Вероника Лесневская
Бывший папа. Любовь не лечится

Пролог

Посвящается моему папе…

Назар

– Уверена, что развод – единственный выход?

Протягиваю бывшей жене свидетельство о расторжении брака, но лишь сильнее сжимаю пальцы, когда она берет его с другой стороны. Ее аккуратные, круглые ногти без маникюра впиваются в уголок с печатью.

Не отпускаю. Это последняя связь, что осталась между нами. Проклятая бумага натягивается, противно хрустит.

– Все уже решено, Назар, – читаю по губам, потому что сиплого голоса совсем не различить. Приходится по памяти воспроизводить нежные, переливчатые нотки и «слушать» их в своем воображении. В реальности я и этого недостоин больше. – Нас развели сегодня, – снова беззвучно, но бьет наотмашь.

– Нет ничего необратимого, кроме смерти, Надя, – чеканю, сохраняя с ней зрительный контакт. Цепляюсь за любую нить, соединяющую нас, даже эфемерную. Сам себя обманываю.

– Кроме смерти, – обреченно шевелит обескровленными губами.

Поздно понимаю, как жестко ошибся. Полоснул по больному.

Под нашими ногами разверзается пропасть, а я подливаю в нее кипящего масла своими неосторожными фразами.

Небесные глаза стекленеют и наполняются слезами, мокрые длинные ресницы медленно опускаются, по бледным щекам стекают прозрачные капли.

Надя вся как оголенный нерв. Не только сегодня, а на протяжении последнего года, худшего в нашей семейной жизни. Если ад существует, то он разбил лагерь под крышей этого дома.

– Прости.

Отдаю документ, в сердцах чуть не надорвав его. Черт, это всего лишь бумажка! Не причина, а следствие. Не очаг болезни, а метастазы. Посмертный заключительный диагноз.

Наш брак не выжил. Еще тогда… Год назад.

Вместе с НЕЙ…

Вскидываю руку к лицу. Грубо массирую пальцами переносицу, пытаясь унять головную боль. Нервы сдают.

Когда открываю глаза, ревниво цепляюсь взглядом за обручальное кольцо, которое Надя дрожащей рукой стягивает с безымянного пальца. Оставляет на столе.

Вот и все. Точка.

– Надя, – не выдержав, хватаю ее за тонкое запястье, дергаю на себя.

Припечатываю хрупкое, исхудавшее тело к груди, обнимаю крепко, как в последний раз, провожу ладонью от поясницы вверх к лопаткам. Зарываюсь пальцами в шелковистые, пшеничные волосы, струящиеся водопадом по плечам, сгребаю копну в кулак. Шумно вбираю носом тонкий, сладковатый запах ее кожи, настоящий, без примесей духов. Дурманит похлеще алкоголя, усыпляя здравый смысл и обнажая чувства.

Еще раз произношу ее имя, с болезненным надрывом и бессильной злостью, и осекаюсь. Замираю, сковав больше не свою женщину в капкане рук.

Молча касаюсь губами холодного лба. Все слова уже сказаны, мосты сожжены. Мы стоим на пепелище нашей семьи, которую так и не успели достроить.

– Мы уже «попрощались», хватит, – Надя выкручивается из объятий и отворачивается, слизывая слезы с губ.

Намекает на то, что между нами произошло на днях.

Срыв в пустоту. Безумие на грани апокалипсиса. Когда мир вокруг рушится и надо взять от последних секунд жизни по максимуму. Адреналин зашкаливает, мозг отключается, а после… откат. Разочарование и вина в ее глазах.

Оказывается, что мы все еще живы – и надо идти дальше. Врозь. Каждый своей дорогой.

– Может, нам просто нужно больше времени, чтобы…

– Забыть? – поднимает на меня полный горечи и обиды взгляд. – У тебя всегда все просто, Назар. Я так не умею! Разве можно это забыть и спокойно жить, будто ничего не случилось? Я пыталась, но… – надрывно всхлипывает, не сводит с меня глаз, изучая каждую черточку моего лица. Протяжно вздыхаю, предупреждающе качая головой. Только не снова! Однако Надя упрямо продолжает: – Я не могу так больше. Каждый день смотреть в твои глаза и видеть ее. Она бы выросла твоей копией. Папиной дочкой, если бы не…

– Прекрати, Надя, ты не видела ребенка! Тебе даже не показали его, а сразу унесли, – повышаю голос, пытаясь достучаться до нее. – Остальное – это игры воображения, подкрепленные стрессом и горем. Ты категорически отказалась от препаратов и консультации психолога…

– Хватит выставлять меня сумасшедшей! – выкрикивает, роняя слезы. Обхватывает себя за трясущиеся плечи, прячется. – Я не только видела, но и прижимала ее к груди, смотрела в глаза. В точности такие, как у тебя. Мне дали малышку буквально на доли секунды, прежде чем забрать. Тогда она была еще жива. Почему ты мне не веришь?

– Потому что нашего ребенка больше нет, – выпаливаю в сердцах. – И ты должна принять это!

– Тогда и нас нет, – всхлипывает.

На дне ее зрачков столько боли и отчаяния, что сердце рвется. Обнять бы, успокоить, но она возводит невидимую стену, защищаясь от меня, как от злейшего врага. А ведь я лишь хочу помочь.

Надя пошатывается, подается вперед и опирается двумя руками о стол.

Подлетаю к ней, беру за плечи, чтобы удержать в случае обморока. Взволнованно осматриваю.

– Тише, – уговариваю ласково, импульсивно целуя бледные, ледяные щеки. – Закончим этот разговор. Присядь, дыши глубже, – отодвигаю для нее стул. Устраиваюсь рядом, обхватываю безвольные маленькие ладони, подношу к губам и согреваю дыханием. – Я не хочу, чтобы у тебя случился приступ.

– Тогда просто отпусти меня, – устало лепечет.

– Уже отпустил, – киваю на след от обручального кольца на ее пустом пальце.

– Спасибо.

В полной тишине раздается лишь мерное тиканье часов.

Некоторое время мы оба сидим неподвижно. Безмолвно прощаемся. Надя не отнимает ладоней, впитывая мое тепло, пристально смотрит на место сплетения наших рук. Будто запоминает нас.

С тоской улыбнувшись мне, осторожно поднимается. Прячет свидетельство в сумку, а к кольцу не притрагивается. Задумчиво озирается, сканируя комнату, чтобы ничего не забыть.

Чтобы… не вернуться.

Облокотившись о косяк двери, я заторможено наблюдаю, как она собирает вещи. Крупный багаж был перевезен к ее родителям еще месяц назад, когда мы подали заявление. Остались мелочи. Но она скрупулезно забирает каждую, чтобы не оставить мне ничего на память о себе.

– Надя, – окликаю ее, когда она переступает порог. – Если решишь вернуться, наш дом всегда открыт для тебя, – акцентирую на слове «наш».

– Прощай, – на миг оборачивается. – Будь счастлив, – звучит нежно и искренне, но я воспринимаю эту фразу как злую насмешку.

– Не получится, – выдыхаю в закрывшуюся за ней дверь.

Яростно сминаю свой экземпляр свидетельства о разводе. Небрежно бросаю в шкаф вместе с Надиным кольцом. Прокручиваю на пальце золотой ободок, который прожигает кожу до костей, как кислота, но почему-то не снимаю.

Плеснув немного коньяка в стакан, опускаюсь на край давно остывшей супружеской постели.

Поминаю нас…

Брак расторгнут.

Глава 1

Год спустя

Назар

Легким движением, отточенным до автоматизма, ставлю размашистую подпись в графе рядом с печатью реабилитационного центра. Откладываю документ, беру следующий. Рука зависает в воздухе, перо так и не касается бумаги, а взгляд скользит по обручальному кольцу на безымянном пальце.

Сегодня особая дата, которую хотелось бы стереть из памяти. Если бы все было так просто…

– Черт! Гадство! – взрываюсь без объективной причины, на нервах едва не оставляю метку под фамилией лечащего врача, а не своей. Психанув, отбрасываю ручку. Новенький паркер скатывается со стола мне под ноги, и я безжалостно наступаю на него подошвой сменной обуви, надавливая до хруста корпуса.

Легче? Да ни хрена!

Фокусируюсь на календаре, гипнотизируя месяц и число. Это день, когда все рухнуло.

Годовщина развода.

Я специально взял круглосуточное дежурство, чтобы не напиться в пустом, огромном доме. Сбежал от проблем и мрачных мыслей, спрятался под медицинским халатом. Директор центра, которому принадлежит здесь все, а работаю как проклятый. Лишь бы отвлечься.

Забыть не получается. Я пытался.

Сразу после расторжения брака рванул за границу. Около полугода практиковал в европейской клинике под руководством дяди, ведущего нейрохирурга. Все члены моей семьи связаны с медициной. И женщины, и мужчины. Каждый – специалист в своей области. Врачебная династия.

А Надя…

Надя была простой медсестричкой, когда мы познакомились. Именно так, уменьшительно-ласкательно, а иначе язык не поворачивался ее назвать. Молоденькая, старательная, воздушная. Медсестричка Наденька. С сияющей улыбкой и светло-голубыми, почти прозрачными глазами на пол-лица. Несмотря на возраст и внешнюю хрупкость, она хваталась за любую работу. Крови не боялась, от тяжелых дежурств не отлынивала, ничем не брезговала.

Мои родители ей прочили успешную карьеру в медицине, а если быть честным, попросту давили на нее и побуждали поступать в институт. Связываться с младшим медицинским персоналом для династии Богдановых не комильфо.

Правда, мне было плевать. Я связался – и ни дня об этом не пожалел. Надя с моей семьей не спорила, пыталась соответствовать и упорно готовилась к экзаменам, пока не… забеременела. Признаться, мы оба были рады и с нетерпением ждали малыша… Но счастье продлилось до первого скрининга.

– Надя… Надя, – повторяю в пустоту, прокручивая кольцо на пальце. – Как из головы тебя выбросить?

Год… А ощущение, будто только вчера она плакала в моих объятиях. Только вчера собирала вещи. И ушла только вчера.

А я не остановил. Не смог. Она так просила отпустить. Умирала рядом со мной, будто я из нее жизнь высасывал.

Я пообещал оставить Надю в покое – и выполнил, как бы тяжело мне ни было.

Год… Ни весточки.

Лишь однажды, по возвращении в Россию, я все-таки не выдержал и позвонил ее родителям, чтобы убедиться, что она в порядке. Мне ясно дали понять, что мне там не рады. После этого я и решился возглавить проблемный реабилитационный центр, с которым никто не хотел связываться, чтобы не отвечать за ошибки предыдущего директора. Отец был в шоке от моей новой должности, ведь это как выстрел себе в голову, но я остался непреклонен. Мне нужно было дело, которое заполнило бы все мысли. Я закопался в бумагах, от злости перестряс здесь все, поувольнял нечистый на руку персонал и набрал новый. Мне было чем заняться, но тоска так и осталась моей постоянной спутницей.

– Доктор Богданов, выручайте, у нас сложная пациентка, – в кабинет без стука врывается врач-реабилитолог и с недавнего времени мой заместитель Вячеслав Никитич. Показательно морщусь от обращения, и он исправляется: – Назар, я без вас не справляюсь! Никак, – вытирает взмокшее лицо марлевой повязкой, небрежно сует ее в карман. Ждет в проеме, пока я встану и выйду из кабинета. – Она отказывается от помощи. Направлена к нам на реабилитацию после ДТП.

– Была за рулем? – уточняю уже на ходу. Никитич никогда не беспокоит по пустякам, да и субординацию соблюдает. Значит, ситуация действительно патовая.

– Нет, какой-то урод не справился с управлением и въехал в остановку, где стояла она с ребенком.

Спотыкаюсь на ровном месте, замедляю шаг.

– С ребенком? – сердце обрывается. Старая рана кровоточит и болит. Воспоминания накатывают волнами. Не вовремя.

Всему виной проклятая годовщина.

– Да, у нее сын, – продолжает врач. – Малыш не пострадал – она успела оттолкнуть коляску и приняла удар на себя.

– Настоящая мать, – выдыхаю с облегчением и светлой грустью.

Надя была такой же. Как тигрица, боролась за нашего ребенка. Грызть была готова всех вокруг, и даже меня. Но не смогла вырвать дочку из цепких лап судьбы.

– Хм, да, но несговорчивая, – тяжело вздыхает. – Только поступила, а уже требует отпустить ее домой, к сыну.

– Отпустим, когда сама пойдет. И не таких упрямых на ноги ставили, – останавливаюсь у палаты, нажимая на ручку двери. – Как зовут? – киваю на историю болезни в руках Вячеслава Никитича. – Мне как к ней обращаться?

– Надежда Богданова, однофамилица ваша, – невозмутимо называет имя, от которого меня бросает в холодный пот. В этот же момент я толкаю дверь и машинально, как робот, переступаю порог.

Невозможно. Только не она! Но…

На больничной койке – моя бывшая жена, с которой мы развелись год назад.

Встречаемся взглядами.

Вздрагивает. Узнала. И я не забыл.

– Сколько месяцев ребенку? – спрашиваю совсем не то, чем должен интересоваться врач.

Читаю ответ в ее широко распахнутых, наполненных слезами глазах.

Значит, дома Надю ждет младенец. Скорее всего, наш сын, о рождении которого я даже не подозревал. Не заслужил быть отцом. Сдерживаюсь с трудом, потому что осознание бьет прицельно в сердце, разрывая его на части.

Мир вокруг вдруг перестал существовать. В палате только мы вдвоем. Я и моя одержимость.

Скажи мне, милая, за что ты так со мной?

Глава 2

Ранее

Надежда

Ослепляющая вспышка фар, грозный рев мотора и… пронзительный визг тормозов.

Черный автомобиль заносит на скользком асфальте. Огромная махина разрезает плотную стену дождя, оглушительно сигналит и на полной скорости мчится на нас с сыном.

Счет идет на доли секунды. Шансов нет.

Эмоции мгновенно отмирают, остается лишь жгучий материнский инстинкт. Именно он побуждает меня с силой оттолкнуть от себя коляску.

Последнее, что я слышу, это жалобный детский писк из люльки, проникающий в самое сердце и разрывающий его изнутри.

В голове одна мысль: «Сыночек, не пострадай!»

Неужели я и правда проклята, если после утраты первого ребенка судьба заберет у меня и второго?

Удар. Толчок. Кромешная тьма.

Острая, адская боль пронизывает спину и отдает в ноги. Ощущение, будто все кости ниже пояса раздробили в пыль, а мышцы перекрутили в мясорубке.

Просыпаюсь в слезах. Меня трясет, как в лихорадке. После кошмара не получается сориентироваться и понять, где я нахожусь. С губ машинально срывается:

– Сынок? Малыш…

Рука скользит по холодному, пустому матрасу. Паника захлестывает меня с головой, но я выныриваю в последний момент. Мысленно встряхнув себя, собираюсь по крупицам.

Осматриваю палату – и медленно возвращаюсь в реальность. Вспоминаю, как вчера меня привезли из больницы в реабилитационный центр. Сбросили, как балласт, потому что я безнадежный пациент.

Все тело продолжает ныть. Полностью. Покалывает вплоть до ступней и самых кончиков пальцев. Или мне кажется? Это невозможно, ведь я ничего не чувствую ниже пояса.

Пытаюсь пошевелиться – слушаются только руки. Приподнимаюсь на локтях, хватаюсь за специальный поручень и подтягиваюсь. Выдохнув, опускаю взгляд на свои ноги, безвольно покоящиеся на кровати, будто чужие, игрушечные.

Показалось.

Фантомные боли.

Я по-прежнему… инвалид. До конца дней. И это еще не самое страшное – на себя мне плевать. Настолько, что я не хочу слушать слова утешения и обещания чудесного исцеления. Ложь! Я насмотрелась на последствия подобных травм, когда работала медсестрой. Но я научусь жить дальше ради самого дорогого человечка на земле.

Сейчас, завтра и всегда я нужна своему ребенку. Только он имеет значение.

Протягиваю руку к тумбочке, беру телефон – и откидываюсь на подушки. Глядя в белый больничный потолок, подношу трубку к уху, вслушиваясь в долгие гудки.

– Мамуль, как там Назарка? – выпаливаю сразу же, как доносится щелчок соединения.

Мой маленький Назар Богданов. Все, что осталось мне от погруженной в руины семьи. Родители считали меня мазохисткой, но я дала ребенку отчество и фамилию отца. Все, кроме него самого. Не решилась. Побоялась говорить бывшему мужу о беременности раньше времени. Каждый раз, когда я намеревалась позвонить ему, в памяти всплывали его слова об аборте. И палец сам нажимал на иконку отключения. Я бы не выдержала повторения истории.

Теперь, когда сын родился живым и без отклонений, возможно, пора признаться. Здорового, полноценного малыша Назар бы принял и, наверное, полюбил. Не знаю. За несколько лет брака я так и не поняла, как устроен мой бывший муж. Что у него внутри? Там, где должно быть сердце?

Богданов был со мной разным, будто в нем уживались две противоположности: внимательный, ласковый, любящий супруг и бесчувственный, рациональный, квалифицированный медик. Какую личность я разбужу своей новостью о ребенке? Тем более, сейчас, когда я сама прикована к постели? К долгожданному наследнику врачебной династии прилагается бракованная мать. По логике Богдановых, меня следует сбросить со скалы.

– Наденька, все хорошо, мы с отцом справляемся, – шепчет в трубку мать, а на фоне раздается требовательный крик сынишки, от которого сердце трескается и разлетается на осколки. Эта боль сильнее физической.

– Опять плачет? – обреченно всхлипываю. Душа рвется к сыну. Бьется в бессильной истерике вместе со мной.

– Доченька, это же младенец. Конечно, он будет плакать. Ничего серьезного, – успокаивает меня мама, но легче не становится. – У него всего лишь колики.

– Очередная смесь не подходит, – вздыхаю, качая головой. – Я должна быть с ним и кормить грудью, пока молоко окончательно не пропало.

– Ты не о том думаешь, Наденька, – укоризненно отчитывает меня. – С внуком мы справимся, а ты выздоравливай. Поднимайся на ноги.

– Мам, это невозможно, – резко осекаю ее. – Я слышала разговор врачей, которые направили меня сюда. Шансы встать ничтожные. Если коротко: ходить буду разве что под себя, – горько усмехаюсь.

– Что? – вскрикивает мать. Назарка заходится истошным воплем, и она, судя по шорохам, берет его а руки. Качает, продолжая разговаривать со мной, но уже тише и нараспев. – Так и сказали?

– Примерно, – хмыкаю, ничего не чувствуя. – Так что от меня просто избавились, поместив в дорогой «санаторий». А из вас тянут большие деньги, как из банкомата. Нам есть, на что их потратить.

– Солнышко, заработаем. Не думай о финансах. Лишь бы ты здорова была! Что же ты так предвзято относишься к медикам? – сокрушается, а следом цокает, отвлекая ребенка. – Ты же сама работала в этой сфере. И муж был врачом.

– Поэтому я им больше не верю, – хмуро отрезаю, закрывая болезненную тему моего прошлого. – В общем, мам, я все решила. Сегодня попрошу выписку. Руки, голова на месте. Справлюсь! Буду передвигаться в коляске, это не конец света. Другие ведь как-то приспосабливаются? Мне всего лишь нужно смириться с новым, дефектным телом и научиться в нем жить. Чем быстрее я приму свою неидеальную оболочку, тем лучше.

– Надюша, но… – начинает мама, однако ее перебивает очередной крик ребенка.

Обрываю звонок одновременно со стуком в дверь. В палату входит мужчина средних лет в медицинском костюме и значком центра на груди. Широко улыбается, словно я здесь на отдыхе, и всем своим видом пытается расположить меня к себе. Но тщетно – я настроена выбраться отсюда как можно скорее.

– Здравствуйте, Надежда, я ваш реабилитолог. В ближайшие недели я буду заниматься с вами и назначать все необходимые процедуры…

– Вячеслав Никитич, – читаю его имя на бейджике. Стараюсь быть вежливой и уравновешенной, но голос предательски дрожит. – Я хочу выписаться и забрать предоплату. Как это можно сделать?

– Что? – сводит густые, посеребренные сединой брови к переносице. – Нет. Вы же только поступили.

– Это была ошибка, – уверенно произношу и выдавливаю из себя неестественную улыбку. – Спасибо вам за все. Извините, я передумала. Меня дома ждет четырехмесячный ребенок, я должна быть с ним.

Вместо того чтобы оставить меня в покое и отпустить, Вячеслав Никитич двигает стул к моей постели и садится рядом. Всем своим поведением показывает, что меня ждет долгая и нудная лекция.

– Думаю, вами руководит страх, но послушайте…

– Позовите главного! – строго чеканю, включая командный тон.

На удивление, мой приказ срабатывает лучше просьбы. Врач задумчиво кивает, поднимается с места и исчезает за дверью.

Минут десять спустя возвращается… Но уже не один…

Он приводит с собой мое прошлое, которое не забылось и не отболело. Выворачивает меня наизнанку, потрошит, как опытный маньяк. Впервые за все последнее время я не уверена, что выдержу. Не могу даже дышать.

«Назар», – слабо шевелю онемевшими губами.

Это галлюцинация. Я отключилась и опять вижу страшный сон. Бесконечный кошмар, от которого не избавиться и не скрыться.

Крохотная надежда, что мы сможем сделать вид, будто не знаем друг друга, и мирно расстаться, разбивается об его хлесткий, ледяной, пропитанный гневом вопрос:

– Сколько месяцев ребенку?

* * *

Наша зрительная сцепка причиняет острую боль и доводит меня до безумия. Хочу зажмуриться, но вместо этого смотрю на бывшего мужа широко распахнутыми глазами. Тело не подчиняется мне, будто парализовано полностью, от макушки до пальцев ног. По щекам градинками скатываются горячие слезы. Слова застревают в горле, царапая его изнутри и безжалостно раня шипами.

Я не готова к встрече с Назаром, тем более, при таких обстоятельствах. Мне казалось, он до сих пор заграницей. Где угодно, но только не здесь – в самой недорогой палате реабилитационного центра.

Не время и не место для признаний. Но, кажется, он и так все понял…

– Четыре месяца, если я правильно запомнил, что сказала Надежда, – невозмутимо бросает Вячеслав Никитич, с ободряющей улыбкой покосившись на меня. – Что-то не так, Назар Егорович? – переводит взгляд на застывшего в дверях Богданова.

Назар становится темнее грозовой тучи, хмуро сводит брови, прищуривает золотистые глаза, которые сейчас кажутся желтыми, как у демона. На дне зрачков, в гневном пламени читается немой укор: «Почему не сказала?» Слабо, чуть заметно качаю головой в ответ. Говорить внятно по-прежнему не могу. Я бы пожелала себе смерти в этот момент, но нельзя: я нужна сыну. Нашему сыну.

Смяв в руке бумаги, Богданов наклоняет голову, медленно изучая меня, будто видит впервые и не узнает. Останавливается на моих обездвиженных ногах, безвольно покоящихся на постели. Вздрагивает, словно просыпаясь. Меняется в лице. Вновь испытывает меня взглядом, только уже другим – снисходительным и наполненным жалостью. Такой вынести еще тяжелее.

– Та-ак, принимайте соседку, – раздается из коридора тяжелый голос медбрата. – Придержите дверь, – летит вдогонку, а в палату въезжает коляска с полусонной бабулей, колесом упирается Богданову в ногу, и он, очнувшись, поспешно уступает дорогу. – Извините, Назар Егорович.

– Палата двухместная, – произносит мой бывший не вопросительно, а, скорее, задумчиво. Осматривает помещение, провожает взглядом медбрата, заторможено наблюдает, как тот укладывает грузную, охающую пациентку на койку у противоположной стены.

На меня старается не смотреть, будто ему неприятно мое присутствие. И вся ситуация в целом. Не осуждаю его за это. Мне тоже плохо рядом с ним.

– Да, – отзывается Вячеслав Никитич незамедлительно. – Смирнова только сегодня поступила, путевка на две недели, – кивает на бабулю. Покосившись на мрачного Богданова, на всякий случай уточняет с виноватыми нотками: – Остальные палаты «Стандарт» на этаже заняты. Толька эта осталась.

– Я хотела бы выписаться, заодно и место у вас освободится, – рискую вклиниться в беседу, а меня окатывает волной негодования. – Мне надо… домой, – вовремя меняю формулировку, чтобы лишний раз не напоминать о ребенке.

Назар подходит к кровати, бросает историю болезни на тумбочку, а сам угрожающе нависает надо мной, припечатывая взглядом к постели.

Он так близко. Достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться и убедиться, что он реальный, из плоти и крови, а не иллюзия или один из моих снов. Я впускаю в себя его запах. У медиков он особый – с примесями лекарств, которые будто въелись в кожу. Однако у Назара это гармонично соединяется с его личным ароматом, морским и свежим. Говорят, если женщине нравится, как пахнет мужчина, значит, он ей подходит. Не врут…

С Богдановым у нас была идеальная совместимость. К сожалению, продлилось наше счастье недолго…

– Хорошо, Надежда, вставайте и уходите, – неожиданно заявляет он с каменным выражением лица. Обращается на вы. Как врач к пациентке, в привычной ему грубоватой манере.

– Я ведь… не могу, – на секунду теряюсь. За время разлуки отвыкла от его стиля общения.

– Значит, поговорим о выписке позже, – наклоняется ко мне, и я замираю, затаив дыхание. – Когда сможете самостоятельно ходить, – чеканит безапелляционно.

В нем просыпается специалист, непреклонный и целеустремленный. За годы практики он многих вылечил, но даже у безупречного доктора Богданова есть свои скелеты в шкафу, и я, скорее, пополню коллекцию, чем смогу выздороветь.

Собираюсь с духом, чтобы повторить просьбу и настоять на своем, но он вдруг тянет руку к моим ногам. Касается лодыжки, сжимает – и я непроизвольно дергаюсь.

– Почувствовала? – Назар напряженно косится на меня, моментально перейдя на ты. Продолжает ощупывать, без какой-либо интимной подоплеки, а машинально, с профессионализмом и знанием дела.

«Вспомнила», – мелькает в мыслях, а сознание воспроизводит знакомое тепло его сильных рук.

– Нет, – шепчу еле слышно. Откашливаюсь. – Я просто увидела и отреагировала. Наверное, – сжимаюсь под его пристальным, подозрительным взглядом.

Он по очереди сгибает мои ноги в коленях и возвращает в исходное положение. Опускает и поднимает одну стопу, потом вторую, проходится пальцами по ступне – и я замечаю маленькую булавку в его руке.

– Нет, совсем ничего не чувствую, – подтверждаю с горечью и поджимаю губы, будто виновата перед ним в том, что получила травму.

Пробудившаяся от его первого прикосновения надежда вновь умирает. В душу возвращается безысходность – моя постоянная спутница в последние годы.

– Кхм, – все, что может произнести Назар.

Выпрямляется, потирая подбородок, берет с тумбочки историю болезни. Приседает на край матраса рядом со мной, а у меня даже нет возможности отодвинуться. Украдкой изучаю его, пока он листает бумаги.

За год Назар будто постарел. Появилась легкая седина на висках, возле глаз и на лбу пролегли новые морщины, лицо потемнело и осунулось, взгляд потускнел. Знаю, что и я выгляжу неважно – от эффектной блондинки, которую он когда-то взял замуж, не осталось ни следа. Мы оба гаснем и истощаемся вдали друг от друга, но вместе нам еще хуже.

Вытащив из папки снимки, Богданов подносит их к свету.

– Вячеслав Никитич, запишите Надежду на рентген позвоночника, – дает распоряжения. – Проверим повторно на нашем новом оборудовании.

– Бесполезно, – комментирую несмело.

– Половина успеха лечения зависит от настроя пациента, – поучительно тянет, складывая снимки между листами с результатами анализов.

– Врач в больнице сказал, я никогда не встану, – выпаливаю на рваном выдохе, и это звучит жалко.

– Хреновый врач, – ругается Назар с грудным рыком. Злится то ли на чересчур прямолинейного хирурга, то ли на меня, то ли на собственное бессилие. – Кто оперировал? – бросает через плечо.

– В истории есть фамилия нейрохирурга, – подсказывает реабилитолог.

Богданов нервными движениями дергает листы, находит нужную строчку, ведет по ней пальцем.

– Хм, ясно, – захлопывает папку.

Молча встает, поворачиваясь ко мне спиной. Собирается уйти, так и не отпустив меня. Бросить в палате один на один со своими переживаниями и… бабулей, которая уснула сразу же после ухода медбрата. Не для этого я вызывала главного врача! Я по-прежнему хочу уехать домой.

Приложив усилия, опираюсь на локоть, поднимая корпус, будто чужой, и подаюсь вперед.

– Назар… – почти невесомо касаюсь тыльной стороны его ладони. Кожа искрит, и разряд тока проносится по всему телу. Пальцы соскальзывают к гладкому металлическому ободку. Только сейчас обращаю внимание на обручальное кольцо, которое я цепляю ногтем. До этого момента мой мозг усиленно игнорировал его, будто у меня развилась избирательная слепота. – Егорович, – одергиваю руку, стоит ему оглянуться. – Я должна быть с сыном.

– Разве больше некому о нем позаботиться? – обычная фраза звучит в его устах как упрек. Богданов сдерживается при посторонних, чтобы не выпалить лишнего, и я благодарна ему за это. Лишь сжатые до белых костяшек кулаки выдают его истинное состояние.

– Он с моими родителями, – признаюсь еле слышно. – Но ребенку нужна мать.

– А отец? – читаю по губам то, что он не произносит вслух.

Шумно вбираю носом воздух, пытаясь унять бурю в груди. Подбородок дрожит, на ресницах застывают слезы. Откидываю голову на подушку и лежу, уставившись в потолок. Одинокая капелька предательски стекает по виску. Надеюсь, Назар не видит.

В повисшей тишине раздаются тяжелые шаги. Неумолимо отдаляются, а в какой-то момент резко затихают у выхода.

– Вячеслав Никитич, «випка» напротив моего кабинета свободна? – ледяной тон Назара заставляет меня задрожать всем телом.

– Да, но вы же не любите, когда мы в нее кого-нибудь заселяем…

– Сегодня же переведите туда Богданову, – властно приказывает, с особой интонацией называя меня по фамилии. Так, словно не было развода, а я все еще принадлежу ему. – Историю я забираю. Пациентку перекиньте на меня. Я буду вести ее лично.

Не успеваю оправиться от шока, как дверь захлопывается за его спиной. В Назаре не только включился врачебный азарт, но и вспыхнуло нечто большее. Сегодня он предстал передо мной в новой ипостаси, от которой я понятия не имею, чего ожидать.

Глава 3

Назар

Выдержки хватает лишь на то, чтобы на ватных ногах пересечь коридор и дойти до кабинета. Игнорирую вопросы медперсонала, не вникая в их суть, жестом отказываю преградившей путь пациентке, перенаправив ее в приемную, отрицательно качаю головой подошедшему коллеге-врачу.

– Не сейчас, я занят, – строго отрезаю и закрываю за собой дверь, дерганым движением поворачивая ключ в замке.

Упираюсь лбом в прохладный, гладкий пластик, прикрываю глаза и судорожно пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. Одной рукой держусь за ручку, сжимая ее до судороги, а пальцами второй – врезаюсь в историю болезни, безжалостно терзая и сминая обложку.

Внутри кипит бурлящая лава, перетекает по венам, выжигая меня изнутри. Сознание не успевает обработать информацию и не может принять шокирующую новость.

Сын.

У нас с Надей есть сын. После всего ада, который мы пережили вместе и по одиночке, он как исцеляющий лучик. Выход из бесконечного лабиринта, где бывшая жена год назад оставила меня умирать. Вонзила нож в сердце своим решением о разводе и бросила истекать кровью.

Беременность, роды, первая улыбка малыша. Живого ребенка! Моего! Родного! Надя лишила меня всего. Не дала шанс измениться и стать на этот раз хорошим отцом.

Злюсь ли я на нее? Безумно. Этот факт невозможно отрицать. Понимаю ли ее выбор? Отчасти. Однако от этого мне ни капли не легче.

Я ведь ради них на все готов…

От бессилия хочется реветь медведем.

А-а-ай!

Не замечаю, как кулак влетает в пластик, и кольцо оставляет царапину. Отшатываюсь от двери, бреду к рабочему столу.

Заставляю себя сосредоточиться на том, что Надя прикована к постели. Как бы она не презирала и не отталкивала меня, только я могу ей помочь, потому что не привык отступать. Я нужен им с сыном.

Будто по щелчку, отключаю эмоции. На смену ярости, шоку и обиде приходят холодный расчет и бездушный врачебный профессионализм.

Глубокий вдох – и пауза.

Остыв, открываю историю и листаю ее, внимательнее вчитываясь в показатели. Сканирую бумаги – и отправляю их дяде заграницу. Обращаюсь к нему за советом, как в старые добрые времена, когда я был зеленым интерном.

Наверное, он удивится и посмеется надо мной, но мне все равно. Я не имею права на ошибку. Всего одна попытка вытащить Надю и… вернуть. Зря я отпустил ее год назад. Устал, смалодушничал, отчаялся. Теперь пожинаю плоды своего рокового поступка.

– Вячеслав Никитич, когда будут готовы снимки Богдановой? – нетерпеливо рычу в трубку, подгоняя доктора.

– Отправил пациентку на рентген вне очереди, – отчитывается незамедлительно. – Могу лично занести вам результаты.

– Будьте добры. И снимки, и диск, – уточняю, параллельно переписываясь с дядей.

Как только получаю результаты, сразу же перенаправляю ему. Работать не могу, мыслями постоянно уношусь к Наде. Моделирую наш разговор, однако в каждой версии опускаюсь до претензий. Нельзя. Именно поэтому в палате я сделал вид, что мы чужие люди. Впрочем, так и есть. Надя обрезала последнюю нить между нами, когда скрыла ребенка.

Я обязательно спрошу, почему она так поступила со мной, но не сейчас.

У меня нет жены. Я обязан сконцентрироваться на пациентке Надежде Богдановой.

* * *

– Слушаю, дядя Марк! – выпаливаю в трубку, подняв ее в первые же секунды звонка. – Посмотрел снимки? Что скажешь?

– Привет. Ты на взводе, давно не слышал тебя таким, – отмечает с подозрением. – Важная пациентка?

– Ты же прочитал ее имя в истории, – бросаю ледяным тоном.

– Да, но оставалась небольшая вероятность, что однофамилица, – тянет он задумчиво. – Значит, твоя Надя… Надо же. Ирония судьбы. Как она?

– Об этом я тебя хотел спросить, дядя, – не выдержав, повышаю голос. – Какие шансы, что она сможет ходить?

– Сложно делать прогнозы, особенно в ее случае. Я бы сказал, пятьдесят на пятьдесят, – невозмутимо подсчитывает, а я до боли сжимаю пальцами переносицу.

– Хотелось бы больше, – рассуждаю вслух.

Мысленно смеюсь над собой. За годы практики пора бы привыкнуть, что чудес в нашем деле не бывает. Каждый крохотный шаг пациента – это результат тяжелого, кропотливого и длительного труда целой команды медиков. Надина ситуация не исключение.

– Многое зависит от реабилитолога, но, как я понимаю, Надежду ты возьмешь на себя? – догадывается мгновенно.

– Уже…

– Это скорее минус, чем плюс, – цокает языком неодобрительно. – Специалист ты высококлассный, однако… Не боишься, что твоему профессионализму помешает личное отношение? У нас не принято лечить родственников, это негласное правило существует неспроста.

– Я справлюсь, – выдаю убедительно, но в глубине души сам себе не верю.

Наденька… У меня и раньше рядом с ней мозги отключались, а после долгой разлуки и учитывая обстоятельства в виде нашего маленького сына…

Справлюсь ли? Обязан!

– Как знаешь. Разубедить тебя я все равно не сумею, – хмыкает скептически. Представляю, как при этом дядя разочарованно взмахивает рукой и бубнит себе под нос, что упертого барана Назара не переспорить. Действительно, я никому не подчиняюсь, наверное, кроме Нади. Она всегда умела находить ко мне подход. Настала моя очередь… – Со своей стороны я помогу тебе составить курс реабилитации, подскажу, на что обратить внимание. Тебе придется чаще быть с Надеждой, внимательно наблюдать за ней, подмечая малейшие сдвиги, а она должна честно говорить тебе обо всех своих ощущениях. Последствия травмы позвоночника непредсказуемы. У некоторых пациентов чувствительность появляется внезапно, у других на восстановление уходят годы, а есть те, кто так и не встает. Назар, ты должен быть готов к любому исходу.

– Я ее подниму, – спорю не с родственником, а с самой судьбой. – Как думаешь, Наде нужна будет повторная операция?

– Не вижу смысла. Судя по свежим снимкам, было сделано все возможное и, главное, вовремя, – успокаивает меня, и я шумно выдыхаю в динамик, не скрывая облегчения. Значит, бестактный нейрохирург в местной больнице все-таки знает свое дело. Одной проблемой меньше. – Дальше только ваш общий труд и… доверие.

– С этим сложнее, – заторможено шепчу после того, как связь обрывается.

В очередной раз пролистываю историю болезни, фокусируюсь на фамилии и инициалах Нади, провожу пальцами по бездушным буквам, в которых ищу скрытый смысл. Не отказалась от меня, хоть и развелась. С другой стороны, ей было не до смены паспорта – она сосредоточилась на беременности. Получается, и сыну Надя дала мою фамилию. А отчество?

Очнувшись, откладываю папку в сторону, пока не затер ее до дыр. Открываю ноутбук, запускаю таблицу, чтобы составить примерный график занятий и процедур на первые дни, а после мы с дядей утвердим полный курс.

Реагирую на шум и грохот в коридоре, сбиваюсь с мысли. Стены в центре тонкие, и слышимость хорошая. Терпеть не могу, когда меня отвлекают, именно поэтому ближайшая к моему кабинету «випка» всегда пустовала. До этого дня.

Обычно я ценю тишину и спокойствие, но сейчас прислушиваюсь к каждому звуку, пытаясь уловить родной женский голос.

Сдаюсь окончательно – и, оставив рабочее место, приоткрываю дверь. В палате напротив не заперто, Надя уже внутри, приглушенно общается с кем-то по телефону. Но обрывки фраз все равно доносятся до меня. Впервые за все время работы благодарю отвратительную звукоизоляцию.

– Что значит, вы уже едете ко мне? Зачем? – ахает бывшая. – Мне ничего не нужно. Мама, лучше забери меня домой, – звучит несколько по-детски, впрочем, в ее состоянии это простительно. Надя и так стойко держится, без истерик и паники. Она будто в вакууме. – Нет, я не передумала… Я по-прежнему не хочу здесь находиться… Теперь еще сильнее, – больно ранит словами, не подозревая, что я все слышу. – Прости, не хотела обидеть, – после паузы лепечет виновато. Не мне, разумеется, а матери. – Давай обсудим все, когда вы приедете. Я отпрошусь на прогулку, ладно? Буду на связи. Если получится, встретимся у главных ворот. Аккуратнее на дороге, пожалуйста.

Отступаю от двери, когда мимо кабинета проходит медсестра. Заглядывает к Наде.

– Через полчаса обед, я зайду заранее и покажу вам столовую, Надежда, – вежливо обращается, останавливаясь на пороге. – Сейчас вам что-нибудь нужно?

– Извините, м-м-м, Маргарита, – зовет ее по имени, распознав надпись на бейджике. – Можно мне во двор?

– Да, конечно, свежий воздух пойдет вам на пользу. Я сейчас позову Ирочку… – упоминает санитарку, а потом резко осекается, видимо, вспомнив мой приказ уделять ВИП-пациентке особое внимание. – Хотя, знаете, я сама вам помогу. Мне несложно.

Пару минут спустя выкатывает в коридор коляску. Ставит боком ко мне, и я неосознанно делаю шаг, не боясь рассекретить себя. Дергаюсь, как будто пропустил через себя высоковольтный разряд тока. Непривычно видеть Надю в инвалидном кресле. Хрупкая, маленькая, исхудавшая, она совсем затерялась в нем, словно попала в капкан – и никак не может выбраться.

– Ко мне мама приедет, – признается аккуратно.

– К сожалению, утренние часы посещения закончились, – чеканит Маргарита, как по методичке. – Теперь только вечером, перезвоните родственникам.

– Но как же… – Надя взволнованно вскидывает подбородок и осекается на полфразы, потому что замечает меня. Застывает, не моргая. Болезненное лицо становится еще бледнее.

О каком доверии может идти речь, если бывшая жена шарахается от меня, как от огня. Смотрит одичало, словно запуганный зверек на хищника. Пока что я даже не знаю, с какой стороны к ней подступиться.

– Все в порядке, Рита, свободна. Я сам, – отпускаю медсестру и приближаюсь к Наде, молча берусь за ручку на спинке коляски.

Секундная зрительная связь – и она вспыхивает, отворачивается, опускает взгляд на ладони, сложенные на неподвижных коленях. Шумно, глубоко дышит, пытаясь не расплакаться при мне. Стыдится своего беспомощного состояния. Хочет спрятаться, испариться – и навсегда забыть о нашей встрече. Но я не позволю.

Зайдя ей за спину, улавливаю, как легкая дрожь прокатывается по заостренным плечам. Будто Надя чувствует меня. Поднимаю руку, тяну к затылку, почти касаюсь пальцами пшеничных волос, собранных в небрежный хвост.

Сжимаю кулак.

Жалость – плохой советчик. И совсем не мой метод.

– Что ж, Надежда, тогда на прогулку, – произношу спокойно и бодро. Толкаю коляску вперед, а на ходу наклоняюсь к самому виску бывшей: – Самое время нам поговорить без посторонних ушей.

Глава 4

Надежда

Одинокая слезинка все-таки предательски срывается с ресниц, когда слуха касается бархатный баритон: «Самое время нам поговорить». В нем нет угрозы или злобы – только горькая, всепоглощающая боль, которую мы с Назаром делим на двоих. От волны его рваного дыхания половина лица вспыхивает и багровеет. Жар проникает под кожу, будоражит вяло текущую кровь, наполняет иссушенные вены, запускает замороженные процессы в организме. Я чувствую себя живой и… уязвимой.

Прикрываю глаза, затаив дыхание. Жду, пока высохнет соленая влага на щеках. Смахнуть слезы не рискую – заметит. Рядом с Назаром возвращаются воспоминания, которые я пыталась похоронить. С ним становится больнее и одновременно спокойнее.

Назар молча толкает мою коляску по коридору. В тишине раздаются тяжелые шаги и скрип колес. Гипнотизирую взглядом свои бледные руки, сложенные на неподвижных коленях, и украдкой впиваюсь в чашечку ногтями. Разозлившись на свое слабое тело, вонзаюсь в кожу со всей силы и… Ничего. Ноги ватные. Не мои. Будто костыли приставили.

– Ты совершаешь ошибку, Надя, – сухо чеканит Назар, останавливая коляску у выхода. Растерянно оборачиваюсь. – Твой метод неинформативен, – обходит меня сбоку и, мельком скользнув по мне взглядом, берется за ручку двери. Резко и грубо надавливает до щелчка.

Внешне он спокоен, но дьявол кроется в деталях. Сжимаю ладони в кулаки, осознав, что все это время Назар пристально наблюдал за каждым моим действием и, что страшнее, заметил, как я себя царапала. Надеюсь, не посчитает меня сумасшедшей.

– Я не…

«Не свихнулась! Я просто в отчаянии!» – мысленно кричу и внутренне рыдаю, заточенная в своем теле и разуме. Будто окружена невидимым куполом, внутри которого сгораю от паники и боли.

Вслух ничего не могу из себя выдавить. Замыкаюсь.

– Человек устроен так, что никогда не причинит себе вред, – продолжает вещать Богданов, словно поучает практиканта. Замерзаю от его тона и слов. – К тому же, что тебе даст такая проверка? Твой мозг может смоделировать любые ощущения исходя из того, что видят глаза, или, наоборот, заблокировать настоящие сигналы, потому что ты в них не веришь. Проверить чувствительность может только специалист. Если ты… примешь помощь, – голос меняется, переходя в хрип. – Признай, что сама не справишься.

Больше не удостоив меня взглядом, Назар открывает и придерживает дверь. Свободную ладонь протягивает к коляске, но я сама выезжаю из помещения, где мне становится душно, на свежий воздух. Спускаюсь по пандусу, активно работая руками. Быстро устаю. Ладошки горят огнем, мышцы начинают ныть.

Запыхавшись, смахиваю испарину со лба, провожу пальцами по взмокшим вискам.

Беспомощная.

– Я бы заказал для тебя кресло с электроприводом, но не хочу, чтобы ты расслаблялась и привыкала к нему, – бубнит Назар на фоне, приближается и перехватывает «управление». – Тем более, оно тебе не пригодится. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

Вместе мы минуем многолюдный дворик и площадку с тренажерами, поворачиваем на тропинку, вьющуюся между деревьев. Останавливаемся в тени пожелтевшей листвы, возле деревянной скамейки. Назар фиксирует коляску, чтобы не откатилась, и садится напротив. Облокотившись о колени и свесив кисти между разведенных ног, исподлобья смотрит на меня. Проходится сканером по осунувшейся, потрепанной аварией фигуре, просвечивает меня насквозь, залезая в душу.

Невольно обхватываю плечи руками, ощущая себя жалкой и раздавленной. Как размазанная по стеклу мошка. Я даже развернуться и уйти не могу, разве что ползти по земле среди луж и листвы, унижаясь еще больше. Но и рядом с Назаром так сложно находиться, что нечем дышать.

– Ты стыдишься себя, – выносит приговор, впиваясь взглядом в мое лицо. – Своего неподвижного состояния.

– Вряд ли кто-то из твоих пациентов гордится инвалидностью, – заставляю себя усмехнуться. Так, словно мне все равно, а за ребрами не орудует мясорубка, превращая сердце и легкие в фарш.

– Нет. Но никто так не упивается болезнью, мешая мне выполнять свою работу, – выпрямляется, не сводя с меня глаз. Препарирует без скальпеля. – Значит, сыну четыре месяца, – неожиданно переходит к самой острой теме.

– Да… – выдавливаю из себя после паузы.

Оттягиваю момент казни. Наверное, Назар ненавидит меня за то, что я лишила его ребенка, но мне нечем перед ним оправдаться. Язык чувств и эмоций ему чужд, а голые факты против меня. Богданов просто не в состоянии понять, почему я так поступила.

– Совсем маленький, – продолжает как ни в чем не бывало. – Пока что он требует не так много. Покормить, уложить спать, – делает паузу, а я машинально киваю, не догадываясь, к чему он клонит. – А что будет, когда он начнет ходить? Будет носиться по улице, спотыкаться, падая и набивая шишки. Набегаешься за ним? – многозначительно косится на громоздкие колеса.

– Приноровлюсь, – сипло шепчу. – У меня нет другого выхода.

– Поведешь сына в детский сад вот так, – бесцеремонно окидывает рукой мои ноги. – Потом в первый класс, – забегает далеко вперед. Я не думала о будущем, оно неопределенно и туманно. Мне нечего ответить. Рассердившись на мое молчание, Богданов со сталью в голосе выплевывает: – Впрочем, если тебе нравится жить наполовину, то медицина здесь бессильна.

Откидывается на спинку скамейки, едва заметно дергает коленом, проявляя нервозность, и отворачивается от меня, делая вид, что заинтересовался пустой аллеей, уходящей вдаль. Пока он пытается успокоиться, я обнимаю и ласкаю его взглядом, раз уж никогда не решусь сделать это физически.

Стойкий, смелый, целеустремленный, доктор Богданов всегда найдет выход из любой ситуации. Лишь однажды не смог…

– Ты совсем не изменился, Назар, – говорю без обиды, но с тоской. Я соскучилась по бывшему мужу, по всем его недостаткам, которые он умело превращает в достоинства, по его железному характеру. – Такой же грубый и жесткий, как раньше.

– Ты тоже. Такая же упрямая. Однако… – прищуривается, восстанавливая со мной зрительный контакт, который наносит мне удар под дых, – мне всегда казалось, что ты сильнее. Почему сейчас сдалась?

Если бы мы были женаты, он бы обнял меня и утешил. Богданов хоть и славился цинизмом и безэмоциональностью среди коллег-медиков, но дома был внимательным и ласковым мужем. Однако теперь вместо прикосновений нам доступны лишь слова.

– Сломалась, Назар, – признаюсь на шумном выдохе. Проглатываю подступающий к горлу ком. – Во всех смыслах.

– Так я отремонтирую, Надь, – убеждает меня с надрывом. – Доверься мне.

Слабо улыбаюсь сквозь слезы.

Однажды Назар мне рассказывал, как ему удается абстрагироваться от человеческих страданий и сконцентрироваться на своей работе. Он воспринимает пациента, как сложный механизм, который ему предстоит починить. Разобрать, изучить, выкрутить один винтик, заменить новым. Четко по схеме. Как это делает автомеханик или слесарь. Идеальный подход, который разбивается вдребезги, когда на операционном столе… близкий родственник.

– А как же принцип Богдановых не лечить своих? – тихо напоминаю.

– Мы с тобой никто друг другу, – будто в набат бьет, и я вздрагиваю. – Холодно? – Назар подается вперед, накрывая мои ладони своими.

Лед между нами трескается.

* * *

– Не знаю, холода я тоже не чувствую, – горько усмехаюсь, невольно тронув пальцем его обручальное кольцо, и замечаю, как тлеет жалость на дне черных зрачков. Именно там, где когда-то полыхало восхищение. Лучше бы он дальше злился на меня, ведь то, что происходит между нами в эти секунды… невыносимо и унизительно.

Высвобождаю руки и, не обронив больше ни слова, отворачиваюсь. Мне даже смотреть на него больно, не то что касаться.

– Да, я упустил этот момент. Тебе надо одеваться теплее, а особенно укутывать ноги, – хмурится, возвращая себе ледяную маску. Словно очнувшись ото сна, резко поднимается. – Я принесу тебе плед, подожди здесь.

– Не переживай, не сбегу, – небрежно бросаю с понятным ему черным юмором.

Легкий ветерок треплет волосы, выбившиеся из хвоста, невесомо скользит по затылку, будто поглаживает. Исцеляющее тепло прокатывается вдоль шейного позвонка вниз. Ощущения настолько реальные, что кожа начинает гореть.

Когда оглядываюсь, позади меня уже никого нет, а Назар быстро отдаляется, широкими шагами пересекая аллею. Полы расстегнутого белого халата развеваются от быстрой ходьбы, как плащ супермена. Для меня Назар всегда был героем. Разве можно не гордится тем, кто изо дня в день спасает человеческие жизни? Я боготворила его. Верила. Любила.

Но врачи не боги, даже если родом из династии Богдановых.

На смену приятным воспоминаниям опять приходят мрак и безысходность. Достаю из кармана куртки телефон, чтобы позвонить матери, но случайно выпускаю его из дрожащих ладоней. Улетает в жухлую траву дисплеем вверх, мерцает, будто издевательски подмигивает мне. Наклоняюсь за ним, протягиваю руку, но лишь цепляю кончиками пальцев мокрый скрученный листок. Подъехать ближе не могу – мешают бордюры и… неконтролируемый приступ паники, который накрывает меня с головой, как волна в девятибалльный шторм.

Назар прав: я ни на что не способна и ничему не научусь. Я даже не наполовину парализована – я целиком беспомощна. Что я дам сыну? Как буду растить его и воспитывать? Смогу ли работать? Никому не нужна калека. Балласт.

В момент, когда я готова позорно сорваться в истерику, над головой раздается тихий женский голос:

– Это ваше?

Судорожно проглатываю горькие слезы, когда на колени ложится мой телефон. Делаю глубокий вдох, чтобы привести себя в чувство. Сквозь туманную дымку различаю лицо склонившейся надо мной шатенки. Она что-то тараторит с улыбкой, представляется, спрашивает мое имя, и я машинально отвечаю. Хочу лишь одного: чтобы все оставили меня в покое.

– Врачи этого центра творят чудеса! Назар Егорович помог мою маму на ноги поставить, а до этого она шесть лет в инвалидном кресле провела, – девушка настойчиво выводит меня из забытья и выковыривает из панциря, в котором я тщетно пытаюсь спрятаться. – Вы, главное, не отчаивайтесь!

– Вы правы, – выныриваю из пучины паники и чувствую, как проясняются мысли. Сознание подкидывает мне имя, которое принадлежит незнакомке. – Спасибо, Лилия. Мне нельзя сдаваться, – крепко сжимаю телефон. – Никак нельзя.

Девушка уходит, а я набираю маму. Слушаю гудки, оборачиваюсь в поисках Назара, будто чувствую его присутствие. Он выходит из здания центра, здоровается с той самой Лилей, которая помогла мне, пожимает руку ее мужу, перебрасывается с ними парой фраз, а потом спешит ко мне.

– Доченька, мы уже на месте, – звучит в трубке голос матери, с трудом пробиваясь сквозь детский крик. – Сейчас машину припаркую, Назарку в коляску пересажу – и к тебе придем.

– Хорошо, мы встретим, – произношу онемевшими губами, а сердце в груди бьется в припадке, лупит в ребра, перекрывая шум вокруг.

На плечи ложится плед, а его края бережно разглаживаются широкими, горячими ладонями, в которых хочется скрыться от всех невзгод. Но нельзя.

Больше нельзя.

Вторым одеялом Назар заботливо укутывает мои ноги, присев на корточки перед коляской. Как бы невзначай оставив руки на бездвижных коленях, смотрит на меня исподлобья.

Изучает. Вскрывает. Проникает в самую душу, растерзанную и потрепанную.

– Мама приехала, – сипло выдыхаю.

– Отлично, я проведу тебя к ней, – невозмутимо отвечает и важно выпрямляется, не проявив ни единой эмоции.

Не человек, а гранитная скала. Возвышается надо мной, заслоняя мощным телом слабые лучи тусклого осеннего солнца.

Неторопливо заходит мне за спину, снимает коляску с тормоза, мягко толкает – и тут же стопорится.

– Она не одна, – поворачиваюсь, упираясь в подлокотник, и запрокидываю голову, чтобы перехватить напряженный огненный взгляд Назара. – Вместе с сыном.

* * *

Желтизна в его глазах горит ярче и опаснее, желваки на скулах ходуном, губы сжаты так сильно, что бледнеют и сливаются с кожей, мужественные черты лица ожесточаются. Назар каменеет. Секунду спустя отмирает, как по щелчку, и возвращает ладони на ручки кресла. Спокойно делает пару плавных шагов вместе со мной.

– Я буду рядом, но постараюсь не мешать вам общаться, – произносит таким равнодушным тоном, словно пропустил мимо ушей информацию о ребенке. Но я чувствую его настрой, четко считываю реакцию. Он все прекрасно слышал и правильно понял.

– Я не против, – шепчу многозначительно. – Ты нам не помешаешь. – Даю себе пару секунд, чтобы собраться с духом, и лихорадочно выпаливаю: – Он твой сын, Назар.

Колесо попадает в стык между тротуарными плитами, и меня ощутимо встряхивает. Богданов откликается мгновенно: обхватывает меня сзади за плечи, чтобы уберечь от падения, прижимает спиной к себе. Импульсивно взмахиваю руками и вцепляюсь в его широкие, крепкие запястья. Не в подлокотники, не в коляску, а в бывшего мужа, словно он мой спасательный круг.

– Я знаю, – соглашается, наклонившись к моему виску и шумно, сбивчиво дыша. Говорит без тени сомнения, но от его стального тона становится не по себе. Отдергиваю руки, будто обожглась, и мы продолжаем путь. – Боишься, что я захочу забрать его? – задает неожиданный и очень жестокий вопрос. – Подам в суд, подниму все свои связи и…

– Нет, – перебиваю, смаргивая жгучие слезы, что застилают глаза. Мир вокруг размазывается и плывет. Остается лишь голос, который звучит над головой. Такой родной и чужой одновременно. – Я хорошо тебя знаю. Ты с нами так не поступишь.

– Хоть на этом спасибо, – выцеживает сквозь нервно стиснутые зубы. – Но все-таки ты боишься… Чего же тогда, Надь?

Ему обидно и горько, знаю, но время не повернуть вспять и не исправить то, что уже случилось. Год назад я понятия не имела, что ухожу из его дома беременной. И уж точно не догадывалась, что когда-нибудь мы встретимся вновь при таких сложных обстоятельствах.

– Назар, я прошу тебя не говорить пока о нем своим родителям, – все-таки решаюсь озвучить главный страх.

– Ты думаешь, это именно то, что я побегу делать в первую очередь? – разочарованно хмыкает. – Не скажу…

Тропинка до ворот кажется бесконечной. Двигаемся молча, под аккомпанемент его тяжелых шагов и моего громыхающего сердца.

Смахнув слезы со щек, пытаюсь выдавить из себя улыбку, когда замечаю машину родителей. Из салона выходит мама, достает коляску из багажника, укладывает в нее капризного малыша. Сюсюкается с ним, нагнувшись к люльке, и старается притушить разгорающуюся истерику. Маленький Назарка непреклонен – вопит на всю улицу. Не отвлекаясь от внука, она идет к нам навстречу, теребит пальцами ручку коляски, покачивает ее на ходу.

– Привет, мам, – предпринимаю слабую попытку завладеть ее вниманием и мягко намекнуть на то, что мы не одни.

– Здравствуйте, доктор, – в суматохе мама даже не смотрит на Назара.

Суетится возле люльки, в которой надрывается мой малыш. Точнее, наш… Берет его на руки, нежно, но взволнованно прижимая к груди, качает и осторожно передает мне.

– Наденька, возьми Назарку, – умоляюще тянет, а я столбенею с повисшими в воздухе руками. Кровь застывает в жилах, сердце пропускает удар. Боюсь повернуться к Богданову, но ощущаю его мрачную энергетику, которая заключает меня в плотный капкан и мешает свободно сделать вдох. – Может, хоть у тебя он успокоится, – продолжает лепетать мама, опуская сынишку мне на колени, и поправляет детский комбинезон. – Как разорался на светофоре, так до сих пор угомониться не может. Ума не приложу, что его расстроило. Впервые такой капризный, обычно в дороге засыпает, а сегодня…

Осекается, наконец-то запрокинув голову и увидев Богданова. Складывает ладони на груди, теряется и бледнеет.

– Назар? – произносят они одновременно.

Имя эхом разносится по опустевшему дворику. Мама обращается к бывшему зятю, а он… впивается взглядом в сына на моих руках.

Младенец, словно признав папу, неожиданно затихает и с интересом изучает сияющий белый халат. Шмыгает носиком, строит комичные рожицы, отходя от долгого плача, а потом медленно растягивает губки в легкой, неумелой улыбке.

– Назар…

* История Лилии и Виктора Воскресенских – в книге "Мальчишки в наследство. Спаси мою любовь"

– Ты станешь моей женой, – бесцветно бросает Виктор.

Не просит, не приказывает, а просто ставит перед фактом, поглядывая на часы. Будто у него каждая секунда на счету.

– Но мы с вами практически не знакомы. И я вас не люблю.

– Ты знакома с моими детьми, и они к тебе привязались. Это главное. А любить меня не надо. Ни в коем случае, – хмуро сводит брови. – Меня надо слушаться.

– Вы кабинетом не ошиблись? – указываю рукой на открытую дверь. – И девушкой. Вы не в офисе, а я не ваша секретарша.

– Не ошибся. Я все о тебе знаю. Я помогу твоей матери, а ты выйдешь за меня, – ставит ультиматум. – В сжатые сроки ты должна стать опекуном моих сыновей-близнецов. Позже ты унаследуешь все состояние: недвижимость, бизнес, активы. Разумеется, временно. Когда мальчикам исполнится восемнадцать, они вступят в права.

– Не понимаю. Сейчас мальчишкам пять… А где будете вы все это время?

– Неважно. Не беспокойся, тебе не придется меня долго терпеть.

Глава 5

Назар

Мысленно падаю перед ними колени, камнем рухнув на грязный, мокрый асфальт, разрываю брюки в лохмотья и раздираю кожу в мясо. Истекаю кровью, мешая ее с мутной дождевой водой. Губами прижимаюсь к личику моего сына, ладонями накрываю худые, слабые ноги Нади, как вторым одеялом, обнимаю их обоих, чтобы больше никогда не отпускать. Роняю слезы бессилия и обреченности, хотя давно разучился плакать. Высохло все у меня и внутри, и снаружи, а я сам оброс черствой коркой. Она вдруг дает трещину, которую я латаю всеми возможными способами…

Очнувшись, понимаю, что я по-прежнему стою в оцепенении, стеклянным взглядом уставившись на ребенка в нежных руках бывшей жены. Не моргаю и почти не дышу. Глаза и носоглотку жжет, будто мне в лицо сыпанули горсть песка с битым стеклом. В ушах до сих пор звенит детский плач, хоть малыш уже притих и даже улыбнулся. Мне?..

Голова раскалывается, как если бы мне делали трепанацию черепа без наркоза.

Медленно собираю себя по кускам, сцепляю части разрушенной брони. Я давно как чертов Франкенштейн, проводящий опыты на самом себе. Год без сердца. Впрочем, Надя и раньше у меня его не находила. Наверное, она была права, когда называла меня бесчувственным.

Раздуваю ноздри, со свистом впуская в парализованные легкие кислород. Ощущаю на себе прожигающий взгляд Нади, но на нее не смотрю. Не могу! Я не готов увидеть в ее грустных, потухших глазах страх, разочарование и боль. Иного для меня там не уготовано. До развода она часто смотрела на меня так, будто я высасывал из нее всю энергию. Будто изо дня в день сжирал ее эмоции, растворяя их в пустоте внутри себя. Будто убивал ее, мучительно и постепенно. Она ушла, чтобы выжить, а без нее дыра стала еще больше и темнее.

Один лишь бог знает, как тяжело мне было тогда и как адски больно сейчас…

Пока все мое мужское естество бунтует, а сквозь панцирь пытаются пробиться жалкие ростки человеческих чувств, пауза затягивается и становится невежливой. Мне хочется наплевать на правила приличия и врачебную этику, нагло сгрести жену и сына в охапку, загрузить в свою машину, припаркованную на территории центра, и увезти домой. Навсегда. Вернуть свою семью. Запереть на семь замков. Спрятать… Вместо этого я заставляю себя ровным тоном произнести ничего не значащие слова приветствия:

– Здравствуйте, Наталья Петровна, – обращаюсь к ошеломленной теще, мельком покосившись на нее. – Я лечащий врач Надежды.

Бросаю прощальный взгляд на сына. Он заинтересованно изучает меня, хаотично взмахивает ручкой, тянет сжатый кулачок сначала ко мне, а потом, передумав, сует его в беззубый ротик. Размазывает слюнки по губам, продолжая буравить меня осмысленным взглядом. В нереально больших, как у мультяшки, глазах отражается небо. Малыш очень похож на Надю. Он ее маленькая копия, такой же красивый.

Назар, значит?

Я никогда не пойму женское сердце. Зачем называть сына в честь мужчины, которого вычеркнула из своей жизни? Сама. Лично. Вот этими тонкими, подрагивающими пальчиками, которые сейчас судорожно сжимают ткань детского комбинезона, она когда-то подписала заявление на развод. Оставила мне кольцо, но забрала нечто более важное. Нашего общего ребенка. Неравноценный обмен.

Назар… Почему?

Лихорадочно ищу ответ в голубых глазах сына, но он тоже ни сном ни духом. Маленький Назарка даже не знает, кто я. Для него я чужой дядя. Эта мысль ковыряет мою огрубелую душу, стучится изнутри, пытаясь разбить ледяной купол, который я тщательно возводил вокруг себя, найти брешь и вырваться вместе с диким, безумным криком.

Закрываюсь.

Выдыхай, Богданов! Они не твои.

Включаю врача. Другие социальные роли мной провалены с треском. Единственное, что я еще могу сделать для своей потерянной семьи, это исцелить Надю. Ребенку нужна мать, а ей в данный момент – я. Не муж, от которого она отказалась, а доктор Богданов, который в состоянии встряхнуть упрямую женщину и вернуть к полноценной жизни.

– Ах, вот почему ты так домой рвешься, – отмерев после шока, сипло лепечет теща, с пониманием и жалостью глядя на дочь.

Вспыхиваю от вопиющей несправедливости. Наталья Петровна ведет себя так, будто я тиран, садист и представляю опасность для ее кровиночки. Едва сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться. Хрен с ней! У меня другая миссия, о которой нельзя забывать.

Моя цель – Наденька, мама крошки Назара.

Погасив внутренний огонь, я продолжаю бесстрастно и сухо:

– Вообще-то я надеялся, что вы убедите дочь остаться в центре и пройти весь курс реабилитации. Наивно полагал, что вы будете действовать в ее интересах, – не скрываю укора. – Вы же понимаете, Наталья Петровна, что только я в силах помочь ей? Сделаю невозможное, на что никто другой просто не способен, – выдаю чересчур самонадеянно. Пусть я сам в себе сомневаюсь, однако пациент должен верить в меня, как в бога. Иначе ничего не выйдет.

– Все-таки у Надюши есть шанс? – Наталья Петровна смягчается. Пускает слезу, придерживает дрожащий подбородок рукой. – Она опять сможет ходить?

– Со мной – да, – чеканю важно, а тем временем за грудиной будто орудует тупой нож. Сердце давит, и это не метафора. Сбоит по-настоящему. Нервная профессия, бессонные ночи и личные стрессы напоминают о себе, ударив по организму в самый неподходящий момент.

– Как же тот врач, что поставил на ней крест? Он ведь сказал, что…

– Да, я в курсе, – перебиваю, не позволяя вслух повторить ложный приговор. Необходимо поддерживать веру и позитивный настрой. – Он поторопился с выводами. Свежие снимки дали нам надежду. Лгать и приукрашивать ситуацию я не буду. Пятьдесят процентов успеха зависит от меня, остальное – от Нади. Орел или решка – и монетка сейчас в ваших руках.

Мои слова адресованы не теще. Плевать мне на нее, у нас отношения с самого начала не заладились. После того, как мы с Надей потеряли первого ребенка, то с ее родителями вовсе разругались. Их мнение для меня не имеет никакого значения.

Однако я чувствую, что жена тоже внимательно слушает меня, впитывая каждое слово. Боковым зрением наблюдаю, как она вся подбирается и застывает, словно фарфоровая статуэтка. Не шелохнется, не дышит, лишь одной рукой ласково, успокаивающе поглаживает ребенка по животику.

Замираю и я. Умолкаю, давая ей время подумать.

Главное, чтобы она мне поверила, а дальше мы справимся. Вместе обязательно справимся.

– Надюш, – шепотом зовет ее теща. – А ты что думаешь?

Впервые за мучительно долгие, почти бесконечные минуты я все-таки рискую посмотреть жене в глаза. Пытаюсь считать эмоции и предугадать ответ, но на дне ее зрачков – ледяная пустота, словно она зеркалит мою холодную сдержанность. Я бьюсь в невидимую стену, и вдоль позвоночника прокатывается озноб. Как же сильно она изменилась, потухла и остыла. От былого огня даже искорки не осталось.

«Не дури, Наденька, соглашайся», – беззвучно молю.

Глава 6

Непредсказуемое осеннее небо хмурится и темнеет, крупные капли дождя срываются вниз и, подгоняемые порывом ветра, неприятно хлещут по лицу. Машинально приближаюсь к Наде, инстинктивно защищая их с сыном от непогоды.

Несколько дождинок успевают упасть на личико маленького Назара. Он забавно морщится, недовольный тем, что его потревожили, кряхтит и привлекает к себе внимание возмущенным мяуканьем.

Показывает характер. Наш. Богдановский.

Уголки моих губ непроизвольно дергаются вверх, криво и судорожно, будто я заново учусь улыбаться после инсульта, а рука тянется к малышу. Бережно смахиваю влагу с его щеки пальцем, который он тут же хватает ладошкой. Цепко сжав, тащит в рот, пытается костяшкой почесать десна. Не мешаю ему. Утопаю в моменте, который, возможно, нескоро повторится.

Украдкой поглядываю на Надю. Наблюдает за нами, крепче обнимая сына, но не вмешивается. Притихла, не двигается, и только взгляд ее немного теплеет и смягчается.

– Надюша, он знает? – негромко уточняет теща таким заговорщическим тоном, будто я их злейший враг.

Поборов очередную волну негатива, я отпускаю ручку сына, провожу ладонью по его комбинезону, невольно касаюсь холодных пальцев Нади, нервно впивающихся в ткань. Подушечки покалывает от желания погладить и согреть ее тонкую кисть. Я все еще как в тумане и не соображаю, что происходит. Меня штормит.

Жена. Сын. Они реальные? Рядом? Наяву, а не во сне?

Немыслимо…

– Да, – выдыхает она, подставив лицо к небу и не сводя с меня поблескивающих глаз. Смаргивает одинокие капельки, срывающиеся с длинных ресниц. Слезы?

Дождь усиливается, намачивая ее бледные щеки и раздражая капризного сынишку. Требовательный крик разносится по округе.

Вновь усмехаюсь. Настоящий Назар Богданов.

– Я проведу вас в палату, переждете ливень там, – нехотя отстраняюсь от них, чувствуя почти физическую боль, будто от меня часть тела отрывают. – Медперсонал предупрежу, чтобы никто вас не беспокоил, – не прекращая важно говорить, я обхожу кресло и аккуратно везу жену с ребенком к входу в центр. За нами послушно плетется теща с детской коляской и сумкой.

Стараюсь идти быстро, но осторожно, потому что в моих руках сейчас двойная ценность.

– Медсестра сказала, что в это время посещения запрещены, – взволнованно отзывается Надя, покачивая сына и заботливо прикрывая его собой от дождя.

– Правила здесь устанавливаю я, – толкаю коляску к пандусу. Заезжаем на крыльцо и останавливаемся под козырьком. – Итак, я предлагаю следующее… Наталья Петровна, попросите охранника придержать дверь, – ненавязчиво избавляюсь от тещи хотя бы на несколько секунд. Выдыхаю с облегчением, когда она скрывается в здании, и подаюсь ближе к Наде, которая тут же оборачивается. – Первые два дня побудешь здесь с ночевкой, под наблюдением специалистов, в том числе и моим. Это важно, придется потерпеть, – уговариваю ее. – Твоя мать сможет привозить Назарку… – спотыкаюсь на имени, откашливаюсь и, справившись с нахлынувшими эмоциями, продолжаю невозмутимо: – Она сможет привозить его в свободное от процедур и занятий время. Предварительный график я составлю к утру и сразу же передам тебе, чтобы ты могла по нему ориентироваться. Палата в вашем распоряжении, Наталье Петровне выпишу пропуск, чтобы беспрепятственно заезжать на территорию. Если что-то дополнительно будет нужно, скажешь мне.

– Два дня, а потом? – задумчиво тянет Надя. Сомневается, но готова к переговорам. Слушает меня внимательно. Общаемся, как раньше, а от обычной беседы мурашки по коже.

– За это время я подготовлю полный курс реабилитации, – краем глаза ловлю тень. Охранник выходит на улицу и терпеливо ждет, пока мы заедем внутрь. – При условии, что ты будешь старательно трудиться и выполнять все мои предписания, со временем я смогу отпускать тебя на ночь домой. К сыну, – уточняю хрипло и мягко, покосившись на ерзающий сверток на ее коленях. Назарка размахивает ручками и бьет ножкой в подлокотник, что-то мурлычет невнятно.

– Надюша, надо попытаться, – перебивает меня Наталья Петровна, но в этот раз я на нее не злюсь.

Удивительно, что она на моей стороне, и я благодарен ей за поддержку. Очень вовремя мы оказались по одну сторону баррикад. С крепостью под названием Надежда я в одиночку не справлюсь. Покорить, чтобы спасти. Парадокс.

– Можно вопрос? – мрачно свожу брови, когда мы закрываемся в палате. Надя небрежно кивает, а сама занимается ребенком, заметно оживая в процессе. Аккуратно перекладывает его на постель и раздевает, освобождая от намокшего комбинезона. Снимает капюшон и шапочку, из-под которой показывается белобрысый пушок. Лаская взглядом сына, я произношу грубовато: – А что с тем подонком, который вас сбил?

На доли секунды руки Нади зависают в воздухе над сыном, а следом опускаются и трепетно накрывают его в знак защиты. Хрупкие плечи подрагивают, красивое лицо, которое я вижу в профиль, мрачнеет и напрягается, рваное дыхание разносится по палате. Воцарившуюся тишину нарушает невнятное детское гуление, которое мгновенно разряжает тяжелую атмосферу и волшебным образом действует на всех нас. Надя сбрасывает с себя оцепенение, нежно улыбается малышу, гладит его по животику.

– Задержали на месте, так как он просто не в состоянии был уехать. Отключился за рулем. Сейчас его таскают по судам, – совладав с собой, произносит спокойно и без срывов в голосе. – Пытаются оправдать, – роняет с горькой усмешкой.

– В машине был сынок какой-то важной шишки из органов власти, так что он вряд ли понесет наказание. Откупится, – поясняет Наталья Петровна, подавая дочери детские вещи и подгузник из сумки. – Он и Наде деньги предлагал, чтобы уладить конфликт, но она не взяла. Принципиальная, а толку, – в ее фразе слышится укор, с которым я категорически не согласен. – Все равно его богатый отец отмажет.

– Обойдемся без его денег, мам, – упрямо осекает ее Надя. – Из-за него Назарка чуть не пострадал! Если бы я не успела… – запинается, не в силах озвучить свои страхи.

Ее жгучие эмоции проникают в самую душу, и я чувствую себя так, словно был там вместе с ней. На остановке. Под дождем. С детской коляской, внутри которой смысл всей жизни. За мгновение до столкновения…

Черт!

Че-ерт… Зачем отпустил ее год назад? Почему не настоял вернуться? Не выяснил, как она…

Слабак! Сдался. А ведь если бы мы остались вместе, возможно, всего этого не произошло бы. Моя жена не пострадала бы, а ребенок не скучал бы по матери. Я бы не допустил. Судьба могла пойти по другому сценарию, но…

Не повернуть время вспять.

– Ты правильно поступила, – поддерживаю Надю, слегка коснувшись острого плечика, и тут же прячу руку в карман халата.

Встречаю ее благодарный небесный взгляд. Тепло усмехаюсь: раньше мы всегда поддерживали друг друга. Это было несложно, ведь у нас были одинаковые убеждения и идеалы, схожие взгляды на жизнь. Мы оба честные, принципиальные и неподкупные, поэтому и сошлись. Но все рухнуло в одночасье, и я до сих пор не понимаю, почему мы не сумели пережить трагедию вместе. В какой момент наша общая дорога разделилась на две кривые развилки?

– Спасибо, – подтаивает Надя.

– Этому уроду не место на дороге. Я постараюсь выяснить, какие у него связи, и со своей стороны повлиять на правосудие. За руль он точно больше не сядет и обязательно ответит за все перед законом, – чеканю убедительно, стараясь сохранять хладнокровие, однако ладонь невольно превращается в кулак. – Не на тех нарвался, тварь, – заканчиваю одними губами.

Теща не слышит, однако жена пристально всматривается в мое лицо и считывает проклятие. В этот миг между нами натягивается тонкая, хрупкая связующая нить, вплетается в жилы, прорастая глубже внутрь.

Надя хочет мне довериться, как раньше, но что-то мешает ей. Незримый барьер, который она сама же и возвела между нами.

– Надюша, давай подержу Назарку, – спохватившись, Наталья Петровна берет на руки внука, а тот начинает огорченно плакать и хаотично ловит ладошками воздух. Требует вернуть его матери, боится вновь остаться без нее. Понимаю и разделяю его чувства.

Надя косится на кровать, опускает глаза на свои ноги, поджимает губы.

– Ты не мог бы позвать Маргариту? – скромно просит меня, упираясь ладонью в край матраса. – Медсестру, которая мне помогала?

– Хм, конечно, – порываюсь к двери, но торможу на пороге. – А что нужно?

– Я хотела быть прилечь, чтобы покормить ребенка. Но сама я… – набирает больше воздуха, чтобы признаться в собственном бессилии: – Я не могу.

Не знаю, чем руководствуюсь, когда возвращаюсь, наклоняюсь к опешившей Наде и молча подхватываю ее под поясницу и колени. Поднимаю на руки. Дыхание сбивается у нас обоих.

Это не доктор Богданов, а прежний Назар прижимает жену к груди, одержимо вбирает запах ее волос, знакомый до дрожи, тонет в глубоких нежно-голубых омутах.

– Удобно? – осипшим голосом интересуюсь, осторожно опуская ее на кровать. Подкладываю подушки под спину, выпрямляю ноги, останавливаясь дольше приличного на стройных бедрах. Надя сильно похудела. За время, что мы не виделись, стала почти прозрачной и хрупкой, как фигурка из венецианского стекла.

– Да, – срывается с ее губ вместе с протяжным выдохом. Кроха Назарка громче напоминает о себе, и теща спешит отдать его Наде. Мельтешит между нами, беспощадно рвет невесомую нить, которая связала нас на пару мгновений.

Возвращаюсь в суровую реальность, где мы с Надей всего лишь врач и пациентка. Прокручиваю большим пальцем кольцо на безымянном, убираю руки за спину.

– Ладно, не буду вам мешать, – отступаю назад. – Мой кабинет напротив.

Малодушно разрешаю себе в последний раз полюбоваться семейной идиллией матери с ребенком. Замечаю, как Назарка ладошками мнет ее грудь через ткань одежды, тычется носиком, как слепой котенок, ворчит недовольно.

Разворачиваюсь, дергаю ручку двери.

– Назар, – летит мне в затылок, пронзая голову насквозь. Мое имя в устах Нади превращается в смертельное оружие. Ей достаточно просто произнести его – и я готов исполнить любое желание.

– Да? – откликаюсь с надеждой.

– Я согласна, – твердо звучит. – Я не хочу жить наполовину. Я готова остаться и побороться за себя. Я буду очень стараться, обещаю.

С трудом подавляю победную улыбку. Узнаю свою Наденьку, стойкую и несломленную. Феникс, возрождающийся из пепла. Все у нее получится, а я помогу.

– Понял, – стараюсь не выдавать своего ликования, чтобы не спугнуть ее. Говорю деловито и ровно. – Хорошо. Завтра начнем, а пока отдыхай.

Буквально выталкиваю себя в коридор. Скрывшись из поля зрения Нади, прижимаю руку к груди. Все еще давит. Не сердце, нет, а просто мотор, но и он дает сбой.

В кабинете закидываюсь лекарствами. Некоторое время сижу в кресле неподвижно, жду, пока подействуют.

Отпускает. Так-то лучше. Не хочу отвлекаться на себя. Не сейчас.

Остаток дня присматриваю за женой на расстоянии. Слежу по часам, когда теща забирает ребенка домой, прощаюсь с сыном взглядом, и мне кажется, что он замечает меня через узкую щель в двери. А может, просто хочется на это надеяться. Ближе к вечеру проверяю, чтобы Надя не пропустила ужин. Преследую ее, как тень.

Заглядываю в палату после отбоя, в полумраке различая очертания маленького женского тела на просторной специализированной койке.

Не верится, что она поддалась и осталась.

Первый, самый сложный шаг сделан. Дальше мы справимся. Вместе.

Оставляю обе двери приоткрытыми, а сам работаю до поздней ночи. Воодушевленно, самозабвенно. Ради нее. Ради них. Мое жалкое существование вновь обретает смысл. Огонек в солнечном сплетении разгорается сильнее.

Оживаю.

Но все обрывается внутри, когда из Надиной палаты доносится полный паники, истошный вопль.

Глава 7

Надежда

– Какая ты красивая, – прижимаю к груди новорожденную дочь. Шевелю губами, но не слышу собственного голоса, изо рта вырываются лишь сиплые хрипы, сознание плывет. Но я уверена, малышка понимает меня. – Папочка тебя полюбит, как только увидит. Забудет все, что говорили нам врачи. Обязательно полюбит. Ведь ты родилась такой похожей на него.

Черты детского личика размываются. Сверток, лежащий на мне, стремительно тает. Врезаюсь пальцами ворох пеленок, внутри которых больше никто не копошится. Лишь тряпки. Гора лоскутков и рваных клочьев. Но следом и они исчезают.

Пусто. Холодно. Одиноко.

В горле спазм. Легкие заключены в стальные тиски. Больно так, что нечем дышать.

– Назар, – безмолвно кричу. – Помоги, Назар. Ее забрали, – повторяю, не издавая ни звука, будто внезапно онемела. – Нашу девочку забрали у нас.

Ощупываю себя дрожащими руками, не в силах ни встать, ни развернуться. Взгляд устремлен в белоснежный потолок, прямо на яркий операционный светильник, а тело приковано к постели. Трогаю грудь, ребра, живот.

Ищу моего ребенка…

В солнечном сплетении загорается огонек. Опять чувствую на себе жар крохотного тельца. Пальцы натыкаются на детское плечико, и я бережно накрываю ладонями спинку младенца, животиком прижатого ко мне.

По соседству с болью поселяется надежда. Будто сердце разделили – одну половину истерзали, порезали на части и оставили разлагаться, а во второй теплится жизнь и пульсирует кровь, напитывая тело, исцеляя душу.

– Назарка, малыш, – плачу, обнимая сына. Держу его крепко, а меня трясет как в лихорадке. – Я тебя не потеряю. Сыночек, – пытаюсь приподняться и поцеловать его в макушку.

Губы обдает прохладой, сквозняк бьет по лицу наотмашь. Двери нараспашку – понимаю это по зловещему скрипу, заглушающему тихий детский писк. Хочу спрятать младенца в объятиях, чтобы не продрог и не простудился, но хватаю пальцами воздух.

– А-а-а!

Панически стискиваю пустоту в кулаках.

Где же он? Где? Мой сын…

– Назар, пожалуйста, – вновь зову мужа, комкая в руках постельное белье. – Верни мне детей, – содрогаюсь в истерике. – Наза-а-ар! – зажмурившись, ору что есть мочи.

Голос наконец-то прорезается, и я слышу свой дикий вой. Сама его пугаюсь. Так воет волчица, потерявшая потомство. Протяжно, тоскливо, надсадно.

– Надя, – доносится отдаленно и мягко.

Назар склоняется надо мной. Ничего не вижу, будто вмиг ослепла, но чувствую, что это он. Судорожно впиваюсь пальцами в лацканы его халата, тяну на себя. Царапаю шею и плечи, то ли защищаясь, то ли цепляясь за него, как за спасательный круг.

– У тебя нет детей, Надя, – летит мне в лицо морозно и хлестко. – И никогда не было. Прими это, – ледяное равнодушие в грубом баритоне добивает меня.

– Неправда, – вскрикиваю сквозь злость и слезы. – Ты лжешь. Вы все меня обманываете.

– Успокойся, я здесь, Наденька, – последняя фраза звучит гораздо теплее и добрее, будто со мной рядом два разных человека. Ненавижу обоих!

Ничего не имеет значения, кроме моих детей…

Нет, одного ребенка.

Дочери больше нет. У меня остался только сын.

Пробираюсь сквозь вязкую тьму ночного кошмара. И не могу! Застряла где-то на пограничье, где сливаются сон и реальность. Неистово брыкаюсь в сильных мужских руках. Мычу, постанываю, плачу. Связки надрываются – и я перехожу на сдавленный хрип.

– Назар, верни их! Ты же все можешь. Верни! – повторяю как заведенная. Не осознаю, что происходит.

Вспышка света бьет по глазам. Прячусь от нее в объятиях мужа. Уткнувшись носом в его бешено вздымающуюся грудь, конвульсивно всхлипываю.

– Тише, Наденька, я рядом, – шелестит над головой. Приятный жар прокатывается от макушки к виску, рваное горячее дыхание касается уха. – Очнись, милая, все хорошо. Дыши глубже, – затылок поглаживает широкая ладонь, зарывается в липкие, влажные волосы.

– Где мой сын? – вяло тяну, постепенно просыпаясь. – Где он?

Дыхание выравнивается. Пальцы, сцепленные на одежде Назара, расслабляются, выпуская смятую ткань. В глотке печет, словно все внутри засыпали острым перцем. Взгляд расфокусирован. Тело содрогается, получая откат после истерики. Меня прошибает мелкими разрядами тока, и я никак это не контролирую.

– Сын дома. С бабушкой. Посмотри на меня, – требовательно зовет Назар и обхватывает мои мокрые щеки. Заставляет запрокинуть голову.

С моей стороны – ноль реакций. Подчиняюсь, как марионетка, но ничего не могу выжать из себя ответ.

Совсем не сопротивляюсь, когда в следующую секунду мои губы накрывает целительное тепло. Глава 7

Надежда

– Какая ты красивая, – прижимаю к груди новорожденную дочь. Шевелю губами, но не слышу собственного голоса, изо рта вырываются лишь сиплые хрипы, сознание плывет. Но я уверена, малышка понимает меня. – Папочка тебя полюбит, как только увидит. Забудет все, что говорили нам врачи. Обязательно полюбит. Ведь ты родилась такой похожей на него.

Черты детского личика размываются. Сверток, лежащий на мне, стремительно тает. Врезаюсь пальцами ворох пеленок, внутри которых больше никто не копошится. Лишь тряпки. Гора лоскутков и рваных клочьев. Но следом и они исчезают.

Пусто. Холодно. Одиноко.

В горле спазм. Легкие заключены в стальные тиски. Больно так, что нечем дышать.

– Назар, – безмолвно кричу. – Помоги, Назар. Ее забрали, – повторяю, не издавая ни звука, будто внезапно онемела. – Нашу девочку забрали у нас.

Ощупываю себя дрожащими руками, не в силах ни встать, ни развернуться. Взгляд устремлен в белоснежный потолок, прямо на яркий операционный светильник, а тело приковано к постели. Трогаю грудь, ребра, живот.

Ищу моего ребенка…

В солнечном сплетении загорается огонек. Опять чувствую на себе жар крохотного тельца. Пальцы натыкаются на детское плечико, и я бережно накрываю ладонями спинку младенца, животиком прижатого ко мне.

По соседству с болью поселяется надежда. Будто сердце разделили – одну половину истерзали, порезали на части и оставили разлагаться, а во второй теплится жизнь и пульсирует кровь, напитывая тело, исцеляя душу.

– Назарка, малыш, – плачу, обнимая сына. Держу его крепко, а меня трясет как в лихорадке. – Я тебя не потеряю. Сыночек, – пытаюсь приподняться и поцеловать его в макушку.

Губы обдает прохладой, сквозняк бьет по лицу наотмашь. Двери нараспашку – понимаю это по зловещему скрипу, заглушающему тихий детский писк. Хочу спрятать младенца в объятиях, чтобы не продрог и не простудился, но хватаю пальцами воздух.

– А-а-а!

Панически стискиваю пустоту в кулаках.

Где же он? Где? Мой сын…

– Назар, пожалуйста, – вновь зову мужа, комкая в руках постельное белье. – Верни мне детей, – содрогаюсь в истерике. – Наза-а-ар! – зажмурившись, ору что есть мочи.

Голос наконец-то прорезается, и я слышу свой дикий вой. Сама его пугаюсь. Так воет волчица, потерявшая потомство. Протяжно, тоскливо, надсадно.

– Надя, – доносится отдаленно и мягко.

Назар склоняется надо мной. Ничего не вижу, будто вмиг ослепла, но чувствую, что это он. Судорожно впиваюсь пальцами в лацканы его халата, тяну на себя. Царапаю шею и плечи, то ли защищаясь, то ли цепляясь за него, как за спасательный круг.

– У тебя нет детей, Надя, – летит мне в лицо морозно и хлестко. – И никогда не было. Прими это, – ледяное равнодушие в грубом баритоне добивает меня.

– Неправда, – вскрикиваю сквозь злость и слезы. – Ты лжешь. Вы все меня обманываете.

– Успокойся, я здесь, Наденька, – последняя фраза звучит гораздо теплее и добрее, будто со мной рядом два разных человека. Ненавижу обоих!

Ничего не имеет значения, кроме моих детей…

Нет, одного ребенка.

Дочери больше нет. У меня остался только сын.

Пробираюсь сквозь вязкую тьму ночного кошмара. И не могу! Застряла где-то на пограничье, где сливаются сон и реальность. Неистово брыкаюсь в сильных мужских руках. Мычу, постанываю, плачу. Связки надрываются – и я перехожу на сдавленный хрип.

– Назар, верни их! Ты же все можешь. Верни! – повторяю как заведенная. Не осознаю, что происходит.

Вспышка света бьет по глазам. Прячусь от нее в объятиях мужа. Уткнувшись носом в его бешено вздымающуюся грудь, конвульсивно всхлипываю.

– Тише, Наденька, я рядом, – шелестит над головой. Приятный жар прокатывается от макушки к виску, рваное горячее дыхание касается уха. – Очнись, милая, все хорошо. Дыши глубже, – затылок поглаживает широкая ладонь, зарывается в липкие, влажные волосы.

– Где мой сын? – вяло тяну, постепенно просыпаясь. – Где он?

Дыхание выравнивается. Пальцы, сцепленные на одежде Назара, расслабляются, выпуская смятую ткань. В глотке печет, словно все внутри засыпали острым перцем. Взгляд расфокусирован. Тело содрогается, получая откат после истерики. Меня прошибает мелкими разрядами тока, и я никак это не контролирую.

– Сын дома. С бабушкой. Посмотри на меня, – требовательно зовет Назар и обхватывает мои мокрые щеки. Заставляет запрокинуть голову.

С моей стороны – ноль реакций. Подчиняюсь, как марионетка, но ничего не могу выжать из себя ответ.

Совсем не сопротивляюсь, когда в следующую секунду мои губы накрывает целительное тепло.

Принимаю поцелуй как нечто привычное и закономерное. В измученном кошмарами мозгу нет даже мысли взбунтоваться. Наоборот, каждой клеточкой я тянусь к мужчине, которого спустя время все равно чувствую родным. Будто не было развода и мы по-прежнему вместе. Будто только вчера мы уснули в обнимку, а посреди ночи я подскочила, взбудораженная тревожным сном, и нырнула в объятия Назара за поддержкой и защитой.

Теперь он утешает меня. Аккуратно, нежно, трепетно, как бывает только между нами. Когда мы наедине.

Разомкнув губы, целую мужа в ответ. По щекам струятся слезы, и мы вместе пьем эту соленую воду и… друг друга. Не жадно, а осторожно и по чуть-чуть. Словно измученные путники после долгого блуждания по пустыне. Добрались до оазиса в надежде утолить жажду. Спешка убьет нас. Каждый глоток может стать последним. Однако мы не можем оторваться друг от друга.

Дышим часто и сбивчиво, опаляя губы жаркими искрами. Мои судорожные всхлипы сплетаются с его грудным хрипом. Я отхожу от жуткого сна, а Назар… успокаивает меня не совсем традиционным способом.

Отпустив пропитанную больничными запахами ткань его халата, я веду ладонями вверх к шее. Накрываю пульсирующую артерию, которая заходится в бешеном ритме, и большими пальцами нежно очерчиваю линию подбородка, будто вспоминаю его наощупь. Цепляю ногтями короткую щетину, и Назар углубляет поцелуй, обхватив рукой мой затылок.

Растворяюсь в его колючей ласке.

Инстинктивно подаюсь ближе к мужу всем телом, точнее, только верхней его частью, и осознание собственной неполноценности обухом бьет по голове, мгновенно отрезвляя меня и возвращая в жестокую реальность. Отшатываюсь, на секунду зависаю в неудобном положении и теряю равновесие. Мне тяжело без опоры, и я нахожу ее в Назаре. Ощущаю горячие руки на пояснице и между лопатками, впечатываюсь грудью в твердый торс, встречаю мутный, затуманенный взгляд с желтыми всполохами.

Назар сидит на краю постели полубоком, крепко держит меня в руках и внимательно изучает мое заплаканное, усталое лицо. Его брови мрачно сведены к переносице, а морщины кажутся глубже в грубом свете настенной лампы.

Флер прошлого спадает – и мы предстаем друг перед другом настоящими.

Он сильно изменился. Я тоже.

Мы оба перемолоты в жерновах времени.

– Вызывали, Назар Его…

Громкий женский голос влетает в палату вслед за грохотом распахнувшейся двери, стреляет Назару в спину, которой он прикрывает меня от посторонних глаз.

Не выпуская мое бракованное тело из рук, словно оно может рассыпаться без поддержки, Богданов возвращает себе строгий образ доктора и нехотя оглядывается.

На пороге – дежурная медсестра. Замерла в растерянности, схватившись за ручку двери.

– …Егорович, – сипло выдыхает, потупив взгляд. Делает вид, что ничего необычного не заметила. – Извините, – добавляет с нотками сожаления, шока и неуместного огорчения.

– Да, Рита, вызывал. Нужно вколоть успокоительное Богдановой, – отчеканив невозмутимо и сделав акцент на фамилии, Назар возвращает внимание ко мне.

Придерживая меня одной рукой за талию, вторую – протягивает к подушке, поворачивает ее ребром и прислоняет к изголовью кровати. Заботливо помогает мне устроиться удобнее, полусидя, накрывает одеялом ноги, берет за руку, пальцем нащупывая пульс на запястье.

Глава 8

– После аварии я… – прикусываю язык и подбираю самую безобидную формулировку, чтобы Назар не успел навесить на меня медицинских диагнозов, – стала хуже спать.

– Хуже спать? – скептически выгибает бровь. – Ты все крыло на уши подняла, не говоря уже… обо мне, – добавляет сквозь зубы, стиснув челюсть так, что желваки играют на скулах. На доли секунды прикрывает глаза, массирует переносицу, а затем, стряхнув с себя человеческие слабости, продолжает безэмоционально, как машина: – После аварии, значит… Видимо, сильный стресс в совокупности с травмой усугубили твое состояние. Куда врачи смотрели?

– Я в порядке, – лгу, чтобы усыпить его бдительность. – Всего лишь приснился кошмар.

– У тебя нервный срыв, Надя, и это не норма, – импульсивно хватает меня за плечи, впиваясь цепким взглядом в мое бледное лицо. – Я слышал, о чем ты кричала во сне… Я всего лишь хочу тебе помочь.

Всеми способами он пытается достучаться до меня, но я только сильнее закрываюсь. Отчетливо помню первые месяцы после потери дочери – тогда Назар в панике затаскал меня по врачам. Лучшие и самые дорогие специалисты в один голос твердили, что у меня послеродовая депрессия и галлюцинации, выписывали транквилизаторы, от которых я медленно превращалась в овощ. Мне ничего не оставалось, как покорно согласиться со всеми вокруг – и замолчать. Лучше хранить переживания глубоко в душе, чем угодить в психиатрическую больницу.

Страх, что мне опять никто не поверит, выставив неадекватной, возвращается.

– Я не сумасшедшая, – испуганно выдыхаю Назару в лицо.

– Я не называл тебя так, – опомнившись, отпускает меня и отодвигается. Обреченно роняет голову, устремив взгляд в пол. – Я тебе не враг, Надя, и мне бы не помешала хотя бы крупица твоего доверия, – шепчет едва различимо.

– Я верю тебе… – касаюсь его опущенного плеча и поспешно уточняю: – как врачу. Просто боюсь, что после случившегося ты передумаешь и не будешь отпускать меня домой к сыну. Хотя ты обещал, Назар! – повышаю голос, призывая его сдержать слово.

– Хм… Наоборот, тебе бы не помешала смена обстановки, – окидывает задумчивым взглядом помещение. – Стены лечебного учреждения давят, палата чужая и некомфортная, а одиночество дает пищу для деструктивных мыслей. Так у нас ничего не выйдет. Для успешного лечения необходимы позитивные эмоции и здоровый фон. Как раз сын может тебе это дать. Я заметил сегодня, как ты оживала и сияла рядом с ним.

Легкая улыбка трогает его жесткие губы, и я не могу не отреагировать – мягко усмехаюсь в ответ, испытывая приятное умиротворение. Назар прав: даже упоминание о ребенке успокаивает и вдохновляет меня, придает сил жить дальше и бороться. В то же время, присутствие его сурового отца вселяет надежду.

Онемевшие пальцы машинально сжимаются на мужском плече, сминают стерильную белую ткань рукава.

Богданов садится вполоборота, накрывает мою руку своей, согревает, хочет сказать что-то еще, но медсестра опять врывается без стука. Мне приходится вспомнить о том, что я здесь пациентка.

Назар уступает ей место, молча наблюдает, как она ставит мне укол, измеряет давление и пульс. Бросает пару фраз, после чего Маргарита приносит какую-то таблетку и стакан воды. Покосившись на бывшего мужа и получив его одобрение, послушно выпиваю лекарство.

– Попробуй уснуть, завтра тебе пригодятся силы, – сдержанно дает мне рекомендации Назар и выходит из палаты вслед за медсестрой.

Падаю на подушки, некоторое время лежу неподвижно, невольно прислушиваясь к шорохам в коридоре. Не верится, что Богданов оставил меня одну. Просто ушел, прикрыв за собой дверь.

Разумеется, он поступил правильно. Как врач.

Почему же тогда в моей груди зияет дыра, а по венам разливается холодная пустота?

Тревога возвращается. Не могу сомкнуть глаз. Лежу, уставившись невидящим взглядом в потолок, и нервно тереблю пальцами край одеяла.

Хочется позвать Назара, но разве я имею на это право? Как я объясню свой порыв? Только опять взбудоражу и его, и весь персонал.

Здравый смысл побеждает в тяжелой борьбе с чувствами. Заставляю себя закрыть глаза, но тут же широко распахиваю их, когда в палату проникает тонкая полоска света. Тихие, осторожные шаги приближаются ко мне, резко затихают возле постели – и уходят куда-то в сторону.

В полумраке различаю очертания мощной фигуры. Опускается на неудобный стул в углу, вальяжно закинув ногу на ногу, ставит ноутбук на колени, открывает его – и свет от экрана ложится на волевое мужское лицо.

– Назар? – недоверчиво уточняю, думая, что он мне снится. Поворачивает голову, вопросительно вздергивает подбородок. – Что ты делаешь?

– Я поработаю немного, Надя, – небрежно сообщает, уткнувшись в монитор. – Надеюсь, свет от ноутбука не будет тебе мешать? Иначе я не успею до утра закончить твой график и выписать все назначения.

– Ты мог бы сделать это в своем кабинете, – чуть приподнимаюсь на локте и неуклюже перекатываюсь на бок. Наблюдаю, с каким важным видом Назар набирает какой-то текст.

Недоуменно моргаю, пытаясь прогнать наваждение. Однако это не сон.

– Хочешь, чтобы я ушел? – прекращает печатать, а рука зависает над клавиатурой.

Глава 9

На следующее утро

Назар

– Я пообщался с твоей новой пациенткой, – с порога сообщает Жданов, быстро пересекает кабинет и занимает стул напротив.

– И? – отрываюсь от ноутбука, вскинув обеспокоенный взгляд на психолога.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – напряженно хмурится, потирая подбородок. – На лицо все признаки депрессии, но ее природу определить сложно. Дело не в травме, точнее, не только в ней, – сцепив кисти в замок, подается вперед. – Однако Надежда почти ничего не рассказывает, ведет себя на удивление спокойно, мыслит здраво. Настораживает то, что она во всем со мной соглашается. Видимо, это защитная реакция. Она делает вид, что идет на контакт, а на самом деле замкнулась в себе. В общем, одного сеанса мне недостаточно.

– Хватит, больше не будет, – упираюсь ладонями в стол и встаю. – Спасибо, Андрей, твоя помощь не потребуется.

Отрицательно качнув головой, отхожу к окну. Убрав руки в карманы, через запотевшее стекло смотрю на плотную стену дождя. Погода ни к черту, голова раскалывается. Всю ночь глаз не сомкнул – работал, а потом сидел рядом с Надей, держа ее за руку. Прислушивался к каждому ее стону, боялся повторения истерики.

– Назар, обижаешь, – со спины приближается Жданов, становится рядом. – Сомневаешься в моем профессионализме?

– Нет, ты лучший психолог в центре, и я правда тебе благодарен, – дружески хлопаю его по плечу. – Просто слишком хорошо знаю Надежду. К сожалению, мы все это уже проходили однажды – и результат оказался плачевным… для меня, – добавляю тише и яростно сжимаю переносицу. Надавливаю до звездочек перед глазами. Тяжело вздыхаю, вновь возвращаясь к созерцанию осеннего пейзажа за окном. Картинка плывет вместе с подтеками дождя на мутном стекле, и мне кажется, что капли собираются в образ Нади. – Не хочу опять давить на нее.

– В коллективе слухи пошли, что тебя с пациенткой связывает что-то личное, – припечатывает меня после паузы.

– Это не слухи, – выпаливаю как на духу. – Надежда Богданова – моя жена. Бывшая. Два года назад мы потеряли первенца, год назад развелись.

Стискиваю челюсти, скрипнув зубами, цыкаю и злюсь. Чертов психолог! Даже меня вывел на эмоции, а Надю не смог.

– Следовало рассказать мне об этом до приема, а не после…

– Как ей помочь? – перебиваю обреченно, хотя обращаюсь, скорее, к самому себе. Тело я в состоянии излечить, а с душой – сложнее. Сердце Нади давно заперто от меня на замок, огромный амбарный.

– Попробуй сам до нее достучаться, – заявляет Андрей таким невозмутимым тоном, будто это легче простого.

– Если бы я знал, как, мы бы не разошлись, – чуть не рычу.

– Разговори ее, расслабь, отвлеки. Смени локацию. Насколько я понял, Надежда опасается медиков и всего, что с ними связано. Хотя после такого бывшего мужа, как ты – это неудивительно, – старается разрядить обстановку идиотским юмором, но спотыкается о мой ледяной взгляд. Мне не до смеха. – Забери ее к себе, в конце концов! У тебя же созданы все условия. Если я не ошибаюсь, ты принимаешь на дому…

– Детей, но не взрослых, – перебиваю, нахмурившись задумчиво. – Она не согласится.

В словах Жданова есть здравое зерно, однако Надя на пушечный выстрел не приблизится к нашему особняку. Слишком много воспоминаний хранит это место, как приятных, так и трагических.

– Доктор Богданов капитулирует перед слабой женщиной и отказывается бороться? Не верю, – хмыкает психолог, специально подначивая меня.

Не обронив больше ни слова, покидает кабинет, оставив дверь приоткрытой. Он делает это неспроста, а целенаправленно, ведь знает, что ВИП-палата Нади напротив. Манипулирует мной, как одним из своих пациентов. Впрочем, мне бы, наверное, тоже не помешала психологическая помощь.

– Ах, черт! – доносится нервный голос Нади.

Вздрагиваю, услышав приглушенный стук, какой бывает от удара или падения. В несколько шагов оказываюсь в коридоре, без предупреждения врываюсь в палату. Взглядом ищу жену.

Сидит в коляске у зеркала. Волосы распущены и пшеничным водопадом струятся по спине. Голова склонилась набок, изящная ручка делает пас в воздухе, будто ловит или ищет что-то.

Присмотревшись, замечаю на полу, рядом с колесом, расческу. Выдыхаю с облегчением, поднимаю ее и становлюсь позади Нади. Встречаемся взглядами в отражении.

Слегка улыбаюсь ей и вижу, как тянутся вверх уголки бледных губ и как поблескивают прозрачно-голубые глаза, а на щеках проступает румянец. Чувствую себя енотом на пруду из детской сказки, только по ту сторону зеркальной глади – Надя. Она смягчается, словно прочитав мои мысли, – и я невольно повторяю ее эмоцию.

Ухмыльнувшись, запускаю ладонь в шелковистые волосы, подхватываю пышную копну снизу, приподнимаю на руке так, чтобы концы спадали свободно – и аккуратно веду гребнем по всей длине. Расчесываю неторопливо и бережно, стараюсь не дергать золотистые пряди.

Надя расправляет плечи, вытягивается по струнке, будто через ее позвоночник прошла спица, и застывает настороженно. В отражении следит за каждым моим действием, но не оборачивается.

– Я могу сама… – сопротивляется неуверенно, а сама не шелохнется.

Красивая мраморная статуя – и такая же холодная по отношению ко мне.

– Раньше тебе нравилось, когда я трогал твои волосы, – хрипло шепнув, наклоняюсь к ее макушке. Отложив расческу, пропускаю локоны сквозь пальцы, подушечками невесомо массирую затылок, перемещаюсь к вискам. – Ты говорила, тебя это успокаивает.

Лихорадочно всхлипнув, Надя задерживает дыхание и прикрывает глаза. Надавливаю на нужные точки за ушами, спускаюсь к шее. Прохожусь по холке, чувствуя, как на ее коже проступают мурашки, поглаживаю их пальцами.

– Какие у нас планы на день? – томно произносит Надя и, опомнившись, уточняет. – Я имею в виду расписание.

– До обеда у тебя массаж и лечебная ванна, – информирую спокойно, несмотря на бушующий в груди ураган и горящие адским огнем ладони. – Физические упражнения перенесем на завтра. Сегодня тебе лучше расслабиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.