ремесла Верхотурья в XVII в. // История городов Сибири досоветского периода (XVII – начало XX в.) / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1977. С. 106.

467

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia, 1733–1743. Fairbanks, AK: Alaska Limestone Press, 1989. P. 78.

468

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 1.

469

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. P. 77.

470

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 327.

471

Квецинская Т. Е. Ремесла Верхотурья. С 105.

472

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 364–367.

473

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 39. С. 164–165.

474

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 10, 137.

475

Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. C. 88.

476

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. Документы второго тома свидетельствуют о постоянном беспокойстве по поводу проблемы безопасности.

477

Ходарковский М. Степные рубежи России. Глава 1.

478

Бахрушин С. В. Пути в Сибирь в XVI–XVII вв. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 85.

479

Witzenrath Ch. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725: Manipulation, Rebellion and Expansion into Siberia. N. Y.: Routledge, 2007.

480

Hittle M. J. The Service City: State and Townsmen in Russia.

481

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 29.

482

Sunderland W. Taming the Wild Field.

483

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 79.

484

ДАИ. Т. 8. № 50. С. 214–216; Moon D. The Russian Peasantry. P. 49.

485

Грамоты 1558, 1568 и 1574 годов запрещали Строгановым принимать к себе людей, зарегистрированных как налогоплательщики в русских городах. Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамоты № 2, 3, 5. С. 325–330, 332–334. Недавние исследования об обращении с беглыми крепостными в Донской и Казанской землях см.: Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

486

О самосожжении: Чернышов А. В. Старообрядчество и старообрядцы Западной Сибири (XVII–XXI вв.): Аннотированные библиография и источниковедческий обзор, документы. Тюмень: Рутра, 2006. С. 56–86.

487

Актовые источники по истории России и Сибири XVI–XVIII вв. в фондах Г. Ф. Миллера. Описи копийных книг. Т. 1 / Отв. ред. Н. Н. Покровский. Новосибирск: Сиб. хронограф, 1993. С. 7–16, 147.

488

Müller G. F. Travels in Siberia. P. 80; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990. C. 91.

489

Davies R. W. Revisions in Economic History. Р. 45; Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. С. 124.

490

Шахеров В. П. Городские промыслы и ремесло южной части Восточной Сибири в конце ХVII – начале XIX в. // Современное историческое сибиреведение ХVII – начала ХХ вв. Барнаул: Аз Бука, 2005. C. 162.

491

Бахрушин С. В. Вопрос о присоединении Сибири в исторической литературе // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 33.

492

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 62.

493

Хитров А. К истории г. Ирбита и Ирбитской ярмарки. Ирбит: Тип. А. А. Дробинина, 1872. С. 2.

494

Наказ 1691 года березовскому воеводе вновь подчеркивает, что коренных жителей ни в коем случае нельзя продавать в рабство. Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 1. Закон 1825 года предлагал чиновникам покупать женщин из коренного населения, чтобы обеспечивать мужчин женами. Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. P. 114.

495

Наименование «сибиряк» используется для определения разных категорий населения, включая как коренные народы Сибири («сибирский инородец»), так и поселенцев из Европейской России (сибиряк – старожил). Для областников сибиряки – это особый областной тип (в перспективе – нация) с территориальной (надэтнической и наднациональной) идентичностью. Потомки смешанных браков преимущественно переходили в категорию отца (по конфессиональному и сословному статусу), редко выделялись в особую сословную категорию (например, креолы Русской Америки). Этнолокальные группы (карымы, гураны, якутяне) свидетельствовали о незавершенных процессах «обинородчивания» пришлого населения и русификации местного коренного. – Примеч. науч. ред.

496

Эта проблема не ограничивалась Сибирью. Население Московского государства, по оценкам исследователей, составляло в 1640‐х годах семь миллионов, а правительственных служащих – всего 1611 человек. Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1996. С. 11.

497

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 4. С. 338–339.

498

Соколовский И. Р. Служилые «иноземцы» в Сибири XVII века (Томск, Енисейск, Красноярск). Новосибирск: Сова, 2004.

499

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 295. С. 449 (1631 г.); № 324. С. 479 (1634 г.).

500

Эта картина очень напоминает описание Казанской области Романьелло. См.: Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. Chapter 4.

501

По словам Крижанича, калмыки желали хороших отношений с русскими, но это было через десятилетия после продолжительных столкновений, задокументированных в царских грамотах: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение.

502

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 114. Использование иностранных наемников на государственной службе было стандартной практикой в раннее Новое время. В 1690‐х годах английская армия почти на четверть состояла из иностранцев. См.: Соколовский И. Р. Служилые «иноземцы» в Сибири. С. 183. Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

503

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 222. Л. 49 (Записка от ницынского приказчика Григория Барыбина верхотурскому воеводе, июль 1652 г.). Земли к югу от реки Исети считались запретными. Эта территория находится далеко к западу от Барабинской степи, но лишь слегка к западу от торгового пути в Центральную Азию по реке Ишим и в целом в зоне его досягаемости.

504

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 81. Русский стрелец торговал одеждой в Барабинской степи в 1674/75 году. Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 77.

505

РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 210–217.

506

РГАДА. Ф. 214. Стб. 348. Ч. 1. Л. 60.

507

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. С. 296–299.

508

Русско-монгольские отношения. Т. 2. № 97. С. 297.

509

Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. P. 316–323.

510

Недавняя монография, посвященная изучению конфликта двух самоидентификаций: Ходарковский М. Горький выбор. Верность и предательство в эпоху российского завоевания Северного Кавказа / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

511

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography.