Сета Лоу
Пространственное воплощение культуры.. Этнография пространства и места

STUDIA URBANICA

СЕТА ЛОУ

ПРОСТРАНСТВЕННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

Этнография пространства и места

Новое литературное обозрение

Москва

2024

SETHA LOW

SPATIALIZING CULTURE

The Ethnography of Space and Place

Routledge

London & New York

2017

УДК 930.85:39

ББК 71.082

Л81

Редактор серии О. Паченков

Перевод с английского Н. Проценко

Сета Лоу

Пространственное воплощение культуры: Этнография пространства и места / Сета Лоу. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия STUDIA URBANICA).

Как социальные и культурные процессы отражаются в городских пространствах? И что об этом может рассказать этнография? Опираясь на более чем двадцатилетний опыт полевых исследований, антрополог Сета Лоу показывает, как основанный на этнографическом подходе пространственный анализ способен пролить свет на повседневную жизнь людей, в чьи дома и места проживания вторгаются глобализация, неравномерное пространственное развитие (uneven development), насилие и социальное неравенство. Лоу разрабатывает понятие «пространственного воплощения культуры», включающее в себя одновременно несколько концептуальных рамок: от социального производства и социального конструирования пространства до анализа телесности, дискурса, эмоций, аффектов и транслокальности. В сочетании этих подходов автор видит способ по-новому взглянуть на взаимодействие человека с окружающей средой в городском планировании и архитектуре. Задача, которую ее концепция помогает решить, – предложить специалистам новые методы для создания социально чувствительной и экологически устойчивой городской среды.

Сета Лоу – профессор антропологии, наук о Земле и окружающей среде (географии), психологии среды и женских исследований в Аспирантском центре Городского университета Нью-Йорка (CUNY Graduate Center).

В оформлении обложки использована фотография Roberto Lee Cortes on Pexels.com

ISBN 978-5-4448-2374-3

© 2017 Setha Low

Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group

© Н. Проценко, перевод с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Ради будущего – Александеру, Максу и Скай

Благодарности

Эта книга начиналась с серии бесед с Долорес Хейден, Салли Мерри, а позднее и Нилом Смитом, вызванных их проницательными вопросами о полевых методах, разновидностях данных и построении теории для изучения пространства и места. Важные наблюдения на эту тему представили Дебора Пеллоу, Теодор Бестор, Мэтью Купер, Роберт Ротенберг и Маргарет Родмен как в своих публикациях, так и во время встреч за обеденным столом на ежегодных собраниях Американской антропологической ассоциации. Непосредственное участие в работе над книгой принимала Дениз Лоуренс-Суньига, поделившаяся материалами, которые мы обсуждали и над которыми совместно работали. В процессе написания книги на помощь в прочтении отдельных глав и внесении предложений и замечаний с конструктивной критикой пришли Джефф Масковски, Ида Сассер, Гейли Моуден, Кристин Монро, Ребио Диас, Бабетта Одан, Клэр Панетта, Эва Тешса Удвархейи, Весна Вучинич, Чихсинь Чиу, Асил Савалха, Джессика Уайнгар, Фарха Ганнам, Сара Хэнкинс, Сандра Уэйл, Стефан Тоннела, Сьюзан Шелд и Вейва Аглинскас. Я глубоко признательна всем перечисленным коллегам за интеллектуальную, эмоциональную и содержательную поддержку этого проекта.

В процессе совместного с Лори Олин, а затем и Робертом Ханна преподавания ландшафтной архитектуры и участия в работе градостроительных студий в Университете Пенсильвании я выяснила, что ключевыми компонентами в воображении и создании пространств и мест являются обследование территории, построение схем дорожного движения, формирование программ коллективных мероприятий и эскизное проектирование. В работе планировочных студий, лабораторий по дизайну среды, а также в консалтинговых проектах по дизайну мои коллеги способствовали применению этнографических методов, позволявших добиваться лучшего понимания не только собственно архитектурного, но и социального и культурного аспектов при создании мест; таких мест, которые способствуют раскрытию человеческого потенциала, а не потворствуют неравенству. Значимость этнографических интерпретаций при разработке программ по созданию мест не так давно подчеркивали мои коллеги в Институте Прэтта Рон Шиффмен и Дэвид Бёрни. Хотелось бы поблагодарить этих целеустремленных исследователей за возможность изучить то, как этнографические методы способны играть важную роль в анализе и проектировании искусственной (антропогенной) среды (built environment)¹.

Этнографические примеры, представленные в книге, не состоялись бы без финансирования и командной работы с участием многих специалистов. В особенности хотелось бы поблагодарить за поддержку Службу национальных парков США и отдельно Дорис Фанелли (Национальный исторический парк Независимости), Ричарда Уэллса (Эллис-Айленд), Уильяма Гарретта (парк Якоба Рииса), покинувшего нас Мюриеэла Креспи, бывшего директора Программы по прикладной антропологии Службы национальных парков (Вашингтон, округ Колумбия), а также Ребекку Джозеф и Чака Смита, бывших региональных директоров этнографической программы по Восточному побережью США. Кроме того, благодарю за содействие Аспирантский центр Городского университета Нью-Йорка и Центр экологии человека. Реализовать все эти исследовательские проекты было бы гораздо сложнее без воодушевления Сьюзен Сэгерт и профессионализма Джареда Бекера.

Финансовую поддержку моим этнографическим полевым исследованиям оказывали различные фонды и грантовые организации. Исследование истории и этнографии пласы в столице Коста-Рики Сан-Хосе (см. главу 3) [Low 2000 / Лоу 2016] было выполнено на средства исследовательского гранта Фонда антропологических исследований Уэннер-Грена, средства Национального фонда стипендиального целевого капитала в гуманитарной сфере, исследовательской стипендии Фулбрайта и стипендии Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма. Исследование закрытых жилых комплексов в США (gated communities, см. главу 7) профинансировали Фонд антропологических исследований Уэннер-Грена и Исследовательский фонд Городского университета Нью-Йорка. Исследование рынка на Мур-стрит (см. главу 8) было проведено в рамках одной из инициатив Проекта по развитию общественных пространств Нью-Йорка. Фонд Расселла Сейджа профинансировал пилотное исследование изменений в районе Бэттери-Парк-сити после событий 11 сентября (см. главу 7), а Канадский исследовательский совет по социальным и гуманитарным наукам предоставил средства на проект по жилищным кондоминиумам (см. главу 6), выступивший источником компаративных данных для исследования Рэнди Липперта в Торонто. Я признательна всем фондам, благодаря которым стали возможны эти проекты, а также Университету Пенсильвании и Аспирантскому центру Городского университета Нью-Йорка за оплачиваемые академические отпуска, позволившие мне завершить полевые исследования и описать полученные результаты.

В сборе данных для проектов Службы национальных парков участвовали многие магистранты Аспирантского центра Городского университета Нью-Йорка – многие из них уже сами стали профессорами. В этом списке отдельно хотелось бы отметить таких людей, как Сьюзанн Шелд, Дана Тейплин, Трейси Фишер, Ларисса Хани, Чарльз Прайс, Беа Видач, Мэрилин Диггс-Томпсон, Эйна Апарисио, Реймонд Кодрингтон, Карлотта Паскуали, Кармен Видаль, Кейт Брауэр и Нэнси Шварц. Многие этнографические проекты были реализованы командами, входящими в Группу по изучению общественных пространств. В проекте в Бэттери-Парк-сити участвовали Майк Лэмб и Дана Тейплин, с которыми я продолжаю сотрудничать. Елена Данайла, Эндрю Кирби, Линмари Бенитес и Мариана Диас-Виончек – участники исследования закрытых жилых комплексов – на тот момент были магистрантами, записавшими множество интервью в Нью-Йорке. Грегори Донован, Джен Джизкинг, Джессика Миллер, Оуэн Тоуз и Хиллари Колдуэлл были участниками двух групп по исследованию жилищных кооперативов (см. главу 6), а Дженнифер Ориц, Хелен Панагиотопулос и Шелли Бачбайндер были задействованы в проекте по кондоминиумам. Я признательна всем этим молодым ученым, которые привнесли в исследовательский процесс положительные эмоции и интеллектуальный напор. Благодаря их идеям, энтузиазму и упорству работа шла вперед даже в те моменты, когда мы сталкивались со сложностями и задержками, и без всех, кого я упомянула, ее бы не удалось завершить.

Кроме того, я хотела бы поблагодарить за предоставленные фотоматериалы Петара Декича (фотографии променада (корсо) из города Смедеревска-Паланки в Сербии), Грегори Донована (фотография Юнион-сквер в Нью-Йорке), Бабетту Одан (фотографии рынка на Мур-стрит в Нью-Йорке), Джессику Миллер (фотографии большого кооперативного дома в Нью-Йорке) и Джоэла Лефковица, сделавшего много разных снимков, которые использованы в книге. Служба национальных парков, Бри Кресслер, Чихсинь Чиу, Клэр Панетта и Дин Шарп участвовали в подготовке материалов для схем, которые затем обрабатывала и верстала Эрин Лилли, архитектор и магистрантка, являющаяся ассистентом в моих исследованиях. Превосходная работа Эрин над визуальными материалами, иллюстрирующими каждую главу книги, заслуживает высокой оценки.

Для того чтобы книга содержала больше этнографических примеров, многие коллеги разрешили мне подробно цитировать их работы. Среди тех, кого хотелось бы за это поблагодарить, назову таких исследователей, как Чихсинь Чиу, разрешивший использовать его работу о рынке Шилинь в Тайбэе, Бабетта Одан, Родриго Корхадо, Аманда Матлес и Бри Кресслер (полевые материалы по рынку на Мур-стрит), Дорис Фанелли, Дана Тейплин, Сьюзанн Шелд и Трейси Фишер (полевые материалы и публикации по Национальному историческому парку Независимости), Джессика Уайнгар и Фарха Ганнам (работы, посвященные протестам на площади Тахрир в Каире), Асил Савалха (работы о столице Ливана Бейруте), Сара Хэнкинс (работы о новом главном автовокзале столицы Израиля Тель-Авива) и Габриелла Моуден (публикации и гипотезы о ее жилищном кооперативе в Маунт-Плезанте, Вашингтон, округ Колумбия). Все эти авторы любезно откликнулись на просьбу прочесть те фрагменты книги, где упоминались их работы, и если после этого остались какие-то неточности, то они целиком на совести автора.

На всем протяжении работы над книгой и ее выпуска в печать меня воодушевляла редактор издательства Routledge Кэтрин Онг, находившая блестящих рецензентов, которые помогли сделать текст более качественным. Хотелось бы поблагодарить и эффективного и внимательного помощника редактора Лолу Карр. Когда Кэтрин была в отъезде, за помощь и советы в работе над книгой отвечала ее заместитель Луиза Вахтрик. Руководителю издательского проекта Отэм Сполдинг при помощи выпускающего редактора Рут Берри удалось качественно и своевременно отправить книгу в печать.

Наконец, я хотела бы поблагодарить своего спутника жизни Джоэла Лефковица за любовь и поддержку на всем протяжении моих исследований и написания книги. Это был долгий путь, и Джоэл внес принципиальный вклад в завершение работы и как читатель черновиков, и как редактор, и как человек, который вдохновлял меня двигаться дальше. Он не только ученый, но и профессиональный фотограф; он сопровождал меня во время полевых исследований и сделал много снимков, которые представлены в этой работе. Его вера в значимость моей книги и готовность на все что угодно – от приготовления еды до сканирования, отправки факсов и поиска потерянных ссылок на источники, лишь бы работа была завершена, – имели решающее значение. Я признательна Джоэлу за его юмор и здравый смысл.

1. Введение. Значение этнографии пространства и места и подходы к ней

Предварительные замечания

Этнографическое изучение пространств и мест имеет принципиальное значение для понимания повседневной жизни людей, в чьи дома и места проживания вторгаются глобализация, неравномерное пространственное развитие (uneven development)², насилие и социальное неравенство. Эти процессы подталкивают, а во многих случаях и заставляют людей покидать те сообщества и районы, где они выросли, и искать новые места обитания, которые были бы наполнены смыслом и имели потенциал для создания новых идентичностей. Необходимо признать, что критический уровень бедности, неолиберальные структурные реформы и глобальный капитализм порождают такие пространственные эффекты, как миграции вдоль оси «север – юг»³, возникновение лагерей беженцев, джентрификация, приватизация общественных пространств, ориентированные на извлечение прибыли городское планирование и редевелопмент. Под воздействием конкурирующих притязаний на пространства и отдельные места, а также проистекающих из них территориальных и культурных конфликтов происходит трансформация социальных отношений между этническими и религиозными группами, классами, регионами, государствами и жилыми районами. Такие глобальные проблемы, как антропогенные катастрофы, гражданские войны, террористические атаки, изменения климата и прочие экологические бедствия, невозможно отделить от материальных, символических и идеологических аспектов пространства и места.

Кроме того, растущий интерес к этнографии пространства и места проистекает из исследований в таких сферах, как науки об окружающей среде (environmental studies), геоинформационные системы (GIS), городские исследования, мир-системный анализ, изучение миграции, технологии строительства/проектирования, и в других областях, связанных с концепциями пространства, места и территории. Можно привести даже пример из области медицины, где внимание к значимости пространства и места привлекли результаты исследований трех ученых, которые в 2014 году были удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине за изучение «внутренней GPS [системы глобального позиционирования]» мозга, позволяющей ориентироваться в окружающем пространстве не только лабораторным крысам, но и человеку. Еще в 1971 году профессор Джон О’Киф обнаружил структуры, названные им клетками (нейронами) места, и «продемонстрировал, что эти клетки фиксировали не только видимое, но и незримое для них, выстраивая внутренние карты в различных средах» (Altman 2014). В 2005 году профессора Эдвард и Мэй-Бритт Мозер выявили еще один компонент присутствующей в мозге системы позиционирования, открыв нервные клетки, которые отвечают за координацию и ориентацию, – они получили название клеток (нейронов) решетки (Altman 2014). В этих исследованиях постулируется биологическая основа ориентации в пространстве и делается более существенный акцент на человеческом опыте пространства и места. Даже в области архитектуры, где застройка и пространственные отношения зачастую предопределяются формальными принципами проектирования, не связанными с опытом и предпочтениями людей, состоялось возрождение представлений о пространстве с точки зрения культуры. О внимании же к категории места (place) свидетельствует появление в архитектурных и дизайнерских вузах курсов и программ по «созданию мест» (place-making) (Weir 2013).

Все более уверенным становится и понимание значимости этнографии в качестве методологии для решения социально-пространственных проблем и публичной политики. Среди представителей социальных наук уже звучали призывы к более ангажированной этнографической практике и приверженности целям социальной справедливости (Low 2011, Low and Merry 2010), к созданию публичной антропологии, нацеленной на выявление расовых предрассудков и расизма (Mullings 2015), и публичной социологии, выходящей за рамки традиционных количественных прикладных исследований (Burawoy 2005 / Буравой 2008). Как утверждает Дидье Фассен, «этнографический подход особенно актуален для малоисследованных сегментов общества», поскольку он «проливает свет на неизвестное», одновременно «подвергая допросу очевидное» (Fassin 2013: 642). Этнографические исследования получают признание даже в рамках международной системы правосудия благодаря их применению для мониторинга нарушений прав человека и фиксации нарастающего во всем мире ощущения небезопасности (Goldstein 2012, Merry et al. 2015). Способность этнографии давать точные описания и проводить исследования, учитывающие разные точки зрения, обеспечивает гибкость и нестандартность подхода к сложностям сегодняшних социальных отношений и культурных контекстов. Этнография пространства и места в качестве подраздела этого методологического комплекса обладает не только всеми перечисленными особенностями, но и потенциалом для интеграции материальности и смыслов человеческих действий и практик в локальном, транслокальном и глобальном масштабах.

Ил. 1.1. Юнион-сквер (Грегори Т. Донован)

Этнографический обзор Юнион-сквер (Нью-Йорк)

Одним из способов оценить возможности этнографии пространства и места является обращение к какой-либо уже существующей локации и тем исследовательским вопросам и интригующим взаимосвязям, которые сразу же возникнут перед нами. Например, что привлекает ваше внимание при рассмотрении снимка Юнион-сквер в Нью-Йорке (ил. 1.1)? Видите ли вы прежде всего городскую площадь в окружении высотных зданий, построенных по проектам известных архитекторов, широкие тротуары, вдоль которых расположены модные магазины, и заполненные автомобилями улицы – или же вы сосредоточитесь на людях, которые собираются в этом месте, и многообразии их занятий? Увлечены ли вы разноплановой фактурой и обстановкой этого места (одни участки площади покрыты деревьями и травой, а на других располагаются памятники, киоски, торговые точки и навесы при разнообразии тротуарной плитки и ступенек) – или же вас больше интересуют границы этого пространства, присутствующая в нем материальная инфраструктура, наличие точек доступа в интернет и камер видеонаблюдения? Вспоминается ли вам опыт нахождения в похожей локации в другое время и в другом месте – или же вы пытаетесь зафиксировать свои ощущения здесь и сейчас? С чего бы вы начали изучение или переосмысление этого общественного пространства?

Для ответа на эти вопросы существует множество этнографических подходов. Есть ли у вас особый интерес к истории этого места: хотите ли вы узнать, когда и при каких обстоятельствах происходила его застройка? Или, быть может, вы размышляете о том, какие политические решения принимались при выделении средств и проектировании этого места, осуществлялось ли его финансирование и содержание за государственный или частный счет? Подобные типы вопросов относятся к исследовательскому подходу, в основе которого лежит концепция социального производства пространства.

Теперь представим, что вас занимает совсем другой вопрос: почему так много людей стекаются в одни места, а не в другие, – а еще вы хотите узнать, кто все эти люди, чем они занимаются и о чем думают. Либо, возможно, вы хотите больше узнать о том, какой смысл имеет эта городская площадь для тех, кто ее посещает, а также для людей, живущих неподалеку или даже в пригородах. Является ли это пространство комфортным для одних людей и не вызывает ли оно у других ощущение исключенности (exclusion) – нахождения не на своем месте? Вопросы, относящиеся к группам людей, их социальной активности и повседневным смыслам, формируют социально-конструктивистский подход к исследованию пространства.

Следующая разновидность вопросов проясняет то, каким образом некое место трансформирует опыт оказавшегося здесь человека. Есть ли разница в том, какие ощущения эта площадь рождает у ее жителей, туристов или, скажем, «цветной» молодежи? Меняет ли восприятие людьми этой площади то, что о ней говорят? Как влияет на ощущение этого места бесцельное шатание по нему либо целеустремленное движение в каком-то направлении? Как физическое пространство становится частью социального мира, а социальность места одновременно обретает материальное качество? Эти типы вопросов относятся к аффективному, дискурсивному, телесному и транслокальному подходам к изучению пространства и места.

В этой книге будут представлены многочисленные варианты ответов на перечисленные вопросы, опирающиеся на различные генеалогии, теоретические позиции и этнографические исследования. Отправной точкой для этих способов осмысления пространства являются два сложившихся подхода: 1) социальное производство пространства и искусственной среды (built environment) и 2) социальное конструирование пространства и создание места (place-making). Однако мы не будем ограничиваться этими подходами и перейдем к рассмотрению пространства при помощи теорий, в основе которых лежат тело (воплощение), дискурс, транслокальность и аффект. Исходная гипотеза заключается в том, что пространство одновременно является как социально сконструированным, так и материальным и воплощенным феноменом, в связи с чем наша задача состоит в разработке концептуального каркаса, который сводит эти идеи воедино, – пространственного воплощения культуры (spatializing culture).

В основе этой работы лежит представление о том, что этнографы обладают преимуществом в понимании пространства и места, поскольку начинают исследования с полевого этапа. Вне зависимости от того, идет ли речь о долгосрочном исследовании или же об этнографической экспресс-оценке того или иного места⁴, о многофокусном анализе региона или о сравнении контуров мобильности и перемещений, этнографы погружены в свойственную полевой работе непосредственность материального мира и человеческих субъективностей. Возникающие из «осадочного материала» этнографических исследований концепции пространства и места опираются на преимущества изучения жизни людей in situ [в естественных условиях (лат.)], которое дает насыщенные и детализированные социально-пространственные интерпретации. Несмотря на то что разногласия по поводу эпистемологических вопросов, принципов формирования данных и форм репрезентации порой усиливают различия в концептуальных позициях, немаловажно признать, что этнографические исследования пронизаны общим опытом полевой работы и императивом «работы на земле».

В рамках этой общей структуры задействуется социокультурная точка зрения на пространство и место, которая опирается на характерные для социальной науки и проектной деятельности (design profession) представления и определения, но при этом сохраняет некоторую строгость в дефинициях. Эта точка зрения ставит во главу угла гибкую и зависящую от контекста концепцию культуры, использование этнографии в качестве основополагающей методологии и отдает предпочтение «обоснованной» теории⁵, рождающейся из данных в диалоге с доминирующими концептуальными основаниями. В этой книге будет представлен сложный спектр теорий пространства и места, однако существуют лейтмотивы, которые скрепляют эту сферу воедино. Прояснение этих лейтмотивов и диспозиций расширяет возможности рассмотрения и формулировки вопросов о пространстве и месте, отличающих этнографические исследования от деятельности наших коллег из других дисциплин, которые сталкиваются с иными вызовами. Например, Дэвид Харви в своей работе «Пространства глобального капитализма» затрудняется с определением пространства, утверждая, что это понятие обладает настолько усложненным набором значений, что есть риск «потерять себя в этом лабиринте» (Harvey 2006: 119). Проблема заключается в том, что Харви движется от марксистских представлений об абстрактном пространстве в направлении реляционных концепций, а в таких теоретических изысканиях зачастую сложно прийти к финальному решению. В свою очередь, Долорес Хейден в известной книге «Сила места» бьется над определением места (place), называя это слово «одним из самых коварных в английском языке, напоминающим чемодан, настолько набитый вещами, что его невозможно закрыть» (Hayden 1995: 15). Хейден вникает в социальные, исторические и архитектурные характеристики места, применяя методы, в которых для понимания его значения делается акцент на эволюции строительных технологий, планировочных стратегий и политики дизайна.

Этнографы, располагаясь между двумя этими интеллектуальными традициями, способны продуктивно черпать идеи из обеих. Они одинаково легко обращаются и с факторами формирования материального пространства в политэкономических марксистских подходах, и с историческими описаниями антропогенной среды, и с живым опытом отдельных людей, порождающим связанные с местом смыслы. Разумеется, исследование пространства и места – задача не из простых, к тому же она усложняется сохраняющимися разногласиями относительно того, какое из этих двух понятий – пространство или место – является приоритетным и какова природа их отношений. Тем не менее этнографы обладают уникальным и особенно полезным преимуществом – привязкой к полевой работе. Без эмпирического «заземления» в пространстве и правда легко потеряться или остаться с чемоданом без ручки. Поэтому цель моей книги заключается в том, чтобы продемонстрировать, каким образом этнографические исследования и методология уже использовались для понимания пространства и места, а также доказать, что этнография обеспечивает уникальный и ценный подход к такому междисциплинарному предприятию, как изучение пространства и места.

Пространство как вместилище культуры являлось значимым понятием уже для первых представителей научной этнографии, оставивших описания антропогенной среды, например для Льюиса Генри Моргана и его работы «Дома и домашняя жизнь американских туземцев» (Morgan 1881 / Морган 1934). Исследования пространственных форм и моделей расселения также включались в сравнительные описания материальной культуры в качестве одного из элементов кросс-культурных исследовательских проектов наподобие работы Джорджа Мердока «Этнографический атлас: краткое изложение» (Murdock 1967). Архитектура коренных народов, пространственная организация деревень, планировка жилья – все это в качестве манифестаций культуры относилось к комплексу материальных особенностей, которые делают возможной адаптацию к физической среде (Rapoport 1969).

Кроме того, пространство выступало частью этнографических оснований антропологии и социологии в работах Эмиля Дюркгейма (Durkheim 1965 / Дюркгейм 2018) и Марселя Мосса (Mauss and Beauchat 1979 [1906]), которые считали искусственную среду неотъемлемой частью социальной жизни (Lawrence and Low 1990). «Этнография спасения»⁶ Франца Боаса (Boas 1964 [1888]) и таких его учеников, как Лесли Спайер (Spier 1933) и Альфред Крёбер (Kroeber 1939), содержала масштабное документирование использования и значения пространственных отношений. Эти пространственные описания рассматривались в качестве фона для повседневных занятий, предоставляющего данные для теорий историко-культурных областей (culture-area theories), где различные характеристики культуры связывались при помощи символизма, географических локусов и маршрутов миграции.

Одна из причин исходных сомнений некоторых современных этнографов относительно использования пространственного концептуального аппарата заключалась в предполагаемой индексальной зависимости (indexicality)⁷ между людьми и местом, затрудняющей рассмотрение пространства или места таким способом, который бы не сводился к его обитателям. Арджун Аппадураи (Appadurai 1988) и Маргарет Родмен (Rodman 1985, 1992) справедливо критиковали этнографические исследования места и пространства, в которых они оказывались само собой разумеющимися декорациями, куда помещались описания, либо когда этнографическое исследование сводилось к некой локации, где коренное население как бы пребывало «в заточении». Как указывал Альберто Корсин Хименес, «„коренное население“, безвылазно остающееся в пределах той или иной территории, на самом деле перемещается точно так же, как и люди, которые вытеснены из своих мест или мигрируют» (Jiménez 2003: 140). Кроме того, Хименес критиковал подразумеваемое индексальное отношение между той или иной культурной группой и ее географической локацией. Вместо этого современным этнографам требуется гибкая и мобильная концепция пространства, которая учитывает способы исторического и материального производства пространства, а также то, какое влияние на создание пространства оказывают перемещения, мечты и желания людей, социальное взаимодействие и взаимоотношения в окружающей среде. Хотя поначалу этнографы относили пространство к описанию материального окружения, современная этнография пространства и места ориентирована на процесс, основой ее выступают личность, объект и сообщество, а также она допускает множество форм агентности и политических возможностей.

Одним из выходов является признание того, что место и пространство всегда обладают той или иной воплощенностью (embodied). Их материальность может быть не только физически локализованной и тем самым налично присутствующей, но и метафорической и дискурсивной. Включение в пространственный анализ воплощенности, «в которой тело является субъективным источником или интерсубъективной основой опыта» (Csordas 1999: 143), проблематизирует пространство и место, в результате чего появляется возможность для исследований на разных уровнях. Именно при помощи воплощенного пространства глобальное интегрируется в повседневную жизнь, вписанную (inscribed) в ту или иную территорию. Итак, мы предлагаем концептуальное осмысление пространства и места, выявляющее воплощенные пространства индивидов и групп в качестве средоточий транслокальных и транснациональных пространственных потоков, а также личного опыта, практики создания места (place-making) и восприятия. Это отчасти позволит устранить ту неоправданную укорененность пространства и места, которая обнаруживается в предшествующей антропологической и социологической мысли.

Наше рассмотрение понятий пространства и места базируется на работах философов, социальных теоретиков, географов, специалистов по психологии среды (environmental psychology)⁸, архитекторов и антропологов, которые уже обращались к обозначенному кругу вопросов и предложили продуктивные аналитические описания (они будут рассмотрены в главе 2). Однако значительная часть подобных работ отличается абстрактностью, и даже несмотря на их провокативный характер, они не всегда соответствуют потребностям этнографических и других эмпирических исследований. Поэтому важным моментом является и то исходное условие, что этнография пространства и места обеспечивает методологическое и практическое руководство для полевых исследователей.

В то же время этнографы и полевые исследователи зачастую не участвуют в теоретических дискуссиях о пространстве и месте, поскольку их этнографические и этноархеологические описания непросто включить в макротеории пространственного анализа. В этой книге будет оспорено представление о том, что детализированные и тщательно просеянные этнографические данные имеют периферийное, а не центральное значение для развития теории. Для этого нам потребуется показать способы, при помощи которых этнографы осуществляют пространственное воплощение культуры (spatialize), и тем самым раскрыть их теоретический и методологический потенциал.

Пространственное воплощение культуры

Рассмотренные сюжеты – дальнейшая разработка концептуальной структуры этнографического подхода к пространству и месту, а также включение в него представления о воплощенном пространстве, одновременно материальном и переживаемом в опыте, – формируют «строительные леса» этой книги. Реализация этих задач осуществляется при помощи глубинного анализа «пространственного воплощения культуры» – концепции, возникшей из моей работы о городской площади (пласе) в Латинской Америке (Low 2000 / Лоу 2016) и этнографического описания социально-пространственной организации и социальных институтов в обществах Западной Африки у Деборы Пеллоу (Pellow 2002). Благодаря последующим исследованиям и теоретическим построениям понятие «пространственное воплощение культуры» превратилось в многомерный каркас, включающий все перечисленные выше подходы к категориям пространства и места – с точки зрения социального производства и социального конструирования, а также телесный, дискурсивный, эмоционально-аффективный и транслокальный подходы. Под «пространственным воплощением» я понимаю производство и размещение в пространстве – в материальном, историческом, аффективном и дискурсивном смыслах – социальных отношений, институтов, репрезентаций и практик. «Культура» в данном контексте означает множественные и обусловленные конкретными обстоятельствами формы знания, власти и символизма, которые охватывают взаимодействия людей и нечеловеческих акторов (human and nonhuman interactions), материальные и технологические процессы, а также когнитивные процессы, включая мысли, верования, воображение и восприятие.

Понятие пространственного воплощения культуры полезно не только в качестве концептуального каркаса: оно еще и представляет собой мощный инструмент выявления социальной несправедливости и различных форм социального исключения. Кроме того, как демонстрируют приведенные в книге этнографические примеры, оно может способствовать вовлечению людей в решение общественных проблем, поскольку пространственные исследования дают как отдельным людям, так и сообществам средства для подлинного понимания тех привычных мест повседневного опыта, где мы живем, работаем, совершаем покупки и общаемся. Концепция пространственного воплощения культуры представляет собой не только академическое начинание – оно еще и дает основу для различных форм низового городского активизма или противостояния архитектурным, градостроительным и проектировочным интервенциям, способным уничтожать архитектурные средоточия социальной жизни, стирать из ландшафта культурные смыслы и ограничивать участие местного сообщества в формировании антропогенной среды.

По сути, пространственное воплощение культуры представляет собой диалогический процесс, который связывает социальное производство пространства и природы, а также социальное развитие антропогенной среды (King 1980, Lefebvre 1991 / Лефевр 2015, Low 1996, Smith 1984) с социальным конструированием смыслов пространства и места (Kuper 1972, Lawrence and Low 1990, Rodman 1992, Rotenberg and McDonogh 1993, Pellow 1996, 2002). Пространственное воплощение культуры сводит воедино социальный, экономический, идеологический и технологический аспекты формирования материальной среды с феноменологическим и символическим опытом, опосредованным социальными процессами наподобие обмена, конфликта и контроля. Материалистический акцент, присутствующий в концепции социального производства, полезен для понимания и определения особенностей исторического и политэкономического формирования городского пространства, тогда как концепция социального конструирования указывает на наделение пространства смыслом посредством языка, социальных взаимодействий, памяти, репрезентации, поведения и повседневного использования. В силу экономических, политических и идеологических причин и социальное производство, и социальное конструирование оказываются полем разногласий и конфликтов (Low 1996, 2000 / Лоу 2016).

Однако в исходной формулировке концепции пространственного воплощения культуры не принимались во внимание те способы, при помощи которых человеческие и нечеловеческие тела также производят, воспроизводят, формируют и собирают вокруг себя пространство и место (Amin 2014, Amin and Thrift 2002 / Амин и Трифт 2017, Butler 1993, Simone 2006). Рамку пространственного воплощения культуры размыкает телесный подход, который тела рассматривает как мобильные пространственные поля, состоящие из пространственно-временных единиц, наделенных чувствами, мыслями, предпочтениями и намерениями, а также неосознаваемыми культурными верованиями и практиками. Люди и нечеловеческие акторы создают пространство при помощи своих тел и их мобильности, задавая значение, форму, а в конечном итоге и устойчивые модели повседневных движений и траекторий, которые воплощаются в конкретных местах и ландшафтах (Massey 2005, Munn 1996, Pred 1984, Rockfeller 2009).

Добавление лингвистического и дискурсивного подходов, в центре которых находятся способы категоризации и языковой репрезентации пространства, задает дальнейшее расширение концепции пространственного воплощения культуры. Это расширение происходит благодаря исследованию того, каким образом для трансформации пространств и пространственных практик используются речь и медиа (Duranti 1992, Hall 1968, Modan 2007). Аналогичным образом эмоции и аффекты играют ключевую роль в трансформации пространства и места при помощи досознательных, неосознаваемых и осознанных процессов, которые придают экспрессию поведению и практикам, влияют на них, а также обуславливают передачу и циркуляцию ощущений (Anderson 2009, Ramos-Zayas 2012, Thrift 2008).

Окончательная модификация диалогической модели представляет собой переосмысление категорий пространства и места сквозь обладающую двумя фокусами «оптику» – глобальной и локальной перспективы. Последствия глобализации оказались более масштабными, чем структурная перестройка экономик и национальных государств (nation-states) в результате пространственно-временного сжатия и стремительного ускорения обращения капитала, труда и людей. Помимо этого, глобализация производит новые разновидности пространств, таких как особые экономические зоны и налоговые гавани, представляющие собой самодостаточные и самоуправляемые пространственные локации (Looser 2012). В то же время транснациональные и виртуальные сети, силу которых определяют технологии мгновенной коммуникации и социальные медиа, создают различные формы транслокального пространства, позволяющего людям одновременно жить во множестве мест и получать соответствующий опыт. Добавление транслокального подхода, преодолевающего географическую привязку и описывающего человеческую и нечеловеческую материальность в контексте пространственно-временного сжатия, наделяет концепцию пространственного воплощения культуры более значительным потенциалом при обращении к глобальным реалиям будущего.

Выбрать наилучшую репрезентативную характеристику для всей этой рамочной структуры оказалось проблематично, поскольку для обозначения различных аспектов пространственного воплощения культуры может быть использовано множество понятий: перспективы, подходы, измерения или сферы. Например, понятие «сфера» (domain) выглядит слишком статичным, как будто способы изучения пространства и места обладают четкими и не наслаивающимися друг на друга границами, а понятие «измерение» (dimension) подразумевает возможность порядковых оценок или наличие континуума, которого еще не существует. Такие термины, как «перспективы» или «подходы», являются неуместно размытыми. Поэтому более адекватной представляется метафора концептуальной рамки, или «оптики», указывающей на фокусы исследования, а также на способы поиска и структурирования исследовательских вопросов. Отдельно взятая концептуальная «оптика» многовариантна, ее границы проницаемы, но при этом она заставляет исследователя сконцентрироваться на каком-то особом аспекте изучаемого явления и тем самым выступает в качестве руководящего инструмента в сложном поле исследований пространства и места. Каждая такая концептуальная рамка обеспечивает отдельный подход к описанию, объяснению и применению обнаруженных результатов и подразумевает использование особых этнографических методов и техник.

Такой подход позволяет организовать материал книги вокруг пространственного воплощения культуры как каркаса, состоящего из различных концептуальных рамок, рассмотрение каждой из которых подразумевает три цели. Во-первых, необходимо проследить разработку той или иной рамки в уже существующих исследованиях, оценить ее сильные стороны и ограничения. Каждая рамка обеспечивает особую «оптику» для изучения пространства и антропогенной среды, наряду с эпистемологическими проблемами и методами, которые, не будучи взаимоисключающими, делают акцент на разных теоретических конвенциях и техниках производства знания.

Вторая цель заключается в том, чтобы продемонстрировать, каким образом этнография способна прояснить каждую из этих рамок и дать представления о конкретных локациях и проблемах. Для этого в текст включены этнографические примеры, которые выступают иллюстрациями излагаемых в книге теорий. Одновременно при рассмотрении этих примеров мы обратимся к двум методологическим вопросам, возникающим при изучении пространства и места: 1) каким образом та или иная концептуальная рамка формирует отдельно взятый исследовательский проект и 2) как этнографическое исследование помогает уточнить избранный подход и сделать его более практичным.

Анализ каждой концептуальной рамки дает основание для третьей цели, заключающейся в том, чтобы продемонстрировать, каким образом эти рамки пересекаются и налагаются друг на друга. Например, концептуальная рамка воплощенного пространства интегрирует материальное/биологическое и испытывающее ощущения тело с восприятиями, мыслями, намерениями и чувствами, которые формируются социокультурными навыками/практиками и локальной/глобальной средой и в то же время выступают их противовесом. Именно так рамка воплощенного пространства соединяется с рамками социального производства и конструирования, аффекта и транслокальности. Моя книга представляет собой начальный шаг в разработке подобных моделей и методологий пространства и места, в особенности в части их применения к этнографическим исследованиям и политическому активизму.

Ограничения, продиктованные объемом книги, заставили принимать непростые решения о том, какой материал включать в текст, а какой оставить за его пределами. Генеалогии пространства и места, представленные в главе 2, очерчивают те интеллектуальные традиции, которые оказывают влияние на используемые в этой работе концепции пространства и места. Опираясь на опыт моих этнографических исследований, читатели, заинтересованные в появлении обоснованной теории, смогут проследить, как идеи и методы эволюционируют в пределах исследовательского поля – собственно, этот момент и отражается как в ходе длительной полевой работы, так и в проектах прикладных исследований. Дополнительные этнографические примеры из уже опубликованных работ моих коллег, работающих по всему миру, позволят увидеть, каким образом пространственное воплощение культуры осуществляется в совершенно разных этнографических контекстах. Шесть перечисленных выше подходов (социальное производство, социальное конструирование, воплощение, язык и дискурс, эмоции и аффекты, транслокальность) и множество задействованных в исследованиях сред (площади, парки, жилье, мемориалы, районные сообщества, центры городов, рынки, железнодорожные и автобусные вокзалы) – все это способствовало моей исследовательской и преподавательской деятельности. Значительная часть моей полевой работы происходила на Американском континенте (Северная и Южная Америки), поэтому читателю следует учесть, что данное ограничение отразилось на представленных в книге литературе и примерах.

Структура книги

При изучении пространства и места исследователи из области социальных наук зачастую исходят из перспективы социального конструирования, которая подчеркивает роль социального взаимодействия, символов и языка в придании формы и смысла физическому пространству. Данная позиция особенно плодотворна для исследования процесса создания конкретных мест (place-making) и социального значения пространства, однако она не лишена недостатков. Социальное конструирование не обращается к материальности, имеющей основополагающее значение для политического, экономического и исторического подходов, таких как социальное развитие антропогенной среды (King 1980), марксистский исторический материализм (Harvey 1976, Smith 1984) и социальное производство пространства (Lefebvre 1991 / Лефевр 2015).

Ученые и исследователи, в особенности те, кто отдает должное марксистской, материалистической и исторической точкам зрения, с большей вероятностью приступят к делу с позиций политической экономии и истории пространства. Точка зрения, в основе которой лежит социальное производство, делает акцент на истории и политической экономии искусственной среды и ландшафта, раскрывая глубинные причины того, как и почему они появились, кому (например, государству или людям) или чему (например, землетрясениям или строительной технике) они обязаны своим существованием и когда все это произошло. Такой подход дает материалистическое толкование способов восприятия, обустройства и формирования пространства. Подходы, в основе которых лежит концепция социального производства, не обязательно исключают социально-конструктивистские интерпретации, поскольку материальная среда наделяется смыслом при помощи репрезентационных и символических процессов. Однако доктрина социального производства постулирует, что материальность играет первоочередную роль, задавая форму процессам социального конструирования посредством специфических механизмов власти, практик гегемонии, экономических стратегий, политического и военного контроля.

Обе эти концептуальные рамки – социальное конструирование и социальное производство – широко используются в этнографических исследованиях пространства и места: именно на них приходится основная масса работ в этой сфере. Другие представленные в книге позиции еще не настолько состоялись и являются более абстрактными – в частности, речь идет о подходах, основанных на воплощенном пространстве и процессе создания мест (place-making), языковом и дискурсивном анализе пространства и места, эмоциональном и аффективном аспектах пространства и среды, а также на влиянии пространственно-временного сжатия на транснациональные и транслокальные места. Некоторые из указанных концептуальных рамок, в особенности воплощенное и транслокальное пространство, любопытным образом объединяют эмпирическое, социальное и материальное измерения пространства и места. К ним мы обратимся более подробно в заключительной главе, рассмотрев их в качестве одного из аспектов многослойной методологии, формирующей этнографию пространства и места.

2. Генеалогии. Теоретические концепции пространства и места

Введение

Рассмотрение истории понятий пространства и места представляет собой первый шаг к выявлению их этнографической значимости в рамках междисциплинарного поля, состоящего из научных традиций, которые по-разному задействуют эти термины. Без обзора предшествующих традиций и практик отдельных дисциплин сложно установить их нынешнее значение или рассмотреть их потенциал для появления новых идей. Знакомство с разными определениями и вариантами использования терминов «пространство» и «место» является неотъемлемым моментом моей книги, поскольку эти сложные понятия обладают длительной и зачастую неоднозначной историей в философии, социальных науках, архитектуре и дизайне.

Вместе с тем доскональный анализ основ использования понятий «пространство» и «место» в различных дисциплинах представляет собой отдельную сферу исследований (см. Hubbard and Kitchin 2011 и Creswell 2015 – о географии, Casey 1998 – о философии, Hayden 1995 и Forty 2000 – об архитектуре, Law and Lawrence-Zuñiga 2003 и Lawrence and Law 1990 – об антропологии). В этой главе будут в общих чертах рассмотрены контексты употребления данных терминов, а также будет сделан акцент на сходствах и отличиях моего подхода и подходов других авторов. Я уже обращалась к пространству и месту в рамках поля антропологии в совместных обзорных работах с Дениз Лоуренс-Суньигой (Lawrence and Law 1990, Law and Lawrence-Zuñiga 2003), тезисы которых здесь не будут приводиться заново. Вместо этого мы сосредоточимся на формулировках и определениях, которые оказались наиболее плодотворны для современной теоретической мысли и этнографических исследований.

Эта глава представляет собой ряд произвольно организованных генеалогий. Термин «генеалогия» в том смысле, как его употреблял Мишель Фуко, не обозначает историю идей, а используется для описания некоего набора концепций, которые напоминают друг друга и влияют друг на друга, не складываясь в строгую историографию. В работе «Ницше, генеалогия, история» Фуко утверждал, что «генеалогия скучна, она кропотлива и скрупулезно документальна. Она имеет дело с неразборчивыми, полустертыми, множество раз переписанными пергаментами» (Foucault 1977: 139–140 / Фуко 1996: 74). В том же самом смысле теоретические и исследовательские источники не обязательно четко соответствуют друг другу, но при этом дают представление об актуальных интеллектуальных спорах. В этой главе сопоставляются определения, которые используют и о полезности которых дискутируют философы, социальные теоретики, географы, антропологи, специалисты по психологии среды и архитекторы. Задача этого экскурса заключается в том, чтобы представить примерный список авторов, статей и монографий, которые лежат в основе рассматриваемых в последующих главах гипотез и концептуальных положений, формируют их и влияют на них.

В рамках отдельных дисциплин и на их пересечении давно присутствует значительная семантическая путаница, которая привела к разногласиям по поводу концептуальных взаимоотношений между пространством и местом. Одни исследователи утверждают, что различение этих конструктов избыточно, поскольку они обозначают одно и то же, тогда как другие проводят между ними различия и рассматривают их как пересекающиеся или вложенные один в другой. Дифференциация пространства и места или ее отсутствие обычно связываются с теоретическим оформлением той или иной исследовательской проблемы и такими специфическими аспектами этого оформления, как масштаб, эпистемология или значимость для конкретной дисциплины. Для прояснения этой двусмысленности целесообразно рассмотреть схождения и расхождения между категориями пространства и места.

Первая концептуализация, к которой мы обратимся, предполагает, что пространство и место являются отдельными конструктами, не имеющими взаимных пересечений, или же что первоочередную и теоретическую актуальность имеет только одно из этих понятий – либо пространство, либо место. Например, в феноменологических теориях и эпистемологиях, лежащих в основе работ специалистов по гуманистической географии, философов-хайдеггерианцев и представителей психологии среды, в качестве преобладающего конструкта используется место. С другой стороны, марксизм, неомарксизм, математика, геометрия и исторический материализм являются теоретическими основаниями для тех исследователей, которые в качестве всеобъемлющего конструкта используют пространство. Таким образом, на противоположных концах рассматриваемого нами континуума находятся две эпистемологически дискретные позиции, которые можно обнаружить во многих генеалогиях.

Вторая, не столь распространенная теоретическая позиция заключается в том, что пространство и место являются отдельными конструктами, но при этом они накладываются друг на друга, в результате чего (по меньшей мере умозрительно) возникает некая зона их пересечения и схождения. Эту точку контакта можно рассматривать в качестве интеграции пространства и места или слияния некоторых их характеристик, которые связывают два конструкта, в противном случае отделенные друг от друга. Примеры данной конфигурации представлены в главе 8 при рассмотрении способов производства транслокальных пространств при помощи воплощенного пространства, пространственно-временного сжатия и коммуникационных технологий. Транслокальное пространство можно рассматривать в качестве момента, возникающего при пересечении физических пространств, формируемых потоками миграции и другими транснациональными процессами, с местами повседневной жизни мигрантов.

Еще одна концептуальная конфигурация отражает наиболее распространенный способ осмысления пространства и места в социальных науках. В данном случае пространство выступает в большей степени опоясывающим конструктом, тогда как место сохраняет свою актуальность и значение, но лишь в качестве некоего подвида пространства. Место определяется как обжитое пространство, состоящее из пространственных практик, и переживается феноменологически – в качестве примера можно привести обладающее культурной значимостью пространство дома.

В имеющейся литературе по нашей проблематике представлены и обратные отношения между пространством и местом, когда место оказывается более масштабной категорией, охватывающей концептуально ограниченный и имеющий более узкое определение конструкт пространства. Хотя подобная концептуализация не является широко распространенной, она схватывает ряд аспектов «безместья» (placenessless) (Relph 1976). Подразумевается, что место является доминирующей онтологической категорией человеческой жизни, однако под воздействием различных социальных и экономических сил оно может лишаться своих персональных и культурных смыслов. Процессы модернизации, индустриализации и глобализации способны превращать место в абстрактное пространство – тем самым оно утрачивает свою культурную интимность и аффективные характеристики.

Наконец, концептуализация, которая чаще всего используется в повседневном обиходе и неспециалистами: пространство и место представляют собой одно и то же, поэтому различение их избыточно. В повседневных коммуникациях контекстуальная взаимозаменяемость обоих понятий действительно является привычной, но в этой книге различия между ними проводятся совершенно целенаправленно.

Эти концептуальные взаимоотношения можно проиллюстрировать при помощи приведенных ниже пяти диаграмм Венна⁹. На ил. 2.1 (разделение пространства и места) представлены два отдельных круга – конструкты пространства и места: теоретически либо они могут существовать независимо, либо может быть только один конструкт, исключающий другой. На ил. 2.2 (взаимное наложение пространства и места) конструкты пространства и места наложены друг на друга, образуя третью зону пространства/места, обладающую потенциалом сведения воедино отдельных аспектов обоих конструктов в новый синтез. На ил. 2.3 (место внутри пространства) пространство представлено в качестве господствующего конструкта, внутри которого расположен концепт места в качестве подкатегории или особой разновидности пространства. Наоборот, на ил. 2.4 (пространство внутри места) пространство и место меняются местами: такая конфигурация сигнализирует о том, что онтологической значимостью обладает место, а пространство представляет собой его подвид, или же, согласно моей гипотезе, место обессмысливается. Наконец, на ил. 2.5 (пространство и место тождественны) присутствует просто один круг «пространство/место», подразумевающий, что эти два конструкта полностью совпадают, т. е. являются концептуально избыточными, что и происходит в повседневных речевых и письменных практиках.

Ил. 2.1. Разделение пространства и места

Ил. 2.2. Взаимное наложение пространства и места

Ил. 2.3. Место внутри пространства

Ил. 2.4. Пространство внутри места

Ил. 2.5. Пространство и место тождественны

Читатель может руководствоваться этими теоретическими схемами взаимоотношений между пространством и местом, пробираясь через порой водящие кругами дальнейшие рассуждения. Данные диаграммы являются визуальными шаблонами для продолжающихся дискуссий и отправными точками для различных дисциплинарных траекторий и теоретических ориентаций. В заключительной части этой главы мы к ним вернемся, чтобы установить определения пространства/места и отношения между ними, которые будут использоваться в последующем тексте.

Генеалогии пространства и места

Философская и математическая генеалогия

Философские трактаты Ньютона, Лейбница, Канта, Эйнштейна и других ученых дают основания для множества определений пространства. Интерпретации понятия пространства у этих авторов вращаются вокруг двух альтернативных представлений. Во-первых, это определения пространства как чего-то абсолютного и реального, то есть как некой «вещи», позволяющей располагать в ней наши тела. Либо, во-вторых, пространство оказывается относительной идеей: оно не существует иначе, как в соотношении со временем, опытом, мышлением, объектами и событиями.

Философские дискуссии обычно начинаются с представления Ньютона о том, что пространство является абсолютным и реальным в смысле евклидовой геометрии – структурой, независимой от всего, что в нем находится. Абсолютное пространство является неподвижным и пустым, неким вакуумом, ожидающим заполнения, или координатной сеткой, которую можно измерить. Пространство, по Ньютону, это вместилище или сцена человеческой деятельности:

Абсолютное пространство по самой своей сущности, безотносительно к чему бы то ни было внешнему, остается всегда одинаковым и неподвижным. Относительное пространство есть его мера или какая-либо ограниченная подвижная часть, которая определяется нашими чувствами по положению его относительно некоторых тел (Newton 1846 [1687]: 77 / Ньютон 1989: 30).

Ньютон, будучи переходной фигурой в развитии модернистского представления о пространстве, отмечает Джон Эгнью (Agnew 2005), разделял средневековую концепцию пространства, напоминающего вещь: как и предшествующие поколения ученых, Ньютон считал его чем-то конкретным и реальным.

В работах Лейбница, основателя модернистского представления о пространстве, оно осмысляется как относительный феномен: пространство не является независимым от объектов и событий, а состоит из отношений между ними (Agnew 2005). В трактате 1695 года Specimen Dynamicum [«Очерк динамики» – лат.] (Ariew and Garber 1989) Лейбниц не соглашается с ньютоновской теорией абсолютного пространства, из которой следовало, что Бог якобы распоряжается пространственно-временным опытом. Напротив, рациональный подход Лейбница постулирует, что пространство или время не существуют вне определяющих их процессов:

[Пространство] обозначает порядок одновременных вещей, поскольку они существуют совместно, не касаясь их специфического способа бытия. Когда видят несколько вещей, вместе, то осознают порядок, в котором вещи находятся по отношению друг к другу (Письмо Лейбница Сэмюелу Кларку (1715–1716), цит. по: Alexander 1956: 25–26 / Лейбниц 1982: 441).

Дэвид Харви уточняет это определение, обращаясь к рассмотрению философских оснований относительного пространства:

Процессы не происходят в пространстве, но определяют собственный пространственный каркас. Понятие пространства встроено в этот процесс или является внутренним для него (Harvey 2006: 123).

Кант в своих ранних работах соглашается с Лейбницем и его понятием относительного пространства, однако в конце своей статьи 1768 года «О первом основании различия сторон в пространстве» сближается с позицией Ньютона, подкрепляя его аргументацию евклидовой геометрией. В написанной позднее «Критике чистого разума» Кант отмечал:

До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием, – а это лучше согласуется с требованием возможности априорного знания о них, которое должно установить нечто о предметах раньше, чем они нам даны. Здесь повторяется то же, что с первоначальной мыслью Коперника: когда оказалось, что гипотеза о вращении всех звезд вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объясняет движения небесных тел, то он попытался установить, не достигнет ли он большего успеха, если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в состоянии покоя (Kant 1781: 295–296 / Кант 1994: 18).

Кант утверждает, что пространство является субъективным условием, которым интуитивно обладает индивид, требующимся для восприятия пространственных и временны́х наглядных представлений (representations/Anschauungen). Кант пытается примирить Лейбница и Ньютона, не устраняя идею реального объективного пространства: он утверждает, что без этой предустановки или чувственной интуиции опыт пространства и времени невозможен.

Релятивистская концепция пространства, которая ассоциируется с именем Эйнштейна и неевклидовыми разновидностями геометрии, впервые возникла в XIX веке. Ее разработали Гаусс и Эйлер, а затем математически формализовал Эйнштейн (Harvey 2006). Он указывал, что измерение зависит от системы отсчета наблюдателя, в связи с чем невозможно понимание пространства независимо от времени (Einstein 1922). Тем самым Эйнштейн переводил формулировки в плоскость пространственно-временных исследований. Его общая теория относительности обеспечивала возможность для новых комбинаций пространства и материи и предоставляла эмпирические свидетельства в пользу материалистического подхода к понятию пространства.

Концепции пространства, основанные на этих философских и математических предпосылках, используют многие представители социальных наук, однако есть и такие исследователи, которые утверждают, что пространству не следует отдавать добытый им приоритет. Вместо этого они исходят из другой философской традиции, в основе которой лежит категория места. Например, Тим Крессвелл утверждает, что философия места впервые возникает в трудах Платона и Аристотеля, «которые наделили место особенно могущественной позицией в реестре идей» (Cresswell 2015: 25). В греческом языке существует два слова, обозначающих место, – топос и хора. Первое обозначает место в абстрактном смысле картографии и схематизации, второе указывает на место в более экзистенциальном смысле (Berque 2010). Крессвелл (Cresswell 2015, см. также Casey 1998) считает, что Платон использует понятие хоры для обозначения вместилища с его содержимым, тогда как у Аристотеля оно означает более значительный сегмент пространства (например, в его хорологии¹⁰), а топос указывает на место меньшего масштаба.

Эдвард Кейси (Casey 1996, 1998) начинает свое исследование категории места с греческой философии, но в то же время в значительной степени опирается на работы феноменологов Эдмунда Гуссерля и Мориса Мерло-Понти. Он утверждает, что пространство является понятием, характерным для Нового времени, которому предшествовала домодерная идея места. Место является первичной и универсальной формой человеческого существования как такового, и Кейси «определяет свою программу как расширенную филологическую трактовку места, явно принимающую в расчет его данное в опыте (experiential) и наполненное агентностью основание» (Casey 1993: xv). Иными словами, Кейси отдает приоритет месту, включающему пространство, которое оказывается явлением частного порядка, проистекающим из места (Casey 1996). Из работ Кейси возникает определение места как некой глубинной категории, охватывающей весь жизненный опыт и смысл существования.

Представление Мартина Хайдеггера (Heidegger 2001 / Хайдеггер 2020) о «жительствовании» (dwelling/Wohnen) также используется в качестве философской отправной точки для постижения экзистенциальной непосредственности места в этнографической и феноменологической работе (Boatright 2015). Например, в эссе «Строительство. Жительствование. Мышление» Хайдеггер утверждает, что жительствование является пространственным процессом, включающим строительство и мышление, а акт жительствования создает место при помощи намеренного преобразования окружающей среды (Boatright 2015, Heidegger 2001). Жительствование есть основа деятельности по созданию места, оно отражает сплетение взаимоотношений человека с миром (Heidegger 2010 / Хайдеггер 1997). Таким образом, жительствование в хайдеггеровском смысле дает еще одно философское основание для утверждения, что фундаментом человеческой онтологии является место, а не пространство. Продолжающийся спор об онтологической значимости и первенстве места или пространства регулярно возникал в последующих дискуссиях в рамках географических, антропологических, средовых, психологических и архитектурных теорий, к которым мы обратимся.

Генеалогия французской социальной теории

Французские социальные теоретики, как правило, делают акцент на относительном понимании пространства и разрабатывают эту концепцию, расшифровывая пространственные практики в качестве одного из аспектов социального анализа власти и ее осуществления. Однако эти исследователи не вводят категориального определения пространства как абсолютного или относительного – их, скорее, интересует, каким образом физическое пространство и пространственные отношения подчиняют группы и индивидов или освобождают их от государства и других источников власти и знания. Такие авторы, как Пьер Бурдьё (Bourdieu 1977 [1972])¹¹, Анри Лефевр (Lefebvre 1991 [1974] / Лефевр 2015), Мишель Фуко (Foucault 1977 [1975] / Фуко 1999), Мишель де Серто (de Certeau 1984 [1980] / де Серто 2013), Жиль Делёз и Феликс Гваттари (Deleuze and Guattari 1987 [1980] / Делёз и Гваттари 2010), также обращаются к перемещениям тела и манипуляциям с ним и в качестве некоего измерения пространственного и политического контроля, что дает основание для тезисов, относящихся к концепции воплощенного пространства.

Среди всех французских социальных теоретиков наиболее значительный интерес к вместительности пространства и способности пространства и пространственных отношений производить и воспроизводить социальную жизнь проявляет Анри Лефевр. Согласно его утверждению, «пространство никогда не бывает пустым; оно всегда обладает значением» (Lefebvre 1991: 154 / Лефевр 2015: 159). Лефевр переосмысляет пространство, уходя от картезианского разделения между пространством и его идеологическими назначениями, – вместо этого он представляет единую унитарную теорию, которая сводит вместе разные модальности пространства (Merrifield 2002). Пространство у Лефевра рассматривается как социальный продукт, который маскирует противоречия собственного производства: Лефевр деконструирует эту «иллюзию прозрачности», выводя на поверхность то, каким образом социальное пространство складывается из понятийной триады пространственных практик, репрезентаций пространства и пространств репрезентации (Lefebvre 1974, 1991 / Лефевр 2015). Эта трехкомпонентная диалектическая модель формирует каркас для обнаружения способов производства пространства и демонстрации социальных противоречий, неотъемлемо присутствующих в данных формах производства. Хотя из работ Лефевра не вполне понятно, как в точности осуществляется взаимодействие между элементами этой модели и как они функционируют эмпирически, он утверждает, что три этих элемента – 1) пространственные практики, т. е. пространства, создаваемые при помощи жизненных практик, 2) репрезентации пространства, т. е. карты и теории пространственного планирования, и 3) пространственные репрезентации, т. е. изобразительное искусство, пространственные эксперименты и пространственные практики андеграунда, – можно анализировать с целью выявления скрытых способов производства пространства, что, в свою очередь, приведет к революционному действию (Lefebvre 1991 / Лефевр 2015, Shields 1991, Merrifield 2002). Разрабатываемая Лефевром теория пространства включает воплощенные пространственные практики и делает акцент на той роли, которую человеческое тело играет в производстве, а не просто в осознании пространства. Теория пространства Лефевра лежит в основе того представления о социальном производстве, которое будет рассмотрено в главе 3.

Пьер Бурдьё, предпринимая попытку связать человеческих агентов с пространственным доминированием (Bourdieu 1973, 1977), сосредотачивается на пространственном оформлении повседневного поведения, а также на том, каким образом социально-пространственный порядок транслируется в телесный опыт и практику. Предложенное Бурдьё ключевое понятие габитуса подразумевает генеративный и структурирующий принцип коллективных стратегий и социальных практик, который производит существующие структуры. В одной из ранних работ Бурдьё (Bourdieu 1973) кабильский дом [жилище группы берберов, проживающей на севере Алжира] предстает в качестве среды, в которой пространство тела и космическое пространство интегрируются при помощи метафорических и гомологических структур. В результате эта социальная структура воплощается и натурализуется в повседневной практике именно благодаря опыту жизни в наполненном символами пространстве дома. Понятие габитуса пространственно связывает социальную структуру с человеческим телом и пространственными практиками, поэтому возможность сопротивления им становится более наглядной. Влияние Бурдьё на концепцию воплощенного пространства будет рассмотрено в главе 5, а также в том разделе настоящей главы, где речь пойдет об антропологических генеалогиях.

Мишель Фуко в новаторской работе «Рождение тюрьмы» (Foucault 1977 [1975] / Фуко 1999) и в ряде интервью и лекций о пространстве (Foucault and Rabinow 1984) использует исторический подход, анализируя человеческое тело, пространственные отношения и архитектуру. Фуко рассматривает отношения власти и пространства, обращаясь к архитектуре как политической технологии, предназначенной для реализации интересов государства (то есть контроля и осуществления власти над индивидами) при помощи пространственной «канализации» повседневной жизни. Задачей подобной технологии является создание «покорного тела»¹² (Foucault 1977: 136 / Фуко 1999: 188) посредством отграничения и организации индивидов в пространстве. Фуко теоретически осмысляет способы, при помощи которых пространственные отношения и архитектура вносят свою лепту в сохранение власти одних групп над другими на уровне, включающем как контроль над перемещениями, так и надзор за телом в пространстве. В главе 3 мы обратимся к работам Фуко о социальном контроле и пространственной гувернаментальности.

В свою очередь, Мишель де Серто (de Certeau 1984) задается целью продемонстрировать, каким образом человеческие «способы делания» (ways of operating) формируют механизмы, при помощи которых «пользователи» пространства, организованного при помощи техник социокультурного производства, заново его присваивают (de Certeau 1984: xiv / де Серто 2013: 43). Эти практики артикулированы в подробностях повседневной жизни и используются группами или индивидами, «отныне оказавшимися в сетях „надзора“» (de Certeau 1984: xiv–xv / де Серто 2013: 44). Рассматривая прогулки по городу, наименование города, рассказывание и воспоминания о нем, де Серто разрабатывает теорию обжитого пространства, в котором пространственные практики уклоняются от дисциплинирования городского планирования и контроля со стороны власти. Пешая прогулка, подобно поведению городского фланера у Вальтера Беньямина (Benjamin 1999), представляет собой отталкивающееся от конкретного места пространственное действие, которое осуществляет создание и репрезентацию публичного пространства, а не подчиняется ему.

Власть у де Серто оказывается встроенной в пространство посредством территории и границ, при этом оружием сильного¹³ оказываются классификация, описание и разграничение – все это де Серто именует «стратегиями», – тогда как слабый использует «тактики» – скрытые перемещения, кратчайшие пути и маршруты, – чтобы оспорить пространственное доминирование. Тактики никогда не базируются на существовании некоего особого места для власти или идентичности – они представляют собой форму потребления, «никогда не производящую места в собственном смысле этого слова, но всегда использующую эти места и манипулирующую ими» (Cresswell 1997: 363). Именно поэтому пространственными тактиками слабого выступают мобильность и обособленность от рационализированных пространств власти. В этом смысле пешеход не тождествен мигранту или путешественнику, который после прибытия в пункт назначения принимает соответствующую идентичность и оказывается под контролем государства.

Жиль Делёз и Феликс Гваттари (Deleuze and Guattari 1987 / Делёз и Гваттари 2010) также проявляют интерес к тому, каким образом люди противостоят пространственному дисциплинированию и государству. Они проводят различие между упорядоченными и иерархическими махинациями государства и боевой машиной кочевника, который использует траекторию бегства либо перемещается по точкам и узлам, а не от одного места к другому (Deleuze and Guattari 1986). В этом смысле Делёз совершает разрыв с Фуко, делая следующее утверждение:

«Фуко, скорее, удивляло следующее: со всей этой властью, с ее уловками, ее лицемерием мы тем не менее можем сопротивляться. Меня же удивляет совсем другое. Утечки повсюду, но правительствам удается все закупорить. Мы рассматриваем одну проблему с противоположных точек зрения. Вы правы, общество – это флюид, хуже того, это газ. Для Фуко же это архитектура» (Deleuze 2006: 280 / Делёз 2016: 85).

В пространственном анализе Делёза и Гваттари (Deleuze and Guattari 1986) номад избегает государства, никогда не возвращаясь на какую-то территорию, проскальзывая сквозь покрытые бороздами пространства власти и оставаясь вне подчинения дисциплине: фигура номада предстает метафорой тех сил, которые сопротивляются контролю со стороны государства. Данная пространственная мобильность, основанная на горизонтальной перспективе подвижных смыслов, дрейфующих связей и врéменных столкновений (Chambers 1986; Hannam, Sheller and Urry 2006), характерна для соседства городских встреч или спонтанного уличного театра и политического действия (Copjec and Sorkin 1999, Amin and Thrift 2002 / Амин и Трифт 2017, Merrifield 2013). Кроме того, подобная мобильность обнаруживается в мире международных аэропортов с их торговыми центрами, ресторанами, банками, почтовыми отделениями, телефонами, барами, видеоиграми, креслами для просмотра телепередач и охранниками – аэропорт предстает мегаполисом-симулякром, в котором обитают современные номады (Augé 1995 / Оже 2017, Chambers 1990). Внутри миниатюризированного мира аэропорта метафора номада становится эмблематичной для определений пространства постмодерна (Augé 1995 / Оже 2017, Looser 2012).

Географическая генеалогия

Осмысление пространства или места в работах географов зависит от их философского бэкграунда. Например, географы-марксисты наподобие Дэвида Харви (Harvey 1990 / Харви 2021, Harvey 2006) и Нила Смита (N. Smith 1984, 2008) заявляют о первичности пространства вне зависимости от того, является ли оно абсолютным или относительным, и выступают за анализ производства и воспроизводства пространства в духе Лефевра (Lefebvre 1974 [1991] / Лефевр 2015). Географы-гуманисты и феноменологи, такие как Эдвард Релф (Relph 1976), И-Фу Туан (Tuan 1977), Дейв Симон (Seamon 1979), Энн Баттимер (Buttimer and Seamon 1980) и Тим Крессвелл (Cresswell 1997, 2015), начинают свои исследования с опыта места. Две указанные школы географической мысли явно движутся параллельными траекториями, но иногда эти параллели, впрочем, пересекаются.

Дэвид Харви как в своей первой книге «Социальная справедливость и город» (Harvey 1973 / Харви 2018), так и в последующих работах (Harvey 1990 / Харви 2021, Harvey 2006) проявлял интерес к пространству в качестве одного из способов понимания процессов городского развития при капитализме. В ответ на вопрос «Что такое пространство?» Харви ставит другой вопрос: «Как получается, что разные человеческие практики создают и используют различные концептуальные представления о пространстве?» (Harvey 1973: 13 / Харви 2018: 16–17). Чтобы охарактеризовать эти различные концептуальные представления, Харви разрабатывает получившее широкую известность тройное разграничение абсолютного, относительного и реляционного (соотносительного) пространств, подчеркивая, что данные аспекты находятся в постоянном взаимодействии:

Если пространство рассматривается как абсолютное, то оно становится «вещью в себе», существующей независимо от материи. В таком случае оно обладает структурой, которая может быть использована для классификации или индивидуализации феноменов. Представление об относительном пространстве предполагает, что оно понимается как отношение между объектами, которое существует лишь потому, что существуют и соотносятся друг с другом сами эти объекты. Пространство можно рассматривать как относительное и в еще одном смысле, в котором я предпочитаю говорить о реляционном пространстве, – это пространство, воспринимаемое в духе Лейбница как содержащееся в объектах: речь идет о том, что объект, можно сказать, существует лишь постольку, поскольку содержит и представляет в себе отношения к другим объектам (Harvey 2006: 121)¹⁴.

С точки зрения Харви, отношения собственности создают абсолютные пространства, тогда как перемещения товаров, людей и услуг происходят в пространстве относительном, «потому что оно требует инвестиций денег, времени, энергии и т. д. для преодоления расстояний» (Harvey 1973: 13 / Харви 2018: 17). Примером же реляционного пространства является соотношение друг с другом участков земли – важный аспект человеческой социальной практики (Harvey 1973)¹⁵. Реляционные процессы фокусируются на диалектике понимания пространства, и Харви убедительно показывает, что люди неизбежно располагаются во всех трех указанных типах пространства одновременно, но при этом не обязательно соблюдается их равенство. В то же время Харви отмечает, что, несмотря на вдохновляющую новизну этого диалектического противоречия, его сложно применить в каком-либо привычном эмпирическом или позитивистском смысле (Harvey 2006).

Ученик Харви Нил Смит (Smith 1984) предупреждает, что понятие пространства зачастую воспринимается как нечто само собой разумеющееся и поэтому требует критического рассмотрения для обнаружения его противоречивых смыслов. Для самого Смита центральным моментом становится географическое пространство или, в еще более общем смысле, «пространство человеческой деятельности, начиная от архитектурного пространства на низовом уровне и вплоть до масштаба всей поверхности планеты» (Smith 1990: 66). Смит отличает географическое пространство от абсолютного и относительного и заново вводит понятие социального пространства, связывая его с испытывающими влияние марксизма теоретическими традициями при помощи анализа материального производства этого пространства. Для выполнения данной задачи он обращается к трем направлениям исследований, значимым для развития постпозитивистской географической теории: 1) гуманистической географии, заявляющей о значимости субъективных модусов знания, 2) радикальной политической традиции, интерпретирующей пространство одновременно и как цель, и как порождение социальных сил, и 3) концепции производства пространства, предполагающей «рассмотрение географического пространства в качестве социального продукта» (Smith 1990: 77).

Географы-гуманисты анализируют место, а не пространство, исходя из представления Хайдеггера (Heidegger 2001, 2010 / Хайдеггер 2020, 1997) о жительствовании и заброшенности человека в мир. Место определяется в качестве пространства, которое приобрело культурный и интимный характер, с акцентом на обитаемости и ощущении себя как дома. Географы-гуманисты используют для изучения места феноменологические методы, допуская, что связь людей с местом посредством времени или генеалогии является отношением естественного характера (Seamon 2014). Эдвард Релф (Relph 1976) приходит к концепции «безместья», которая возникает в тот момент, когда нарушаются все три составляющие места: физическое окружение, деятельность и смысл, тогда как Джон Эгнью (Agnew 2005) указывает, что аутентичность мест доиндустриальной эпохи утрачена вместе с наступлением единообразия модерна. Смысл и аутентичность также имеют первоочередное значение в тех работах Туана (Tuan 1977), Симона (Seamon 1979, 2014) и Релфа (Relph 1981), где исследуется, каким образом конкретные места уничтожаются современной архитектурой и планированием. Эдвард Кейси (Casey 1993) усиливает аргументацию Релфа, утверждая, что жизнь настолько «местоориентирована», что идея безместности вызывает глубокое беспокойство.

Определение места у Эгнью (Agnew 2005) как «локации, местной специфики и ощущения места» (location, locale and sense of place) формирует преемственность между обобщающими и партикуляристскими концепциями:

Во-первых, место как локация или позиция в пространстве, где помещаются та или иная деятельность либо объект, соотносится с другими позициями или локациями благодаря взаимодействию и перемещениям между ними. Именно так осмысляется город или иное поселение. Второе, промежуточное, определение предполагает рассмотрение места как местной специфики или антуража, в котором происходят повседневные занятия. Локация в данном случае оказывается не просто адресом, а тем «где», в котором происходят социальная жизнь и трансформация окружающей среды. В качестве примеров можно привести такие антуражи повседневной жизни, как рабочие места, жилье, торговые центры, церкви и т. д. В-третьих, место понимается как ощущение места или идентификация с местом, в качестве уникального сообщества, ландшафта и морального порядка. В рамках данной конструкции каждое место является особым и, следовательно, единичным (Agnew 2005: 2).

Это трехкомпонентное определение Эгнью удачно работает в качестве набора дескриптивных категорий и дает четкое определение пространства. Эгнью делает важный акцент, настаивая, что дихотомия пространство/место фактически представляет собой континуум масштабов, протянувшийся между позициями и восприятиями опыта близости и опыта дали.

Географ Мишель Люссо (Lussault 2007) разрабатывает иную грамматику пространства, используя термины масштаба (scale). В таком случае место оказывается мельчайшей неделимой единицей, для которой характерны границы и близость, а пространство выступает сферой или территорией, которая напоминает место, но является делимой и сопряженной с чрезвычайно широкой, открытой и не ограниченной какими-либо пределами сетью связей. Люссо утверждает, что пространство, в котором живет человек,

при более пристальном рассмотрении имеет составной характер: пространство – это смешение, неотделимое, с одной стороны, от материальных форм и структур различных масштабов… вплоть до чрезвычайно разнообразного набора идеальных сущностей, от минимально осмысляемых до наиболее объективируемых, от самых индивидуальных до самых общих, от ментальных образов и репрезентаций, которые более или менее напрямую ассоциируются с чувственным опытом, до самых абстрактных идей, полностью или частично обособленных от конкретного пространственного референта (Lussault 2011: 1–2).

В пространственном анализе Люссо подчеркиваются перформативные функции образов, историй и языка в производстве пространства повседневной жизни (Lussault 2007, 2011).

Интерес к географическому пространству проявляет и такой исследователь, как Эдвард Соджа, но в его работах оно соотносится с пространством тела. Соджа дает теоретическое осмысление пространства как «многослойной географии социально сконструированных и дифференцированных узловых регионов, встроенных во множество различных уровней вокруг мобильных персональных пространств человеческого тела и более устойчивых социальных локаций поселений» (Soja 1989: 8). В этой модели онтологической пространственности человеческий субъект помещается в географическую формацию. В работе «В поисках пространственной справедливости» (Soja 2010) Соджа отдает предпочтение пространству как первичному фактору, однако в разрабатываемой им теории «третьего пространства», напротив, утверждает, что

именно в третьем пространстве сходится воедино всё: субъективность и объективность, абстрактное и конкретное, реальное и воображаемое, познаваемое и невообразимое, повторяющееся и различное, структура и действие, разум и тело, сознание и бессознательное, дисциплинарное и трансдисциплинарное, повседневная жизнь и бесконечная история (Soja 1996: 56–57).

В теории «третьего пространства» Соджа уходит от случайных определений пространства и места, предлагая понимать человеческую пространственность как фактор, обуславливающий социальные изменения.

С другой стороны, Дорин Мэсси (Massey 2005) рассматривает пространство как производное от того, кто в нем обитает: это открытая интерактивная система, взаимосвязи внутри которой предоставляют возможность для социальных и политических отношений между множеством людей. В тезисах Мэсси переплетаются некоторые предметы интереса гуманистов, у которых место основано исключительно на человеческом опыте, и географов-марксистов, у которых пространство есть продукт властных отношений и политической борьбы.

Рассмотренные интегрированные позиции характеризуют использование категорий пространства и места в сегодняшней географии. Многие из приведенных формулировок являются основой для концепций пространства и места в теории архитектуры, психологии среды и антропологии.

Архитектурная генеалогия

Теоретики и историки архитектуры больше занимались формой и процессами формообразования, нежели вопросами пространства и места. Определенный интерес к понятию пространства, существовавший у архитекторов между 1890 и 1970 годами, угас в тот самый момент, когда пространственный поворот обрел популярность в социальных науках (Üngür 2011). Адриан Форти в работе «Слова и здания: словарь современной архитектуры» (Forty 2000) прослеживает использование формы и ее отношения к пространству вплоть до Канта (Kant 1781 / Кант 1994). В то же время Форти связывает идею пространства в архитектуре с генеалогией немецких философов, в особенности с такой фигурой, как Готфрид Земпер¹⁶ (Semper et al. 2004 [1860]), который «предположил, что первым импульсом архитектуры было огораживание пространства» (Üngür 2011: 132), а материал и форма строения выступали вторичным фактором.

Некоторые архитекторы рассматривают понятие пространства как основополагающее для модернизма. Работа Зигфрида Гидиона «Пространство, время и архитектура: рост новой традиции» (Giedion 1941) положила начало тому «культу абстрактного пространства», который пережил расцвет в 1950–1960‐х годах (Sabatino 2007). Книга Бруно Дзеви «Архитектура как пространство: как видеть архитектуру» (Zevi 1957 [1948]) стала вкладом в это модернистское представление с точки зрения истории архитектуры, которая идентифицирует пространство как определяющее, вдохновляющее и освещающее архитектурные творения таким образом, что их красота – или безразличие – выставляется напоказ. Как утверждает Бернар Чуми (Tschumi 1987), архитектура в свое время была искусством меры и пропорции, позволявшим людям измерять пространство и время. Но, несмотря на это, наряду с «дерегулированием архитектуры», то есть состоявшимся с наступлением модернизма нарушением соотношения между означаемым и означающим, архитектура в большей степени стала подиумом для света и материалов. Бакминстер Фуллер рассматривал это новое отношение между пространством и светом при помощи экспериментов с геодезическим куполом¹⁷ и быстровозводимыми конструкциями (Filler 2013). Кроме того, категория пространства появляется в работах Рэма Колхаса, например в его эссе о мусорном пространстве (junk-space) – оставляемых людьми отбросах и отходах, которые загрязняют планету и вселенную останками модернизма (Koolhaas 2001 / Колхас 2015). Во всех этих работах подразумевается, что у пространства есть собственная роль в архитектурном мышлении, но оно остается вторичным в сравнении с архитектурной формой, материалами и замыслом.

Месту как понятию архитектуры придавалось сравнительно мало значения, за исключением работ историка-урбаниста и архитектора Долорес Хейден (Hayden 1995), историка архитектуры Делла Аптона (Upton 2008) и архитекторов Чарльза Мура (Moore 1966) и Ариджита Сена (Sen and Silverman 2014). Мур в своей работе «Создание места» (Moore 1966) уводит архитектурную дискуссию от формалистских представлений о пространстве, фокусируясь на повседневном и вернакулярном (Sabatino 2007).

В попытке отбросить наши стандартные представления о форме и ее создании, а также о пространстве и его значимости я использовал, вероятно, более размытую идею места как упорядочивания всей окружающей среды, в центре которой находятся представители цивилизации, как создания смысла, как проецирования образа цивилизации вовне (Moore 1966: 20).

Наряду со своими коллегами Донлином Линдоном и Джеральдом Алленом, Мур разрабатывал эту концепцию места, исследуя характеристики небольших фрагментов города в работе «Место домов» (Moore 1974). В план для Кресги-колледжа Калифорнийского университета в Санта-Крузе Мур включил кампус с местами для личных встреч, а жилье, которое он в дальнейшем строил в Нью-Хейвене, было организовано вокруг площадей (piazzas) – зон социального взаимодействия¹⁸ (Sabatino 2007). Понятие пространства в творчестве Мура отсылает к вернакулярным формам, а традиционная архитектура получает новую интерпретацию в современном обличье.

Делл Аптон точно так же привержен идее оживления рядовой американской архитектуры – в его работах много говорится о месте как «сцене» (Upton 1997: 174). Аптон утверждает, что способ, при помощи которого отдельные места позволяют разворачиваться человеческой деятельности, связан с их символическим значением и невидимыми процессами их производства. На работы Аптона опирается Ариджит Сен, одновременно испытывающий влияние художников, работающих в поле перформативных искусств, и дизайнеров, которые «изучают висцеральную (инстинктивную) вовлеченность в среду и занимаются созданием мест при помощи перформанса, созидания и разыгрывания ролей» (Sen and Silverman 2014: 5).

Наиболее значимый вклад в архитектурное и историко-урбанистическое определение места обнаруживается в работах Долорес Хейден – выше уже упоминалось ее особое внимание к определениям понятия «место». В книге «Сила места» Хейден рассматривает, каким образом множество смыслов и способов познания места превращают его в «мощный источник памяти, в нечто вроде узора, где все взаимосвязано друг с другом» (Hayden 1995: 18). Свое утверждение, что место должно находиться в центре любой истории городского ландшафта, Хейден иллюстрирует при помощи исторических фотографий, личных сюжетов, интервью и архивных документов, используемых ею для того, чтобы воссоздать забытые и исчезнувшие истории рабочих и женщин в центральном районе Лос-Анджелеса и отдать им дань уважения. Место у Хейден предстает не просто научным конструктом, а репрезентацией и свидетельством локальных историй людей, тем самым обеспечивая потенциальное поле для политического сопротивления и активизма на уровне местного сообщества.

Еще одним концептуальным осмыслением места в архитектуре является использование теории ассамбляжа, которая была разработана на базе работ Делёза и Гваттари (Deleuze and Guattari 1987 / Делёз и Гваттари 2010) и Мануэля Деланды (DeLanda 2006 / Деланда 2018) и применена к изучению места Кимом Доуви (Dovey 2010). По его мнению, именно связь между материальными элементами, такими как дома, знаки, товары и люди, создает место, или, согласно формулировке Доуви, «место-ассамбляж» (Dovey 2010: 16). Данное определение используется для более динамичного описания, которое ухватывает изменение и движение мгновенного схождения вещей. Теория ассамбляжа предоставляет способ понимания экспериментального, материального и репрезентационного измерений места без эссенциализирующих (овеществленных) и закрытых смыслов других теорий (Dovey 2010).

Хотя теоретики архитектуры не проявляли такого же внимания к категориям пространства и места, как философы, представители французской социальной теории и географы, следует отметить, что создание, разрушение или перестройка пространств и мест зачастую происходят именно благодаря архитектурным интервенциям. Реакцией на недостаточное теоретическое осмысление отношений человека и окружающей среды и значимости места для людей в архитектуре стало появление такого направления, как психология среды, где заодно критикуется и невнимание к материальному контексту в психологической теории.

Генеалогия психологии среды

В психологии среды понятие места используется для указания на широкий набор смыслов, включая пространственную локацию, ощущение места и констелляцию материальных объектов, обладающих специфическим набором значений и допущений (affordances)¹⁹. Представители психологии среды делают акцент на отношениях между людьми и материальным миром, опосредованных опытом и эмоциями, проявляя особый интерес к таким понятиям, как привязанность к месту и идентичность места, в которых прожитый опыт осмысляется как встроенный в ощущение человеком своего «я» и групповую идентичность (Low and Altman 1992, Low 1992, Duyvendak 2011, Manzo and Devine-Wright 2014). Задача понять взаимодействия между человеком и окружающей средой через опыт восходит к интересу географа И-Фу Туана к месту как уникальной и сложной среде, укорененной в прошлом, и формулируется на основании следующего его предположения:

Место выступает инкарнацией различных видов человеческого опыта и надежд. Место является не только фактом, требующим объяснения в рамках более масштабной структуры пространства, но и реальностью, которую необходимо прояснить и понять с точки зрения людей, наделяющих ее смыслом (Tuan 1979: 387).

Предложенные Туаном гуманистические интерпретации места используются в большинстве эмпирических исследований взаимодействия человека и среды и в поведенческих науках с применением ряда качественных и количественных методологий, включая этнографию.

Психологию среды от других направлений психологии отличает сосредоточенность на включенности индивида в окружающую среду и неотделимости от нее. Например, Харолд М. Прошански, один из основателей этого направления, использует понятие идентичности места для осмысления своего тезиса о том, что объекты материального имущества и различные измерения городского контекста одновременно являются социальными, культурными и психологическими по своей природе. Задача, которую ставит Прошански, заключается не в создании новых разновидностей детерминизма экологического или архитектурного толка, а в перемещении «оптики» анализа с социального контекста на материальный, которым зачастую пренебрегают (Proshansky 1978). Как утверждает Прошански,

городская среда, по сути, представляет собой антропогенную среду (built environment), которая не только выражает человеческое поведение и опыт, но и формирует их и оказывает на них влияние. В силу того, что место-идентичность (place-identity) индивида одновременно предопределяет это взаимовлияние личности и среды и модифицируется им, для психологии среды место-идентичность становится ключевым исследовательским инструментом. Кроме того, поскольку любой материальный антураж (искусственный или иной) одновременно представляет собой психологическую, социальную и культурную среду, место-идентичность является теоретическим конструктом, совершенно неотъемлемым для понимания развития и выражения других субидентичностей индивида, например пола и рода занятий (Proshansky 1978: 156).

Концептуальный подход, разработанный Прошански, получает дальнейшее развитие у Орестиса Дроселтиса и Вивиан Л. Виньоль, которые различают «три измерения идентификации места: привязанность/саморасширение, средовое соответствие и конгруэнтность места и „я“» (Droseltis and Vignoles 2010: 23). Эти авторы рассматривают идентичность места и прочные связи с местом в качестве единой модели, хотя другие теоретики утверждают, что аффективная привязанность к месту и идентичность места являются отдельными конструкциями (Hernández, Martin, Ruiz and Hidalgo 2010), либо аффективная привязанность к месту поглощает идентичность места (Hinds and Sparks 2008; Kyle, Graef and Manning, 2005), либо же идентичность места и аффективная привязанность к месту поглощаются иным конструктом наподобие ощущения места (Jorgensen and Stedman, 2001).

В еще одном активно исследуемом аспекте опыта места – привязанности к месту (place attachment) – уделяется внимание различию между абстрактным пространством и наполненным смыслом местом (Lewicka 2011). Даже в эпоху глобализации идея привязанности к месту остается жизнеспособной в силу нарастающей в нашем турбулентном мире политической значимости места, определяемого как локальное сообщество. Однако некритическое использование понятия места в рассуждениях о привязанности к месту подчеркивает

противоречия между дисциплинами, проявляющими интерес к 1) социокультурным аспектам места, таким как привязанность к сообществу, 2) биофизическим аспектам места с акцентом на «антураже или вместилище» и 3) интеграции динамики социокультурных и естественных антуражей в исследования привязанности к месту (Raymond, Brown, and Weber 2010: 422).

Примечательным моментом проделанной психологами среды работы является устойчивый акцент на характеристиках личности, а не собственно места. Это настолько заметно, что Лейла Скэннелл и Роберт Гиффорд обеспокоены, что в случае, когда «привязанность ориентирована на других людей, которые проживают в этом месте, а не на отдельные аспекты самого места, эта привязанность считается имеющей социальную основу связью с местом (place bond)» (Scannell and Gifford 2010: 4). Другие исследователи допускают, что привязанность может заключаться в физических особенностях и материальности конкретного места. В таких работах, как Stokols and Shumaker (1981), a также Low, Taplin and Scheld (2005), в качестве компонентов привязанности к месту выявляются физические характеристики, элементы материальной культуры и географические маркеры, в особенности предоставляющие возможности (инфраструктуру или ресурсы) для поддержки людей и их социальных и психологических целей. Широкий спектр антуражей, от искусственных до естественных сред, а также масштабный набор методов и примеров их применения представляют в своей работе о привязанности к месту Линн Мэнзо и Патрик Дивайн-Райт (Manzo and Devine-Wright 2014). Они демонстрируют, что, несмотря на указанные выше успехи в теории и методологии, в самом понятии привязанности к месту сохраняется исходная идея, что люди всегда воплощены (embodied) в месте и встроены в него.

Специалисты по психологии среды определяют место как результат взаимодействия человека со средой либо как посредника в этом процессе и не различают категории пространства и места. Пространство в этой области исследований было выявлено как значимое понятие лишь недавно (Gieseking, Mangold, Katz, Low and Saegert 2014). Место в рамках психологии среды по-прежнему сохраняет отдельные элементы своих гуманистических оснований благодаря работам Туана (Tuan 1979) и других исследователей, которые используют образы места и воображаемые представления о нем, связанные с расположением значимых сообществ и локальной культурой. Сложности с этим допущением возникают и у антропологов, однако последние достигли более значимых результатов в разработке теорий и методов, выходящих за рамки данного ограничения.

Антропологическая генеалогия

Многие антропологические концептуализации проистекают из представления французского социолога Пьера Бурдьё о том, что пространство не может обладать значением отдельно от практики. Например, теория практики Бурдьё становится отправной точкой для работы Генриетты Мур (Moore 1986), посвященной интерпретации способов, при помощи которых пространство наделяется гендерно дифференцированными значениями у эндо, одной из групп народа мараквет в Кении. В этнографическом исследовании Мур пространство приобретает значение лишь в тот момент, когда акторы задействуют его в практике, однако Мур не останавливается на этом и задается вопросом, почему в данных интерпретациях доминируют значения, которые выгодны для мужчин. Например, женщины эндо отождествляются с домом, но значения, подразумеваемые при использовании домашней сферы, ставят на привилегированное место экономическое и социальное положение мужчин. Пространства, с точки зрения Мур, подчинены множеству интерпретаций, но при этом она отвергает идею о том, что господствующие и лишенные голоса группы (соответственно мужчины и женщины) обладают разными культурными моделями, производящими особые интерпретации пространства. Напротив, мужчины и женщины располагают одной и той же понятийной структурой, но вступают в нее в разных статусах и поэтому подвергают ее разным интерпретациям (Moore 1986). Эти изобретательные интерпретации обусловлены представлением о полисемичности (многозначности) пространств.

Маргарет Родмен (Rodman 1992) разделяет позицию Мур о том, что пространства обладают уникальными реалиями для каждого их обитателя, и даже при наличии общих смыслов с другими людьми представления других людей зачастую оказываются конкурирующими и оспариваемыми. Для указания на эти территории личного и культурного смысла Родмен использует понятие места, а не пространства, предполагая, что антропологам следует наращивать потенциал именно категории места, возвращая контроль над его смыслами тем, кто действительно его формирует, а многоголосие обитателей конкретного места должно вдохновлять антропологические исследования этого места (Rodman 1992). Для реализации этих задач Родмен предлагает понятие мультилокальности, описывающее различные аспекты места (мест), затронутые воздействием модерна, имперской истории и современных контекстов. Помимо согласования полисемичных смыслов, концепция мультилокальности предназначена для понимания множественных незападных и неевропоцентричных точек зрения на конструирование места, что позволяет проводить более децентрализованный анализ. Кроме того, мультилокальность полезна для понимания сети взаимосвязей между отдельными местами, а также рефлексивных качеств формирования идентичности и конструирования места в условиях, когда люди все больше перемещаются по земному шару (Rodman 1992).

Полифонический (multivocal) подход Родмен заставляет услышать редко звучащие голоса, например голоса коренных народов, которые используют автохтонные образы укорененности для указания на то, что они неотделимы от своего места, или для утверждения о первозданном единстве с землей. Родмен отдает предпочтение месту в качестве обитаемого пространства индивидуального опыта и концентрирует свое исследование на том, «каким образом различные акторы конструируют, оспаривают и обосновывают опыт пребывания в конкретном месте» (Rodman 1992: 652).

Тим Ингольд (Ingold 2007, 2010; Ingold and Vergunst 2008) также разочарован понятием пространства как слишком абстрактным и объективирующим исследование человеческих и нечеловеческих практик. Опираясь на работы Марселя Мосса (Mauss 1950 / Мосс 2011) и Пьера Бурдьё (Bourdieu 1977), Ингольд понимает пространство с точки зрения перемещений человеческого тела наподобие ходьбы и других повседневных действий. Как и географы-гуманисты и специалисты по психологии среды, Ингольд помещает в центр своего подхода жительствование (dwelling) и ландшафт, однако специфика его концепции заключается в том, что в изображение окружающей среды включаются и человеческие, и нечеловеческие жизни. Этнографические исследования Ингольда, к которым мы еще вернемся при рассмотрении воплощенного пространства в главе 5, наполнены интересом к «навыкам и практикам, посредством которых люди воспринимают и понимают свои непосредственные окружения, благодаря чему они чувствуют себя как дома, принимаясь за преобразование мира» (Lorimer 2011: 251).

Некоторые антропологи осмысляют пространство и место при помощи сюжетов, отражающих способы конструирования восприятия и опыта места у различных локальных народов (Feld and Basso 1996). Подобные работы в основном фокусируются на локальных теориях жительствования, опирающихся на сенсорные и основанные на языке подходы, которые будут рассмотрены в главах 5 и 6. Одним из примеров таких исследований является продолжительная полевая работа Кейта Бассо среди индейского племени западных апачей, в ходе которой было обнаружено взаимодействие между территорией и «я» в качестве отражения моральных отношений. Истории о различных местах и их названиях, приводящие в движение авторитет предков, представляют собой «символические референтные точки для морального воображения и его практические координаты для актуальных жизненных реалий» (Basso 1988: 102). Западные апачи используют ландшафт в качестве мнемонического инструмента авторефлексивной деятельности – действия, необходимого для обретения мудрости. Последняя, будучи способностью к провидческому мышлению, перенимается у старших, чье знание осуществляется посредством посещения отдельных мест, наименования и вспоминания традиционных историй (Basso 1996). Размышляя о сюжетах, которые разыгрываются в конкретном месте, и предках, которые положили им начало, апачи населяют свой ландшафт, а ландшафт поселяется в них – таким образом складываются устойчивые взаимоотношения между человеком и местом. Понимание места происходит посредством обитания в нем и самоотождествления с землей.

Австралийские аборигены так же, как и апачи, рассказывают о своих предках истории, помещенные в географический контекст, однако их сюжеты имеют иной характер и иные функции (Myers 1991, Morphy 1995). В племени пинтупи, как утверждает Фред Майерс, отношения между местом и семьей связаны с идеей «Мечтания» (Dreaming) – с сюжетами о мифологическом прошлом, в котором тотемные предки путешествуют от одного места к другому и в конечном итоге становятся частью территории (Myers 1991). К «Мечтанию» относятся способы, при помощи которых пинтупи формируют свое «я» и узнают о своей идентичности; отдельный человек владеет местом и обретает право жить на той или иной территории и связанное с ней сакральное знание. «Мечтание» противопоставляется непосредственному и наглядному миру, составляя невидимую, но первичную реальность, которая имеет неизменный и вневременной характер. Майерс предполагает, что пинтупи преобразуют ландшафт в повествование, обращаясь к «Мечтанию» в своих взаимодействиях с территорией и используя любое место в качестве мнемонического инструмента для рассказывания и реактуализации истории всей их «страны» (Myers 1991: 66).

Однако наделение места смыслом не ограничивается рассказыванием историй: этот процесс подразумевает и сложный набор звуковых, обонятельных, осязательных и иных чувственных восприятий, или сенсориума, – к этому аспекту мы обратимся в главе 5 (Feld 1990, 1996; Roseman 1998; Weiner 1991; Peterson 2010). Примером подобной сенсорной и пространственной этнографии выступает описанное Мариной Роузмен использование малайским племенем темиаров песен для картографирования их исторических отношений с дождевыми лесами, предъявления прав на их ресурсы и переноса леса в культуру при помощи освобождения лесных духов в песне, которую необходимо исполнять в снах и ритуалах (Roseman 1998).

Иной критический подход предлагает Альберто Корсин Хименес (Jiménez 2003), сохраняющий понятие пространства, но при этом настаивающий, что оно является социально сконструированным концептом. Антропология, по мнению Хименеса, пребывает под воздействием наследия Дюркгейма в том смысле, что пространство рассматривается как способ классификации территорий, которые в ином случае были бы гомогенными, хотя этому наследию бросают вызов теории практики Бурдьё и Гидденса (Bourdieu 1977; Giddens 1984 / Гидденс 2005). Тем не менее Хименес утверждает, что антропологические концепции места и ландшафта сохраняют этот априорно территориальный смысл, получающий выражение в виде интереса к пространственной «привязке» (siting) культуры. Кроме того, Хименес настаивает, что

пространство больше не является категорией с неподвижными и онтологическими атрибутами – оно предстает в качестве становления, как эмерджентная характеристика социальных взаимоотношений. Последние имеют неотъемлемо пространственный характер, а пространство выступает инструментом и измерением человеческой социальности (Jiménez 2003: 140).

Таким образом, пространство оказывается условием или возможностью, потенциалом социальных отношений; пространство есть то, что люди делают, а не то, чем они являются. Собственно материальный ландшафт в исследовании Хименеса уходит на второй план, поскольку пространство становится измерением социальной жизни и формой агентности.

Таким образом, мы обнаруживаем разногласия между теми исследователями, которые используют понятие места и теории жительствования для осмысления отношений между людьми и окружающей средой, и теми, кто отдает предпочтение концепции социального конструирования пространства как инструмента понимания культурных смыслов. Например, Фред Майерс (Myers 2002) критикует Эдварда Кейси (Casey 1996) и Тима Ингольда (Ingold 1996) за слишком активное отрицание культурного и социального конструирования, выступая за восстановление в правах практик и возвращение к такому анализу социальных и политических процессов, в котором различные места нагружаются значением и ценностью. Онтология жительствования у Кейси и Ингольда и их отрицание «культурализации пространства» не допускают такого рода субъективности и ориентации социальных практик австралийских аборигенов, полагает Майерс. «Люди не просто „переживают“ мир – они учатся, а фактически строго приучаются обозначать свои переживания отличительными способами» (Myers 2002: 103).

Кроме того, Майерс обеспокоен тем, что при всей обоснованности включения характеристик ландшафта в модель создающих домашнюю обстановку повседневных занятий, которое подразумевает концепция «жительствования», она одновременно восстанавливает в правах хайдеггеровский примитивизм и различие между модерными и домодерным. Майерс соглашается с замечанием Ингольда об отсутствии необходимости в «противопоставлении материального и ментального, экологических взаимодействий в природе и культурной конструкции природы» (Ingold 1996: 144), однако осмысляет социальное посредничество места в качестве диалектической модели конструирования. Эта полемика продолжает оказывать влияние на различные способы понимания пространства и места в современной антропологии.

Археологическая генеалогия

Собственный вклад в идею активной вовлеченности человека в мир посредством практик и устойчивых социальных отношений внесли и археологи, чьи исследования исторических и доисторических памятников нацелены на поиск концептуализаций, подразумевающих агентность. Как утверждает Уэнди Эшмор (Ashmore 2008), у всякого места есть свое значение, привязанное к нему благодаря прошлому и нынешнему опыту людей. Кроме того, как и в уже упоминавшейся работе Маргарет Родмен (Rodman 2001), указывается, что любое место может обладать альтернативными смыслами, или «биографиями», которые могут появляться в разное время и в разных локациях. В центре внимания Эшмор находятся способы, при помощи которых археологи могут давать оценку разнообразию древних обществ, распознавая множественные значения, воплощенные в процессе создания конкретных мест. По мнению Эшмор, материальные структуры фиксируют смыслы и практики, которые вписывают их в социальную память (Ashmore 2008).

Кристофер Тилли, обращаясь к рассмотрению понятий пространства и места, в итоге делает акцент на третьей конструкции – «ландшафте», считая его более полезной для археологов идеей. С точки зрения Тилли,

ландшафт представляет собой ряд имеющих название локаций, набор соотносящихся друг с другом мест, связанных маршрутами, перемещениями и сюжетами. Он выступает некой «естественной» топографией, перспективно связанной с экзистенциальным бытием тела в пространстве социума (societal space). Это культурный код для жизни, анонимный «текст», подлежащий прочтению и интерпретации, нечто вроде записной книжки, масштаб практики человека и для человека, способ жительствования и опыта (Tilley 1994: 34).

Тилли рассматривает ландшафт как систему упорядочения и означивания, которая производит социальные отношения. Он утверждает, что в понятии места делается акцент на различии и единичности, тогда как ландшафт является чем-то более целостным, охватывающим более широкий спектр социальных процессов и отношений.

Барбара Бендер (Bender 1993) считает, что «ландшафты создаются людьми – посредством их опыта и включенности в окружающий их мир» (Bender 1993: 1) вне зависимости от масштаба, дистанции или степени воображения. Памела Стюарт и Эндрю Стратерн добавляют, что именно ландшафт, его восприятия и привязанные к нему ценности «выступают ценностным кодом и прикрепляют воспоминания к местам, которые становятся локусами исторической идентичности» (Stewart and Strathern 2003: 1). К аналогичному выводу приходит Виктор Бачли (Бюхли). В работе «Антропология архитектуры» (Buchli 2013 / Бюхли 2017) он обращается к материальности места, изучая, какими способами комбинация строительных материалов, архитектурные объекты или сложные искусственные среды обуславливают человеческие отношения. Бачли, как и Бендер, Тилли, Стюарт и Стратерн, отдает предпочтение материальности места и использует материальную культуру и ландшафт в качестве входных точек для понимания человеческого опыта бытия-в-мире.

Эшмор и ее соавтор Бернард Кнапп (Knapp and Ashmore 1999) соглашаются с этими исследованиями материальной культуры, предполагая, что археологи при всем их интересе к пространству и пространственным отношениям должны изучать человеческое прошлое сквозь призму ландшафтов. Эшмор и Кнапп прослеживают переход археологической теории от рассмотрения ландшафта как фона для размещения археологических находок к современным представлениям, в которых делается акцент на социальных и символических измерениях. В процессе этого перехода пассивный ландшафт сменяется ландшафтом, который активно воспринимается, переживается и выступает объектом действия – во многом это напоминает переход теорий пространства от разделения пространства на абсолютное и относительное к пониманию пространства как некоей сферы возможного, формируемой социальными отношениями.

Ключевое значение для эволюции археологических теорий пространства и места играет роль человеческой агентности. Такие представители процессуальной («новой») археологии²⁰, как Кент Флэннери (Flannery 1999), рассматривают агентов в качестве биологических индивидов, обладающих психологическими характеристиками и различными способностями к совершению изменений (Patterson 2005). Постпроцессуальные археологи наподобие Линн Мескелл (Meskell 1999), напротив, рассматривают человеческих агентов как индивидов с социальными идентичностями, производство и выражение которых происходят в рамках особых исторических и политических контекстов. Синтия Робин (Robin 2002) добавляет к этому представление об обжитом пространстве, отражающее то, каким образом люди организуют пространства своей жизни и материализуют ее пространственные ритмы. Томас Паттерсон (Patterson 2005) в своем обзоре перечисленных теорий приходит к выводу, что субъективность, интерсубъективность и идентичность приобрели в археологических данных принципиальное значение для понимания сложностей пространственного измерения человеческой жизни.

Пространство и место

Все эти генеалогические традиции отчасти являются отражением продолжающейся дискуссии о категориях пространства и места, которая связывает философию, социальную теорию и социальные науки (Blake 2004). Характерные для них контрастные модальности и противоречия зачастую приводят к новым подходам и теоретическим императивам. Тем не менее некоторые различия и связанные с ними утверждения, тщательно сформулированные в теории, представляются менее принципиальными, когда исследователь пытается разобраться с методологическими реалиями на практике эмпирического пространственного анализа.

Предпринятый обзор разных концепций позволяет сделать следующее утверждение: пространство и место целесообразно представлять в качестве континуума, простирающегося от глобальных до личностных взаимоотношений (Massey 2005), либо как спектр географических масштабов – от поверхности планеты до конкретного архитектурного сооружения (Smith 1984). Трехчастная модель социального производства пространства, разработанная Лефевром (Lefebvre 1991 / Лефевр 2015), также является подходящей аналитической рамкой.

Возвращаясь к дискуссии о концептуальном соотношении между пространством и местом, отметим, что пространство является более общей и абстрактной конструкцией, сохраняющей следы своего социального производства и материального происхождения. В моем представлении пространство имеет прежде всего социальный характер – оно производится человеческими телами и группами, а также историческими и политическими силами. Понятие места используется как аналог пространства, обитаемого и присваиваемого посредством наделения личными и групповыми смыслами, эмоциями, чувственными восприятиями и интерпретациями (Cresswell 2015, Sen and Silverman 2014). Именно пространственная конфигурация субъективностей, интерсубъективностей и идентичностей трансформирует пространство в конкретные места – обитаемые пространства, значимые для людей и нечеловеков (human and nonhuman importance). Хотя место можно исследовать феноменологически, через индивидуальный или коллективный опыт, его значение проистекает и из тех социальных, политических и экономических сил и классовых отношений, которые производят его пространственную, материальную и социальную форму.

В последующих главах, посвященных социальному производству и социальному конструированию пространства, интерпретация и определение рассмотренных понятий будут уточняться при помощи ряда этнографических примеров. Понятия пространства и места постоянно проясняются и трансформируются в процессе их практического использования исследователями в разнообразных этнографических контекстах и с различными теоретическими акцентами. В оставшейся части книги будут подробно рассмотрены шесть концептуальных рамок, о которых говорилось во введении: социальное производство, социальное конструирование, язык и дискурс, эмоции и аффект, воплощенное пространство и транслокальность.

3. Социальное производство пространства

Введение

Понимание специфики социального производства пространства является целесообразной отправной точкой для всего проекта этнографии пространства и места. Это не единственный способ приступить к данной задаче, однако исторический и политико-экономический подход к пространству и антропогенной среде предлагает глубинную темпоральную и обширную пространственную перспективу. Сквозь «оптику» социального производства хорошо заметно, как происходит появление того или иного пространства или места, а одновременно возникают вопросы о политических и исторических мотивах их планирования и развития. В рамках такого подхода подчеркиваются материальные аспекты формирования пространства и места, а одновременно демонстрируются и явные, и скрытые идеологии, которые стоят за этой материальностью.

Например, в «оптике» социального производства пространства обнаруживается, каким образом колониальная пласа в латиноамериканских городах эволюционировала под местным (indigineous) и испанским влиянием, порождая новую пространственную форму (Low 2000 / Лоу 2016). Планирование и проектирование синкретичны в том смысле, что пласа, не будучи испанской или оригинальной местной формой, благодаря ряду исторических и социально-политических процессов стала эмблематичным явлением латиноамериканской публичной культуры. Концептуальная рамка социального производства раскрывает способы, с помощью которых пласа сохраняет пространственные, архитектурные и материальные элементы обеих культурных традиций, в результате чего в искусственной среде кодируются конфликты, связанные одновременно и с завоеванием, и с сопротивлением. Даже сегодня Сокало (площадь Конституции) в Мехико остается спорной территорией архитектурной и политической репрезентации, символами которой выступают ацтекский храм Темпло Майор и испанский колониальный собор Успения Пресвятой Богородицы (оба эти объекта представлены на ил. 3.1). Археологическая реставрация Темпло Майор и последовавшее за ней нарушение ансамбля окружающих храм колониальных построек представляют собой образец того, каким образом социальные и политические конфликты прошлого становятся частью современного ландшафта. В идеологическом и материальном аспектах пласа в Мехико изображает культурное сопротивление коренных народов в условиях испанской гегемонии, результатом чего становится городское пространство, порожденное индигенными и колониальными элементами.

Ил. 3.1. Кафедральный собор и Темпло Майор в Мехико (Джоэл Лефковиц)

Таким образом, в фокусе концептуальной рамки социального производства пространства оказываются общественные, политические и экономические силы, которые осуществляют формирование пространства, а также воздействие пространства как социального продукта на социальное действие. Такой подход предполагает междисциплинарность, которая привела к появлению новаторских работ марксистских и культурных географов (Smith 1990, Harvey 2003, Mitchell 2008), социологов города (Zukin 1991, Logan and Molotch 1987, Brenner and Theodore 2002), историков архитектуры и урбанизма (King 1980, Blackmar 1979, Rosenweig 1979, Hayden 2002, 2003), антропологов (Peattie 1970, Kuper 1972, Rabinow 1989, Holston 1989, Rotenberg 1995, Pellow 2002, Low 2000 / Лоу 2016).

Для анализа искусственной (антропогенной) среды современные этнографы используют ряд теоретических и методологических интерпретаций социального производства. Все они могут быть в широком смысле названы «научными школами», хотя подобное определение может преувеличивать их целостность и отношения друг с другом. К этим «школам» относятся: 1) социальная история и развитие искусственной среды, 2) политическая экономия пространства, 3) социальное производство, воспроизводство и сопротивление и 4) социальный контроль и пространственная гувернаментальность (governmentality) (ей посвящен отдельный подраздел ниже в этой главе). В каждом из этих направлений делается акцент на особых способах фреймирования проблем с соответствующими выводами методологического характера, однако все они подразумевают анализ траекторий формирования материальной среды под воздействием исторических, политических и экономических сил. В рамках каждого из этих подходов осуществляется критическое рассмотрение того, каким образом и почему возникает или исчезает то или иное пространство (место), а затем при помощи результатов этого исследования происходит проблематизация якобы нейтрального и естественного характера отдельных искусственных сред, пространственных форм и рукотворных разновидностей социального неравенства.

В этой главе мы обратимся к перечисленным направлениям, обозначив теоретические и методологические доминанты каждого из них. Также будет вкратце рассмотрено несколько этнографических исследований, которые иллюстрируют применение данных подходов, а кроме того, на помощь читателю могут прийти дополнительно упоминаемые в этой главе работы. В заключительной части обзорного раздела упомянутые четыре подхода интегрируются в рамках двух более подробных этнографических примеров.

Подходы к социальному производству пространства

Социальная история и развитие искусственной (антропогенной) среды

Социальное развитие искусственно застроенной среды предполагает исторический и архитектурный подходы к этнографическому изучению пространства и места. Энтони Кинг, один из первых сторонников этого подхода, исходил в своих исследованиях из конкретных зданий, однако его догадка, что «здания, а фактически и вся застроенная среда представляют собой, по сути, социальные и культурные продукты» (King 1980: 1), заодно выступает и каркасом для понимания пространства и места. Кинг выступает против экологического и культурного детерминизма, господствующего в области истории архитектуры, вместо этого предполагая, что искусственная среда социально производится сложными политическими и конкретно-историческими способами:

Здания являются порождением социальных нужд и несут в себе различные функции: социальные, политические, религиозные и культурные. Их размер, внешний вид, расположение и форма предопределяются не просто физическими факторами, такими как климат, материалы или топография, но и присутствующими в обществе идеями, формами экономической и социальной организации, распределением ресурсов и власти, занятиями и верованиями, а также ценностями, преобладающими в социуме в конкретный момент времени (King 1980: 1).

По мере развития общества появляются новые здания, а старые ветшают – тем самым общество производит здания, которые сохраняют и/или укрепляют его социальные формы.

Исследователи архитектуры колониализма также обращаются к взаимоотношениям между формой застройки и современной мировой системой и глобальной экономикой (King 1976, 1984; Buchli 2013 / Бюхли 2017). Глобальные городские системы интегрировались при помощи архитектуры и пространственных отношений, внедрявшихся в рамках испанских, португальских, британских, французских, голландских и американских планов развития инфраструктуры и стратегий управления колониями. Колониальное пространство и архитектура функционировали одновременно в качестве производителя и продукта, предопределяя специфику новых пространств и способствуя новым экономическим, социальным, политическим и культурным практикам.

Историки городов, использующие феминистские и марксистские теории, критикуют капиталистические и основанные на гендерных предрассудках интенции конкретных пространственных форм и типов застройки. Например, в специальном выпуске издания Radical History Review прослеживается социально-политическое развитие жилья (Blackmar 1979) и парков (Rosenweig 1979) в США с целью выявить идеологические цели их социальной эволюции. Основанный на категории гендера анализ пространства дома и дизайна жилья, предпринятый Долорес Хейден (Hayden 1981, 2002, 1995), ее же феминистская история труда и семейной жизни, а также исследования, посвященные уничтожению ландшафтов, связанных с рабочими, отражают убежденность Хейден в необходимости восстановления этих пространств путем документирования их социальной истории и возвращения материальных свидетельств их существования при помощи проектов в области публичной истории.

Социальная история и архитектурное развитие того или иного общества или культуры также исследовались в рамках этноистории жилья и дома (Behar 1986, Low and Chambers 1989, Birdwell-Pheasant and Lawrence Zuñiga 1999, Rodman 2001, Pellow 2002). Например, в «археологии дома» (Behar 1986: 55) обнаруживается, каким образом сельские социальные отношения воспроизводятся в пространственной близости и моделях наследования в процессе эволюции деревенских домов в Испании. Сравнительная этнография «мест и услуг», связанных с жильем, которое было построено государством или возведено в рамках самозахвата после землетрясения в Гватемале 1976 года, раскрывает, каким образом разные социальные истории жителей порождали отдельные типы домов (Low 1988). Этноистория одного жилого комплекса в столице Ганы Аккре, основанная на семейных генеалогиях и анализе планировки жилья, демонстрирует, как маргинализированные мигранты из народа хауса выстраивают социальные и пространственные институты, способствующие «легитимации их поведения и постепенному повышению доверия к их традициям» (Pellow 2002: 7). На Новых Гебридских островах взаимосвязи британского колониального пространства и чувства дома зафиксированы при помощи исторических описаний дизайна и меблировки колониальных построек (Rodman 2001). Отслеживание практик сохранения исторического наследия у латиноамериканских мигрантов позволяет понять трансформацию фасадов их жилья в Лос-Анджелесе (Lawrence-Zuñiga 2016). Это лишь немногие примеры из массива этнографических исследований, в которых делается акцент на социальном развитии жилья и пространственных отношениях в доме как основах для понимания преемственности, конфликта и кооперации в сообществе, а также как основах для политического действия.

Изучение социальной истории и развития искусственной среды дает базовое понимание эволюции архитектурной и пространственной формы, раскрывая ее идеологические, политические и экономические подоплеки. В следующих трех главках будут рассмотрены другие концепции социального производства, которые включают это базовое представление об историческом и социальном развитии, но в то же время делают акцент на иных теоретических формулировках.

Политическая экономия пространства

Если исследования в области социальной истории документируют способы социального производства зданий, а также социальные последствия выбора их формы и размещения в конкретном месте, в других теоретических школах подчеркиваются лежащие в основе этого процесса политические и экономические отношения, которые инициируют и направляют производство пространства. В исследованиях производства пространства во главу угла ставятся разные аспекты: буржуазное стремление к деньгам и товарам (Harvey 2006), рынок недвижимости (Smith 1996, Logan and Molotch 1987), финансовые рынки (Sassen 2002), культурное потребление (Zukin 1991, 1996 / Зукин 2018) или развитие городских территорий (Fainstein 1994). Однако общим для этих исследований является представление о том, что доминирующую роль в указанных процессах играет контроль над средствами производства, оберегаемый и укрепляемый авторитарной властью государства. Даже несмотря на то что общество создает материальный ландшафт, подходящий для его собственного производства и воспроизводства,

этот процесс создания пространства полон противоречий и трений, а… классовые отношения в капиталистическом обществе неизбежно порождают сильные встречные течения конфликтов (Harvey 1976: 265).

Рассмотрение структурного неравенства капитала и труда в процессе производства пространства позволяет четко сформулировать, почему конфликты вокруг искусственной среды и ее использования являются неизбежными и как это происходит.

Исследования городского развития зачастую фокусируются на городской форме (urban form) как на выражении неравномерного распределения в процессе накопления капитала. При этом особенно акцентируется воспроизводство классовых отношений, предопределенное городским планированием (Harvey 1973 / Харви 2018, Harvey 1985, 2003). Например, Дэвид Харви (Harvey 2003) переосмысляет попытку барона Жоржа Эжена Османа ослабить политические движения, возникшие на волне Французской революции 1848 года. Для этого Осман, в частности, построил в Париже три бульвара, которые пронзили кварталы и дома представителей рабочего класса и рабочей бедноты. Новые пространственные отношения, порожденные реализацией планов Османа в области транспорта и жилья, подчеркивают принципиальную роль в формировании городского пространства политико-экономической власти в сочетании с гегемонией государства, а при необходимости и с физическим насилием.

Постоянное обновление и реструктуризация, осуществляемые капиталистами, зачастую приводят к циклам экономического роста и сжатия. Являющееся следствием этого «созидательное разрушение» (creative destruction)²¹ производит впечатляюще разные пространственные эффекты в зависимости от того, выступает ли тот или иной ландшафт частью производственной и сервисной экономики или же одной из составных частей бума в таких секторах, как недвижимость, финансы и развлечения. Шарон Зукин (Zukin 1991) обнаруживает, что эта напряженность между «рынком» и «местом» порождает отличающиеся и отделенные друг от друга ландшафты²², такие как деиндустриализированный город, субурбия (suburban city), джентрифицированный городской центр и фасад парка Disney World²³.

Однако нарастающая глобализация потоков рабочей силы и производственных мощностей, размывание государства и усиление конкуренции сигнализируют об изменении стратегий стимулирования прироста капитала. Эти трансформации практик капитала и труда, а также способов контроля над экономикой сопровождаются сокращением ответственности государства за благосостояние трудящихся и социальное воспроизводство (Brenner and Theodore 2002, Peck and Tickell 2002, Smith 2008 и Harvey 2005 / Харви 2007). Все эти процессы обычно рассматривались под рубрикой неолиберализма²⁴. Пространственные эффекты неолиберализма оказались опустошительными для сообществ трудящихся (Susser 1982): городская беднота была изолирована в громадных гетто с ухудшающимся качеством жизни (Wacquant 2008), при том, что средние и высшие классы оказались под защитой в своих «крепостях» наподобие закрытых жилых комплексов (gated communities) (Low 2003). Недавние исследования в области политической экономии пространства в значительной степени сосредоточены именно на производстве таких неолиберальных ландшафтов, как «территориальные ассоциации бизнеса»²⁵, районы делового развития, зоны редевелопмента, торговые комплексы и частные территории в центрах городов – рука об руку с этими явлениями идут надзор за общественными пространствами (улицами, парками, площадями и т. д.) и ограничение доступа в эти пространства, а также другие формы неравномерного глобального развития в рамках неолиберального режима капитализма (Smith 1984, Low and Smith 2006).

Эти глубинные политико-экономические процессы производства пространства обнажаются благодаря более пристальному вниманию к тому, «что стоит на кону в борьбе за ландшафт и внутри него» (Mitchell 2008: 33). Дон Митчелл делает акцент на том, каким образом происходит активное производство ландшафта посредством его политических, социальных, географических и реляционных функций внутри сохраняющихся властных механизмов, которые следует подвергнуть изучению. Выдвигаемые Митчеллом исследовательские аксиомы предполагают, что ландшафт должен быть понят с учетом регионального и глобального контекста как место для инвестирования, сформированное актуальным состоянием технологий и рассматриваемое в качестве пространственного выражения социальных отношений, а также основания для их формирования.

Во многих этнографических исследованиях политическая экономия используется в качестве отправной точки для изучения пространственного неравенства, возникающего из неравномерного освоения земли и ресурсов. В качестве одного из первых примеров таких работ можно привести исследование Лизы Редфилд Питти (Redfield Peattie 1970), посвященное району проживания низкооплачиваемых рабочих в Сьюдад-Гуаяна, промышленном городе, построенном в 1960‐х годах для улучшения доступа к нефтегазовым ресурсам во внутренних районах Венесуэлы. Питти подробно описывает, как возник этот город, как он был спланирован, на что тратились средства на его развитие и, наконец, как создавались привилегированные материальные условия для инженеров и менеджеров в ущерб рабочим и их семьям. Изображенная в этой работе борьба жителей города против несправедливой среды и социального неравенства представляет собой полезный в методологическом отношении пример того, как экономические и империалистические мотивы властей США и Венесуэлы совпали с аналогичными намерениями корпораций U. S. Steel и Bethlehem Steel в процессе создания этого города, построенного в соответствии с определенным планом.

В центре этнографических исследований на материале США часто оказываются классовые конфликты, связанные с ухудшением и уничтожением жилищной и торговой инфраструктуры, общественных центров и других сервисов в бедных районах, которые пострадали от деиндустриализации и финансовых кризисов (Susser 1982, Pappas 1989). Еще один аспект этого неравного баланса сил представлен в исследовании, посвященном приобретению Колумбийским университетом домов местных жителей и мелких бизнесов в прилегающей местности Морнингсайд-Хайтс при помощи санкционированного государством права на отчуждение частной собственности (Gregory 2013). Этнографическое исследование Джулиэна Брэша (Brash 2011), посвященное мэру Нью-Йорка Майклу Блумбергу, представляет собой аналогичный анализ пространственного воплощения классовых интересов представителей элит посредством создания города роскоши и отказа от предоставления жилья и общественных пространств для работающих бедняков и бездомных. В то же время в его этнографическом описании проекта застройки Хадсон-Ярдс, призванного трансформировать крайнюю западную часть Манхэттена в «суперпрестижный район», показано, каким образом этому начинанию в конечном итоге воспрепятствовали активисты и сложившиеся местные интересы.

Значительная часть этих этнографических исследований прямо или косвенно основана на марксистских или неомарксистских теоретических конструкциях, разработанных в книгах Дэвида Харви (Harvey 1976, 1998), Нила Смита (Smith 1984), Шарон Зукин (Zukin 1991), Дона Митчелла (Mitchell 1995, 2008) и других авторов, однако благодаря их культурному и политическому появлению в пространстве этнографии они получают дальнейшее развитие и проработку. Рассматривая отмеченные выше политико-экономические процессы сквозь призму реалий повседневной жизни, политэкономические теории пространства и места трансформируются в более детальные интерпретации и контекстуализированные методологии.

Социальное производство, воспроизводство и сопротивление

Хотя почти все теории социального производства используют политэкономический подход, основанный на марксизме или историческом материализме, некоторые их формулировки стоят особняком в плане внимания к таким принципиальным проблемам, как социальное воспроизводство и сопротивление. Понятие социального воспроизводства указывает на условия, необходимые для воспроизводства социального класса, и в данном контексте определяется тем, каким образом повседневные занятия, верования и практики, а заодно и социальные и пространственные структуры осуществляют передачу социального неравенства из поколения в поколение. Для процесса социального производства также характерно сопротивление этим пространственным условиям, структурам и видам деятельности при помощи пассивных действий, социальных движений и политических мобилизаций. Эти вопросы подхватили многие неомарксисты, которые включают феминистские, психоаналитические и прочие культурные рамки в отображение политико-экономических процессов в своих исследованиях. Однако явный акцент на роли пространства делают лишь немногие участники этой дискуссии, в том числе те, чьи исследования широко использовались этнографами.

Анри Лефевр (Lefebvre 1991 [1974] / Лефевр 2015) обращается к вопросу о том, за счет чего капиталистическая система продолжает расти в условиях недовольства и спонтанного сопротивления ей. По мнению Лефевра, капиталистический способ производства стал столь успешен не только благодаря тому, что капиталисты владеют средствами производства, но и за счет присвоения и производства пространства. Кроме того, Лефевр рассматривает, как происходит трансформация избыточного капитала путем инвестирования в недвижимость и объекты инфраструктуры (Merrifield 2002, Brenner and Elden 2009). Его догадка заключается в том, что социальное пространство является не только объектом потребления, но и политическим инструментом контроля над обществом и воспроизводства отношений собственности.

Работы Лефевра стали источником вдохновения для многих этнографов, которые используют его теоретический каркас для решения задач своей дисциплины. Например, Стюарт Рокфеллер в своем исследовании одной из высокогорных деревень в Боливии для того, чтобы подчеркнуть, как намеренные действия людей приводят к появлению неожиданных для них пространств, использует следующую интерпретацию Маркса у Лефевра: «Производство является неотъемлемой частью человеческой деятельности и подразумевает действие, преследующее некую цель» (Rockefeller 2009: 23). Полезными находит идеи Лефевра и Адриана Премат, рассматривающая, каким образом создаются пространство и социальное действие: по ее мнению, Лефевр не подразумевает антагонистических отношений между теми, кто регулирует пространство, и теми, кто в нем обитает (Premat 2009). Ли Чжан (Zhang 2010) в своем этнографическом исследовании пространственного воплощения социальных классов в китайском Куньмине опирается на представления Лефевра об основополагающих отношениях между производством пространства и новыми социальными формациями.

Архитектура и планирование служат неосознаваемым идеологическим и экономическим целям в воспроизводстве городского пространства и структур классового неравенства. Однако Мануэль Кастельс (Castells 1983, 1996 / Кастельс 2000) сосредотачивается не на производстве пространства посредством государственного аппарата и планировочных документов, а на изучении общественных движений арендаторов и юристов по недвижимости, а также на процессах сохранения жилых районов и политической консолидации, описывая, какую роль в распределении пространства района и контроля над ним играют жители. С точки зрения Кастельса,

пространство, вопреки возможным возражениям, является отражением не самого общества, а его принципиальных материальных измерений… Поэтому пространственные формы… производятся человеческими действиями точно так же, как и все прочие объекты, и выражают и осуществляют интересы господствующего класса в соответствии с тем или иным способом производства и специфическим способом развития… В то же время для пространственных форм характерно сопротивление эксплуатируемых классов, угнетенных субъектов и подвергаемых насилию женщин… Наконец, время от времени возникают социальные движения, бросающие вызов смыслу пространственной структуры, а следовательно, апробирующие новые функции и формы (Castells 1983: 312)²⁶.

К этнографическим исследованиям городского дизайна и планирования как способов социального производства, воспроизводства и сопротивления относится ряд важных антропологических работ (см. Abram and Weszkalnys 2013). Гэри Макдонох в статье по истории городской политики в Барселоне (McDonogh 1999) и Эмануэла Гуано в исследовании нарративного переосмысления историй городских районов и планирования в Буэнос-Айресе (Guano 2003) подтверждают тезис Кастельса о том, что социальные движения оказывают сопротивление пространственной тирании колониальных и современных планировочных схем и задают ей новую интерпретацию. В фокусе работы Джеймса Холстона (Holston 2008) о мятежных обитателях фавел Рио-де-Жанейро находится влияние рабочих движений на установление прав на жилье и городское пространство.

Эти этнографические исследования предоставляют методологические стратегии для изучения пространственного воспроизводства и сопротивления, основанные на включенных наблюдениях на базе городских районов, интервью с лидерами сообществ и пожилыми людьми и активном участии в организации жителей. Подобно Кастельсу (Castells 1983) и Хейден (Hayden 1995), авторы этих исследований восстанавливают и открывают зачастую стертые материальные свидетельства локальной истории, некогда важные для социального производства их собственных сообществ (к рассмотрению этого вопроса мы вернемся в главе 4). Начиная с работ Лефевра (Lefebvre 1991 / Лефевр 2015) и Кастельса (Castells 1983) этнографы рассматривали сложные и взаимоопределяющие отношения между пространством и обществом, исследуя способы производства и воспроизводства пространства не только находящимися в позиции гегемона элитами и департаментами городского планирования, но и сопротивляющимися их замыслам активистами, жителями и местными лидерами мнений.

Социальный контроль и пространственная гувернаментальность

Еще одним подходом, который можно применять в этнографических исследованиях пространства и места, является изучение социального контроля при помощи структурирования пространства, манипуляции им и других форм пространственной гувернаментальности. Этот подход основан на введенном Мишелем Фуко (Foucault 2007 / Фуко 2011) понятии гувернаментальности (governmentality/gouvernementalité)²⁷, которая определяется как ансамбль институтов, индикаторов и техник власти, направленных на население. Кроме того, гувернаментальность представляет собой тип власти, суверенитета или дисциплинарной базы, именуемый «(у)правлением» (gouvernment), и процесс, при помощи которого административное государство гувернаментализируется (governmentalized) (Foucault 2007). Пространственная гувернаментальность как подвид этих стратегий «обычно изображается в качестве некой новой технологии управления, однако использование пространственного разделения в качестве одной из разновидностей управления является старинной практикой» (Merry 2001: 17, см. также Foucault 2007: 108 / Фуко 2011: 134). Средневековые города, древние города исламского мира и китайские родовые села огораживались для защиты их обитателей и недопущения в них чужаков, границы выступали показателем экономического статуса, религиозной и семейной солидарности и социальной эксклюзивности. Расширение техник пространственной гувернаментальности для производства социального порядка считается одной из характерных особенностей модерного государственного управления (Merry 2001).

Хорошо известной иллюстрацией того, как функционирует пространственная гувернаментальность, которую приводит Фуко, является разработанный в 1787 году Иеремией Бентамом план паноптикона – образцовой тюрьмы, воплощающей дисциплинарный контроль в его идеальной форме (Foucault 1975 / Фуко 1999). Паноптикон представлял собой ряд напоминающих клетки пространств, каждое из которых мог видеть лишь внешний наблюдатель, а находящийся в таком пространстве человек не знал, что за ним наблюдают. Такая организация пространства способствует тому, чтобы его обитатели вели себя так, как будто находятся под наблюдением все время, в конечном итоге превращаясь в стражей самих себя.

В своих постструктуралистских работах Фуко (см. Foucault 1984, 1986 / Фуко 2006) также описывает пространства возможности, или «гетеротопии», в которых технологии и дисциплина социального порядка сломаны или по меньшей мере временно поставлены на паузу, а также реорганизованы с целью производства новых пространств, в которых трансформируются и защищаются микрокосмы общества. Их характеристики предполагают альтернативные способы производства пространства, которые зависят от слома или возведения границ, отделяющих эти пространства от повседневной жизни (Dehaene and DeCauter 2008). Роберт Ротенберг рассматривает эту воображаемую пространственную структуру в исследовании венских садов как разновидности гетеротопии, которая выражает утопические идеалы, разрешает ценностные конфликты, трансформирует время, ограничивается ординарным, но при этом мистифицирует повседневный опыт (Rotenberg 1995).

Кроме того, пространство является технологией социального контроля, используемой в колониальных условиях в качестве дисциплинарного механизма, исходно задействованного в современном Египте (Mitchell 1988). Французские колонисты считали, что при помощи реконструкции подконтрольных правительству сел и городов они смогут произвести новый социальный порядок и колониального гражданина. Тимоти Митчелл называет этот новый упорядочивающий процесс «обрамлением»,

способом разделения и сдерживания, как это было в случае сооружения казарм или перестройки деревень; этот способ функционирует путем воображения некоего нейтрального пространства или объема, именуемого «пространством» (Mitchell 1988: 44).

В Марокко колониальные градостроители под руководством архитектора Юбера Лиоте также строили villes nouvelles [новые деревни (фр.)], современные французские поселения по соседству с уже существовавшими в стране городами, но в то же время отделенные от них (Rabinow 1989). Подобными способами городское планирование и проектирование производили среду, которая поддерживала установленную французами социальную иерархию. Исследование Дрисса Маграуи, посвященное колониальному планированию в Касабланке (Maghraoui 2008), напоминает о значимости пространственной и этнической сегрегации для «окультуривания» (civilizing) марокканских подданных и обнаруживает связь между урбанизмом и гигиеной как составляющей рационализирующего дискурса.

Многим этнографам, изучающим современное городское пространство, разработанные Фуко (Foucault 2007 / Фуко 2011) теории территории, безопасности и пространства дают инструменты для анализа реализации государственных целей. Однако в этнографических исследованиях этот сюжет осложняется примерами локального сопротивления, оспариваемых воспоминаний, стратегий правоприменения и даже саботажа (Little 2014). Интересы частных корпораций и государства были успешно реализованы в перепланировке Таймс-сквер в Нью-Йорке, когда девелоперы, планировщики, менеджеры и архитекторы согласились создать публичное пространство, где потребители, компании и туристы будут защищены от криминала и страха, куда не будут допускаться «нежелательные элементы» (Chesluk 2008: 49). Сегментирование пространства при помощи контролируемых визуальных осей, патрулирование силами специального участка полиции Нью-Йорка и нарядов частных охранников со сторожевыми собаками, сотрудники, убирающие тротуары, – все эти механизмы задействуются для того, чтобы удалить бездомных, попрошаек, торговцев и любых подозрительных «посторонних», лишь бы туристы и владельцы магазинов чувствовали себя уверенно и безопасно.

В центре других этнографических исследований находятся пространственная гувернаментальность и управление пространством с целью контроля над людьми при помощи использования специальных пространственных зон и правил включения и исключения (Merry 2001, Robins 2002). В выполненном Патти Келли (Kelly 2008) этнографическом описании заведения «Зона Галактика» в мексиканском городе Тустла-Гутьеррес описывается постройка и управление созданным по инициативе государства борделем, где трудящиеся секс-индустрии подчинены установленным правилам и находятся под надзором в рамках регионального проекта неолиберальной модернизации. Тереза Калдейра (Caldeira 2000) рассматривает, какое влияние оказали ослабление функций государства и последовавший за этим рост преступности и панических обсуждений (fear talks) строительства закрытых жилых комплексов (gated community) в бразильском Сан-Паулу. Впрочем, сравнительное исследование закрытых комплексов в Соединенных Штатах, Латинской Америке и Китае подразумевает, что при наличии такой общей для любого огораживания особенности, как страх посторонних и криминала, способы социального производства таких мест варьируются в зависимости от региона и культурного контекста, формируя совершенно разные пространственные модели, масштабы общественной и индивидуальной вовлеченности и культурные смыслы (Low 2007).

Разработанные Фуко теории пространственного контроля и гувернаментальности оказали значительное влияние на этнографию пространства и места, в особенности с точки зрения социального производства пространства. Работы Лефевра (Lefebvre 1991 / Лефевр 2015), Харви (Harvey 1998), Кастельса (Castells 1983) и многих других авторов оказались особенно продуктивными, поскольку этнографы находились в поиске теорий, способных прийти на помощь в объяснении тех пространственных конфигураций и механизмов власти, которые обнаруживались в полевых исследованиях. Этнографы использовали эти теории социального производства в собственных целях и разработали новые представления о внутреннем функционировании и внешних реалиях отношений между пространством и властью. Этот краткий обзор не включает недавние работы теоретиков феминизма и критической теории расизма (Black race theorists), которые бросают вызов сложившемуся канону, – их вклад будет представлен в главах 4 и 5. Далее мы рассмотрим применение подхода, основанного на социальном производстве пространства и места, на двух этнографических примерах. В первом из них описываются история и развитие парка Сентраль в столице Коста-Рики Сан-Хосе (Low 2000 / Лоу 2016), а во втором – эволюция ночного рынка Шилинь в центре Тайбэя (Тайвань) (Chiu 2013).

Этнографические примеры

Социальное производство парка Сентраль в Сан-Хосе (Коста-Рика)

Введение и методология

Этнографический пример парка Сентраль в исторической части Сан-Хосе (см. ил. 3.2) демонстрирует, каким образом в социальном производстве этого знакового городского пространства участвовали конкурирующие и конфликтующие классовые интересы, инвестиции глобального капитала и политические идеологии. В этом примере прослеживается, как история Сан-Хосе в колониальный период и после обретения Коста-Рикой независимости, переход от аграрной к индустриальной экономике, политическая трансформация от либерализма к неолиберализму, приход глобальных инвестиций капитала на смену национальным, а также идеологические и культурные сдвиги в градостроительстве и технологиях проектирования произвели многие пространственные характеристики парка, модели нахождения людей в этом пространстве и образцы его застройки. Благодаря этнографическому исследованию, подкрепленному историческими, архивными и фотографическими документами, появилась возможность описать эволюцию города, нарастание социального неравенства между его жителями и неравномерное развитие этого ключевого и значимого для местного сообщества публичного пространства. Методы и техники, использованные в данном исследовании, можно применить к любой пространственной форме или модели застройки, получив аналогичные результаты.

Ил. 3.2. Карты Коста-Рики, Сан-Хосе и парка Сентраль (Эрин Лилли)

Методология, которая использовалась на протяжении полутора десятилетий моих полевых исследований городских площадей, опиралась на множественные эмпирические кейсы (multisited), имела мультидисциплинарный характер и включала четыре накладывавшихся друг на друга этапа. Первый, этнографический, этап заключался в протоколировании повседневной жизни на двух городских площадях при помощи наблюдения за поведением людей в отдельных их частях, включенного наблюдения, поведенческого картографирования (behavioral mapping), интервью с посетителями площадей, местными жителями и владельцами расположенных в округе зданий и организаций. К этой же стадии относились фотодокументирование архитектурного облика двух площадей и подробное картографирование коммерческих предприятий, свободных земельных участков и различных видов деятельности, окружавших изучаемые локации и составлявших их архитектурный и социальный фон. Включенное наблюдение перерастало в более глубокие отношения с отдельными обычными посетителями площадей и давало более детальное понимание их рутинных занятий, намерений и повседневных практик. С некоторыми посетителями и «персонажами» площади установить отношения было сложнее, поэтому для понимания их историй назначались формальные интервью и фотосъемки. Также были взяты глубинные интервью у местных антропологов и историков, сотрудников архитектурного факультета Университета Коста-Рики, архитекторов и городских планировщиков, которые разрабатывали проекты площади.

Ил. 3.3. Карта перемещений в парке Сентраль (Стефан Тоннела, переработка Эрин Лилли)

Следующим шагом первого этапа исследования был подсчет посетителей площади и описание их локаций и пространственных практик. На ряде карт перемещений (ил. 3.3) зафиксированы движения, напоминающие танец, и траектории посетителей площади и прохожих. С помощью этих карт оказалось возможным уловить элементы невербальных и неосознаваемых аспектов социальной и материальной жизни²⁸. К количественным процедурам также относился подсчет численности людей на площади в сутки, в час, за неделю и в выходные дни. Также фиксировались гендерный состав, количество людей в той или иной группе и их возраст. Эти подсчеты придали обоснование многим этнографическим находкам наподобие гендерно дифференцированного и временнóго характера занятий в течение дня и в рабочие/выходные дни.

Второй этап проекта был сфокусирован на истории пласы в Испанской Америке и включал архитектурные и этноисторические стратегии архивного и документального исследования. Собранные в Библиотеке Джона Картера Брауна тексты, относящиеся к периоду после испанского завоевания Америки, карты 1492–1501 годов и оригиналы писем представляют собой документы, отражающие планирование и проектирование первых площадей, которые появились после Конкисты²⁹. Исследователи, занимающиеся археологией Мезоамерики, обнаружили археологические памятники периодов до и после Конкисты, изучение которых предоставило альтернативные интерпретации процессов городского планирования, строительства и проектирования пласы в ходе завоевания Нового Света и раннего колониального периода.

В ходе третьей стадии исследования состоялась серия поездок в Сан-Хосе и появился ряд дополнений в виде новых посетителей парка, изменений в городской среде и новых пространственных моделей. Для понимания логики политических решений, которые принимались в части финансирования общественного пространства и стилистики проектирования, были выполнены экспертные интервью с министром культуры Коста-Рики, директором Национального театра, председателем Центрального банка, а также с президентом страны Оскаром Ариасом.

В определенный момент исследования городские власти решили закрыть парк Сентраль для перепланировки и перемещения большинства его посетителей в другие общественные пространства. Эта перепланировка потребовала третьего раунда полевой работы, который включал проведение интервью с лицами, участвовавшими в принятии данного решения, документирование протестов против продолжавшегося проекта и осуществление «оценки после сдачи объекта». Эта методика часто используется в психологии среды в качестве стратегии оценки воздействия нового дизайна того или иного места как на его прежних посетителей, включая тех, кому пришлось переместиться в другие общественные пространства, так и на новых «пользователей», которые считают, что в новом обличье место стало более привлекательным. Подобная оценка также открывала перспективу для начала четвертой – публичной антропологической – стадии проекта, в ходе которой полученные мною результаты в 2013 году были представлены и вызвали интерес у городских чиновников и новостных СМИ.

Таким образом, для исследования социального производства парка Сентраль в Сан-Хосе потребовался многоуровневый набор методологий, которые пересекаются в пространстве и времени. Для того чтобы выяснить, каким образом происходило производство этого пространства совместными усилиями государства, граждан и посетителей площади, такую же важность, как длительная полевая работа, имели этноисторические документы и отчеты об археологических раскопках, а также архитектурные чертежи и проекты³⁰. Ниже представлено краткое изложение полевой работы и архивных исследований с 1985 по 2013 год.

История и городской контекст

Первое упоминание парка Сентраль относится к 1761 году и связано с первоначальным зданием городской администрации в северо-восточной части площади, на которой находится парк. Исходно это было поросшее травой и деревьями общественное пространство, которое по выходным использовалось в качестве рынка и представляло собой городской квартал квадратной формы, ограниченный улицами, протянувшимися с севера на юг и с запада на восток. Вокруг быстро возникли гражданские и религиозные организации испанских переселенцев: в 1776 году в восточной части площади была построена Иглесия Паррокиаль («первая церковь»), которая в 1851 году стала Кафедральным собором (DeMora 1973). Далее в северной части площади были возведены военные казармы, а в северо-восточной части в 1799 году появилась новая ратуша (Каса дель Кабильдо). Одновременно строились частные здания: еще в 1761 году дом на площади возвел капитан дон Мигель Хименес, а в дальнейшем оставшиеся места под застройку заполнялись частными резиденциями богатых табачных плантаторов и мелкими коммерческими объектами, включая аптеку Botica Francesa и небольшой отель в южной части площади (González Viquez 1973, Vega Carballo 1981).

Облик парка Сентраль, возникший в колониальную эпоху, сохранялся до обретения Коста-Рикой независимости от Испании и превращения Сан-Хосе в столицу новой республики в 1821 году. Зарождающаяся элита кофейных плантаторов и избираемые должностные лица инициировали ряд улучшений, направленных на то, чтобы презентовать Коста-Рику как современную республику, и парк Сентраль и окружающая его муниципальная архитектура должны были служить этим целям. В 1825 году Сан-Хосе состоял из шести кварталов вокруг парка Сентраль, но уже к 1849 году на окраинах города по ту сторону улицы Калле де ла Ронда проживали семьи бедняков, промышлявшие случайными заработками или работавшие ремесленниками, тогда как специалисты из верхних и средних слоев, деловые люди и кофейные плантаторы по-прежнему селились вдоль главных улиц. Самые влиятельные лица жили к северу от Второй авеню и парка Сентраль, а также к северо-востоку от центра города (Vega Carballo 1981). К 1850 году у элиты кофейных плантаторов сформировались европейские вкусы, которые нашли материальное воплощение в расширении городской инфраструктуры и сферы услуг: уличного освещения, мощеных дорог и процветающих магазинов и аптек (Molina and Palmer 2007).

В 1861 году по инициативе губернатора Рамона Кироса, начальника полиции и главы муниципалитета была создана общественная пешеходная улица, вдоль которой напротив собора было высажено 44 больших фикусовых дерева, 24 молодых фикуса и четыре горных апельсиновых дерева. Президент Кастро Мадрис распорядился полностью перепроектировать и переоснастить площадь с использованием всевозможных соблазнительных элементов европейской буржуазной элегантности. Франсиско Мария Иглесиас на свои средства в 1869 году установил привезенный из Англии фонтан для обеспечения города водой, а в 1870 году была установлена затейливая железная ограда из Франции. В 1890 году соорудили деревянную эстраду в стиле японского викторианства, на которой по воскресеньям играл военный оркестр.

Благодаря этой перепланировке парк Сентраль стал средоточием социальной жизни кофейных плантаторов. Для защиты прогуливающихся состоятельных людей от рабочих и бедных жителей города, которые также пользовались этим пространством, появилась охрана, а по вечерам по парку расхаживали надзиратели, сообщавшие точное время и зажигавшие газовые фонари. В 1889 году появилось электрическое освещение, а к 1907‐му грязные тропинки были замощены дуговыми дорожками. В 1908 году была предпринята еще одна полная реновация парка, в результате которой обветшавшая эстрада в викторианском стиле была заменена копией, находившейся в том же месте, а вдоль дорожек была уложена мозаичная плитка. Элита плантаторов все больше присваивала парк Сентраль, чтобы демонстрировать собственный подход к городской жизни и задавать стандарты порядка для низших слоев (Quesada 2006).

Однако эта модернизация в интересах элиты и дисциплинирующие начинания не смогли скрыть нараставшее в Сан-Хосе классовое неравенство и социальную гетерогенность большинства посетителей парка. Например, на фотографиях, сделанных в 1870 году, мы видим находящихся на площади рабочих в расстегнутых рубашках и босоногих мальчишек, а на одном хорошо известном, сделанном в 1915 году портретном изображении сидящих на бортике фонтана мужчин из среднего класса со своими детьми с краю сцены стоит босоногий мальчик (Banco Nacional de Costa Rica 1972). На сделанных в 1917 году фотоснимках дорожек вдоль обнесенного забором края площади обнаруживаются не только хорошо одетые деловые люди, но и босые кампесинос (крестьяне) (Banco Nacional de Costa Rica 1972). В костариканских романах этого периода описываются уличная детвора и бедняки, включая женщин, которые жили на окраинах парка (Trullás y Aulet 1913). Ремесленники и рабочие, а также представители субкультуры секс-индустрии и мелкие криминальные элементы, известные как «апачи», также заполоняли общественное пространство и стали восприниматься как проблемная публика из‐за нелегального употребления опиума и марихуаны (Molina and Palmer 2007).

Ориентированная на элиту модификация парка Сентраль оставалась неизменной до конца 1930‐х годов, когда забор и ограда были снесены в процессе мощения городских улиц. В 1944 году убрали фонтан и викторианскую эстраду, а на их месте появилось модернистское бетонное сооружение, подаренное никарагуанским промышленником Анастасио Сомосой. В цокольной части этой новой эстрады находился ночной клуб, а затем вместо клуба открылась детская библиотека Кармен Лиры (ил. 3.4).

На протяжении этого периода и вплоть до 1950‐х годов по краям парка Сентраль еще оставались некоторые из первоначальных частных резиденций элитных семей, аптека Botica Francesa и военные казармы, переоборудованные в школу. Вдоль северо-западного угла парка находились кафе, а представители элиты и среднего класса по-прежнему приходили воскресными вечерами на ретрету послушать военный оркестр (описание ретреты см. в главе 5). В то же время искусственная среда парка начинала меняться под влиянием интересов промышленников и экономических альянсов Коста-Рики со странами Центральной и Северной Америки.

Ил. 3.4. План парка Сентраль 1976 года (Сета Лоу, переработка Эрин Лилли) Слева направо: 2‐я улица – 4‐й проспект – Эстрада – Авенида Сентраль

Впечатляющие экономические изменения 1950‐х годов привели к еще большему уплотнению города, появлению скученности, преступности и загазованности от автомобилей и автобусов. Большинство семей из высших и средних слоев перебрались в западную часть Сан-Хосе или в пригороды, оставив центр города беднякам и трудящимся. На месте резиденций элиты появилась архитектура, характерная для нового типа глобальной экономики, основанного на долговых обязательствах, банковском контроле во всемирном масштабе и зависимости от иностранного капитала. Теперь парк Сентраль окружали вытеснившие прежнюю жилую застройку площади здания национальных и международных банков, кинотеатры, где показывали фильмы на английском, магазины с прохладительными напитками, североамериканские сети фастфуда и конторы мелких предприятий.

Рост безработицы, вызванный падением доходов от сельскохозяйственного экспорта и нарастающей миграцией в город деревенских жителей, способствовал увеличению неформальной экономики – этот процесс был заметен и в парке Сентраль. Общественные пространства все больше использовались в качестве рабочих мест: чистильщики обуви контролировали северо-восточную часть парка, торговцы, не имевшие стационарных точек, использовали обочины и тропинки, скамейки превращались в «офисы» коммивояжеров, строители-шабашники ждали в беседке, пока их наймут на разовую работу, представительницы секс-индустрии стояли на эстраде или сидели на скамейках, а сквозь толпу пробирались люди, продававшие краденое или предлагавшие сыграть в азартные игры. Приток беженцев из Никарагуа, Сальвадора и Гватемалы привел к росту количества уличных торговцев и конкуренции между ними, а также внес свою лепту в присутствие в парке бездомных взрослых и беспризорных детей.

В ответ бизнесмены из среднего класса и средства массовой информации организовали политическое давление с целью увеличить полицейский контингент для удаления из парка «нежелательных» лиц, и государство реагировало на это разными способами. Все большее распространение получила расистская риторика, мишенью которой становились никарагуанцы – именно на них возлагалась ответственность за подъем преступности. Угрозы в адрес никарагуанцев и ксенофобия нарастали вместе с увеличением количества мигрантов, искавших работу и живших в захудалых поселениях на самозахваченных землях, что подрывало костариканский миф об исключительно «белой» стране (Sandoval Gracía 2004, Alvarenga 2004). Общественные пространства центра Сан-Хосе, такие как парк Сентраль, стали местами, где собирались, особенно по выходным, никарагуанцы – они присваивали эти локации, вытесняя костариканцев, для которых это было привычное место общения.

Благодаря состоявшемуся в 1990 году увеличению государственного финансирования³¹ полиция начала панорамное наблюдение за территорией парка с верхней части бетонной эстрады. Кроме того, с целью искоренения наркоторговли и сбыта краденого в парке появились переодетые полицейские. Муниципальные служащие стали требовать от торговцев вразнос платить за право продавать свой товар на улицах или в границах парка. Если у торговцев не было денег, чтобы заплатить за лицензию (что было нередким случаем), у них конфисковали дневную выручку.

Хотя изменения в парке Сентраль объяснялись преимущественно ростом безработицы, сокращавшимися возможностями для капиталоемкой модернизации и расширением сервисного сектора, одновременно разворачивались конфликты классового характера, в центре которых находилась архитектурная репрезентация городской жизни. Например, весной 1992 года группа граждан организовала движение за снос модернистской бетонной эстрады и восстановление предшествовавшей ей викторианской постройки. Конфликт был настолько острым, что спровоцировал ряд городских митингов, на которые приходило много людей. Бетонная эстрада и существовавшие на тот момент способы ее использования не соответствовали представлениям многих горожан из среднего класса об архитектуре, подобающей торжественному и цивильному центру города. Граждане, стремившиеся восстановить элитный образ парка Сентраль первых лет XX века, были не просто его каждодневными посетителями или муниципальными проектировщиками, а профессионалами и представителями среднего класса костариканской столицы, тосковавшими по идеализированному прошлому. Тем самым конфликт вокруг архитектурной формы эстрады обнажил подспудную символическую борьбу между представителями средних и верхних групп среднего класса, которые хотели, чтобы парк отражал культурные вкусы элиты начала века, и повседневными его посетителями из трудящихся и бедноты – им было комфортно и в том парке, к которому они привыкли.

К началу 1990‐х годов парк Сентраль оказался частью самого густонаселенного района Сан-Хосе, где проживало 10 669 человек на квадратный километр (данные Министерства экономики, промышленности и торговли Коста-Рики на 1992 год). Парк занимал территорию в 7569 квадратных метров, вокруг которой находились многочисленные банки, заведения типа Burger King и традиционных Soda Palace и Soda La Perla. Перенаселенность, высокий уровень загрязнения от дизельных автобусов и рост мелкой преступности способствовали представлению о том, что именно парк Сентраль является причиной ухудшения качества жизни в центре города, и это привело к еще одной его перепланировке.

Ил. 3.5. План парка Сентраль 1993 года (Муниципалитет Сан-Хосе, переработка Эрин Лилли). Слева направо: 2‐я улица; 4‐й проспект; Авенида Сентраль

Реновация парка Сентраль (ил. 3.5) мало способствовала облегчению проблем, порожденных реструктуризацией экономики и неолиберальной урбанистической политикой и практикой. Пресловутая эстрада в конечном итоге была перестроена, также появилась копия старого фонтана; одновременно были спилены деревья, демонтированы беседка, рабочие зоны и удобные каменные скамейки, с тем чтобы парк соответствовал цивильному образу среднего класса и не был благоприятным местом для занятий его прежних посетителей. На обновленной площади разместилась галерея для выставок костариканских художников, расположенная в пространстве под эстрадой, где до этого находилась детская библиотека. По восточному краю парка были установлены 24 телефонные будки, а также появилось отделение муниципальной полиции для защиты граждан от нарастающей подростковой преступности. Чистильщиков обуви и цветочные лотки убрали в другое место за несколько кварталов. Когда парк вновь открылся, в нем стали действовать новые правила, предполагавшие запрет на торговлю вразнос, ограничение высотности зданий по периметру размером первоначальных строений (7 метров), а на смену остановкам автобусов, которыми пользовались бедняки и трудящиеся, пришли стоянки такси.

Цель проекта заключалась в оздоровлении общественного пространства за счет вытеснения его прежних посетителей. Предполагалось, что удаление торговцев и появление дополнительных нарядов полиции сделают его чистым и безопасным³², а маленькие резные скамейки и повсеместная плитка изменят его характеристики и повысят уровень комфорта. Муниципалитет явно хотел создать общественное пространство нового типа, куда не будут допускаться многие традиционные посетители парка, а коммерческая деятельность в нем будет ограничена. Новый проект с открытыми планами казался более безопасным многим местным жителям из среднего класса и туристам, а благодаря реконструкции фонтана, мощеным дорожкам и аллеям он выглядел более современным и европейским.

Однако из‐за меняющейся социальной среды Сан-Хосе цели проектировщиков воплотились лишь частично. Парк Сентраль превращался в место, где беженцы из Никарагуа все чаще встречались со своими семьями и друзьями, а подростковые шайки зависали здесь неподалеку от точек, где продавались ворованные вещи и кредитные карты, к тому же поблизости находились магазины исторического центра Сан-Хосе, которые любили посещать богатые туристы. В ходе полевой работы 2008–2009 годов антрополог Джереми Рейнер, посещавший парк Сентраль дважды в неделю, подтверждал, что большинство его посетителей были бедняками, немало было и никарагуанцев, хотя так или иначе в парк приходило много людей.

Перепланировка парка Сентраль во многом была попыткой замаскировать желание муниципалитета очистить это общественное пространство в исторической части города, устранив архитектурные объекты – беседку, деревья и скамейки, – которые обеспечивали привлекательные возможности для проведения времени пенсионерам и безработным. Эта очистка территории вытесняла коммерческую деятельность в другие районы города, из парка были удалены торговцы и чистильщики обуви, которые работали здесь более полувека. Благодаря их присутствию более опасные формы преступности концентрировались в границах торговой зоны на почтительном расстоянии от парка, однако с введением ограничений в общественное пространство ворвались новые противоправные занятия, включая торговлю наркотиками и другие виды организованного криминала (Molina and Palmer 2007).

Скрытые классовые предубеждения породили проект, который, как надеялись муниципалитет, его разработчики и министерство культуры, восстановит прежнее представление о жизни городской элиты в парке Сентраль. Но вместо этого более мощными факторами оказались политико-экономические реалии растущей бедности и безработицы, дестабилизация государства всеобщего благосостояния посредством неолиберальных практик и неравномерное развитие города, порожденное инвестициями глобального капитала, которые не учитывали потребности живущих в центре бедняков и трудящихся. Парк Сентраль превратился в социально фрагментированное и разъединенное пространство, обитаемое маргинализированными и выделяющимися в расовом отношении никарагуанскими иммигрантами, опасное из‐за присутствия молодежных банд и избегаемое представителями костариканского среднего класса и туристами в связи с частыми ограблениями.

Ил 3.6. Парк Сентраль, 2003 год (Сета Лоу)

Ил. 3.7. Наблюдательная вышка на пешеходной торговой улице (Сета Лоу)

Современная планировка и охрана правопорядка

В попытке разобраться с рядом указанных проблем в Коста-Рике на законодательном уровне был утвержден комплекс мер устойчивого городского развития, а также внедрен национальный план землепользования. Были заявлены такие цели, как реконструкция парков, спасение рек, обеспечение чистоты воздуха и воды, улучшение качества жизни в городах в целом. Эти правительственные реформы и план землепользования создавали основу для реновации многих парков и площадей Сан-Хосе. Однако лишь некоторые из подобных мер были осуществлены в полной мере, а реновация парка Сентраль в 1993 году (ил. 3.6) рассматривалась как нечто несущественное, поскольку он по-прежнему воспринимался как небезопасное для посещения место (Palmer and Molina 2006)³³.

Однако в последующих градостроительных проектах было уделено внимание необходимости создать более значимое общественное пространство с целью стимулирования шопинга, культурных программ и коммерческой деятельности. Вдоль Авениды Сентраль, главного проспекта Сан-Хосе, были оборудованы пешеходная торговая зона и мини-ярмарка, для наблюдения за которыми появились специальные вышки (ил. 3.7). Усиление охраны правопорядка и наблюдение за общественным пространством города с внушительных полицейских вышек начались лишь в 2009 году, но теперь эти элементы стали заметной особенностью как в парке Сентраль, так и в других парках и на площадях (ил. 3.8). В 1985–2000 годах на обеих исследуемых площадях Сан-Хосе³⁴ наблюдалось минимальное количество полицейских, но, судя по полевым наблюдениям 2013 года, к этому моменту их стало больше (ил. 3.9).

Ил. 3.8. Разговаривающие полицейские в парке Сентраль (Джоэл Лефковиц)

Ил. 3.9. Парк Сентраль в 2013 году (Джоэл Лефковиц)

Записи полевой экспедиции 2013 года отражают спад экономической траектории и социальной жизни парка Сентраль:

На поблекшем фасаде эстрады больше нет каких-либо первоначальных скульптурных деталей, эстраду окружают умирающие деревья и тротуары с мусором и отбросами. Последний момент выглядит странно, поскольку на скамейке рядом с бронзовой скульптурой дворника были замечены его болтавшие друг с другом коллеги-женщины. Площадь выглядит несвеже, потрепанно и отвратительно пахнет мусором. Люди рассеяны по ее территории (ил. 3.10) – раньше группы посетителей кучковались вокруг скамеек по углам, а теперь в каждой секции парка присутствует лишь один чистильщик обуви. В ответ на расспросы один из оставшихся чистильщиков (ил. 3.11) сообщает, что полиция отделяет их друг от друга, но он не знает причины этого. Как пояснил один полицейский, им не нравится, когда кто-то собирается маленькими группами, которые другим людям могут показаться криминальными шайками.

У основания эстрады по-прежнему работают два фотографа, а в юго-западной части парка полно никарагуанцев, а не костариканских пенсионеров. Самые пожилые пенсионеры теперь собираются у почтамта, куда их переместили, когда площадь была закрыта.

На смену компаниям и многим банкам, которые прежде находились по периметру площади, в основном пришли американские сети фастфуда. Вместо Soda Palace, главного бастиона цивилизации и, как утверждалось, места сбора мафиози, появились Papa John’s и другие знаковые объекты североамериканского капитализма наподобие Burger King, Carl’s Jr., Popeye’s, Wendy’s и Applebee’s. На своем месте остался лишь костариканский магазин мороженого Pop’s.

Ил. 3.10. Люди, рассеянные по парку Сентраль (Сета Лоу)

Ил. 3.11. Одинокий чистильщик обуви (Джоэл Лефковиц)

Ил. 3.12. Проповедник в парке Сентраль (Сета Лоу)

Некоторые из «персонажей» площади по-прежнему здесь, например, проповедник в подпоясанной веревкой голубой рясе, несущий бумажный плакат с написанными на нем словами из Евангелия (ил. 3.12). Он ходит по парку и останавливается, чтобы проповедовать, везде, где собирается толпа.

Новые наблюдательные вышки в юго-западном и юго-восточном углах парка позволяют полиции отслеживать, чем занимаются люди, без необходимости напрямую вмешиваться в действия посетителей парка или прохожих. Внутри эстрады, где раньше обычно собирались полицейские, расположились пятеро молодых людей, нарядившихся в костюмы разного стиля и женскую одежду, которые курят и флиртуют друг с другом. Есть и несколько торговцев, которые ходят по парку и пытаются продавать чипсы, зубные щетки и бусы, но они разбегаются, когда к ним приближается полиция. Туристов и иностранцев немного – полагаю, потому что здесь висят знаки, предупреждающие о распространенных в этих местах карманниках и грабителях. Однако непривлекательным моментом для иностранцев и туристов может быть и то, что места для сидения отделены друг от друга, из‐за чего в парке нет оживленно общающихся компаний (16 марта 2013 года, 13–16 часов).

С конца 1990‐х годов экономическое развитие Коста-Рики все больше опиралось на основанную на интересах транснационального капитала систему производства пространства (Pearson 2012). Все более неравномерное распределение богатства и доходов вкупе со сворачиванием политической открытости привело к ряду масштабных протестов и общественных мобилизаций. Этот опыт организации сообществ заложил основу для подъема активности социальных движений в Сан-Хосе, включая ряд успешных демонстраций, забастовок и перекрытий дорог в знак протеста против приватизации энергетической компании Instituto Costarricense de Electricidad в 2000 году (Rayner 2008, 2014a, 2014b).

Однако этим протестам удалось лишь замедлить приватизацию общественных институтов, включая публичные пространства. Президент Мигель Анхель Родригес (1998–2002) продолжал продвигать программы приватизации, и к 2002–2006 годам, когда пост президента занимал Абель Пачеко, неолибералы опробовали новую стратегию – открытие ряда общественных служб для конкуренции частных корпораций при помощи Центральноамериканского соглашения о свободной торговле (САФТА). Впрочем, низовые социальные движения заново возникли в 2005 году в виде децентрализованной сети сельских и городских Патриотических комитетов, которые боролись, пусть и неуспешно, против референдума по Центральноамериканской зоне свободной торговли, состоявшегося в октябре 2007 года (Rayner 2014a). К настоящему моменту эти политические мобилизации не привели к изменениям в парке Сентраль, за исключением все большей его деградации и отсутствия внимания к нему со стороны муниципалитета и правительства страны. Более того, приватизация общественных пространств ускорилась благодаря созданию большого количества пешеходных улиц, которое финансировалось близлежащими к ним компаниями ради увеличения количества покупателей. Во многом точно так же, как и в Соединенных Штатах, торговые улицы и мини-ярмарки принимают на себя социальную роль городских площадей для костариканцев из средних слоев и рабочего класса с той оговоркой, что за вход туда нужно платить.

Рынок Шилинь в Тайбэе (Тайвань)

Введение и методология

Уличные рынки становятся все более значимыми социальными, политическими и экономическими пространствами в городах всего Глобального Юга. Изучение этих локаций с их сложными системами муниципальной политики и практиками охраны правопорядка позволяет судить об уязвимых местах пространственной организации этого растущего сектора неформальной экономики (Hansen, Little and Milgram 2013; Milgram 2014; Gengzhi, Zue and Li 2014). Ночные рынки столицы Тайваня Тайбэя представляют собой особую разновидность уличного рынка, для которой характерны динамичная коммерческая жизнь и успешные социальные взаимоотношения, по своему классовому разнообразию и возможностям для общения во многом напоминающие площади в Коста-Рике.

Ночной рынок Шилинь является одним из самых старых рынков еды и бакалеи, расположенным напротив храма Цзычэнь в центральной части Тайбэя (ил. 3.13). Когда муниципальные власти переместили рынок, оставшиеся торговцы, местные жители и чиновники беспокоились, что такое планировочное решение уничтожит это место социального взаимодействия обитателей округи, а также исчезнет популярная точка притяжения туристов.

Интерес к сохранению и перепроектированию ночных рынков для поддержания их социальных и туристических функций проявил архитектор и специалист по психологии среды Чихсинь Чиу (Chiu 2013). В те времена, когда ночные рынки входили в список главных аттракций для туристов в стремительно модернизирующемся городе, было очень важно найти способ интеграции этих культурных символов в формирующийся новый ландшафт. Завершив длительное этнографическое исследование рынка Шилинь, Чиу смог порекомендовать проектные решения местным планировщикам. Одновременно он начал изучать сложную систему неформального управления и интерактивного взаимодействия между торговцами и полицией, которая порождала и сохраняла это социальное пространство.

Ил. 3.13. Ночной рынок Шилинь (Чихсинь Чиу)

В центре методологии исследования Чиу находилось масштабное включенное наблюдение за торговцами (легальными и нелегальными) и местной полицией, отслеживающей их перемещения, – эти процессы Чиу называет перформансом с чрезвычайно впечатляющей хореографией. Опираясь на сформулированную у Ирвинга Гофмана теорию социального взаимодействия как управления впечатлениями³⁵, Чиу исследовал сложную игру перемещений и социальных контактов, включая способы, при помощи которых торговцы становились «невидимыми» или, наоборот, «видимыми» для своих покупателей, полиции и друг друга. При помощи картографирования пространств рынка, отслеживания циркуляции товаров и людей и фиксации присутствия или отсутствия торговцев Чиу смог задокументировать, каким образом эти повседневные практики формировали динамичное пространство и определяли привлекательность рынка. Еще один аспект его полевой работы предполагал поиск в муниципальных архивах градостроительных документов и исторических карт центральной части Тайбэя. Работа с градостроителями и проектировщиками, заинтересованными в том, чтобы модернизировать ночные рынки и при этом обойтись без их уничтожения, позволила Чиу поучаствовать в конференциях и других мероприятиях, посвященных судьбе этих пространств.

Вместо «больших нарративов» производства пространства в результате изменений экономических и политических трендов в этнографическом исследовании Чиу социальное производство предстает как процесс взаимодействия между акторами, участвующими в регулировании и сохранении коммерческих и общественных пространств рынка. Муниципальные власти поддерживают контроль над использованием открытых пространств улиц и зданий при помощи полиции, градостроительных и планировочных практик, которые регулируют городскую среду и воздействуют на строительство и ремонт инфраструктуры, оборот товаров и функционирование ночного рынка. У частных компаний есть возможность сдавать в аренду и субаренду коммерческие площади снаружи и внутри их помещений таким образом, что это зачастую противоречит правилам и нормативам муниципалитета. В результате полиция сталкивается с парадоксальной ситуацией: она несет ответственность за то, чтобы по улицам могли ходить пешеходы и ездить машины, для чего требуется удалять нелегальных торговцев, но в то же время правоохранителей подталкивают к терпимому отношению к нелегальной торговле, которая способствует оживлению экономики³⁶

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

При выборе оптимального варианта перевода идиомы built environment было отдано предпочтение имеющему более терминологический характер словосочетанию «искусственная (антропогенная) среда», хотя в обиходном смысле вполне допустим перевод «застройка». – Примеч. пер.

Здесь и далее примечания переводчика и редактора даются в виде ссылок внизу страницы; мелкие пояснения и дополнения переводчика в основном тексте взяты в квадратные скобки. Примечания автора также даются постранично. – Примеч. ред.

Вернуться

2

Термин «неравномерное развитие» неизбежно подразумевает пространственную составляющую во многом благодаря исследователям школы мир-системного анализа, которые рассматривали разные траектории социально-экономического развития в сопряжении с пространственной дифференциацией центра, полупериферии и периферии глобальной капиталистической системы. Этот термин широко распространен в разных социальных науках, однако наиболее плодотворно применяется в рамках современной политической экономии (Нил Смит, Дэвид Харви и др.) и определяется как систематический процесс, посредством которого социальные и экономические изменения в капиталистических обществах увеличивают богатство одних мест за счет других. Как пишет Нил Смит, «неравномерность развития является отличительной чертой капиталистических обществ, их географической подписью, прямым пространственным переводом логики накопления капитала» (Smith N. Uneven Development, Geography of // International Encyclopedia of the Social & Behavioral Sciences / Neil J. Smelser, Paul B. Baltes (eds). Pergamon, 2001). – Примеч. ред.

Вернуться

3

Понятия «глобальный Север» и «глобальный Юг» также восходят к переосмыслению пространственных отношений в глобальном капитализме в мир-системном анализе. Этот вектор приходит на смену более мейнстримому противопоставлению «Запада» и «всех остальных» (the West and the Rest). В современной социальной науке это разделение нередко критикуется за упрощенное представление глобального капиталистического развития, но при этом также часто используется (похожие дискуссии возникают вокруг терминов «постсоциалистические страны», «глобальный Восток» и др.). – Примеч. пер.

Вернуться

4

Подробнее о методологии этнографической экспресс-оценки, или REAP (Rapid Ethnographic Assessment Procedure), Сета Лоу пишет в главе 4, посвященной подходам к социальному конструированию пространства. – Примеч. ред.

Вернуться

5

Обоснованная теория (grounded theory) в рамках социальных наук представляет собой методологию исследования, предполагающую построение теории на основе анализа собранных данных. Возникновение этой методологии восходит к дискуссиям 1960‐х годов о количественных и качественных методах в социологии. В отличие от многих количественных исследований, построенных на тестировании уже существующих теорий, качественная методология (как и обоснованная теория) предполагает построение гипотез одновременно с полевым этапом (или после него). При этом методы сбора и анализа данных в таком исследовании четко прописываются и контролируются. См. на русском: Страусс А., Корбин Дж. Основы качественного исследования: обоснованная теория, процедуры и техники / Пер. с англ. Т. С. Васильевой. М.: Эдиториал УРСС, 2001. – Примеч. ред.

Вернуться

6

Работы Франца Боаса (1858–1942) и его последователей получили название этнографии спасения, поскольку зачастую они были посвящены культурам, находившимся на грани исчезновения, – например, коренных народов Америки. – Примеч. пер.

Вернуться

7

Понятие индексальности относится к классификации знаков у основателей американской семиотики Чарльза Сандерса Пирса и Чарльза Морриса, которые выделяли такой тип знаков, как индексы. В частности, Моррис относил к индексальным такие знаки, которые указывают на некий уникальный, единственный в своем роде объект. – Примеч. пер.

Вернуться

8

Распространенный перевод понятия environmental psychology как «экологическая психология» представляется не вполне точным, хотя и контекстуально допустимым. Необходимо учитывать, что в современном русском языке слово «экология» устойчиво ассоциируется с охраной природы (вплоть до пресловутой «борьбы за экологию»), тогда как в английском понятие ecology во многом синонимично понятию environment (окружающая среда). Более точный вариант был предложен в переводе одной из первых вышедших на русском языке работ из этой области исследований, книге чешского исследователя Михала Черноушека «Психология жизненной среды» (оригинальное издание – 1986 год, см. на русском: Черноушек М. Психология жизненной среды / Пер. с чеш. И. И. Попа. М.: Мысль, 1989), где, в частности, утверждалось, что «психологии окружающей среды, или экологической психологии, как отрасли науки с четко выраженными чертами до сих пор нет». Поэтому в настоящем переводе был сделан выбор в пользу нейтрального варианта «психология среды». В то же время стоит отметить, что в последние годы в русском языке в связи с модой на создание корпоративных «экосистем» происходит определенное сближение семантического поля корня «эко» с базовым значением английского слова environment (окружающая среда). – Примеч. пер.

Вернуться

9

Диаграммы, названные по имени использовавшего их английского логика Джона Венна (1834–1923), изображают все возможные отношения между элементами множества. – Примеч. пер.

Вернуться

10

Понятие «хорология» означает изучение причинно-следственных отношений между географическими феноменами, которые появляются в отдельно взятом регионе, либо изучение пространственного распределения организмов. – Примеч. авт.

Вернуться

11

Базовой работой Бурдьё, оказавшей заметное влияние на концепцию пространственного воплощения культуры Сеты Лоу, является книга «Набросок теории практики», которая не переведена на русский, но ее основные положения вошли в более позднюю и хорошо известную российской аудитории книгу «Практический смысл» (Бурдьё П. Практический смысл / Пер. с фр. А. Т. Бикбов, К. Д. Вознесенская, С. Н. Зенкин, Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 2001). – Примеч. ред.

Вернуться

12

В русском переводе В. Наумова в соответствующем фрагменте речь идет о «покорном субъекте». – Примеч. пер.

Вернуться

13

Идеи Мишеля де Серто тесно связаны с работами его современника – американского антрополога Джеймса Скотта, который также много писал о символическом сопротивлении «слабых» групп. Одна из наиболее известных работ Скотта, вышедшая в 1985 году и получившая известность в России (хотя не переведена), называется «Оружие слабых: повседневные формы крестьянского сопротивления» (Scott J. C. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven: Yale University Press, 1985). На русский язык переведены несколько книг Скотта, наиболее близкая к проблематике символического сопротивления книга: Скотт Дж. Искусство быть неподвластным. Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии / Пер. с англ. И. В. Троцук. М.: Новое издательство, 2017. – Примеч. ред.

Вернуться

14

В русскоязычной социологии города наиболее подробно о реляционном пространстве у Лейбница пишет Виктор Вахштайн (включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов) в книге «Воображая город: введение в теорию концептуализации» (Вахштайн В. Воображая город: Введение в теорию концептуализации. М.: Новое литературное обозрение, 2022) и в статье на ту же тему 2014 года: «Лейбниц предлагает радикально не-физическую и не-географическую модель мышления о пространстве. В этой модели пространство лишается и онтологического статуса (оно не есть), и укорененности в созерцании/наблюдении (через него не смотрят), но признается целиком реляционной характеристикой – характеристикой отношения, соположения, сосуществования тел» (Вахштайн В. С. Пересборка города: между языком и пространством // Социология власти. 2014. № 2. С. 24). – Примеч. ред.

Вернуться

15

Прямая цитата из книги Харви: «Земельные участки также котируются благодаря тому, что они соотносятся с другими участками; сила демографического, рыночного и торгового потенциала весьма ощутима в городской системе, и в форме ренты появляется реляционное пространство как важный аспект человеческой социальной практики» (Харви Д. Социальная справедливость и город / Пер. с англ. Е. Ю. Герасимовой. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 17). – Примеч. пер.

Вернуться

16

Готфрид Земпер (1803–1879), начинавший в качестве архитектора-практика в Дрездене, стал видным теоретиком архитектуры в эмиграции после поражения революции в Саксонии в 1849 году. Сегодня Земпер считается одним из основателей современной технической эстетики и теории дизайна. – Примеч. пер.

Вернуться

17

Один из крупнейших представителей американской урбанистической философии Бакминстер Фуллер (1895–1983) разработал и запатентовал конструкцию геодезического купола (полусферы, собранной из тетраэдров) в конце 1940‐х годов. Он рассчитывал, что при помощи купольных сооружений, имеющих малую массу и большое внутреннее пространство, удастся быстро справиться с жилищным кризисом, возникшим в США после Второй мировой войны. Вскоре выяснилось, что в жилищном строительстве купола являются слишком дорогим решением, но они оказались востребованы для зданий другого назначения (выставочные центры, ангары, склады и т. д.). – Примеч. пер.

Вернуться

18

Наиболее известным творением Чарльза Мура является ансамбль Piazza d’Italia в Новом Орлеане (1974–1978) – один из первых манифестов постмодернистской архитектуры, подробно проанализированный в книге Дэвида Харви «Состояние постмодерна» (Харви Д. Состояние постмодерна: Исследование истоков культурных изменений / Пер. с англ. Н. Проценко. М.: ИД Высшей школы экономики, 2021). – Примеч. пер.

Вернуться

19

На русском языке можно часто встретить прямую кальку с английского или французского – аффорданс. Этим понятием в дизайне, философии и исследованиях науки и техники (STS, science and technology studies) принято обозначать набор вложенных в объект или среду вариантов действия или взаимодействия с этим объектом или средой. – Примеч. ред.

Вернуться

20

Процессуальная археология, или «новая» археология, – направление в археологии, развивающееся с конца 1950‐х годов, которое, в отличие от культурной («старой») археологии, направлено не только на сбор и каталогизацию артефактов, но и на попытку понять причины трансформации культур прошлого. – Примеч. ред.

Вернуться

21

Термин «созидательное разрушение» был впервые введен немецким социологом Вернером Зомбартом в книге «Война и капитализм» (оригинальное издание 1913 года) (Зомбарт В. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. Исследования по истории развития современного капитализма. Роскошь и капитализм. Война и капитализм / Пер. с нем. Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2008), а затем популяризирован австро-американским экономистом Йозефом Шумпетером, который писал, что «фундаментальный импульс, который поддерживает двигатель капитализма в движении, исходит от новых потребителей, новых товаров, новых методов производства и транспортировки, от новых рынков, новых форм индустриальных организаций. Процесс созидательного разрушения является ключевым для капитализма» (Шумпетер Й. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / Пер. с англ. В. С. Автономова. М.: Эксмо, 2008: 460–461). Понятие созидательного разрушения также активно используется в работах Дэвида Харви – важнейшего представителя современной левой урбанистики и критической географии. – Примеч. пер.

Вернуться

22

Речь идет о знаменитой книге Шарон Зукин «Ландшафты власти: от Детройта до Диснейленда» (Zukin 1991), в которой она вводит одноименное понятие для обозначения свойств искусственно застроенной среды, исполняющих политические функции. – Примеч. ред.

Вернуться

23

Парк развлечений «Всемирный центр отдыха Уолта Диснея» (Walt Disney World Resort), открытый в 1971 году, одним из символов которого является сказочный замок, появляющийся также в других продуктах и парках компании. – Примеч. ред.

Вернуться

24

Неолиберализм представляет собой теорию политико-экономических практик, предполагающую, что наилучшим способом увеличения благосостояния людей является развитие свобод и навыков индивидуального предпринимательства в рамках институциональной структуры, для которой характерны прочные права частной собственности, свободные рынки и свободная торговля. Роль государства в данном случае заключается в создании и сохранении институциональной структуры, подходящей для подобных практик (см. Harvey 2005 / Харви 2007). – Примеч. авт.

Вернуться

25

Территориальные ассоциации бизнеса (Business Improvement Districts) – особые городские зоны, в рамках которых бизнес обязан платить дополнительный налог с целью финансирования связанных с этой территорией проектов. Подобный перевод термина на русский язык не отражает акцента на улучшении городской среды. – Примеч. ред.

Вернуться

26

В цитируемой известной книге Мануэля Кастельса The City and the Grassroots: A Cross-cultural Theory of Urban Social Movements (Castells 1983) исследуются процессы городского социального развития на примере социальных движений. Кастельс выделяет три уровня анализа, которые близки к аналитической триаде Анри Лефевра: городской смысл (доминирующие социальные отношения: капитализм, социализм и др.), городская функция (конкретные правила и законы, обслуживающие доминирующие смыслы) и городская форма (символическое выражение городских смыслов). Российскому читателю знакома работа Кастельса: Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / Пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. М.: ГУ ВШЭ, 2000, – и книга Лефевра: Лефевр А. Производство пространства / Пер. с фр. И. Стаф. М.: Strelka Press, 2015. – Примеч. ред.

Вернуться

27

Перевод на русский язык термина gouvernementalité, впервые использованного Мишелем Фуко в 1978 году, – это повод для отдельного историко-лингвистического исследования. Такую работу проделал Виктор Каплун (Каплун В. Л. Перестать мыслить «власть» через «государство»: gouvernementalité, Governmentality Studies и что стало с аналитикой власти Мишеля Фуко в русских переводах // Философско-литературный журнал «Логос». 2019. № 2 (129). С. 179–220). Основной тезис автора состоит в том, что, используя слова «правительство» или «государство» для передачи этого термина, переводчики зачастую переворачивают с ног на голову анализ власти, предпринятый Фуко. Фуко с помощью понятия гувернаментальности как раз пытался провести анализ современных (нововременных) форм власти. Гувернаментальность для Фуко – это культурно и исторически специфичные парадигмы управления поведением людей, практики, посредством которых в разные эпохи и в разных культурах люди направляют поведение друг друга (и свое собственное). В связи с этим, утверждает Каплун, для содержательной передачи смысла понятия его не стоит переводить с акцентом на «правительство» или «государство», поскольку это лишь некоторые из современных форм управления поведением людей. – Примеч. ред.

Вернуться

28

Эти карты перемещений были задуманы еще до появления исследований мобильности, однако все больший интерес ученых к мобильности и пешим прогулкам усиливал значимость того, что на тот момент казалось неким неортодоксальным методом, о чем еще будет сказано в главе 5. – Примеч. авт.

Вернуться

29

Контекст исследования Лоу «Пласа» (Лоу С. Пласа: Политика общественного пространства и культуры / Пер. с англ. Ю. Плискина. М.: Strelka Press, 2016) выходит за хронологические рамки истории столицы Коста-Рики. Основание Сан-Хосе относится к гораздо более позднему, чем Конкиста, периоду: город впервые упоминается в 1737 году. Второй площадью Сан-Хосе, на которой проходили полевые исследования Лоу, стала Пласа-де-ла-Культура, где расположены Национальный театр, Центральный банк Коста-Рики, музеи, рестораны и т. д. – Примеч. пер.

Вернуться

30

Акторно-сетевая теория Бруно Латура (Latour 2005 / Латур 2014) помогает понять, почему я отнесла строения, строительные материалы и сам процесс строительства, а также проектировщиков и пользователей зданий к равным, или «симметричным», партнерам в процессе производства пространства. С другой стороны, изначальная идея социального производства пространства как разновидности неравномерного капиталистического развития способствовала раскрытию асимметричных властных отношений, которые и сегодня продолжают нарушать социальную справедливость в городе. – Примеч. авт.

Вернуться

31

Поскольку муниципалитет Сан-Хосе не обладал правовыми полномочиями облагать горожан собственными налогами, все средства на городское развитие и планирование поступали из мизерной доли национального бюджета в 1%, выделяемой на городские службы. Однако в 1990 году президент Оскар Ариас реформировал законодательство о городском управлении и ввел 10-процентный подоходный налог для проживающих в городах. – Примеч. авт.

Вернуться

32

Рассмотрение дискурсов и практик чистого и безопасного публичного пространства см. в работе Mitchell and Staeheli (2006). – Примеч. авт.

Вернуться

33

На этом этапе развития экономического и политического господства имела значение региональная интеграция Центральной Америки при помощи крупномасштабных проектов развития инфраструктуры наподобие плана «Пуэбла Панама» (2001–2008), предполагавшего строительство шоссе, портов, электросетей и железных дорог для привлечения иностранных инвестиций (Pearson 2012). Региональные коридоры сохранения биоразнообразия сводили воедино неолиберальный дискурс и цели устойчивого развития (Pearson 2012). Одновременно региональные элиты способствовали принятию направленных на либерализацию этих новых рынков соглашений о свободе торговли наподобие Центральноамериканской зоны свободной торговли с участием США, Доминиканской Республики и стран Центральной Америки (Raventós 2013, Pearson 2012). – Примеч. авт.

Вернуться

34

Вторая площадь из исследования Лоу в Сан-Хосе – Пласа-де-ла-Культура. – Примеч. пер.

Вернуться

35

Согласно теории Гофмана – одного из наиболее известных социологов второй половины XX века, – процесс социального взаимодействия напоминает театральное представление. Люди разыгрывают сцены перед другими с целью произвести впечатление о себе. Теоретические концепции Гофмана в целом полны театральных метафор: сцена, закулисье, представление и др. (Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. А. Д. Ковалева. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2000). – Примеч. ред.

Вернуться

36

В исследованиях ночной экономики (night-time economy studies) это противоречие называют дилеммой контроля (control dilemma). Она заключается в том, что, с одной стороны, расширение активности горожан за пределы дневного времени способствует росту экономики постиндустриального города, но, с другой, создает ряд проблем как для местных жителей, так и для самих пользователей этой сферы. В пользу рыночного разрешения этой дилеммы играют и растущая роль экономики потребления, и увеличивающиеся туристические потоки, поэтому власти часто опасаются чрезмерно регулировать эту сферу (Hobbs D., Winlow S., Hadfield P., Lister S. Violent hypocrisy: Governance and the night-time economy // European journal of criminology 2. № 2 (2005). P. 161–183). – Примеч. ред.

Вернуться