Марина Сидорова
О жандармах, императорах и изобразительном искусстве. Архивные заметки

Рецензенты:

доктор исторических наук, доцент Д. А. Андреев (Исторический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова)

доктор исторических наук, профессор Т.И. Хорхордина (Историко-архивный институт РГГУ)

В оформлении обложки использован фрагмент акварели В. С. Садовникова «Вид Зимнего дворца со стороны Адмиралтейства», 1840

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. В. Сидорова, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Вместо предисловия

Я работаю в Государственном архиве Российской Федерации более сорока лет, это мое первое и единственное место службы. За сорок лет утекло много воды, сменились исторические эпохи, документы этих эпох уже стали историческими документами и легли в архив. В нашем архиве хранятся документы разных веков, в том числе и документы моего любимого XIX века. В течении своей работы в архиве мне пришлось в большинстве работать именно с ними, вначале в силу своих служебных обязанностей, затем в силу большого к ним интереса и любви. В результате появлялись статьи, которые были опубликованы в журналах, сборниках, материалах конференций, известных и совсем неизвестных малотиражных изданиях. Сейчас я постаралась собрать эти статьи под одну обложку, и получился сборник своеобразных архивных эссе, некоторые из которых были написаны давно, а некоторые совсем недавно. Они не составляют общей темы, у каждой статьи свой небольшой сюжет – архивная россыпь на темы, которые в течение сорока лет работы были мне интересны и близки. Хотя я и старалась расположить статьи по определенной логике, и даже объединить их в главы, все же считаю нужным отметить, что каждую статью надо воспринимать как отдельный сюжет, а не как непрерывную цепь следующих друг за другом историй. Отсюда иногда возникают повторы отдельных мыслей и фраз, так как статьи писались в разное время, по разным случаям, независимо друг от друга.

Я пришла на работу в архив в конце 1980 года, уже учившись тогда на первом курсе вечернего отделения Московского государственного историко-архивного института. Архив назывался сложно – Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР и выговорить это название без запинки считалось «высшим пилотажем», особенно на занятиях по истории архивного дела. Сейчас у архива название проще, но значительнее – Государственный архив Российской Федерации. Вообще, моей мечтой в то время был Архив древних актов, но там не было ставок, а в ЦГАОР работала моя приятельница и сокурсница Ирина Афанасьева, которая меня и порекомендовала на работу, за что я ей бесконечно до сих пор благодарна. Отдел, в котором мне предстояло трудиться, возглавляла замечательная женщина – Зинаида Ивановна Перегудова. Интеллигентная, эрудированная, прекрасно знающая свои фонды и документы, крупнейший специалист по истории политического сыска России XIX века, она всегда была окружена исследователями. В отделе постоянно сидели профессора университетов, ученые, писатели, искусствоведы – все вместе пили чай и говорили «за науку». Зинаида Ивановна пыталась прививать любовь к документам XIX века и нам, молодежи тогда в отделе было много. Мои обязанности в отделе заключались в выдаче-подкладке, оформлении дел, проверке наличия дел III Отделения с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции. Дела были такие интересные, столько много историй они таили, столько известных имен… А Зинаида Ивановна так интересно рассказывала обо всем этом! Короче, через два-три месяца работы в ЦГАОР, про работу в Архиве древних актов я уже и не думала. Когда встал вопрос определяться с темой дипломной работы, не было ничего проще – конечно же история архивов органов политического сыска. Эта тема была значительно расширена в кандидатской диссертации и продолжительное время была основной темой моего научного интереса. После защиты диссертации в 1994 году, петербургский историк Юрий Иванович Штакельберг посоветовал мне заняться изучением биографий видных жандармов. Казалось бы, фамилии Бенкендорфа и Дубельта у всех на слуху, а кто они, откуда, какого роду-племени – ничего тогда было неизвестно. Это очень увлекло, у меня появился ряд статей про семейство Дубельтов. Затем дошла очередь до Бенкендорфа. Сейчас это всем известные факты, а тогда их приходилось добывать по крупицам из книг, документов, писем – интернет только входил в нашу жизнь. Про менее известных представителей жандармского ведомства тоже были не менее захватывающие истории. И все эти истории в наших документах, совсем рядом, только надо их разглядеть в архивных делах. Статьи, посвященные «жандармской» проблематике составили первый раздел настоящего сборника.

Проработав в хранилище более 16-ти лет, я пошла «на повышение» – в отдел учета, затем отдел научно-информационной и справочной работы, Выставочный зал. В 2000-е годы очень модны были выставки по истории Дома Романовых, ГА РФ сотрудничал в этом плане с ведущими музеями страны – Государственным Эрмитажем, Русским музеем, пригородными петербургскими музеями-резиденциями – Царским Селом, Петергофом, Павловском, Гатчиной. Устраивались выставки с этими музеями и в нашем Выставочном зале. Каждая выставка сопровождалась каталогом, для каталогов писались статьи. В сферу моих интересов теперь попал император Николай I и его близкие. Правда, интересовали меня не политические вопросы царствования, а в основном, частная жизнь императорской семьи. Эти истории вошли во второй раздел книги.

Выставки заставили меня заняться и такими неизученными до недавнего времени документами нашего архива как рисунки и акварели. Более пяти тысяч рисунков хранятся у нас в различных фондах архивохранилища по истории Российской империи XIX – начала XX века. Более половины из этих пяти тысяч составляют собственноручные рисунки представителей Дома Романовых. Остальные рисунки еще интереснее – здесь и рисунки известных художников, и не менее интересные работы неизвестных авторов, художников-любителей, выпускников военно-учебных заведений и сиротских институтов. В течение 2012–2021 гг. увидели свет два тома каталога изобразительных материалов ГА РФ. Я являлась одним из их авторов-составителей. При подготовке этого издания проводилась большая работа по атрибуции изображений. И практически за каждым рисунком стояла своя история: история создания, бытования, перипетия авторской биографии. Эти «искусствоведческие» рассказы занимают третий раздел сборника.

В четвертый раздел попали статьи по совершенно различным вопросам, и большей частью, связанные с биографиями известных и не совсем известных персонажей.

Итого, в сборник вошло 80 статей, написанных мною в период 1990–2022 годов. Большинство из них были заново отредактированы, исправлены и дополнены. Ряд небольших статей на одноименную тему сейчас объединены в несколько больших статей, т. е. практически написаны заново. В подстрочнике это не оговаривается, но в конце сборника прилагается полный список статей автора с указанием места их публикации. Некоторые статьи написаны в соавторстве с друзьями и единомышленниками, их участие обязательно указывается в подстрочнике и такие статьи даются в сборнике практически без изменений. Для удобства читателей в конце сборника приводится сводный указатель имен, встречающихся по текстам статей.

Все статьи написаны на основе документов ГА РФ, и являются итогом моей научной деятельности в архиве. Приношу мою искреннюю благодарность всем моим друзьям-архивистам, ученым-историкам, искусствоведам и музейщикам, с кем на научном пути сводила меня судьба, и особенно низкий поклон тем, кто в юности научил меня разглядеть в каждом архивном документе свою интересную историю.

Глава I
Жандармы

1.1. Кое-что о деятельности III Отделения с.е.и.в. канцелярии

Легенда о белом платке «Инструкция» шефу жандармов[1]

Широко известна легенда о том, что, когда были сформированы Корпус жандармов и III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, руководитель этих ведомств Александр Христофорович Бенкендорф явился с докладом к императору Николаю I и спросил, какими инструкциями должен он руководствоваться в своих действиях. «В то самое время, – как гласит предание, – камердинер Его Величества подносил белый носовой платок, Государь, взяв платок, передал его Бенкендорфу, высочайше выразив: «Вот твоя инструкция, чем более утрешь им слез несчастных, тем лучше исполнишь свое назначение»»[2].

Эти слова в тех или иных вариациях цитируют все без исключения авторы, касающиеся истории политической полиции николаевского царствования. Но кто и когда первый зафиксировал этот эпизод? Кто мог присутствовать во время разговора императора и шефа жандармов? Известно, что Николай Павлович имел обыкновение принимать докладчиков один на один. Он не оставил нам ни дневников, ни мемуаров. В воспоминаниях же Бенкедорфа об этом сюжете нет ни слова, да и вообще об организации и работе тайной полиции говорится очень скупо: «Император всеми способами пытался вырвать корни тех злоупотреблений, которые проникли в аппарат управления, и которые стали явными после раскрытия заговора, обагрившего кровью его вступление на престол. Исходя из необходимости организовать действенное наблюдение, которое со всех концов его обширной империи сходилось бы к одному органу, он обратил свой взгляд на меня с тем, чтобы сформировать высшую полицию с целью защиты угнетенных и наблюдения за заговорами и недоброжелателями. Я немедленно принялся за работу и, с Божьей помощью, вскоре усвоил мои новые обязанности и принялся осуществлять их к удовлетворению императора и без осуждения общественным мнением. Я был вполне счастлив, имея возможность делать добро, оказывать услуги многим людям, вскрывать много злоупотреблений и, особенно, предотвращать много несчастий»[3].

В 1888 году в «Русской старине» появился биографический очерк о начальнике штаба Корпуса жандармов и управляющем III Отделением Леонтии Васильевиче Дубельте, где легенда о «белом платке» сопровождалась интересной информацией. «На занимаемом им влиятельном посту, Леонтий Васильевич, был проникнут смыслом известной, весьма гуманной, инструкции, данной императором Николаем I шефу жандармов, при учреждении III Отделения. Когда граф Бенкендорф доложил императору о необходимости составить инструкцию нового учреждения, то его величество, передав ему свой носовой платок, сказал: «Утирай этим платком как можно больше слез, вот моя инструкция!» Платок этот и поныне хранится под стеклянным колпаком в архиве бывшего III Отделения» [4]. Автор очерка – преподаватель Тифлисского кадетского корпуса Евгений Иванович Дубельт – не только приходился внучатым племянником «приснопамятному» Леонтию Васильевичу, но и сам происходил из семьи жандарма. Его отец служил в Штабе корпуса и возглавлял Орловскую жандармскую команду. В семье действительно могли говорить о царском платке и месте его хранения.

Однако, в делопроизводственных документах архива «голубого ведомства» – таких как, материалы о создании архива в 1846 году, бумаги неоднократных ревизий, акты передачи архива в 1880 году в Департамент полиции – никаких сведений о наличии такого экспоната не имеется. Кроме того, оказывается, еще в 1876 году при составлении юбилейного очерка истории Корпуса, сами жандармы отмечали: «Если это предание справедливо, то белый платок составляет как бы знамя Корпуса жандармов. В этом кроется то сочувствие, с которым относятся все служащие в Корпусе жандармов к этой легенде, и хотя документального ее существования в делах не оказалось, тем не менее, содержание первой инструкции, данной в руководство Корпусу жандармов, вполне ее подтверждает»[5].

Так существовал ли платок на самом деле (как артефакт) или он является лишь образом той чистоты помыслов, которую предполагали в действиях высшей полиции император Николай и Бенкендорф? И не нашла ли легенда реальное воплощение в той самой инструкции шефа жандармов своим подчиненным?

Впервые инструкция была опубликована в 1889 году в журнале «Русский архив», а в послесловии к публикации была приведена и известная легенда[6]. Уже из первых слов инструкции ясно, что между императором и Бенкендорфом состоялся некий разговор о целях нового учреждения, и обращаясь к своим подчиненным, Александр Христофорович стремится «выполнить в точности Высочайше возложенную на меня обязанность и тем самым споспешествовать благотворительной цели Государя Императора и отеческому Его желанию утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие»[7]. Доказательством состоявшегося разговора служат и строки юбилейного 25-летнего очерка III Отделения, составленного в 1850 году, уже после смерти Бенкендорфа: «Особенно взыскательный к своим подчиненным, требуя от них непременного исполнения предначертанных Вашим Императорским Величеством правил, и исключая из Корпуса Жандармов всякого, кто навлекал на себя хотя только тень подозрения, граф Бенкендорф этим как бы передал подчиненным свою честность, свой дух нетерпимости всякого преступления и свое неусыпное стремление к покровительству несчастных. Таковые чувства и действия, указанные ему собственно Вашим Императорским Величеством, имели последствием то, что в непродолжительное время всеобщее опасение изгладилось и новое учреждение приобрело доверенность людей благонамеренных»[8].

Вполне вероятно, что при разговоре о назначении высшей полиции, император, всегда любивший поразить собеседника каким-то неожиданным поступком или словом, произвести эффект, мог совершить тот «жест», о котором рассказывает наша легенда.

Возвращаясь к тексту инструкции, заметим, что ни один из пяти ее параграфов, не содержит четко поставленных задач. Зато ясно прослеживается общая масштабная цель – пресечение беспорядков, «предупреждение и отстранение всякого зла», защита каждого «безгласного гражданина» от «личной власти или преобладания сильных лиц», «отыскивание и отличие скромных вернослужащих». Ну чем не платок для слез «сирых и убогих»? Акцент сделан на «благородных чувствах и правилах», которые должны отличать чинов высшей полиции и помочь им снискать уважение и доверие всех сословий. Подданные Российской империи могли не сомневаться, что глас «страждущего человечества» дойдет до царского престола.

Олицетворением полиции николаевской эпохи справедливо считается Леонтий Васильевич Дубельт. Старательный, аккуратный, исполнительный, необыкновенно педантичный, все годы, проведенные во главе высшей полиции, он как будто старался в точности соблюдать инструкцию Бенкендорфа. «Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе имя мое, конечно, будет запятнано, – писал Дубельт жене в 1830 году. – Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорой бедных, защитой несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, – тогда чем назовешь ты меня? Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным?»[9]

По долгу службы и по дружбе он общался со многими писателями – Ф.В. Булгариным, Н.И. Гречем, О.И. Сенковским, Н.А. Полевым, В.А. Жуковским. И как знать, не Дубельт ли с литераторами, «приближенными» к тайной полиции, пустили в свет легенду о белом платке? Тем более что Фаддей Венедиктович Булгарин, заслуживший у современников ядовитое прозвище «Видок Фиглярин» по имени знаменитого французского сыщика, оставил любопытный отклик на инструкцию Бенкендорфа. В одном из своих донесений 1827 года он писал: «Инструкция жандармов ходит по рукам, ее называют уставом «Союза благоденствия». Это поразило меня и обрадовало. Итак, учреждение жандармов и внутренней политической системы (surveillance) не почитается ужасом, страшилищем…»[10]

По мысли императора Николая высшая полиция действительно должна была стать органом «быстрого реагирования» на жалобы, притеснения, взяточничество, произвол администрации и т. п. Николай Павлович по-своему радел о благе России. «Я смотрю на человеческую жизнь, – говорил он, – как на службу…» И власть самодержца Николай I воспринимал не как право, а как обязанность. Стремясь к осуществлению своего идеала процветающей державы, он пытался упорядочить всю ее жизнедеятельность – придать «стройность и целесообразность» системе управления, добиться максимальной исполнительности на всех уровнях бюрократической иерархии, обеспечить всеохватный контроль над ходом дел в Российской империи. Помочь монарху вникнуть во все мелочи жизни подданных была призвана Собственная Его Императорского Величества канцелярия и в особенности ее III Отделение. Для значительной части населения Российской империи в условиях произвола бюрократии всех рангов, когда рядовому гражданину прибегнуть к помощи закона оказывалось практически невозможно, III Отделение действительно выглядело тем органом высочайшей опеки подданных, каким задумывали его Николай I и Бенкендорф.

Просьбы и жалобы по самым разным вопросам, сохранившиеся в архиве III Отделения, свидетельствуют, что многие искали защиты от несправедливости именно там. Более 5000 подобного рода запросов поступало в III Отделение ежегодно. В основном, это ходатайства о пенсиях, пособиях, о помещении детей в казенные учебные заведения, об определении на службу, о разрешении семейных споров, жалобы на неповиновение детей родителям или на злоупотребление родительской властью, «на оставление просьб без разрешения со стороны начальствующих лиц»[11] и т. п.

В лице чиновника высшей полиции видели посредника между императором и просителем. Справедливо считалось, что проблема, о которой сообщается через III Отделение, получит решение скорее и вернее, чем через любую другую инстанцию. «Смотря по свойству дел, они или представляемы были на высочайшее благовоззрение с испрошением надлежащего разрешения, или оканчивались примирительным соглашением истца и ответчика, или же передавались на зависящее распоряжение подлежащих властей…Просьбы и жалобы, оказавшиеся несостоятельными, оставляемы были без движения. Число просьб и жалоб, оставленных без движения, составляло обыкновенно от десяти до пятнадцати процентов общего их количества»[12]. В начале 60-х годов количество просьб и жалоб уменьшается в 10 раз, и в пореформенный период поток подобного рода запросов постепенно сходит на нет, подлежа рассмотрению в новых судебных инстанциях.

В николаевскую же эпоху жандармские офицеры, тщательно отобранные по принципу «благонадежности» и умения «общаться с населением», наблюдали за «благочинием» на местах, в самом широком понимании этого слова, входя во все подробности бытия жителей огромной империи. В 1841 годуПодавая императору Отчет о действиях своего учреждения за прошедший год, А.Х. Бенкендорф сетуя на неблагодарность публики, писал: «В обществе не обращают внимание на то, что в губерниях нет ни одного штаб-офицера, к которому не обращались бы обиженные и не искали бы его защиты; не говорят, что нет дня в Петербурге, чтобы начальник округа, начальник штаба, дежурный штаб-офицер не устраняли вражды семейные, не доставляли правосудия обиженному, не искореняли беззакония и беспорядков – о хорошем молчат, а малейшее дурное, стараются выказать как зло важное!»[13]

Мы не знаем, и скорее всего, вряд ли когда-нибудь узнаем, произошла ли в действительности сцена с белым платком или ей суждено оставаться историческим анекдотом. Но легенда о платке, который император вручил Бенкендорфу, чтобы утирать слезы несчастных, в качестве инструкции для высшей полиции, возникла не на пустом месте.

Россия под надзором Всеподданнейшие отчеты III отделения[14]

Круг обязанностей III отделения был весьма обширен – от «распоряжений» по делам высшей полиции до сбора сведений «о всех без исключения происшествиях». Четыре экспедиции, на которые первоначально подразделялось это учреждение, ведали следующими «предметами»: 1-ая – наблюдение «за мнением общим и духом народным», за поднадзорными лицами, а также за действиями государственных чиновников разного ранга; 2-ая – контроль за религиозными сектами и местами заключения «государственных преступников», за различными обществами (научными, культурными, просветительными и т. д.) и изобретениями, разбор многочисленных жалоб и прошений на «Высочайшее Имя», дела о фальшивых ассигнациях и документах, а также ведение личным составом отделения; 3-я – контрразведка, «все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих»; 4-ая – сбор и систематизация сведений о происшествиях в империи (пожары, эпидемии, грабежи, убийства и пр.). В 1842 году возникла еще одна экспедиция, взявшая под свою опеку цензуру. На практике рамки деятельности экспедиций оказывались довольно подвижными, что и обеспечивало всеобъемлющий надзор за жизнью империи.

Многообразные обязанности и широчайшие полномочия III отделения не были обусловлены никакими юридическими нормами, кроме служебных инструкций. Управление страной через собственную канцелярию, «находящуюся вне состава других государственных учреждений и не подлежащую ничьему рассмотрению, ни отчетности», помимо самого монарха, являлось одной из наиболее характерных черт политико-правовой системы той эпохи.

Штат III отделения был немногочисленным – 20 человек на момент создания и 58 при упразднении[15], но исполненным служебного рвения. Помимо III отделения, мозгового центра политического сыска, деятельность которого была строго засекречена, высшая полиция обрела и другую свою ипостась – Корпус Жандармов, созданный 23 апреля 1827 года (в 1836 году преобразован в Отдельный Корпус Жандармов). Централизация тайной полиции и ее «явного» исполнительного органа обеспечивалась тем, что главноуправляющий III отделением был одновременно и шефом Корпуса Жандармов.

Жандармские офицеры, тщательно отобранные по принципу благонадежности и умения общаться с населением, наблюдали за благочинием на местах, в самом широком понимании этого слова входя во все подробности бытия жителей огромной Империи, которая (за исключением Польши, Финляндии, Области Войска Донского и Закавказья) была поделена на 5 (а с 1843 года – на 8) жандармских округов (по 7–8 губерний), включавших по нескольку (4–6) отделений. Предполагалось «замещать на эти места людей честных и способных, которые часто брезгуют ролью тайных шпионов, но, нося мундир, как чиновники правительства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность»[16].

Однако без тайных шпионов в деле политического сыска тоже невозможно обойтись. Их донесения должны были существенно дополнять и корректировать информацию, поставляемую военными в лазоревой форме, которым далеко не всегда удавалось добиться освещения тех или иных фактов изнутри, что особенно важно для «предупреждения» преступлений – а именно так формулировалась главная задача политической полиции. Наши сведения о секретной агентуре политической полиции того времени чрезвычайно скудны. Время не пощадило многих документов из архивов III отделения, да и само это учреждение умело хранить свои секреты. В «Проекте об устройстве высшей полиции» первый руководитель этого ведомства А.Х. Бенкендорф настаивал на том, что «даже правитель канцелярии» главы тайного сыска «не должен знать всех служащих у него и агентов»[17].

По примеру других учреждений, III Отделение ежегодно представляло императору отчеты о своей деятельности. Порядок поднесения всеподданнейших министерских отчетов был закреплен Указом 1802 года, из которого следовало, что каждый управляющий ведомством в конце года обязан представлять свой отчет в Сенат. Последний, в свою очередь, должен был «исследовать отчет в присутствии министра, требовать от него нужных пояснений, сличать его показания с донесениями из разных мест и рассматривать все высочайшие указы и повеления, последовавшие по его части в течение года, и затем подносить отчет государю со своим мнением»[18]. Но порядок этот соблюдался не более трех лет, превратившись со временем в пустые отписки, а затем и вовсе пресекся. В 1811 году, при утверждении нового министерского Положения, написание всеподданнейших годовых отчетов было возобновлено, однако ненадолго. Уже в 1812 году в Сенат поступило всего несколько отчетов, ас 1813 года их доставление снова прекратилось.

Практика составления министерских отчетов вновь возродилась с воцарением Николая I, считавшего необходимым внимательно следить за государственной машиной империи. 30 сентября 1826 года председатель Комитета министров П.В. Лопухин получил высочайшее распоряжение: «чтобы к 1 января 1827 года каждый министр представил его Величеству чрез сей Комитет отчет о своей части за 1826 год, с приложением счетов денежных сумм»[19]. Однако, только к 1831 году министерства определились как с содержанием, так и с формой изложения отчетов.

Первый полноценный отчет III Отделения был представлен в начале 1829 года и содержал «Отчет о действиях Корпуса жандармов со времени учреждения по 1 января 1829 года». К нему прилагались финансовые ведомости и нравственно-политическое обозрение состояния империи. III отделению изначально отводилась роль «центрального штаба по наблюдению за мнением общим и духом народным»[20].

С 1831 года, как и в прочих министерствах, в жандармском ведомстве отчеты стали составлять по установленным нормам и правилам. Они писались на русском языке и делились на два больших раздела: «Отчет о действиях Корпуса жандармов» и «Обозрения происшествий и общественного мнения» за истекший год. В 1838 году впервые появляется раздел «Отчет о занятиях III Отделения». С 1839 года, когда должности управляющего Отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов были объединены и возложены на Л.В. Дубельта, этот документ получил название «Сводный отчет о деятельности III Отделения и Корпуса жандармов». Следует заметить, что именно при Л.В. Дубельте была отрегулирована сложная система делопроизводства «лазоревого» ведомства. Отчеты стали точными, объемными, получили разделения на параграфы. Параграфы иногда менялись местами, дополнялись, исчезали, но важнейшие из них, отражающие главные функции учреждения, оставались неизменными на протяжении всего его существования: 1) государственные преступления, 2) наблюдение за противозаконными и злоумышленными действиями, 3) просьбы и жалобы, 4) раскольники, 5) иностранцы, 6) происшествия, 7) особые распоряжения, 8) движение бумаг, чиновников и др.

Отчеты составлялись на основе заведенных в делопроизводстве дел. Их анализ позволяет проследить те вопросы, которые в разные периоды в наибольшей степени волновали III Отделение. Если в первые десятилетия существования III Отделения главным был контроль за административным аппаратом и одним из основных параграфов отчетов был параграф о злоупотреблениях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов, жалобы и просьбы населения, то в 1850-1860-е годы в центре внимания оказываются проблемы обеспечения политической безопасности. В отчетах на первый план выдвигается рубрика «о сочинениях вредного содержания», «о русских периодических изданиях» и т. п., что было обусловлено массовым появлениям в России запрещенных изданий, прокламаций, листовок и крайне волновало политическую полицию. Как отмечалось в отчетах за этот период «состояние умов в разных слоях общества не возбуждает сильных опасений в отношении общественного спокойствия», но все же III Отделение выказывало серьезное беспокойство, потому что «революционная пропаганда в прессе значительно возбуждает общественное мнение против существующего порядка». Большое внимание в эти годы уделяется состоянию политической эмиграции, студенческому движению, крестьянским выступлениям, настроениям в армии.

Неизменными параграфами отчетов за все время оставались рубрики об иностранцах, фальшивомонетчиках, о наблюдении за духовенством[21].

К отчетам прилагались таблицы и ведомости (сравнительные и по годам) о происшествиях в стране, об иностранцах, численном составе и финансах Корпуса жандармов и III Отделения. Но наиболее информативной и интересной частью жандармских отчетов были так называемые нравственно-политические обзоры империи за истекший год.

Собственно два первых отчета III Отделения (за 1827 и 1828 гг.) и представляли собой лишь изложение общественного мнения за указанные годы, собственноручно составленные управляющим М.Я. фон Фоком. «Общественное мнение для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны. Но составить верный обзор общественного мнения так же трудно, как и сделать точную топографическую карту. Чтобы ознакомиться с мнением большинства во всех классах общества… органы высшего надзора использовали все находящиеся в их распоряжении средства, а также содействие достойных доверия и уважения лиц. Все данные проверялись по нескольку раз, для того чтобы мнение какой-либо партии не было принято за мнение целого класса», – писал фон Фок в отчете за 1827 год. Во всех записках фон Фока настойчиво проводилась мысль о том, что искусство управления людьми должно опираться на ясную осведомленность о нуждах и чаяниях управляемых.

Основными источниками информации для составления нравственно-политических обзоров служили доклады губернаторов и министров, донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III Отделения, командируемых во внутренние губернии и за границу, материалы перлюстрации и агентурные сведения. Несколько раз обзоры меняли свое название, первоначально именуясь «обозрением происшествий и общественного мнения», затем «обозрением расположения умов и различных частей государственного управления» и окончательно оформившись в 40-е годы в «нравственно-политические обозрения». Содержание нравственно-политических обзоров чрезвычайно любопытно и информативно. Они дают объемную картину расстановки социальных и политических сил, реакции населения на мероприятия правительства, прослеживают изменения общественного настроения в разные периоды.

В 1830-е годы в нравственно-политических обзорах было всего две рубрики: «расположение умов» и «части управления». В первой представлены суждения публики по внутриполитическим вопросам. Вторая включала характеристику министерств, возглавлявших их лиц, критику и мнения высших чинов политической полиции по вопросам государственного управления. «Отчеты министерств, – писал А.Х. Бенкендорф, – все чрезвычайно блестящи, но не всем заключают в себе строгую истину». А посему, задачей III Отделения, по мысли его создателей, было выявить все недостатки в государственном управлении и указать пути к их искоренению. Первоначально такой надзор был встречен министрами в штыки, «… они повели заметную компанию против указанных органов власти. Они проявили намерение их уничтожить или, по крайней мере, водить за нос»[22], – указывал М.Я. фон Фок уже в первом отчете.

Однако поддержка императора постепенно сгладила отношения исполнительной власти к органам надзора, и уже в середине 30-х годов А.Х. Бенкендорф докладывал: «…высшее наблюдение все доходившие до него сведения о замеченных беспорядках и злоупотреблениях по разным ведомствам государственного управления сообщало тем министрам, до которых они касались. Сведения сии более или менее были г.г. министрами принимаемы к своему соображению… Заметно, что в губерниях гражданские губернаторы год от года более постигают пользу, какая и для них проистекает от губернских штаб-офицеров Корпуса жандармов, и гораздо менее уже их ныне чуждаются. Многие из них убедились, что жандармские штаб-офицеры – наилучшие их помощники в благонамеренных их действиях. Таким образом, постепенно достигается столь желательное между властью управительною и частью наблюдательною сближение, которое, доставляя сей последней возможность действовать с большим успехом, представляет ей средства достигнуть ту благодетельную цель, которую правительство имело в виду при учреждении Корпуса жандармов»[23].

Постоянной критике со стороны III Отделения подвергались министры внутренних дел, юстиции, народного просвещения; одобрения и похвалы неизменно заслуживали военное и морское министерство[24]. Подробная характеристика министерств и ведомств исчезает из отчетов с 1844 года и заменяется краткой характеристикой «высшего правительства». Лишь в 1857 году для вступившего на престол Александра II были вновь представлены соображения III Отделения по всем министерствам и ведомствам.

В 1840-е годы в обзорах появились рубрики, посвященные внешней политике, Царству Польскому, Остзейским губерниям; а с конца 1850-х годов – «о крестьянских делах», о революционной пропаганде и заграничных возмутителях, о мерах к сохранению спокойствия в государстве.

Следует, однако, отметить, что в последние годы царствования Николая I нравственно-политические обозрения сильно сократились по объему и содержанию. С 1851 по 1855 годы их данные включались во вступительную часть общих жандармских отчетов. Возможно, это было связано с тем, что в эпоху «мрачного семилетья», последовавшего за европейскими революциями 1848–1849 гг., в России воцарились, как писали сами жандармы, «не только спокойствие, но даже некоторая вялость».

Начавшаяся в 1853 году Крымская война вызвала во всех слоях общества всплеск патриотических настроений. «Русские все одушевились чувством любви к Отечеству; повсюду разгорелась истинная преданность к Царю, и общее одушевление объяло все сословия… Одним из явных доказательств хорошего духа внутри государства служит то, что со времени объявления войны все недоброжелательные, безымянные доносы, так часто тревожившие правительство, внезапно прекратились, и повсюду водворилась совершенная тишина», – доводило до сведения императора III Отделение в 1854 году[25]. Констатацией подобных позитивных перемен в «направлении и расположении умов» и ограничивалось полицейское ведомство в своих кратких сообщениях за эти годы. Практически на всех отчетах имеются резолюции Николая I: «Слава Богу», «Дай Бог, чтоб было так!»

Отсутствие нравственно-политического обозрения за 1856 год можно объяснить недостатком информации о необходимости подобных сведений новому императору. Но уже на следующий год шеф жандармов представил, «согласно Высочайшей Воле», очень обстоятельное изложение сведений по всем позициям.

С выходом на политическую арену массы разночинцев, «наименее заинтересованных в охранении существующего государственного порядка», круг объектов наблюдения «высшего надзора» расширился настолько, что уследить за «расположением умов» становилось все сложнее. С 1858 года в отчетах III отделения появляется специальная рубрика «О революционной пропаганде». У политической полиции не вызывало сомнений, что личности, «распространяющие печатным и изустным словом мысли свои о свободе гораздо далее намерений самого Правительства… действуют… по вдохновению либерально-мятежной эпохи в прочих европейских государствах»[26].

В 60-е годы заметно охлаждение интереса Александра II к чтению подробных рассуждений о «расположении умов» в империи. Если до 1863 года обзоры еще достаточно объемны, т. к. главное место в них отводится последствиям крестьянской реформы, то в 1864-1869-м они либо отсутствуют совсем, либо представляют собой краткое вступление к общему отчету (так, как наблюдалось в начале 1850-х годов). Возможно, повторяющиеся из года в год тревожные сведения о нарастающем недовольстве населения, о появлении радикального крыла общественного движения и проч, расстраивали императора, приводили его в уныние? Характерно, что после 1869 года III Отделение и вовсе перестало подносить Александру II всеподданнейшие отчеты, ограничиваясь лишь докладами по наиболее значимым вопросам.

Подводя итог краткой характеристике отчетов III отделения, необходимо отметить, что этот источник существенно дополняет имеющуюся в распоряжении исследователей информацию о социально-политической и экономической ситуации в России 20-60-х годов XIX столетия и обладает значительной степенью достоверности, т. к. «высшая полиция» стремилась представить императору максимально объективную картину состояния дел в стране. Совокупность данных материалов дает возможность проследить основные направления деятельности политической полиции Российской империи в указанный период, проанализировать методику ее работы, выявить специфику начальных этапов становления системы политического розыска. На основе нравственно-политических обозрений можно судить о попытках органов безопасности осуществлять функцию социального прогнозирования. Так, например, в 1830-е годы в стране в отчетах отмечено, что в стране заметен патриотический настрой: «Каков бы ни был Государь, народ Его любит, предан Ему всей душой и телом и всегда готов за Него положить живот свой… Ежели в предшествующие годы упрекали Государя за его строгость, то ныне понятие это заменилось сознанием, что в настоящие времена строгость и твердость в Государе необходимы и что с иными свойствами едва ли при нынешних обстоятельствах возмог Государь удержать Россию на той степени величия, на которой она стоит». Иная ситуация прослеживается в 1840-е годы, когда вроде бы и все спокойно, «но кроется повсюду какое-то общее неудовольствие», равнодушие, «все как будто поражены какою-то апатиею!» и высший орган надзора очень переживает по этому поводу: «Конечно, еще нет ничего дурного, но к несчастью подобное выражение есть оттенок расположения умов и чувств менее хороших и доказывает, что все сословия вообще находятся в каком-то неловком положении, которому никто, даже сам себе, отчета дать не может». Общество затаилось, ждало перемен, копило в себе многочисленные противоречия. В отчете за 1858 г. III Отделение честно сообщило молодому императору: «Трудности, с которыми Вашему Величеству предопределено вести борьбу – неисчислимы…». Анализ степени адекватности выводов, представленных в отчетах, позволяет также существенно уточнить наши представления о роли и месте III отделения в структуре государственного управления Российской империи, о влиянии политической полиции на механизм принятия «властных решений».

Всеподданнейшие отчеты по прочтении их императором возвращались в III Отделение. Карандашные пометы монарха на полях покрывали специальным белым лаком «для сохранения потомству», а сами отчеты вставляли в специальные кожаные папки с золотым тиснением. Папки помещались в особом шкафу красного дерева, каждая дверца которого имела по рельефному государственному гербу. По преданию, он был подарком самого императора Николая Павловича[27]. Первоначально этот шкаф стоял в кабинете шефа жандармов в знаменитом доме «у Цепного моста» по набережной Фонтанки, 16. Со временем, когда «лазоревое» ведомство перестало существовать, уступив свои функции Департаменту государственной полиции, шкаф с отчетами переместился в архив нового учреждения. В революционные дни 1917 года он совершенно не пострадал и наравне со всеми делами архива упраздненной политической полиции был перемещен в здание Академии Наук на Университетскую набережную. В 1926 году дела III Отделения и Департамента полиции как чрезвычайно важные с государственной и политической точки зрения перевезли в Москву в Архив революции и внешней политики. В настоящее время всеподданнейшие отчеты хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), составляя отдельную опись 56-тысячного фонда III Отделения (Ф. 109. Оп. 223).

«Покорнейше прошу разузнать под рукой и самым вернейшим образом…»

«Покорнейше прошу разузнать под рукой и самым вернейшим образом…» – предписания с подобным требованием частенько рассылались почти на всем протяжении XIX века из органа высшего политического надзора – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии – местному начальству, губернаторам и руководителям жандармских округов. Созданное в 1826 г. как правая рука и «всевидящее око» государя, III Отделение было наделено не только обширными полномочиями, но и призвано было решать важные глобальные задачи по переустройству всего государственного механизма. Прежде всего, Николая Павловича беспокоили вопросы коррупции и «лихоимства» на всех уровнях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов и т. п. Острыми вопросами оставались надзор за иностранцами, раскольниками, фальшивомонетчиками. Наблюдение за всеми этими явлениями было обусловлено одной из главных задач, поставленных перед III Отделением.

Поднадзорные министры[28]

Героями нашего очерка будут высшие чиновники – министр внутренних дел Д.Н. Блудов, министр юстиции Д.В. Дашков и министр финансов Е.Ф. Канкрин. Объединяет их эпоха: на излете просвещенного века Екатерины это дети, при Александре I – подающие надежды молодые люди, выдвинулись они при Николае I и тогда же попали (по должности) в поле зрения недреманного «ока Государева».

Проделки Блудова

Судьбы Блудова и Дашкова особенно близки: службу начали пятнадцатилетними юношами в Московском архиве Коллегии иностранных дел, сдружились и сблизились в литературном кружке «Арзамас». Однажды на заре карьеры, уличенные в том, «что Блудов танцует от нечего делать вальс с Дашковым», они были наказаны директором. Один из служащих архива заметил: «Не худо щадить этих господ: кто знает, они, пожалуй, будут нашими начальниками…»[29]. Слова эти оказались пророческими. Блудов стал министром внутренних дел, Дашков – министром юстиции.

Дмитрий Николаевич Блудов родился 5 апреля 1785 года в старинной дворянской семье во Владимирской губернии. Он получил домашнее образование; когда семейство перебралось в Москву, с мальчиком занимались профессора университета. К пятнадцати годам Дмитрий прекрасно владел французским, немецким, итальянским и английским языками, латынью и древнегреческим. «По знанию языков» в июне 1800 года он и был определен на службу в архив. Любил всей душой изящную словесность, чему способствовали и родственные связи – Блудов приходился племянником самому Гавриле Державину и двоюродным братом драматургу В.А. Озерову. В Москве он коротко сошелся с одним из самых задушевных своих друзей – Василием Жуковским, который свел его с Николаем Карамзиным (Блудову мы обязаны изданием XII тома «Истории государства Российского», которое доверил ему автор).

Арзамасские литературные опыты, начитанность и знание языков пригодились Блудову в 1821 году, когда Александр I поручил ему заняться переводом материалов конгрессов Священного союза. Справился он блестяще, за что и был удостоен высочайшей благодарности. В 1823–1825 годах под его руководством было осуществлено издание главных дипломатических документов об отношениях России с европейскими государствами[30]. По рекомендации Карамзина он был назначен секретарем Следственной комиссии по делу декабристов. Блудов должен был составить «журнальную статью о ходе и замыслах тайных обществ в России», но реализация первоначального замысла вылилась в высочайшее донесение, за которое он был пожалован в статс-секретари, а вскоре, 25 ноября 1826 года, стал товарищем министра народного просвещения и управляющим делами иностранных вероисповеданий. Целый год (с июля 1830 по август 1831 года) Блудов занимал пост министра юстиции, замещая своего друга Дашкова, который находился в служебной командировке.

При дворе Блудов имел репутацию человека просвещенного и вполне надежного верноподданного. Прочитав в отчете Бенкендорфа о том, что, «согласно общественному мнению, министр внутренних дел должен быть человеком образованным, знакомым с ходом дел в других европейских государствах и говорящим на иностранных языках, а граф Закревский деятелен и враг хищений, но он совершенный невежа»[31], Николай I в 1832 году решил доверить министерское кресло Блудову.

Во всеподданнейшем докладе за 1832 год Бенкендорф сообщал императору: «Нынешний министр внутренних дел в короткое время своего управления успел приобресть и любовь и уважение подчиненных своих и самое выгодное мнение публики. Приветливым обращением с каждым, имеющим до него надобность, он умел всех к себе привлечь, и потому о нем вообще отзываются весьма хорошо, и до сведения высшего наблюдения не доходило ни одной собственно против него жалобы»[32].

Следует отметить, что МВД неизменно находилось в сфере наблюдения высшей полиции и нередко подвергалось резкой критике. Это касается в особенности положения дел на местах. «Земская полиция, коей действия составляют, так сказать, основу всякого дела и должны приуготовить оное к правильному потом о нем суждению и посредством которой приводятся в исполнение все государственные постановления, вовсе не соответствует цели ее учреждения. Следствия производятся медленно и неправильно, преступления остаются необнаруженными, и распоряжения правительства нередко исполняются совершенно в превратном виде. Земские суды наполнены почти повсеместно людьми неблагонадежными, пекущимися единственно о собственных своих выгодах, от чего беспрерывные жалобы на причиняемые ими стеснения, ропот и неудовольствие в народе и значительное накопление казенных недоимок». Блудов вынужден был срочно улучшать полицейское управление.

В середине 1830-х годов высшая власть уделяла пристальное внимание и провинциальной администрации. Децентрализация, внесенная в местное управление реформами Екатерины II, еще более укрепилась с возникновением министерств. Сохранение должностей генерал-губернаторов и губернаторов, подчинение их правлений и канцелярий различным министерствам и ведомствам вносили хаос и неразбериху в местным аппарат управления. «Нет единства, нет общих распоряжений, нет никакой энергии в действиях министерства. Губернаторы управляются, как умеют, и многие из них жалуются, что не имеют для действий своих надлежащего руководства и что в нужных случаях лишены они всякого содействия со стороны министерства к исполнению предполагаемых ими полезных мер», – докладывал Бенкендорф императору в 1835 году.

В 1837 году при участии Блудова была проведена реформа губернского управления – должность генерал-губернатора отменялась, главой администрации на местах становился губернатор. Однако и эта акция МВД имела отклик самый неблагоприятный. «Изданный в нынешнем году Наказ гражданским губернаторам, – сказано в отчете III отделения, – огромный по своему объему, никем не одобряется. Губернаторы, коих суждения мы имели случай слышать, отзываются, что Наказ сей, особенно та часть оного, которая касается до губернских правлений, крайне затруднит их действия по управлению губерниями; что он даже во многих частях его совершенно неудобосполним, ибо составлен вовсе без практического знания губернского правления… Находят, наконец, что Наказ губернаторский уже окончательно разрушает существовавшее еще поныне предубеждение, что губернатор есть начальник, хозяин губернии, наместник в ней государя; что во всей наготе обнаруживает его ничтожность, являя его ничем более, как старшим членом губернского правления. Издание сего Наказа много повредило министру внутренних дел, не скажем – в общем мнении, ибо немногие его читали, но в мнении тех должностных людей, и особенно губернаторов, которые имели надобность в него вникнуть. Мы должны сознаться, что ни здесь, ни в Москве ни от кого не слыхали ни слова одобрения сему пространному собранию узаконений, но напротив, все те, кои обратили на него свое внимание, единогласно его осуждают».

Однако самые серьезные нарекания слышались в адрес министра внутренних дел по вопросу подбора кадров на губернаторские посты. В 1832 году Бенкендорф с надеждой писал: «Замечают, что нынешний министр внутренних дел в выборе гражданских губернаторов гораздо разборчивее, чем был его предместник, но известно, что Министерство внутренних дел встречает затруднения находить достойных губернаторов; звание сие в общем мнении, видимо, потеряло свою значительность, и люди образованные и с достатком отклоняются от сей должности, зная, с какою она сопряжена трудностью и строгою ответственностью и сколь ничтожны средства, коими губернатор должен действовать». Но затем III отделение с горечью констатировало: «Не заметно, чтобы министр внутренних дел обращал должное внимание на гражданских губернаторов. Предмет сей, хотя бы и долженствовал быть для него главнейшим, не много, однако, кажется, его озабочивает. Мы приведем в пример Вологодскую губернию. Странно и невероятно, может быть, покажется, ежели мы скажем, что тамошний губернатор горький пьяница; министру это известно, и за всем тем он его терпит» (1835). «Неразборчивое назначение губернаторов есть главный упрек, который в общественном мнении лежит на нынешнем министре внутренних дел. Замечают, что он мало заботится узнавать людей способных к занятию сей важнейшей для благосостояния государства должности и что, не имея никого в виду, он берет кого попало и кого ему дадут» (1838).

Оказалось, что начитанности и знания иностранных языков недостаточно, чтобы быть хорошим министром внутренних дел. Уже в 1833 году высший надзор информировал императора о деловых качествах Блудова: «Ожидали от него улучшений в частях его управления, почитая его человеком умным и просвещенным. Но ожидания сии не сбылись. Министр внутренних дел очевидно упал в мнении общем. Ныне о нем говорят, что хотя он и имеет просвещение, но просвещение иностранное; что он знает очень хорошо о том, что происходит в других государствах, но весьма малое имеет понятие о положении и потребностях своего отечества; что он мало занимается делами, но читает всевозможные иностранные журналы, любит общества и ведет жизнь рассеянную…».

Выждав некоторое время, Николай I счел, что «просвещение иностранное» пригодится Блудову на посту министра юстиции, на котором он и сменил своего друга Дашкова в 1839 году. Однако и здесь отсутствие твердости и терпения, «легковерие и слабость характера», подверженность влиянию дам и высшего общества сильно вредили Блудову в глазах публики. Продержавшись в новом министерском кресле около года, 1 января 1840 года Блудов был назначен председателем департамента законов и главноуправляющим II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Министерских постов в его карьере больше не было.

«Угрюм, смотрел задумчиво»

Мягкость, податливость, открытость Блудова резко контрастировали с характером его друга Дмитрия Васильевича Дашкова, министра юстиции с 1832 по 1839 год. Красавец высокого роста, имевший «вид мужественный и скромный вместе; в обществе казался он даже несколько угрюм, смотрел задумчиво, рассеянно и редко кому улыбался». Он родился 25 декабря 1788 года в Москве, принадлежал к древнему, но небогатому и незнатному роду. Первоначальное образование получил дома, затем был отдан в Благородный пансион при Московском университете.

В 1818 году в качестве второго советника при турецком посольстве Дашков был причислен к миссии в Константинополе, а вскоре уже управлял ее делами. По поручению начальства занимался приведением в порядок дел русских консульств на Ближнем Востоке, предпринял путешествие по Греции, освоив язык этой страны, разыскивал в православных монастырях древние рукописи. Работал он с увлечением, и результатом его пребывания за границей стал ряд научных статей и стихотворных переводов произведений греческой поэзии. К этому периоду относится и работа Дашкова в Комитете по составлению законов, где он готовил к изданию дипломатические документы об отношениях России со странами Западной Европы; «Органического регламента» Молдавии и Валахии (1829), первого конституционного акта в Дунайских княжествах.

Умение Дашкова владеть пером, четко и выразительно излагать свои мысли обратило на него внимание нового императора. Благодаря протекции Блудова в конце 1826 года он был пожалован в статс-секретари и назначен товарищем министра внутренних дел, через три года – товарищем министра юстиции, а затем и управляющим министерством.

Человек с твердыми убеждениями, Дашков столкнулся на этих постах с такими обстоятельствами, которые мешали ему развить свои недюжинные административные дарования. Уже в 1830 году высший надзор доводил до сведения Николая I: «Дашков обладает всеми качествами ума и сердца, необходимыми для того, чтобы стать прекрасным министром… Он жалуется на невозможность сделать все, что хотел бы, за полным неимением сотрудников. Канцелярии министра и Сената полны взяточников и людей неспособных, и министр вынужден сам рассматривать всякое сколько-нибудь важное дело… Дашков жалуется на то, что он бессилен уничтожить все это лихоимство, не будучи в состоянии уследить за всем лично и не имея возможности положиться на прокуроров, которые все закрывают на это глаза. Что касается общего хода дел, то лихоимство и применение ложных принципов внесли в него такую путаницу и воздвигли на его пути столько препятствий, что необходимо его преобразовать на новых началах»[33].

Возглавив российскую юстицию, Дмитрий Васильевич стремился быть непреклонным хранителем закона. «Проницательный ум, познание дела, праводушие и твердый, сильный характер составляли редкое сочетание в одном человеке», – писал о нем Бенкендорф. Однако все его реформаторские начинания, например введение адвокатуры при судах, не находили благоприятной почвы ни в правительственных сферах, ни в подведомственных ему учреждениях. В результате преобразования коснулись в основном бумаготворчества.

Отмечая улучшение общего хода дел в Сенате, высший надзор постоянно фиксировал внимание монарха на положении судной части в губерниях и уездах: «под прикрытием законных форм совершаются в них дела самые беззаконные, и деньги составляют главную пружину их действий»; «лихоимство не прекращается и, ограждаясь формами закона, укрывается от должного наказания»; «дела большею частью оканчиваются в пользу того, кто более может заплатить за успех». Правда, в этих грехах Дашкова не винили, III отделение и само не видело путей борьбы с этим злом.

Единственный упрек, который повторялся по отношению к министру юстиции из отчета в отчет, это обвинение его в «гордости и неприступности». «Никакого доступа к нему нет, и никто его видеть не может; даже обер-прокуроры Сената по нескольку месяцев не могут до него добраться и наконец и самый директор департамента Министерства юстиции с трудом имеет к нему доступ». Но внешнюю замкнутость Дашкова нельзя объяснять его сановным положением, это была защита против врожденной импульсивности. «Бронзой» называл его Пушкин, друзья вспоминали об обычной суровости Дашкова: «Зато улыбка его была приятна, как от скупого дорогой подарок; только в приятельском кругу скупой делается расточителен. Незнакомые почитали Дашкова холодным и мрачным: он весь был любовь и чувство; был чрезвычайно вспыльчив и нетерпелив, но необычайная сила рассудка, коим одарила его природа, останавливала его в пределах умеренности».

Вероятно, учитывая оценку Дашкова высшим надзором и принимая во внимание «строгую справедливость и познания его в судебной части», Николай I доверил ему после отставки с министерского поста кресло председателя Департамента государственных законов и главноуправляющего II отделением. Дашков не успел проявить себя на новом поприще, скончавшись на 52-м году жизни в ноябре 1839 года.

Упрямый овцевод

Следующий наш герой, граф Егор Францевич Канкрин, не был другом ни Дашкову, ни Блудову, но последний отдавал ему полную справедливость, называя лучшим министром финансов в России. Канкрин утверждал, что он министр финансов не России, а русского императора. Но это, по словам Блудова, «ему не мешало знать и любить Россию».

Существовала и прямо противоположная точка зрения – русских Канкрин, дескать, презирал, а Россию не любил. Руководители высшего надзора высказывались в одном из отчетов более мягко: «О министре финансов общее мнение таково. Человек он честнейший, умный и благонамеренный, любит Россию, но вовсе не знает ее».

Упрек этот вряд ли справедлив. Прежде чем занять пост российского министра, гессен-дармштадтский дворянин из городка Ганау, выпускник Магдебургского университета Георг Людвиг Даниил, в России прозванный Егором Францевичем, успел многое испытать (быть может, более, нежели многие государственные сановники из потомственных русских). Он прибыл в Россию в 1797 году, 22 лет от роду, по приглашению отца, управлявшего Старорусскими соляными заводами. Несколько лет молодой Канкрин мыкался на Новгородчине, безуспешно пытаясь найти место учителя гимназии, перебивался на службе комиссионера и бухгалтера у откупщиков. Лишь в 1800-м он был определен помощником при отце с чином коллежского советника. Это нелегкое время оставило глубокий след в его характере. На всю жизнь он остался человеком простым, суровым и чрезвычайно бережливым, что сказалось и на его последующей деятельности.

В 1809 году Канкрина назначили инспектором над Петербургскими иностранными колониями, а чуть позже – помощником генерал-провиантмейстера Военного департамента. С должности армейского «снабженца» и начался карьерный взлет экономного немца.

Грозу 1812 года Канкрин встретил в звании генерал-интенданта. «После Бауценского сражения, – рассказывали современники, – армия наша, теснимая неприятелем, оставалась без всякого продовольствия. Государь призывает его (Канкрина) к себе и говорит ему: «Мы в тяжелом положении. Если ты найдешь способ вывести армию из затруднения… я награжу тебя так, как ты не ожидаешь». Егор Францевич нашел этот способ. Более того, благодаря его усилиям Отечественная война обошлась России значительно дешевле ассигнованной суммы. Умело проведя переговоры с союзниками о возмещении расходов по содержанию русский войск, он добился шестикратного сокращения выплаты.

Дарования Канкрина были оценены по достоинству. Генерал-майор в 1813 году, в 1815-м он уже генерал-лейтенант. В 1821 году Канкрин стал членом Государственного совета по Департаменту государственной экономии, а в 1823-м – сенатором и министром финансов.

Назначение это было встречено в свете с некоторым недоумением. Скряга и нелюдим, прямой и резкий, он успел нажить себе массу врагов. Однако в высших сферах к недоброжелателям министра не прислушивались. Он пробыл на своем посту почти до самой смерти и даже удостоился чести преподавать финансовую науку наследнику, цесаревичу Александру Николаевичу.

III Отделение неизменно сообщало императору: «Общее почти всех мнение согласуется в том, что никогда еще финансовая часть не была в России управляема столь хорошо, как ныне». «О распоряжениях и действиях Министерства финансов постоянно отзываются с похвалою; все части управления оного год от года улучшаются, что приписывают главнейше лицу самого министра финансов, которого единогласно признают человеком истинно государственным».

Между прочим, руководителей высшего надзора очень радовало, что министр финансов прислушивался к их рекомендациям. Сообщая ему сведения «о разных злоупотреблениях и неправильностях, замеченных по управлениям, оному министерству подведомственным», они всегда встречали со стороны министра «ревностное содействие к прекращению таковых».

Единственный недостаток Канкрина, на который постоянно обращало внимание государя III отделение, это его упрямство. «Предначертав за 20 лет пред сим план своего управления, он следует ему неуклонно и противится всякому нововведению, если оно не им предложено. То пристрастие к началам, которые он однажды навсегда принял за основание своих действий, препятствует ему идти наравне с веком»[34]. Так, в конце 1830-х министр финансов отверг предложение иностранных банкиров Магнуса и Френкеля, которые «вызывались устроить в России на пространстве 7000 верст шоссе».

Но не стоит считать Канкрина консерватором или ретроградом: он провел множество преобразований, начиная с усовершенствования государственной отчетности и счетоводства и заканчивая денежной реформой 1839–1843 годов, восстановившей металлическое обращение в стране. Многие мероприятия Министерства финансов, которые «порицались публикой» и подвергались критике со стороны высшего наблюдения. Особенно это касалось системы протекционизма, что обеспечивалось чрезвычайно высокими, запретительными, пошлинами на иностранные товары. Бенкендорф писал, что система эта, «утвержденная ложно направленным патриотизмом, принесла много вреда России. Столь широко распространенная роскошь не могла быть удовлетворена местным производством. Богатые люди разорялись, приобретая все то, к чему привыкли с детства. Остальные, чтобы не отстать, предавались взяточничеству и лихоимству, что способствовало развитию контрабанды, конфискаций, казнокрадства. В России начинали производить кое-что хорошее, но в очень ограниченном количестве и, ввиду отсутствия конкуренции, плохие товары местного производства продаются дороже, чем привозимые из-за границы хорошие»[35].

Канкрин – профессионал, в среде российской бюрократии того времени явление редкое, если не сказать исключительное. «Министр финансов, по общему всех отзыву, есть настоящий хозяин своей части». Его считали незаменимым; его боготворили подчиненные. «Ни одно министерство, – утверждалось в одном из отчетов III отделения, – не имеет таких способных чиновников и в таком числе, как Министерство финансов, потому что нигде не обходятся лучше с чиновниками и нигде так их не награждают». Как верно заметил В.А. Лебедев, биограф Канкрина, «многие не знают, кто были его предшественники, о преемниках его имеют лишь смутное понятие, а имя Канкрина известно почти всякому»[36].

Но не всякому известно, что Канкрин оставил след еще в одной области. Помимо трактата о военном искусстве, который привлек внимание Барклая-де-Толли, и записок об освобождении крестьян, он был автором проекта об улучшении овцеводства в России, представленного вице-канцлеру И.А. Остерману в 1800 году. В 1833-м за существенный вклад в развитие этой отрасли Российского хозяйства Канкрин был избран почетным членом Главного Московского общества улучшенного овцеводства.

Наблюдение за иностранцами в России (по материалам III Отделения)[37]

Россия всегда была для иностранцев привлекательной и загадочной страной. Но приезжали к нам немногие, страшась огромных пространств, суровости климата и «дикости» нравов. Те же, кто оказывался в России, находили богатый рынок сбыта разнообразных товаров, широчайшее поле для приложения своих способностей и получали массу незабываемых впечатлений.

Временем массового наплыва в Россию иностранцев стало XVIII столетие. Через открытое Петром I «окно», из Европы стали проникать к нам ремесленники и торговцы, люди искусства и науки. Все они доставляли правительству определенные заботы, так как среди въезжающих могли быть «неблагонамеренные элементы», шпионы и просто авантюристы, ищущие любых легких способов наживы. Всеми иностранными делами, в том числе и въездом «иноземцев» в российские пределы издавна ведал Государственный Посольский приказ. Указ 29 октября 1689 г. строго предписывал нашим пограничным службам расспрашивать каждого въезжающего «подлинно накрепко которого государства породою, какого чина и для чего и к кому едет» и отсылать эти расспросные листы в Москву[38]. С этого времени все сведения об иностранцах, въезжающих в пределы Российской империи и выезжающих из нее, начинают концентрироваться, помимо Коллегии иностранных дел, еще и в полицмейстерских канцеляриях. Здесь же должны были вестись и ведомости всем иностранцам, которые два раза в неделю отсылались дежурным генерал-адъютантам[39].

Создание в начале XIX века министерской системы с определенным направлением деятельности каждого учреждения позволило сконцентрировать все вопросы по наблюдению и регистрации иностранцев в Министерстве полиции, в частности в Особенной канцелярии министра (в 1819 г. в связи с ликвидацией Министерства полиции Особенная канцелярия перешла в ведение МВД). Особенная канцелярия была ликвидирована указом 3 июля 1826 г., все ее функции, а также все заведенные в этом учреждении дела этим же указом были переданы III Отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Наделенное чрезвычайными полномочиями, учреждение как бы стояло над всеми ведомствами России, т. к. должно было наблюдать за их деятельностью, и подчинялось непосредственно императору. Среди разнообразных задач, которые решало III Отделение, было и рассмотрение «всех происшествий и распоряжений об иностранцах, в России проживающих, в предел Государства прибывающих и из оного выезжающих»[40].

Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Все сведения об иностранцах концентрировались в 3-ей экспедиции. В настоящее время дела III Отделения находятся в Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 109). Фонд насчитывает 56564 дела, распределенных по 231 описи. Дела хранятся по провениенц-принципу, т. е. так как были заведены в учреждении – по экспедициям, внутри их по хронологии. Количество сохранившихся дел 3-ей экспедиции насчитывает 6688 дела. Значительную их часть составляют дела о выдаче паспортов на въезд в Российскую империю. На каждую губернию заводилось отдельное дело, где к рапорту губернатора о въезде в губернию иностранца прикладывался его заграничный паспорт. Этот паспорт отбирался у человека согласно изданных 13 февраля 1817 г., и подтвержденных в январе 1826 г. «Правил о въезде в Россию», одним из пунктов которых значилось: «иностранец должен явиться в первый губернский на пути город, отдать свой заграничный паспорт и выдать ему билет для следования по империи, а отобранный паспорт доставлять в Министерство полиции»[41]. Правила были отменены в 1844 г., когда стали отбирать только паспорта, выданные нашими миссиями и консульствами, оставляя личные заграничные паспорта владельцам. В этих же делах подшивались и ведомости иностранцам, въезжающих в определенный год в ту или иную губернию.

В отдельную категорию стоит выделить дела о вступлении в российское подданство. Большинство подобных ходатайств поступало в канцелярии губернаторов. Правила 1802 и 1805 г.г. предписывали, чтобы «…каждый являющийся на границе, желающий поселиться в России, если он не военный дезертир, должен быть принят ласково и снабжен свидетельством кордонным»[42]. Затем губернатор, собрав о просителе всевозможные биографические справки, справки о роде занятий, доходах, политической благонадежности, составлял для препровождения в III Отделение список подобных иностранцев, где в графе «поведение» указывал подлежит ли данное лицо «по вспыльчивости нрава и предприимчивости сумнению» или в «поведении никакого сумнения нет». Иногда, аналогичного рода просьбы поступали непосредственно в III Отделение или на имя самого императора. Так, о принятии в подданство А.И. Штакеншнейдера за архитектора ходатайствовал А.Х. Бенкендорф[43].

Достаточное количество занимают дела с общей делопроизводственной перепиской относительно въезда, выезда, пребывания в пределах империи иностранных граждан, положениях о паспортах подданных различных государств, правилах о надзоре, об учреждении различных комиссий по рассмотрению вопросов об иностранных поселенцах и т. п. Среди этой группы документов следует выделить дела об учреждении надзора за некоторыми лицами или сборе сведений о некоторых иностранных гражданах. Необходимо отметить, что III Отделение волновала не только «политическая неблагонадежность», но и различные частные дела – долговые, семейные, коммерческие и пр. Так, в 1843 г. приезд в Россию известного французского писателя Бальзака остался зарегистрированным лишь в алфавитном журнале, в то время как в июле 1848 г. на него завели наблюдательное дело в связи с вступлением в брак с «киевской помещицей Ганской»[44].

Последнюю многочисленную группу материалов 3-ей экспедиции составляют дела о высылке иностранцев из Российской империи. Этой мере подлежали, в основном, «люди низших сословий за праздную жизнь и бродяжничество…тунеядцы и затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия», чиновники, священники и пр. за предосудительные поступки, развратные действия, уголовные преступления. С 50-х гг. XIX века увеличивается количество высланных за распространение запрещенных книг, «коммунистических и социальных» идей и прочего вольнодумства. Необходимо отметить, что дела этой категории нередко откладывались и в делопроизводстве 1-ой экспедиции. Ведавшая всеми вопросами «до высшей полиции относящимися», она была самой важной и секретной из всех экспедиций III Отделения. Здесь велись дела по наблюдению за государственными преступниками, тайными обществами, лицами, состоящими под надзором, чиновниками государственного аппарата, составлялись обзоры общественного мнения. В частности, здесь наблюдали за иностранцами – «возмутителями общественного спокойствия», которые вели предосудительные разговоры, распространяли об империи недоброжелательные слухи, а также за пребыванием в России высокопоставленных лиц иностранных государств.

Немаловажным источником для нашей темы являются всеподданнейшие отчеты III Отделения. Они состояли из двух частей: отчета о действиях III Отделения и Корпуса жандармов, а также нравственно-политического обозрения состояния империи. Источниками информации для составления отчетов служили донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III Отделения, командируемых во внутренние губернии и за границу, материалы перлюстрации и агентурные данные, доклады губернаторов и министров. Отчеты писались ежегодно с 1826 по 1869 г.г. по определенной схеме, их параграфы включали в себя все основные направления деятельности учреждения. В разделе «по наблюдению за иностранцами» давалась статистика въехавших и выехавших, принятых в российское подданство, высланных по статьям. Здесь же указывались основные мероприятия, предпринятые правительством в отношении иностранцев, упоминались наиболее важные случаи учреждения надзора. Ценным источником являются и приложенные к отчетам статистические ведомости. Общая ведомость о въехавших в Россию за указанный год давала статистику распределения иностранцев, количестве принятых в российское подданство и числе высланных за границу по губерниям России. Сравнительная ведомость позволяла проследить те же параметры за истекшее пятилетие. Отдельно составлялась годовая ведомость об иностранцах, въехавших в Петербург. Она не только показывала количество приехавших в северную столицу иностранных граждан, но и распределяла их по национальностям, а также по родам занятий, «по чинам и званиям».

Ориентироваться в сложной системе делопроизводства и большом объеме материалов III Отделения позволяли «алфавиты» – своеобразные каталоги. Наиболее известен «Общий алфавит делам», в который заносились фамилии лиц, фигурирующих в документах всех пяти экспедиций III Отделения. Алфавит представляет собой двенадцать большеформатных книг размером 57 × 67 см, и хотя грешит некоторой неполнотой, так как до 1870 г. в него заносились лишь фамилии лиц, указанных на обложках дел, очень активно используется и в настоящее время. В экспедициях велись и другие разнообразные алфавиты, в том числе и алфавиты иностранцев. Они заполнялись как в самой 3-ей экспедиции, так и в справочном отделе. Помимо общих списков иностранцев по губерниям, хронологически доходящих до 1853 г., велись алфавиты о принятии в подданство и общие годовые алфавиты о въехавших в Петербург. Последние наиболее интересны, так как наряду с общими сведениями об иностранце, фиксировали его приметы, цель приезда в Россию и местожительство в Петербурге. Так, 3 ноября 1856 г. в алфавите III Отделения был отмечен «австрийский подданный, капельмейстер Иоганн Страус. Лет – 30, рост – средний, волосы – темно-русые, глаза – карие, лицо – овальное. Жительство – зала в Павловске»[45]. По существующим правилам въезда в Россию все прибывающие в Петербург должны были обязательно являться для регистрации в III Отделение, иногда они даже сами заполняли графы регистрационного журнала. К примеру, 17 июля 1858 г. в журнале оставил свою витиеватую подпись, приехавший «для своего удовольствия» Александр Дюма-отец[46].

Предварительный просмотр дел III Отделения о въезде, выезде, пребывании иностранных граждан в России позволяет сделать некоторые заключения, выводы и наблюдения. Каждый желающий приехать в Российскую империю первоначально являлся в наше посольство или консульство для получения соответствующего заграничного паспорта. Таковой документ выдавался лишь на основании соответствующих свидетельств или удостоверений, а также при наличии «одобрительного о себе отзыва». Посольства и миссии должны были собрать о просителе справки и «если обнаружится, что привержен он к партии пронырливой и вредной, отказать ему в паспорте»[47]. Списки лиц, получивших паспорта на въезд в Россию, отсылались в российский МИД. Паспорт предъявлялся на погранзаставе, где делалась в нем надпись о маршруте проезда. Затем иностранец являлся в первый на пути губернский город, где регистрировался в губернаторской канцелярии, отдавал свой заграничный паспорт и получал «билет для следования по империи». Паспорта вместе с ведомостями о прибывших губернаторы отсылали в III Отделение. В 1830-е гг. некоторые посольства, например, французское и австрийское, получили разрешение забирать паспорта своих подданных в посольства[48]. Губернаторы имели право отказать иностранцу в выдаче билета на дальнейшее следование по империи, если о последнем имелись какие-то неблаговидные сведения. О подобном инциденте обязательно ставилось в известность III Отделение. Так, в 1833 г. было отказано в проезде в Петербург француженке аэропористке Элизе Гарнерен. Она прибыла в Варшаву в 1831 г. вместе со своим отцом «профессором воздухоплавательной физики» Жаном Баптистом Гарнерен, компаньонкой Викторией Соноа и секретарем, «польским уроженцем» Жабчинским. Семья аэропористов Гарнерен была давно знакома петербуржцам. В 1803 г. в Павловске по желанию и в присутствии императрицы Марии Федоровны Жан Баптист Гарнерен поставил любопытный опыт. «К маленькому воздушному шару Гарнерен привязал кошку с парашютом, а к привязи фитиль, который через несколько минут, догорев, пережег привязь и освободил кошку: она в совершенном здоровье спустилась на землю и была представлена Императрице»[49]. Помимо опытов с парашютами семья Гарнерен устраивала атракцион, где каждый желающий мог подняться на воздушном шаре вместе с дочерью воздухоплавателя Элизой. Калоритный рассказ о своих необыкновенных впечатлениях оставила в письме к брату А.С. Турчанинова: «… мадам Гарнерен 6-го числа летала в шару, но не без меня и как весело было летать, что сказать невозможно, только не верьте газетам, лжи много. 1. Неправда, что чувствовали несносный жар. 2. Громовых ударов ни одного. 3. Неправда, что барометр был ниже 10-ти градусов, а вместо того барометр весь разбит был о деревья, и когда она опомнилась на него посмотреть и сняла, горевавши что он испорчен, то ртуть на меня потекла… Не сердитесь на меня, дражайший братец, что мне так сильно хотелось попарить в воздухе, что я в конце концов себе это позволила сделать. У меня было время подумать, потому что мысль эта пришла мне 3-го, а шар должен был лететь 4-го, но Гарнерен откладывала полет каждый день до 6-го и испытывала я ни с чем несравнимое нетерпение»[50]. Однако, 1833 г. был не лучшим годом для въезда семьи Гарнерен в Петербург через Варшаву. Польский наместник И.Ф. Паскевич докладывал А.Х. Бенкендорфу, что сам Гарнерен заявлял, что «приглашен мятежническим правлением… Судя по слухам, он предлагал мятежническому правительству проект выделки нового рода огнестрельного оружия. Гарнерен был изгнан за предосудительные поступки из Гамбурга, Венеции и Марсели. В Гамбурге под предлогом что дает зрелище, выманивал деньги. В Венеции и Марсели наделал долгов и не уплатив оных, уехал… В настоящее время содержится в тюрьме за долги…»[51]. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа по поводу въезда семейства Гарнерен в Петербург 13 июля 1833 г. начертал резолюцию: «нет нужды дозволять»[52].

Число въезжающих в наши пределы изменялось в зависимости от социально-политической обстановки. В 20-40-е г.г. XIX века их количество насчитывало в среднем 15000 человек в год. Из губерний по въезду лидировали Волынская, Литовская, Бессарабская, Подольская. Менее всего въезжали в центральные губернии, на Кавказ и в Сибирь. В отношении последней существовали специальные правила, высочайше запрещающие нашим консульствам выдавать иностранцам паспорта на въезд в Россию через этот край[53]. Наиболее притягательным был Петербург, туда прибывала почти третья часть от общего количества въезжающих в Россию. На первом месте были подданные Германии, второе место делили французы и англичане, далее шли швейцарцы, датчане, испанцы, последние места занимали американцы, а количество «азиатцев и африканцев» насчитывало 1–3 человека в год. Революция 1848 г. в Европе, а затем война 1853–1856 г.г. резко сократили приток в Россию французских и английских подданных, зато возросло число американцев «заменивших на наших фабриках и заводах английских машинистов»[54]. В пореформенную эпоху в связи с развитием капитализма, строительством фабрик, заводов, железных дорог множество иностранцев устремлялось в Россию на заработки. Кроме того, в 1860 г. было отменено правило об обязательной регистрации паспортов в III Отделении, что по мнению самого учреждения «без сомнения привлечет к нам многих иностранных путешественников, до сего времени удерживающихся от поездки в Россию по стеснительности паспортных формальностей»[55]. Общее количество въезжающих в российские пределы увеличивается в 60-е годы XIX в. до 50000-60000 человек в год, а в 1869 г. достигает рекордного уровня – 92687 человек[56].

Говоря о социальной принадлежности и роде занятий въезжающих (такая статистика представлена в делах III Отделения только о прибывающих в Петербург) следует заметить, что более всего приезжало купцов, ремесленников и торговцев. Далее в порядке последовательности шли слуги, учителя и гувернеры, медики и богословы, актеры, музыканты, живописцы, архитекторы и в самом незначительном количестве «танцоры». Очень немного прибывало к нам путешественников и «лиц, въезжающих для своего удовольствия». Практически все они, а также лица творческих профессий, по высочайшему распоряжению подвергались полицейскому надзору. Так, в августе 1844 г. государь распорядился «строго смотреть» за архитектором Гектором Оро. Он приехал ознакомиться с достопримечательностями российских столиц, «известен и рекомендован архитектору Монферану»[57]. Строгое секретное наблюдение продолжалось и в Москве, куда Оро прибыл в сентябре. Он осмотрел Кремль, строящийся новый дворец, Храм Христа Спасителя, купеческую биржу, водный резервуар, устроенный на Сухаревой башне для снабжения водой фонтанов. С церкви Успения Богоматери на Покровке Оро снимал план, «поразившись замечательной архитектурой старинной церкви»[58]. Пробыв в России два месяца, Оро выехал домой – «ничего навлекающего на него в чем-либо подозрения замечено не было». Аналогичному надзору подвергся и французский литератор граф Жан Персеи де Сюзор, «называющийся легитимистом»[59]. Въезжая в Петербург, он заручился рекомендательными письмами герцогини Мекленбургской к великой княгине Марии Павловне, а целью своего приезда имел дать несколько литературных вечеров. Несмотря на высокие протекции, за ним тоже был установлен секретный надзор. Зарекомендовав себя с самой положительной стороны, так как «жизнь ведет довольно скромную, часто выезжает в дом своего посольства, принимает у себя весьма немногих и вообще не подает никакого повода подозревать себя в предосудительных намерениях»[60], Сюзор вскоре назначается лектором к императрице, а в 1849 г. по рекомендации военного министра А.И. Чернышева, вступил в российское подданство. Повсеместный бдительный надзор по распоряжению императора был учрежден в 1858 г. за французским писателем Александром Дюма. «На Кавказе по приказанию наместника назначен был для нахождения при Дюма особый переводчик, на которого были возложены обязанности ближайшего наблюдения за действием и сношениями указанного иностранца в обществе»[61].

Люди творческих профессий, особенно литераторы, всегда доставляли III Отделению много хлопот. В конце 30-х начале 40-х г.г. во всеподданнейших отчетах шеф жандармов неоднократно указывал на появление в зарубежной печати недоброжелательных отзывов и статей о России. В связи с этим в 1841 г. А.Х. Бенкендорф обратился к императору с всеподданнейшими докладами, в которых предлагал способы «для отвращения многочисленного приезда в Россию бесполезных и вредных иностранцев»[62]. К числу последних были отнесены «богатые путешественники, приезжающие из любопытства», ученые, лекари, гувернеры и домашние учителя, художники всех специальностей, мелкие торговцы, «аферисты и люди среднего и низшего сословия, не имеющие определительных видов пропитания» и др. Граф Бенкендорф предлагал увеличить въездные пошлины для указанной категории иностранцев. Император согласился с мнением шефа жандармов и указал свой размер пошлин, значительно превышающий предложения Бенкендорфа. Для рассмотрения вопроса был создан Особый комитет. Он состоял из министра иностранных дел К.В. Нессельроде, министра финансов Е.Ф.Канкрина, министра просвещения С.С. Уварова, управляющего МВД А.Г. Строганова и шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа. Каждый член Комитета по рассмотрении всех представленных справок, сведений и таблиц из соответствующих запрашиваемых учреждений, должен был высказать свое мнение по упомянутому вопросу. Основательное и аргументированное мнение министра финансов Е.Ф. Канкрина повлияло на общее заключение Комитета. Например, по мнению министра, число приезжающих путешественников было невелико и они не должны были облагаться большими пошлинами, а зарубежные ученые вообще бывали у нас крайне редко и по особым приглашениям, «иногда знаменитые лица посещают Россию для ученых изысканий и было бы неудобно и неблаговидно облагать их денежным сбором, тем более, что Россия сама призывала и всячески облегчала приезд сего класса людей»[63]. Подобную точку зрения Канкрин высказал и по отношению к актерам, танцовщикам и прочим лицам, принадлежащим театру, тем более, что сам император Николай Павлович полагал эту категорию иностранцев налогом не облагать. Необходимыми для развития нашей торговли министр считал иностранных купцов, приказчиков и торговых конторщиков «по знанию ими заграничных торговых обязательств», ремесленников и мануфактурщиков, т. к. «люди сии необходимы для поддержания и успехов нашей промышленности, без них оная не только отстанет от прочей Европы, но придет в совершенный упадок…. для поддержания ремесел и улучшения оных, содействуя занятиями своими уменьшению привоза заграничных изделий. В Петербурге чрез них ремесла получили отличное развитие, но в губерниях их еще очень мало и есть значительные города, где нет даже порядочного булочника»[64]. К кондитерам, метрдотелям, содержателям гостиниц и трактиров граф Канкрин относился нейтрально. Полагая, что «люди сии не совсем лишние», он считал, что въезд их в пределы государства может быть ограничен из-за большого наплыва подобных приезжающих. Отрицательно министр финансов отзывался о лицах без определенных занятий, занимающихся контрабандой, содержательницах модных магазинов, модистках, золотошвейках, кружевницах и девицах «приезжающих для удовольствий». В результате, Особый Комитет пришел к заключению, что для большей части иностранцев увеличение пошлин будет отяготительным и что многие из них, в частности перечисленные в мнении министра финансов, «еще весьма полезны и надлежит даже поощрять приезд их в Россию». Внимая ли соображениям Комитета или по каким-либо другим причинам, но в 1843 г. было объявлено высочайшее повеление: «представить на будущее время иностранцам совершенную свободу пребывания в России, несмотря на сроки, назначенные в национальных их паспортах, если к удалению их из пределов государства не будет побудительной причины»[65].

Чтобы найти такую причину приходилось прибегать к секретному надзору. Он устанавливался, как указывалось выше, в основном, по высочайшему распоряжению или по «сигналу», поступившему в полицейское ведомство. Так, в 1852 г. некоторые жители Петербурга были оскорблены товаром, появившимся в отдельных магазинах, которые содержали иностранцы. «Иностранцы, торгующие в Петербурге не стыдятся всевозможных средств для приобретения денег и торговля непристойностями у нас, если не в общем, то в явном ходу»[66], – писал в III Отделение возмущенный полковник Васильев. Он называл адреса и имена содержателей магазинов, в которых видел подобные товары. В III Отделении сигналом заинтересовались и направили агентов в кондитерские и галантерейные магазины для сбора секретных сведений. На покупку образцов продукции, среди которых были пасхальные яйца, ящички с фигурками, игральные карты, картины и эстампы, агенты израсходовали 50 рублей 50 копеек. Так как действие происходило накануне Светлого Христова Воскресенья, то более всего нравственность возмущали пасхальные яйца, продающиеся в кондитерской на Васильевском острове и «у Излера в заведении минеральных вод», изготовленные вюртембергским подданным Вильгельмом Фохтом: «…на поверхности яйца изображены срамные предметы с крылышками, как бы херувимы, а внутри представлены юноша с крыльями же и взрослая девица, оба совершенно нагие и в положении, которое непристойно описать…»[67]. В галантерейном магазине Кене были обнаружены различные статуэтки из фарфора, гипса и металла, куклы, одна из которых «представляла артистку Дюпре из труппы Раппо в одной из делаемых ею фигур, но совершенно обнаженною», табакерки, портсигары, карты с эротическими картинками, порноальманахи и даже «искусственные из резины мужские уды» в количестве двух штук[68]. Магазины указанных торговцев были опечатаны, а сами они арестованы и доставлены в III Отделение. На допросе подследственные показали: Фохт, что сахарные яйца были им сделаны по заказу неизвестного лица, а Кене, что купил непристойные товары у незнакомого шкипера, и что «ввела его в заблуждение молодость и неопытность». Сообразуясь со статьями Уложения о наказаниях, а также принимая во внимание чистосердечное их раскаяние, Фохта и Кене посадили на месяц под арест, а после освобождения «подвергли самому бдительному наблюдению». Их магазины были открыты еще во время следствия, так что в финансовом плане иностранцы понесли самые незначительные убытки.

Следует отметить, что достаточно часто III Отделение ограничивалось лишь «строгим внушением», не прибегая к аресту или высылке. Известному художнику-фотографу Давиньону, снимавшему в 1845 г. в Сибири государственных преступников – декабристов и распространявшему их фотографии, была лишь «внушена вся неосторожность его поступка и взята подписка, в коей он обязался в случае нового путешествия никогда не снимать означенных преступников…»[69]. А наблюдение, установленное за «содержателем оркестра» Максом Саксом, который высказывался за республиканское правление и актером немецкой труппы императорских театров Голландом, «знающим каждую демократическую речь франкфуртских демократов тверже своей роли в Фенелле», ничего предосудительного не обнаружило[70].

Может быть, из-за некоторой лояльности наших властей и ехали в Россию многие «затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия». В 1848 г. по ходатайству И.М. Толстого и при поручительстве чиновника III Отделения А.А. Сагтынского в Россию приехал граф Ришбург. Он, якобы, изобрел способ сохранения от порчи продуктов, не прибегая к их засолке. Наследник цесаревич Александр Николаевич, заинтересовавшись новшеством, повелел назначить для рассмотрения предлагаемого способа Комиссию в составе военного министра А.И. Чернышева, морского министра А.С. Меншикова и министра государственных имуществ П.Д. Киселева. Однако, вскоре Ришбург испросил разрешения уехать за границу для закупки и изготовления препаратов, необходимых для своего опыта. Это вызвало сомнение военного министра, почему Ришбург не привез с собой все необходимое, чтобы «не прибегать к переездам за границу и обратно в особенности при нынешних смутных в Европе обстоятельствах». А.И. Чернышев попросил III Отделение уведомить о своих подозрениях цесаревича. Однако, на всеподданнейшем докладе шефа жандармов А.Ф. Орлова Александр Николаевич написал: «предлагаемый им способ слишком важен и потому я согласен как на отправление его за границу, так и на возвращение с учреждением однакож секретного надзора»[71]. Ришбург отсутствовал за границей около полутора лет, оставив в России жену и многочисленные долги. За это время были собраны некоторые справки о графе и многочисленные высокопоставленные лица уверились, что он авантюрист. Однако, разрешение въезда по поручительству III Отделения и с высочайшего соизволения заставило Комиссию отказать графу Ришбургу в самой приличной форме: «… что как иностранец сей для производства опытов над его способом требует 90 тысяч рублей серебром на покупку необходимых препаратов и на уплату сделанных им в России долгов, то правительство, без верного ручательства в успехе опытов и в пользе последствий их, не может жертвовать столь значительною суммою… Его Императорское Величество повелеть соизволил проект не принимать»[72]. Граф остался проживать в Петербурге ив 1853 г. снова «утруждал» государя просьбою о поднесении проекта о новом способе мощения улиц. Вскоре из-за границы поступила на Ришбурга жалоба от иностранца Альбиноло, что граф выманивал у последнего деньги, представляясь поручителем российского государя. А по сведениям из Парижа, оказалось, что настоящая фамилия графа Юлий Боном и что он давно известен французскому правительству как «составитель проектов, предлагавшихся богачам и выманивающим от них деньги и что французское консульство всегда удивлялось, как подобный Ришбургу человек может быть терпим в России»[73]. В 1862 г. император Александр II повелел незамедлительно выслать Ришбурга за границу «как негодяя».

Существовала одна категория иностранцев, которая постоянно находилась под бдительным и строжайшим вниманием «государева ока» – это учителя и гувернеры. Именной указ императрицы Елизаветы Петровны Сенату от 5 мая 1757 г. предписывал: «находящихся в Петербурге и Москве в партикулярных домах иностранных наций учителей в их науках всех свидетельствовать и экзаменовать здесь в Десианс-Академии, а в Москве в Императорском университете и без такового свидетельства и аттестатов никому в домы не принимать и до содержания школ не допускать»[74]. III Отделение собирало статистику о количестве приехавших учителей и гувернеров и строго следило чтобы «оказавшиеся недостойными» и не получившие аттестаты и свидетельства не допускались до воспитания молодого поколения, а поступали на службу смотрителями или домашними служителями. В определенные годы учителям некоторых государств вообще был запрещен въезд в Россию. В 1843 г. появилось высочайшее распоряжение о запрете подобных занятий студентам Кенигсбергского университета, а в 1846 г. выходцам из Швейцарии «по случаю беспрерывных и ныне в сильной степени возникших смут в этом государстве»[75]. И все же до 50-х годов XIX века Россия еще не могла обходиться без иностранных учителей. В 1841 г. министр финансов Е.Ф. Канкрин указывал, что ограничить приезд воспитателей и учителей «значило бы затруднить воспитание детей, устранить нас от совершенного движения полезных наук, воспрепятствовать познанию языков» [76]. Ситуация стала меняться в пореформенный период. Уже в 1861 г. III Отделение во всеподданнейшем отчете констатировало малое количество приезжающих к нам иностранных учителей и воспитателей, «помещики и дворяне, занятые своим делом, не решались вызывать из-за границы дорогих иностранцев, чтобы не увеличить этим расходы, а также стали отдавать предпочтение русским учителям»[77].

«Спокойствие и вялость общественного духа» 50-х годов сменилась резким оживлением общественного движения в пореформенный период. Оно становилось все радикальнее, многочисленнее и организованней. В связи с этим деятельность политической полиции переориентируется на охранение политической безопасности. Теперь наблюдение ведется уже не за изготовителями эротических фигурок и непристойных сахарных яиц, а за проникновением из-за рубежа запрещенных изданий и «адских машин». Наблюдение за иностранными гражданами приобретает новый ракурс.

Тема иностранцев в России настолько обширна и многообразна, что авторы позволили себе лишь слегка прикоснуться к этой проблеме, используя материалы высшего органа политического надзора XIX века – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Духовное ведомство по материалам III отделения[78]

Структура III отделения предполагала, что каждая из пяти имевшихся в этом учреждении экспедиций должна ведать определенным спектром проблем. Надзор «за направлением, духом и действиями» религиозных сект был возложен на 2-ую экспедицию.

В сфере внимания тайной полиции постоянно находились раскольники. Руководители III Отделения неоднократно указывали на недопустимость огульного преследования сект и необходимость проявления крайней осторожности в вопросах веры. В 1836 году управляющий III отделением Л.В. Дубельт был назначен членом Секретного комитета о раскольниках, что давало «высшему наблюдению» возможность еще «ближе следить за ходом раскольничьих дел». Уже через год он мог сделать следующий вывод: «Вредно и даже опасно для правительства иметь в различных краях государства значительные массы людей недовольных и стесненных в исполнении обрядов своего верования», которые при каких-либо неблагоприятных для властей обстоятельствах могут сделаться орудием неблагонамеренных лиц (недаром многие революционеры в своих планах делали ставку на раскольников). Не высказываясь в пользу полной свободы раскольников, он полагал, что следует лишь строго наблюдать, чтобы они не совращали никого в раскол и не уклонялись от своих обязанностей к местной администрации, а в остальном на них надо распространить те же правила, «коими правительство наше руководствуется в отношении всех других исповеданий, не только христианских, но и магометанского и даже еврейского»[79].

В 1841 г. III отделение снова подчеркивало, что «меры, предпринимаемые против раскольников духовенством», не останавливают их, но, напротив, ожесточают, превращая в опасных врагов государства. Неразумно было загонять в подполье исправных налогоплательщиков, обладавших немалыми богатствами и поставлявших солидную часть рекрутов. Удалившись из пределов Отечества, они могли бы составить счастье «соседственных нам держав». Из «частных донесений» тайной полиции стало известно, что наших раскольников охотно бы приняли в Пруссии, правительство которой готово позволить им беспрепятственно совершать богослужение и строить храмы. В этих льготах III отделение видело причину частых побегов крестьян-раскольников из некоторых имений Витебской и Могилевской губерний[80].

Политика по отношению к раскольникам была одним из тех вопросов, в котором духовная и светская власть никак не могли найти общего языка. Потребовалось ввести в Комитет о раскольниках министра государственных имуществ П.Д. Киселева, чтобы преодолеть перевес «духовных членов комитета, мало способных к государственным соображениям и одушевляемых религиозным фанатизмом», и получить возможность вести дела с должной терпимостью и беспристрастием[81]. III отделение усматривало в гонениях на старообрядцев со стороны православного духовенства ярчайший пример превышения его полномочий, от которого недалеко и до покушения на прерогативы верховной власти. «…Внушают даже, хотя и весьма тайно, – с тревогой замечали руководители политической полиции, – что Синод равен властью Государю и что даже Сам Помазанник Божий должен покоряться Синоду». Не ускользали от внимания тайной полиции и столкновения различных течений внутри самого «духовного управления», к примеру между обер-прокурором Святейшего Синода Н.А. Протасовым и его предшественником на этом посту А.Н. Муравьевым, возглавившим «фанатиков православия».

Усилиями «высшего надзора» вскрывались различные злоупотребления в «духовном ведомстве». В III отделение поступало огромное количество доносов, жалоб, просьб самого разного характера. Следует подчеркнуть, что императорская канцелярия не являлась судебной инстанцией, III отделение лишь принимало жалобы, давало ход прошениям, «сигнализировало наверх» о беспорядках и происшествиях. Большей частью дела попадали туда от «подлежащего начальства». Например, в комиссию по принятию прошений поступает анонимная жалоба ростовских обывателей на предосудительные поступки архимандрита Спасо-Яковлевского монастыря Иллариона, наместника Нифонта и казначея Игнатия; статс-секретарь передает ее в III отделение. Шеф жандармов приказывает начальнику Ярославского губернского жандармского управления разобраться; последний направляет в Ростов штабс-капитана для негласного расследования. Собранные сведения, подтверждающие донос, – о пьянстве и разврате указанных лиц, их нерадении при отправлении богослужений и денежных упущениях – сообщаются для дальнейших распоряжений обер-прокурору Синода.

Но несмотря на то, что «духовное ведомство», по словам Протасова, было «совершенно отдельным от всех отраслей правительства, имело свое особенное управление, свой суд и полицию и… свой контроль»[82], оно как и прочие учреждения империи всегда находилось в поле зрения «недреманного ока Государева». Так, в 1829 году тогдашний управляющий III отделением М.Я. фон Фок доводил до сведения Синода о злоупотреблениях в Екатеринославской консистории, в 1831 году по инициативе «высшего надзора» была проведена ревизия Иркутской епархии, в результате которой вскрылись «неблаговидные» поступки архиепископа Иринея, в 1850 году шеф жандармов писал обер-прокурору о взяточничестве письмоводителя Тверского архиепископа Пархоменко и т. п.

В делах III отделения можно обнаружить и свидетельства о проблемах Саровской пустыни. В конце 60-х – начале 70-х годов в целый ряд инстанций поступили доносы от монахов Неофита и Евстратия на игумена Серафима. Епархиальное начальство направило в обитель следственную комиссию, результатом деятельности которой стало выявление нарушений в денежной отчетности и порядке ведения монастырских книг. Этот эпизод приводится в обстоятельном исследовании истории Сарова, которое недавно опубликовал А.М. Подурец. Автор замечает, что о других обвинениях, выдвинутых против настоятеля пустыни, трудно судить, так как Синодом они были признаны бездоказательными[83]. Прояснить обстоятельства дела позволяют материалы III отделения, где указано, что Серафим обвинялся «в произнесении дерзких выражений против Особы Государя Императора».

Решением Синода 1 октября 1872 г. игумен Серафим и казначей иеромонах Амвросий были отстранены от должностей. Но Евстратий, вероятно, счел это наказание недостаточным и обратился с прошением о пересмотре дела. В ноябре 1873 г. Начальник Тамбовского губернского жандармского управления докладывал в III отделение о дознании по обвинению бывшего настоятеля монастыря Серафима «в покровительстве политическим преступникам, в снабжении поляков во время восстания (1863–1864 гг. – М.С., Е.Щ) деньгами и в выражении сожаления по поводу сделанного в 1866 году покушения на жизнь Государя Императора, что плохого стрельца наняли»[84]. Однако, дело обернулось не в пользу доносителя. Было выяснено, что никаких доказательств у Евстратия не имеется, а сам он «за противозаконные поступки и предосудительный образ жизни» давно уже лишен монашеского звания «с обращением в первобытное состояние». А поскольку вышеозначенная личность продолжала «утруждать Государя Императора и правительственные места неосновательными жалобами», III отделение предлагало воспретить Евстратию подавать впредь просьбы по изложенному делу, а в случае нарушения выслать его «в отдаленную губернию для жительства под надзором полиции»[85].

Сохранившиеся материалы императорской канцелярии позволяют обозначить и другие касающиеся церкви вопросы, которыми занималось III отделение – это сооружение храмов, открытие мощей, обретение чудотворных икон и проч, события, вызывавшие большое «стечение народа». 27 мая 1846 г. штаб-офицер Корпуса жандармов Козлов доносил шефу жандармов А.Ф. Орлову о небывалом стечении богомольцев в Задонск, которое побудило его отправиться туда «для секретного разузнания на месте о причинах столь необыкновенного народного движения»[86]. Оказалось, что при перенесении тела Преосвященного Тихона, епископа Воронежского и Елецкого, из-под сводов ветхого алтаря в другую церковь обнаружилась нетленность его мощей и архиерейского облачения, «несмотря на то, что они пролежали в сыром помещении 63 года».

В деле «О явлении некоторым лицам во сне архиерея Митрофана и об обретении нетленным тела его» мы находим информацию о событиях, предшествовавших канонизации Св. Митрофания Воронежского. Согласно донесениям начальника 2-го жандармского округа А.Л. Волкова и командированного в Воронеж офицера Корпуса жандармов Коптева, с апреля 1830 г. стали распространяться слухи о чудесных явлениях скончавшегося в царствование Петра I архиепископа Митрофания, который говорил видевшим его во сне, «что когда откроют его мощи Россия получит исцеление». В конце 1831 г. появились разговоры о том, будто бы во время ремонта фундамента Благовещенского собора обретено было тело покойного архиерея. Эти сведения дошли до императора, который через шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа распорядился выяснить все досконально. В апреле 1832 г. Коптев доносил, что в Воронеж приезжал архиепископ Рязанский Евгений и архимандрит Московского Спасо-Андроникова монастыря Гермоген для освидетельствования мощей. «Хотя сии архипастыри совершают возложенное на них поручение в тайне, – пишет Коптев, – но посредством предпринятых мною мер, известно мне, что… мощи нетленны»[87]. 11 августа 1832 г. он докладывал, как прошла церемония открытия мощей Митрофания Воронежского и какие меры были приняты «для охранения безопасности богомольцев от давки, сутолоки и прочих неприятностей».

В 1847 г. в поле зрения тайной полиции попало «чудо», случившееся в Вильно. Некий Матвей Покула «потерял зрение» и однажды ночью услышал голос, вещавший, что он исцелится, если «очистит каменный столб с фигурой Спасителя, несущего крест», который стоит на Зеленом мосту в предместье Вильны. Попытавшись очистить скульптуру от снега, страждущий почувствовал облегчение и сообщил об этом ксендзу, который и распространил слух о чудотворности статуи. Из перлюстрированного письма III отделению стало известно, что «теперь в Вильне с 8 часов утра до 12 и от 3 часов пополудни до поздней ночи нельзя проехать через Зеленый мост от множества стекающегося к чудотворному кресту народа»[88]. Проведенное расследование выяснило, что слепым Матвей Покула никогда не был и выздоровел «в результате лекарств и пиявок, поставленных ему на затылок», а значит и мнимое чудо «есть одна из спекуляций католического духовенства».

Это, казалось бы, незначительное дело связано с серьезной проблемой, которая постоянно находилась под контролем политической полиции и не могла не беспокоить высшую власть. Речь идет о распространении католичества в пределах Российской империи. Процитированное выше письмо было адресовано ксендзу московской католической церкви Петра и Павла Горбачевскому и содержало горячий призыв «распространять всеми силами дело католической церкви, стараться, чтобы и не принадлежащие к сему овчему двору вступили в оный». Тревожный сигнал достиг высочайшего внимания и шеф жандармов распорядился собрать о том сведения. «Для привлечения большего числа прихожан, – значилось в отчете начальника 2-го округа Корпуса жандармов, – ксендз Горбачевский прибавил два хора певчих и музыку» при совершении богослужения. В своих проповедях он утверждал, что дети, рожденные от браков католиков с православными, должны расти в лоне католической церкви и т. п. Результатом неуместной активности Горбачевского стало устранение его от занимаемой должности, он был отправлен в Могилев к епархиальному начальству «для дачи ему надлежащих наставлений»[89].

Переход в католичество православных подданных империи являлся еще одной гранью той же проблемы. Обычно, подобные дела пытались решить «по-доброму», ограничиваясь «внушением святости догматов православной веры для удержания от отступничества». Такова, например, была высочайшая резолюция на сообщении о том, что девицы Нарышкины, проживающие в Венеции, желают принять католичество[90].

Дело князя Гагарина, нашумевшее в обеих столицах в 1845 г., тоже осталось бы келейным, если бы за границу не начали утекать семейные капиталы. Сын члена Государственного совета князя С.И. Гагарина камер-юнкер и секретарь посольства в Париже Иван Сергеевич принял монашество по католическому обряду. Его наставник, француз Марен Дарбель, пользовавшийся большим доверием родителей молодого князя, был управляющим в некоторых подмосковных имениях и даже «соучастником в ряде бумагопрядильных фирм» Гагариных. Доходы с этих фирм и стали поступать во Францию. Гагарины обратились за содействием в высшие инстанции, поставили в известность императора. В результате по завещанию отца и матери Ивана Сергеевича все имения и капитал переходили к его сестре; а молодого князя велено было призвать в Россию «исключительно с целью разрешения семейных неурядиц»[91].

Несколько сложнее было дело семейства Жеребцовых. Младшие сыновья статского советника Дмитрия Жеребцова – Михаил и Андрей, находящиеся с семьей за границей, обратились с всеподданнейшим прошением о разрешении им возвратиться в Россию и поступить на службу «с тем, чтобы им дозволено было следовать римско-католическому исповеданию, в котором они воспитаны с младенчества матерью их, урожденною Дорер», которая незадолго до этого скончалась. В III отделении закипела работа. В Министерстве внутренних дел и в администрации Тверской губернии, дворянами которой являлись Жеребцовы, навели справки и оказалось, что отец семейства и все его отпрыски (Александр, Петр, Николай, Михаил и Андрей), «быв прежде православного исповедания, в 1836, 1837 и 1838 годах, по убеждению жены первого и матери последних, присоединились к католической церкви». Вскоре, продав имение, Жеребцовы удалились за границу, где прожили дольше установленного пятилетнего срока, за что должны были «подвергнуться законной ответственности», как и за отступление от православия. Высочайшее повеление гласило, «дабы Жеребцов и сыновья его немедленно возвратились в Россию».

Исполнить волю императора немедленно Жеребцовы не смогли из-за недостатка денежных средств и расстроенного здоровья отца (он так и умер в Италии). Когда же наконец, в августе 1849 г., Михаил и Андрей очутились в Петербурге, старший из них вновь испрашивал позволения вступить в службу. Шеф жандармов, генерал-адъютант А.Ф. Орлов, «имея в виду засвидетельствование посланника Бутенева о похвальном его поведении входил о том со всеподданнейшим докладом, но Высочайшего соизволения на сие не последовало». Последний документ дела датирован 15 декабря 1851 г. – католику Михаилу Жеребцову так и не удалось устроиться на государственную службу, даже в Восточной Сибири.[92]

Еще строже подходили к проблеме, когда «отпадение от православия» приобретало массовый характер. Так в 1836 г. помещик Минской губернии Клавдий Мирский обратил в католичество своих крестьян -188 душ! Мирский «обнаружил самые нелепые религиозные заблуждения и превратные о своих обязанностях понятия, которые показывают в нем расстройство ума»[93], и решено было удалить его в Вятку под врачебный и полицейский надзор. Затем в течение нескольких лет III отделение ходатайствовало перед Николаем I и перед архиепископом Минским и Бобруйским Антонием о возвращении Мирского на родину. В 1841 г. было получено разрешение вернуть Мирского на прежнее место жительства, «обязав его подпискою, чтобы крестьяне его не совращались из православия»[94]

Интереснейшая информация содержится во всеподданнейших отчетах, которые политическая полиция, по примеру других учреждений, ежегодно (с 1826-го по 1869 год) представляла государю. Во второй части этих отчетов – нравственно-политических обзорах – находят отражение важнейшие проблемы политической и общественной жизни, и среди них немалая роль отводится вопросам, связанным с «духовным ведомством», которое несомненно оказывало огромное влияние на «расположение умов» – главный предмет наблюдения политической полиции. Судя по отчетам, более всего III отделение заботило положение дел в «возвращенных от Польши» губерниях, и в самом Царстве Польском, население которого вызывало постоянные подозрения в неблагонадежности, особенно после восстания 1830–1831 гг. «Ксендзы, – говорится в отчете за 1844 год, – под предлогом защиты будто бы потрясаемой католической веры, поддерживают в поляках прежний национальный дух, тем сильнее, что действуют именем религии, к которой католики привержены до энтузиазма»[95].

Католическому духовенству Царства Польского в отчете за 1842 г. посвящен специальный раздел, где с тревогой указывается, что «из всех классов польского общества ни один столько не враждебен России, как духовенство, которого власть тем опаснее, что служители церкви находятся в непосредственном и ежедневном соприкосновении с народом». Самое любопытное, что «злокозненной» деятельности ксендзов III отделение предлагало противопоставить отнюдь не крутые меры, но средства кроткие, «состоящие в скромном и ласковом обращении с духовными лицами, в изъявлении им всех возможных знаков уважения и в денежных пособиях, которые докажут, что правительство входит в их положение и отнюдь не преследует ни их самих, ни их религии» [96]. Допускавшиеся по отношению к католикам «перегибы» строго осуждались «высшим надзором». Помещики Гродненской губернии братья Четвертинские просили Министерство внутренних дел о разрешении возвести в принадлежащем им имении часовню над прахом матери, согласно последней воле покойной. Князья Четвертинские неизменно «оказывали непоколебимую приверженность к законному правительству», отец их был убит в 1794 г. в Варшаве за приверженность к России. Генерал-губернатор края поддержал ходатайство, а Синод его отклонил, усмотрев в сооружении католической часовни среди православного народонаселения соблазн. «Отказ Синода в исполнении обета детской любви», – подчеркивалось в отчете, – «произвел печальное и невыгодное впечатление на общественное мнение»[97].

Серьезные опасения среди католического населения Западных губерний возникали в связи с политикой правительства, направленной на «воссоединение» униатов с православной церковью. После разделов Польши униатской церковью ведала Римско-католическая коллегия в Петербурге, а с 1828 года – особая Униатская коллегия. В связи с начавшейся в 30-е годы XIX века ликвидацией униатской церкви (завершена в 1839 году; в Холмской епископии – в 1875 году) в 1837 году она была подчинена обер-прокурору Синода. Причем, если на священников и простой народ униатского исповедания это распоряжение властей, как доносили III отделению, «решительно не произвело никакого действия», то католическое духовенство было крайне обеспокоено, считая, что следующим шагом русского правительства может быть «присоединение волею или неволею и самых католиков к православной церкви». Учитывая влияние ксендзов на умы своей паствы, политическая полиция то и дело ожидала беспорядков, т. к. «мысль сия значительно уже распространена ими особенно в Белорусских губерниях, где она составляет почти общий предмет толков, даже в кругу самых образованных людей»[98].

Кроме того, «высший надзор» доводил до сведения императора и факты произвола местной администрации по отношению к «воссоединенным» униатам, искажающие волю верховной власти и «порождающие беспрерывный ропот и жалобы». Известия о различных злоупотреблениях вызывали неблагоприятные для России толки за границей, что, естественно, тревожило политическую полицию. В 1845 г. в Париже появилась некая полька, «разгласившая, будто бы она была игуменьею базилианского (униатского – М.С., Е.Щ.) монастыря в Минской губернии». Упорствующих в своей вере монахинь якобы отправили под арестом в Витебск, где подвергли жесточайшим истязаниям, «мучали, многих убили, некоторых предали любострастию солдат и у 8 монахинь выкололи глаза!»[99] III отделение утверждало, что это гнусная клевета, но вместе с тем обращало высочайшее внимание на то, что «невежественное и даже жестокое обращение местных чиновников с присоединяемыми» придает этим домыслам некоторую достоверность.

Высшая полиция не обходила молчанием и другие сложности, возникавшие во взаимоотношениях православной церкви с иными христианскими конфессиями. В начале 40-х годов между лифляндскими крестьянами-протестантами стали распространяться слухи, что, если они примут православие, правительство наделит их казенными землями. Никакие разъяснения о независимости получения мирских выгод от перемены веры не помогали, среди крестьян возникали беспорядки, остзейское дворянство было недовольно, считая происходящее следствием происков православного духовенства. III отделение затруднялось делать однозначные выводы, но советовало, не останавливая этот порыв, не «содействовать оному».

В пореформенную эпоху резко обострилась проблема материального обеспечения быта священнослужителей. В отчете за 1869 год этой теме посвящен специальный раздел, в котором констатируется несоответствие большей части духовного сословия «его призванию». Особенное беспокойство вызывали причты сельских приходов. «Вместо влияния на нравственность населения» многие из них «не только являли дурной пример своим корыстолюбием и нетрезвым поведением, но небрежностью в исполнении своих обязанностей роняли почитание святыни и возбуждали справедливое нарекание жителей»[100]. В отчете приводились вопиющие факты. Так в Тамбовской и Гродненской губерниях некоторые сельские священники отказывали в погребении умерших, если не получали «платы вперед по определенному ими размеру»; в других местах бывали случаи, когда прихожане, не отработавшие нескольких дней в пользу своих духовников, не допускались к исповеди и причастию.

Все эти недостойные лиц духовного звания «вымогательства» легко объяснимы, если вспомнить, в каком положении оказалось русское духовенство в результате Синодальной реформы Петра I и секуляризации церковных земель, проведенной Екатериной II. Государственный оклад получали только соборы и крупнейшие храмы. Для священников «заштатных» приходов основным источником существования оказывалась плата за требы и собственное хозяйство на том небольшом наделе, который был приписан к каждой церкви. Доходы с прихожан обычно были ничтожны, а тяжелый крестьянский труд нелегко было совместить с пастырским служением. III отделение совершенно справедливо усматривало главную причину несообразностей церковной жизни в том, что заботы о хлебе насущном «поглощают почти всю деятельность» приходских священников, «препятствуя возвышению духовного их достоинства», и призывало правительство к принятию срочных мер[101].

С различными предложениями по улучшению быта духовенства обращались к властям и сами священнослужители. Иоанн Мстислав-цев, священник города Елабуги Вятской губернии представил на высочайшее имя целую программу об устройстве при церквях свечных магазинов, дело оказалось в III отделении. Суть проекта состояла в том, чтобы передать торговлю восковыми свечами, церковным вином, облачением и утварью в специальные магазины с тем, чтобы доходы от продажи этих предметов употреблялись на пользу белого духовенства. Мстиславцев аргументировал свое предложение еще и тем, что для богослужения необходим чистый воск и самое доброкачественное вино, а при свободной торговле требования эти часто не соблюдаются. Все товары в церковных магазинах следовало, по его мнению, отпускать по строго установленным ценам, сообразным с покупательной способностью приходов. Для обеспечения монополии церковных магазинов нужно было «воспретить частным лицам продажу воска и восковых свеч», – писал Мстиславцев, – а свечи, «которые будут продаваться из церковного магазина к церквам, припечатывать двумя печатями» (от магазина и церкви). Все выгоды были рассчитаны им до рубля. Проект был «сообщен» обер-прокурору Святейшего Синода, хотя и признан «неудобоисполнимым» [102].

Таким образом, в материалах III отделения сконцентрированы достаточно разноплановые данные о «духовном ведомстве» Российской империи, существенно дополняющие другие источники по истории русской православной церкви. К тому же эта информация обладает значительной степенью достоверности, т. к. «высшая полиция» стремилась представить императору максимально объективную картину «расположения умов» и состояния дел в стране.

Фальшивомонетчики и III Отделение

«Лучше подделывать монету, чем истину» – это изречение, по преданию было высечено на стене святилища Аполлона в Афинах. Наверное, внимая мудрости древних, монеты подделывали с давних пор. В том числе и в России.

Сведения о производстве и сбыте фальшивых денег собирались в различных учреждениях – местных конторах обер-полицмейстеров, канцеляриях губернаторов, МВД, Министерстве финансов. Кроме того, наблюдение за всеми случаями изготовления и распространения фальшивых монет, ассигнаций и штемпелей возлагалось на III Отделение собственной его императорского величества канцелярии.

Всего за период существования III Отделения (1826–1880 гг.) здесь было заведено более 300 дел по изготовлению и сбыту фальшивых денег. Общая годовая статистика по всем направлениям деятельности высшего надзора нашла отражение во всеподданнейших отчетах. Рубрика «О фальшивых деньгах» стояла в них сразу после рубрики «Государственные преступления».

Анализ сведений годовых отчетов позволяет сделать некоторые заключения. Фальшивомонетчество в России было достаточно распространенным явлением. Подделывали как монеты, так и ассигнации, а особенно часто кредитные билеты. В 1865 г. были зафиксированы случаи подделки банковских свидетельств первого внутреннего займа. Переделывали акции сторублевого достоинства в пятитысячные. Образованная в связи с этим следственная комиссия обнаружила, что предприятие было затеяно профессором Практической академии коммерческих наук Неофитовым при содействии доктора экономических наук Одаховского. Они наняли профессиональных художников, а распространением фальшивок занимались студенты этого учебного заведения[103].

Ассигнации 5-ти, 25-ти и 50-тирублевого достоинства подделывали как путем печатания, так и переделыванием из меньшей в большую. Наиболее неблагополучными губерниями в плане фальшивомонетчества были Пермская, Томская, Ярославская, Тверская, Саратовская, и особенно село Гуслицы Богородского уезда Московской губернии. В 1868 г. фальшивые 50-рублевые билеты буквально заполонили Москву – торговцы перестали принимать деньги этого достоинства. Следственные действия в Богородском уезде не приносили желаемых результатов. Выявлялись только отдельные «подделыватели», но не единая группа по производству фальшивых денег. Расследованиям препятствовали раскольники, широко населявшие Богородский уезд. Были зафиксированы случаи нападений на сыщиков и даже убийств[104].

Традиции гуслицких «умельцев», самостоятельно изготовлявших инструментарий для производства фальшивых ассигнаций, сохранялись долго. В конце века о них вспоминал В. А. Гиляровский. «В смежных углах трех губерний: Московской, Владимирской, Рязанской, – пишет он, – находились Гуслицы, славившиеся печатанием фальшивых денег, которые стали даже нарицательными: ”гуслицкими» назывались в Москве все фальшивки. Оттуда вышло много граверов. Печатали у себя серии и много лет печатали купоны от серий в 2 руб. 16 коп., которыми в 80-х годах наводнили Москву. «Дай-ка купонной машинки, попечатать надо, на базар еду», – обращались соседи друг к другу»[105].

Нередки были случаи подделки ассигнаций, а чаще монет, арестантами тюремных замков (Пермского, Саратовского, Енисейского и даже Соловецкого монастыря) и ссыльными[106]. Зафиксированные случаи сбыта фальшивых денег, естественно, преобладали над случаями подделки ассигнаций и монет (например: 1867 г., подделка – 28 случаев, сбыт – 245; 1868 г., подделка – 22 случая, сбыт – 253 и т. п.).

Задержание фальшивомонетчиков осуществляли как чины общей полиции МВД, так и жандармы. В особых обстоятельствах создавались специальные комиссии, куда входили представители от МВД, III Отделения и Министерства финансов. Выявлением случаев изготовления фальшивых русских денег за границей и их ввоза на территорию России занимались специальные чиновники Министерства финансов, агенты III Отделения, а также представители дипломатического ведомства.

В начале 60-х годов XIX в. фальшивомонетчество приобрело небывалый размах практически во всех губерниях России. III Отделение констатировало, что распространение и подделка ассигнаций и кредитных билетов, а также ввоз фальшивых денег из-за границы «достигли такого количества, которое угрожает совершенным подрывом общественному доверию к правительственным бумагам не только за границею, но и внутри империи»[107]. В результате произведенных расследований, собранных агентурных сведений и допросов отдельных лиц, а также обнаруженной у арестованных переписки с находившимися за границей государственными преступниками, в том числе с В.И. Кельсиевым, III Отделение в 1862 г. доложило императору о существовании «преступного общества, которое предполагало выпустить фальшивых денег на сумму 8 миллионов рублей с целью произвести в России политический переворот»[108]. 22 августа 1862 г. была создана Особая Следственная Комиссия под председательством чиновника МВД М.Н. Трунова, в которую вошли представители III Отделения, Министерства финансов и МВД.

Комиссия внимательно обследовала подробности дел о подделках и производстве фальшивых билетов по всем губерниям империи. К 1864 году она собрала аналитические справки и представила императору всеподданнейший доклад о проделанной работе. Было выяснено, что во многих случаях следственные дела ведутся небрежно, не собираются все необходимые улики, а вследствие этого многие причастные к делу лица осуждаются не как производители и изготовители фальшивок, а по статье «мошенничество», тогда как статья «фальшивомонетчество» предполагала более суровую меру наказания – лишение прав состояния и ссылку в Сибирь. Комиссия предлагала учредить при столичных окружных судах по одному временному судебному следователю для производства следствий по особо важным делам этой категории. Данное предложение с высочайшего повеления было внесено в мае 1867 г. на рассмотрение Государственного совета.

В заключение следует отметить, что сведения отчетов III Отделения нельзя рассматривать как общую статистику фальшивомонетче-ства в империи. Это учреждение, являясь наблюдательным органом, фиксировало лишь наиболее серьезные случаи и ставило об этом в известность императора, министров внутренних дел и финансов. Но при изучении вопроса о фальшивомонетчиках без обращения к документам III Отделения не обойтись.

Дуэли и дуэлянты под надзором политической полиции

Круг обязанностей III Отделения был, как известно, весьма обширен – от «распоряжений» по делам высшей полиции до сбора сведений «о всех без исключения происшествиях». К числу последних, наравне с эпидемиями, пожарами, грабежами, убийствами, относились и запрещенные законом дуэли, которые привлекали к себе всеобщее внимание и волновали общественное сознание.

Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Сведения о происшествиях, а следовательно, и дуэлях, концентрировались в 4-ой экспедиции. Следует отметить, что дела 4-ой экспедиции еще во время существования «лазоревого» ведомства относились к делам временного срока хранения и уничтожались после составлении сводных всеподданнейших ведомостей. Однако, некоторые дела определялись к «всегдашнему» хранению «на случай какой-либо в них надобности на будущее время в историческом или статистическом отношениях»[109]. Сохранившихся дел о дуэлях немного, но они четко прослеживают те проблемы, которые волновали жандармское ведомство в подобных вопросах.

Прежде всего, учитывался общественный резонанс, который приобрела дуэль. В данном случае очень характерна история с так называемой «иркутской дуэлью» 1859 года, когда чиновник Совета Главного Управления Восточной Сибири Ф.А. Беклемишев убил на дуэли чиновника особых поручений М.С. Неклюдова. Описывая все обстоятельства дела в своем донесении шефу жандармов П.А. Долгорукову, иркутское жандармское начальство не преминуло обратить внимание на следующий факт: «Тело убитого коллежского асессора Неклюдова предано земле по обряду христианскому 18 апреля при стечении многочисленного народа, полагаю до 5-ти тысяч человек провожали его до могилы, что доказывает вполне сочувствие к умершему. При выносе Неклюдова с квартиры и на площади находили подброшенные записки в коих было написано «здесь шайка разбойников! Атаманом ея Беклемишев, есаулом полицмейстер Сухотин, его помощники: Анненков, Гурьев, Шелехов и Иоселиани»[110]. О подобном происшествии было доложено императору, который взял дело «иркутской дуэли» под личный контроль. Шеф жандармов распорядился, чтобы все местные иркутские власти «под рукой и самым вернейшим образом» докладывали ему все подробности в расследовании дела. Иркутский жандармский штаб-офицер представил в III Отделение подробную записку, в которой изложил собранные им различными путями, в том числе и негласными (перлюстрация писем) городские «слухи и толки» относительно обстоятельств дуэли и ее участников. Так, например, говорили о том, что Неклюдов старался отказаться от дуэли и хотел уехать из Иркутска, а полицмейстер всячески способствовал поединку, задерживая под разными предлогами Неклюдова в городе, а во время дуэли даже наблюдал за исходом дела с местной колокольни. Судачили и о пистолетах, якобы подмененных Беклемишевым, а самое главное, все называли последнего «вором и убийцей». Обобщив все поступающие сведения и доложив их императору, П.А. Долгоруков потребовал от иркутских властей провести тщательное дорасследование дела «для непременного удостоверения в истине, которую без сомнения, могут раскрыть многие указанные в выписках лица, бывшие очевидцами или ближайшими свидетелями происшедшего; наконец, чтобы как доследование, так затем и обсуждение этого дела были основаны на беспристрастии, добросовестности и полной справедливости»[111]. Специально созданная комиссия, состоящая из представителей гражданской, военной и жандармской власти губернии заново исследовала обстоятельства дуэли: повторно допросили свидетелей и участников поединка, проанализировали ходившие в обществе слухи, провели эксгумацию тела Неклюдова и сделали экспертизу пистолетов. Через некоторое время председатель комиссии генерал-лейтенант К.Б. Венцель докладывал начальнику III Отделения: «…Результаты строжайшего и подробнейшего исследования обнаружили ложь и злонамеренность всех распускавшихся слухов, которые…были плодом не одной лишь личной вражды к Беклемишеву, но и стремлением вредить по мере возможности местному начальству и той обстановкой оного, к которой в числе прочих принадлежат подсудимые и прикосновенные к делу о дуэли»[112]. А генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский в своем докладе императору был еще более оптимистичен: «…Смею даже пред Вашим Величеством выразить мысль, что как ни грустно с одной стороны это событие, с другой оно обозначает пробуждение у нас здесь чувства личного достоинства в человеке, усыпление или даже недостаток которого может быть слишком были заметны и вредны во многих отношениях…Беклемишев и другие участники дела, сделались преступниками по причинам непреоборимым в душе каждого благородного человека и в убеждении необходимости подчиниться общему укоренившемуся веками обычаю, имевшему над ними сильную по самой природе человека власть и заставившему их несмотря на свое общественное положение, жертвовать собою для выполнения долга чести…»[113]. Первоначально присужденная мера наказания (10 лет крепостного заключения Беклемишеву) была сокращена втрое, а затем по ходатайству Н.Н. Муравьева и представлении П.А. Долгорукова еще уменьшена в два раза «единственно во внимание к молодым летам, испытанной способности и особой необходимости в тамошнем крае в подобных чиновниках»[114].

Немаловажным обстоятельством оставления на постоянное хранение делопроизводства о той или иной дуэли была причина состоявшегося поединка. Публично нанесенные оскорбления, ссоры из-за денег, имущества, любовные истории – распространенные причины дуэлей, которые не принимались во внимание органами высшего политического надзора и лишь фиксировались в ежегодных ведомостях о происшествиях. Другое дело, если дуэль произошла на национальной почве, как случилось в 1853 г. в Дерите. На вечере в дворянском клубе, куда в числе прочих был приглашен и полицмейстер Львов с женою и дочерьми, ландмаршал Нолькен назвал женщин «непозволительными фигурами» и требовал не допускать в клуб всех вообще русских дам. Ландрат Либгарт, женатый на русской, посчитал это за личное оскорбление и вызвал Нолькена на дуэль «как основанием всему оскорбление русской народности»[115]. Дуэль состоялась, закончившись, к счастью, благополучно. Оба дуэлянта были приговорены к нескольким месяцем крепостного заключения, однако в силу немолодых лет по ходатайству рижского губернатора всемилостивейше прощены.

Заслуживающей внимания причиной дуэлей с точки зрения полиции было также и общественное положение участников дуэли, и политические разногласия дуэлянтов. В 1836 г. в Курляндской губернии произошла дуэль между уездным предводителем дворянства Фитингофом и кассиром кредитного общества Лансбергом «от последствий прений и толков бывших во время дворянских выборов»[116], а в 1876 году вызов на дуэль нижегородского помещика Панютина сделал сам губернатор Кутайсов. Как докладывал в III Отделение начальник нижегородского губернского жандармского управления А.Н. Коптев «… дуэль состоялась на рапирах и вследствие невежливого обращения губернатора…»[117]. В обоих случаях никто из дуэлянтов не пострадал, а заслуженные наказания были отменены в силу ходатайств влиятельных лиц.

Ходатайства, прошения о помиловании или смягчении участи участникам дуэлей – в большинстве своем были инициативными документами в подобных делах органа политического надзора. Как и прочие дела по жалобам, просьбам и прошениям, эти дела велись в делопроизводстве 2-ой экспедиции III Отделения. Более 5000 различных просьб поступало сюда ежегодно. Считалось, что подобные просьбы скорее и вернее дойдут до государя, и учреждение вполне оправдывало себя как орган высочайшей опеки. За дуэлянтов просили, в основном, их начальники и командиры, высокопоставленные друзья и родственники. Как правило, после сбора необходимых сведений, начальник III Отделения составлял всеподданнейший доклад, в котором помимо обстоятельств дела излагал собственные соображения по предмету, часто принимая сторону просимого. Интересно отметить, что подобные доклады практически всегда разрешались с благоприятным исходом. Пожалуй, только однажды, шеф жандармов не смог убедить императора в «полном прощении» дуэлянта. В 1832 г. к А.Х. Бенкендорфу обратился некий П.Г. Чернявский с просьбой «довести до сведения нашего милостивого Монарха ежели не обо мне, так как чувствую себя недостойным Его высокого внимания и милостивого снисхождения, то по крайней мере, об детях моих, которые быть может будут со временем полезны Отечеству и постараются загладить проступок своего несчастного отца…»[118]. Проступок заключался в вызове на дуэль полкового командира. История случилась в 1815 г. во время военных действий при осаде крепостей Страсбурга и Киля. Находясь ночью на дежурстве вместе с эскадроном, ротмистр Дубенского Гусарского полка П.Г. Чернявский на вопрос часового союзных баденских войск ответил так невнятно, что был принят за противника и обстрелян часовым. Развернув эскадрон в боевой порядок, Чернявский повел его в атаку, в результате чего был убит полковник союзных войск и понесены потери с русской стороны. При объяснении случившегося с командиром баденских войск, в действиях Чернявского вины не нашли, однако, при докладе своему полковому командиру, Чернявский вел себя заносчиво и легкомысленно, называя убитого им баденского полковника «дураком» и «серым волком». Полковой командир принял нелестные высказывания на свой счет и в пылу объяснений, толкнул Чернявского в грудь. Последний посчитал это за оскорбление и вызвал своего начальника на дуэль. За свой поступок Чернявский был приговорен к расстрелу, но по просьбе друзей и начальников смертная казнь была заменена разжалованием в рядовые «с нахождением непременно внутри России в Воронежской губернии». В течении 17-ти лет он проживал в Острогожске и как сообщал А.Х. Бенкендорфу начальник VI округа Корпуса жандармов «вел себя скромно, добропорядочно, занимался преподаванием уроков грамматики, истории, географии и немецкого языка, имеет жену и двух сыновей, живет в бедности. За учение получает 400 рублей в год, чем и содержит семейство»[119]. Приняв во внимание давность происшедшего, и войдя в обстоятельства жизни бывшего ротмистра, шеф жандармов составил всеподданнейший доклад «о бедственном положении семейства Чернявского». Но император Николай Павлович простил Чернявского лишь наполовину, написав на докладе следующую резолюцию: «Чернявский может, ежели желает, определиться рядовым и выслужиться»[120].

Следует отметить также и некоторые документы, которые напрямую не связаны с дуэльной темой, но имеют непосредственное отношение к участникам дуэлей. Например, в делопроизводстве отложились документы на некоторых дуэлянтов, которым был запрещен въезд в столичные города: справки об их поведении, круге общения, обстоятельствах жизни, перемещениях и т. п. Так, на известного дуэлянта Р.П. Дорохова в 1837 году завели дело по факту драки и ранения штабс-капитана Сверчкова[121]. Имя Руфина Дорохова всегда было на слуху – участник многочисленных драк, дуэлей, скандалов, он еще в 1820 году был разжалован за непристойное поведение в рядовые и сослан на Кавказ. Такая же бешеная храбрость как и его буйные поступки, снискали ему там славу героя в персидской и турецкой войне, он снова был произведен в офицеры и получил золотую саблю за храбрость. В 1833 году он по ранению уволился в отставку и поселился с женой в Москве. И вскоре снова оказался под судом. В пьяной драке он ранил ножом отставного ротмистра Сверчкова, которого накануне вызвал на дуэль за шулерство в карточной игре. Так как за Сверчкова некоторым образом хлопотал В.А. Жуковский, друг семьи жены Сверчкова, урожденной Плещеевой, дело было на особом контроле у III Отделения. Однако, заступничество известного поэта не помогло, и снова Сверчкова разжаловали в солдаты, и снова сослали на Кавказ, а в делопроизводстве III Отделения отложились документы этого нашумевшего московского скандала.

Таким образом, документы III Отделения являются хотя и косвенными источниками по дуэльной тематике, однако существенно дополняют, уточняют, а иногда и по-новому интерпретируют подчас хорошо известные обстоятельства многих поединков и их учасников.

1.2. Внутреннее устройство и архив III Отделения с.е.и.в. канцелярии

Штаты III Отделения

Указ о создании III отделения был подписан 3 июня 1826 г. Все делопроизводство нового ведомства было разделено на 4 экспедиции, каждая из которых занималась определенным кругом вопросов.

Для заведования делопроизводством в экспедициях были назначены экспедиторы с окладом по 2000 рублей в год, а также старшие и младшие их помощники с окладом содержания: первым по 1500 рублей, а последним по 2000 рублей в год. Назначены были также экзекутор с жалованьем по 2000 рублей, казначей с помощником, который одновременно являлся и журналистом. Итого вместе с управляющим -16 человек. Все без исключения сотрудники являлись ранее чиновниками Особенной канцелярии Министерства внутренних дел. Во всеподданнейшем докладе А.Х. Бенкендорф предлагал: «Передача бумаг, в пятнадцать лет накопившихся в МВД, и первоначальное устройство сего отделения потребует на некоторое время усиленных занятий. Впоследствии, когда все дела получат течение постоянное и правильное, долгом будет позаботиться об уменьшении числа чиновников и об увеличении чрез то окладов»[122].

В 1828 г. цензура драматических сочинений была передана из ведения Министерства внутренних дел в III отделение, соответственно увеличилось и число чиновников с 16 до 18 человек за счет цензора и его помощника. В апреле 1829 г. А.Х. Бенкендорф представил Николаю I всеподданнейший доклад о штате своего ведомства, указав, «что с момента учреждения III отделения, оно не получило штата, приличного своему званию и соразмерного с трудами, составляющее оное чиновников. Ходатайство о таковом штате было отложено в намерении: во-первых удостовериться, действительно ли предполагаемая многосложность дел будет соответствовать назначенному числу чиновников и, во-вторых, узнать по опыту меру их деятельности и способностей»[123]. Далее на высочайшее рассмотрение был предложен штат III отделения, который был одобрен и утвержден. Штат предусматривал увеличение количества младших чиновников на 2 человека и незначительное увеличение жалованья. Но все равно, даже по этому штатному расписанию чиновники III отделения получали жалованье меньше, чем в других отделениях Собственной Его Императорского Величества канцелярии, существовало также несоответствие в должностях и чинах.

В декабре 1835 г. высочайшим повелением чиновникам, получавшим 2000 рублей, было назначено добавочное содержание в размере 1000 рублей.

В 1839 г. были объединены должности начальника Штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением. По представлению Бенкендорфа на эту должность был назначен Л.В. Дубельт. Тогда же последовало Высочайшее повеление рассмотреть штаты всех отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии «для приведения содержания всех чиновников в единообразные оклады». Чиновникам III отделения были присвоены соответствующие классы и должности, произошло уравнивание в окладах с чиновниками других отделений. По этому штатному расписанию 4 чиновника по особым поручениям, состоящие ранее сверх штата, включены были в постоянный штат. Общее количество чиновников вместе с управляющим составило 27 человек[124]. Жалованье колебалось от 2000 рублей у старшего чиновника (V класс) до 515 рублей у помощника журналиста (X класс), объединенная должность управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов предусматривала жалованье только по Штабу Корпуса. Это побудило чиновников III отделения подать А.Х. Бенкендорфу записку с ходатайством о начислении Л.В. Дубельту жалованья как управляющему. По этой записке А.Х. Бенкендорф собирался составить всеподданнейший доклад об определении жалованья управляющему, однако Л.В. Дубельт не согласился на это, оставив на записке чиновников следующую резолюцию: «Хранить сию записку в нашей канцелярии. Пусть преемники наши читают! Не постыжусь сказать, что читая эту записку, я прослезился! Моя преданность, уважение и благодарность к моим сослуживцам за их усердие и честную службу еще бы увеличилась, если бы это было можно, так тронул меня их благородный порыв и их ко мне внимание. Но согласиться на их желание не могу, как потому что имея хорошее состояние благодаря доброй жене, мне отрадно служить Государю не обременяя казны, так и по той причине, что при вступлении в управление 3 отделением Его Величество не соизволил на назначение мне по этой должности жалованья, – а воля нашего царя всегда была и будет мне священна!»[125]. Жалованье, как начальник Штаба Корпуса жандармов, Л.В. Дубельт получал в размере 3900 рублей. Объединенная должность существовала до 1871 г.

В октябре 1842 г. была учреждена пятая (цензурная) экспедиция III отделения. Цензор драматических представлений соответственно стал именоваться старшим чиновником и получил нового второго помощника.

В 1849 г. произошло еще одно изменение в штате. Дело в том, что к 1849 г. окончательно оформился архив III отделения, и на основании всеподданнейшего доклада А.Ф. Орлова были введены сверхштатные должности начальника архива и двух помощников (в штат и в смету по III отделению как постоянные они были включены в 1862 г.).

В июне 1850 г. А.Ф. Орлов представил императору проект негласного дополнения к штату шести чиновников для письма, указав, что число дел и бумаг с каждым годом все более возрастает (например, если в 1826 г. по 1-ой экспедиции было заведено 120 дел, то в 1849 г. их количество увеличилось уже до 567). Государь разрешил приискать нескольких чиновников преимущественно «из молодых людей неиспорченной нравственности»[126]. Однако кандидаты, подходившие А.Ф. Орлову, являлись выпускниками высших учебных заведений и не имели трехлетнего стажа работы, необходимого при зачислении в III отделение. «Чиновников я скорее найду из числа молодых людей, которые не были в других службах, не изведали там канцелярских злоупотреблений и еще сохранили всю чистоту нравственности»[127], – докладывал императору А.Ф. Орлов и просил снисхождения. Учитывая это, шесть новых чиновников определены были сверх штата со всеми правами по службе и с содержанием наравне со штатными младшими чиновниками. В августе 1862 г. был утвержден новый штат III отделения. Прежде всего, в основной штат были включены все сверхштатные дополнения 1849 и 1850 гг. Главному начальнику разрешалось по своему усмотрению замещать вакансии младших чиновников чиновниками для письма. Для уравнивания содержания чиновников III отделения с содержанием чиновников прочих отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии было предложено не разделять производимое в III отделении штатное содержание на жалованье и столовые, а соединить оба эти оклада в один под общим названием жалованья. С 1863 г. добавочное содержание чиновникам предполагалось выплачивать не из суммы на секретные расходы, а из денег, получаемых от печатания в типографии Штаба Отдельного Корпуса жандармов бланкетов заграничных паспортов. По этому штатному расписанию было определено:

В 1865 г. из ведения III отделения была изъята драматическая цензура, все делопроизводство по ней было передано в Главное управление по делам печати, однако должности старшего чиновника и его помощника (по бывшей 5-й экспедиции) были оставлены за штатом III отделения.

В 1866 г. по всеподданнейшему докладу П. А. Шувалова одному из положенных по штату чиновников для особых поручений было присвоено звание секретаря при Главном начальнике с сохранением жалованья и должности чиновника особых поручений. В этом же году происходит разделение 3-й экспедиции, занимавшейся в то время политическими делами, на два отдела, во главе одного из которых стоял старший чиновник, во главе другого «особого делопроизводства» – чиновник особых поручений. Это продолжалось до 1869 г., когда дела 3-й экспедиции были вновь объединены. В марте 1871 г. дополнительно была утверждена должность товарища главного начальника III отделения. Должности управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов, соединенные в 1839 г., были разделены, должность управляющего была включена в штат III отделения с отнесением по IV классу и жалованьем 7000 руб.

В 1873 г. П.А. Шувалов представил императору свои соображения на предмет упразднения 4-й экспедиции, дела которой, не имея самостоятельного значения, находились в тесной связи с другими экспедициями. Был утвержден новый штат, количество чиновников по которому выросло до 58 человек за счет младших чиновников (число их увеличилось до 12) и за счет чиновников для письма (впервые введенных в штат в количестве 20 человек). Такой штат остался неизменным до упразднения III отделения в 1880 г.

Следует отметить, что процент чиновников, перешедших из III отделения в другие ведомства, был невелик. Многие чиновники проработали в III отделении всю свою жизнь, как, например, Александр Гедерштерн (зачисленный еще из Особенной канцелярии, службу оставил в 1863 г., дослужившись до чина тайного советника), Врасский (служил с 1830 по 1866 гг.), Кашинцов (1832–1850 гг.), Сагтынский (1832–1856 гг.), Грибовский (1837–1871 гг.), Никитин (1826–1858 гг.), Леванда (1830–1855 гг.) и др. В основном, это были люди дворянского происхождения, правда, встречались выходцы из обер-офицерских и солдатских детей. При зачислении в III Отделение учитывался опыт работы в «присутственных местах», на службу принимались чиновники, обязательно прослужившие в каком-нибудь учреждении не менеее трех лет, многие из чиновников имели высшее образование.

По сохранившимся формулярным спискам можно проследить судьбы чиновников III отделения. Например, первый начальник архива Александр Александрович Галлер, закончивший в 1836 г. курс Санкт-Петербургского университета и зачисленный канцелярским служащим в Департамент разных податей и сборов. В 1837 г. он был назначен старшим помощником начальника стола в Капитуле орденов, в 1838 г. переведен в III отделение «по высочайшему повелению за благородный поступок». Дело в том, что «он открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10 000 руб. асе., предложенных ему сим последним в изъявление благодарности»[128]. Галлер был зачислен в 1-ю экспедицию младшим чиновником, в 1846 г. прикомандирован к архиву для приведения его в порядок, а в 1849 г. стал его начальником. За усердную службу постоянно получал чины и награды, а в 1851 г. «за устройство общего архива и составление 12-ти томов алфавита представлен был к награждению орденом Св. Владимира 4 ст.»[129]. Ушел в отставку в 1851 г. по состоянию здоровья.

Помощник начальника архива И.К. Тимофеев, происходивший из солдатских детей, поначалу служил писарем в Департаменте военных поселений, в 1846 г. был прикомандирован к Петербургскому жандармскому дивизиону, а с 1847 г. в чине поручика штаба Отдельного Корпуса жандармов состоял при III отделении. В 1849 г., уволенный от службы «для определения к статским делам и с переименованием в губернские секретари»[130], был определен в III отделение сверх штата помощником начальника архива. За добросовестную службу имел награды, продвигался по служебной лестнице: за 27 лет работы в III отделении прошел путь от чиновника XII класса (губернского секретаря) до чиновника IV класса (действительного статского советника). Был уволен от службы в 1876 г. по состоянию здоровья.

Чиновники особых поручений Иван Андреевич Нордстрем после окончания курса наук в Казанском университете по нравственно-политическому отделению был награжден за отличные успехи золотой медалью и причислен к II отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В 1838 г. был перемещен по распоряжению начальства в Департамент государственных имуществ старшим помощником столоначальника, в 1840 г. определен секретарем при начальнике 6-го округа Корпуса жандармов, находился с ним в поездке по Грузино-Имеретинской губернии, высочайшим приказом в 1849 г. был переведен в III отделение, в чине тайного советника, в 1873 г. уволен в отставку с мундиром и пенсией[131].

Другой чиновник особых поручений Адам Александрович Сагтынский, вступил в службу в 1810 г. старшим переводчиком в штат княжества Валахского, а в 1814 г. был определен в Главный штаб великого князя Константина Павловича. В 1832 г. был причислен к III отделению чиновником особых поручений, специализировался в основном на политическом сыске за границей: в 1838 г. ездил в Париж «для ознакомления с французской прессой», в 1840 г. – в Берлин, в 1841 г. – в Палермо, а также в многочисленные командировки во внутренние губернии России. Уволен в 1856 г. с пенсией и мундиром[132].

Еще один чиновник особых поручений Николай Андреевич Кашинцов вступил в службу во Владимирское губернское правление, в 1815 г. был определен с чином губернского секретаря в Правительствующий Сенат, ав 1819 г. в экспедицию кремлевских строений, в которой прослужил до 1827 г. Затем вступил в Императорское человеколюбивое общество Московского попечительного комитета и стал директором Дорогомиловского богадельного дома, а в 1829 г. был избран Клинским дворянством в депутаты для составления родословных книг. К III отделению был причислен в 1832 г. по высочайшему повелению для наблюдения за всеми выходящими в Москве периодическими сочинениями, тогда же был пожалован в звание камер-юнкера[133]. В делах III отделения сохранились интересные отчеты-рассуждения Николая Андреевича о целях и задачах политической полиции и методах работы ее агентов. «Вопреки толкам многих в публике, – писал он, – наблюдение благородное никогда не унизится до шпионства: тут все доводится до света, там – мрак сомнения, пристрастия, пороков. Наблюдение необходимо, а шпионство – верное зло: это – подкуп, следственно, порча нравов, поколебание правил, шаткость обязанностей»[134].

Интересна история с чиновником А.М. Петровым, бывшим студентом Киевского университета Святого Владимира. Он был зачислен в штат III отделения в 1849 г. «по высочайшему соизволению» с правами младшего чиновника[135] за донос на Кирилло-Мефодиевское общество. Не желая иметь доносчика в своем учреждении, Л. В. Дубельт предлагал наградить А.М. Петрова деньгами, но А.Ф. Орлов заметил, что на зачисление Петрова было монаршее соизволение. Вскоре городской почтой на имя императора был отправлен конверт с вырезками из всеподданнейших докладов Орлова с резолюциями Николая I. В прилагаемой анонимной записке говорилось, что в III отделении за деньги можно получить даже автограф царя. Началось расследование. Была создана специальная комиссия под председательством А.Ф. Голицына, которая обнаружила причастность к этому делу А.М. Петрова. «Оставаясь дежурить по вечерам, Петров проникал в 1-ю экспедицию, брал там секретные бумаги, а также расшивал некоторые дела архива для передачи частным лицам»[136]. Этим частным лицом оказался капитан действующей армии в Варшаве, впоследствии редактор Военного сборника П.К. Меньков, который будучи знаком с Петровым и зная, что последний служит в III отделении, просил «о выдаче ему тех фактов, которые не составили секрета, могут прояснить пробелы исторические»[137]. А.М. Петров был арестован, провел более полутора лет в Алексеевском равелине, а затем в ссылке в Олонецкой губернии, где служил секретарем в суде. После снятия секретного надзора в 1856 г. выехал на жительство в Стародуб. Неоднократно обращался в III отделение с просьбами о помощи и получал оттуда денежные переводы.

После упразднения в 1880 г. III отделения чиновники этого ведомства были уволены с пенсиями, соответствующими количеству проработанных лет. Прослужившие 25 лет и более получали пенсию в размере оклада, от 20 до 25 лет – в размере 2/3 оклада, от 15 до 20–16 оклада[138].

Многие чиновники подали прошение о зачислении на службу в Департамент полиции. 21 прошение было удовлетворено[139]. Приоритет отдавался чиновникам особых поручений, архивистам и канцелярским служащим.

В заключение следует отметить, что, несмотря на всю широту интересов III отделения, его штат всегда оставался весьма немногочисленным – 16 человек на момент создания и 58 человек при упразднении. Увеличение штата происходило за счет канцелярских чиновников.

Изменение штатов III Отделения за 1826–1880 гг.

Начальники III Отделения

Товарищи Главного начальника III Отделения

Управляющие III Отделением

24 марта 1839 года должности начальника Штаба Корпуса жандармов и Управляющего III Отделением были соединены в одном лице. В мае 1871 была учреждена должность товарища Главного начальника III Отделением, должности Управляющего III Отделением и начальника Штаба Отдельного Корпуса жандармов были разъединены.

Немцы на службе в III Отделении (по данным формулярных списков)

Немцы и русские издавна стремились друг к другу. Различия характеров, как по законам физики, притягивали эти две нации навстречу. Немцев поражала русская расхлябанность и русское «авось», а русских удивляла немецкая пунктуальность, аккуратность и точность. Скованных, чопорных немцев привлекала открытость русской души, доброта и щедрость. Обоим народам была свойственна природная смекалка, выдумка и авантюризм.

Близость территорий двух государств обусловила тесные взаимоотношения, которые установились еще в IX веке, а упрочились в XV–XVI вв. По числу въезжающих в Россию иностранцев, немцы всегда были на первом месте. Их приезд значительно возрос при Петре I, активно привлекавшим немцев на службу в армию, на флот, в дела государственного управления[140]. С XVIII века укрепляются и родственные династические связи двух государств. Очередная немецкая принцесса, став русской императрицей или великой княгиней, оказывала покровительство многочисленным родственникам и друзьям, которые вслед за ней стремились в Россию, надеясь найти выгодное место при «Дворе», поступить на службу и сделать карьеру. А.Е. Пресняков отмечал, что Дом Романовых находился под сильным немецким влиянием, и был российским скорее лишь по национально-патриотическому настрою[141].

Присоединение к России в результате Северной войны Прибалтики значительно увеличило немецкое население российской империи. Присягнув России на условиях подтверждения главенствующей роли в регионе немецкого дворянства, лютеранской церкви и немецкого языка, остзейцы с честью служили своему новому Отечеству. Многие из них занимали высокие ответственные военные и государственные посты и их биографии стали неотъемлемой частью русской истории.

В начале XIX в. немцы и остзейцы составляли 12 % офицерского состава гвардейских полков, «еще более высокий процент немцев был среди генералитета. Из 550 генералов 117 носили немецкие фамилии: 73 прибалтийца и 42 выходца из Германии (из них 15 человек родились в России)»[142]. Аналогичная ситуация складывалась и в аппарате государственного управления. Во время царствований Александра I и Николая I ведущие министерства, такие как иностранных дел, морское, финансов, путей сообщения возглавляли «российские» немцы. «В немецких офицерах и чиновниках русское правительство находит именно то, что ему надобно: точность и бесстрастие машины, молчаливость глухонемых, стоицизм послушания при любых обстоятельствах, усидчивость в работе, не знающую усталости. Добавьте к этому известную честность (очень редкую среди русских) и как раз столько образованности, сколько требует их должность, но совсем не достаточной для понимания того, что вовсе нет заслуги быть безукоризненными и неподкупными орудиями деспотизма; добавьте к этому полнейшее равнодушие к участи тех, которыми они управляют, глубочайшее презрение к народу, совершенное незнание национального характера, и всем станет понятно, почему народ ненавидит немцев и почему правительство так любит их»[143], – писал А.И. Герцен, немец по происхождению.

Александр II, воспитанный В.А. Жуковским в духе любви к России и ко всему русскому, начал проводить необходимые для государства реформы. Частично они затронули и немцев. В частности, были отменены привилегии колонистов и особого управления ими, в государственных учреждениях немного сократилось количество чиновников-немцев, а министерские портфели все чаще стали оказываться в руках русских.

Институт политической безопасности государства в лице III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии также как и прочие высшие государственные учреждения России испытывал все эти изменения.

Созданное как правая рука и «всевидящее око» государя, учреждение было наделено не только обширными полномочиями, но и призвано было решать важные глобальные задачи по переустройству всего государственного механизма. Прежде всего, Николая Павловича беспокоили вопросы коррупции и «лихоимства» на всех уровнях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов и т. п. Наблюдение за этими явлениями было обусловлено одной из главных задач, поставленных перед III Отделением. «Император Николай стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления и убедился в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие. Император создавал орган, при помощи которого он мог непосредственно следить не только за появлением антигосударственных элементов, но и за действием всей сложной административной машины»[144], – писал в своих воспоминания А.Х. Бенкендорф. Другие задачи, возложенные на III Отделение, были также немаловажны: охрана политической безопасности государства, включающая в себя целый комплекс охранительных мер, все распоряжения и постановления о государственных преступниках, сбор сведений о фальшивомонетчиках, изготовителях фальшивых ассигнаций, штемпелей и документов, о количестве и направлении деятельности разных сект и расколов, наблюдение за иностранцами, цензура драматических произведений.

Несмотря на обширные задачи, стоящие перед учреждением, его штат всегда был крайне немногочисленным[145]. На момент создания III Отделения в 1826 г. в нем насчитывалось 16 человек (считая управляющего), а на момент упразднения в 1880 г. – 58, более половины из которых составляли «чиновники для письма». Основным источником для изучения кадрового состава данного учреждения являются формулярные (послужные) списки чиновников, находящиеся в составе фонда III Отделения (№ 109) в Государственном архиве Российской Федерации. Формуляры сохранились на 85 % личного состава, служившего в ведомстве с 1826 по 1880 гг., так как при переходе на службу в другие учреждения чиновники забирали свои формуляры на новое место службы. На «всегдашнем хранении» в архиве остались лишь формуляры тех чиновников, кто вышел со службы на пенсию или умер, состоя в службе. Обязательной графой формулярного списка была графа «вероисповедание», а отсутствующую в формуляре графу «национальность» частично возмещала графа «из какого звания происходит», вмещавшая в себя не только социальное, но и национальное происхождение чиновника. Данные этих двух граф были подчас единственными источниками, по которым некоторые чиновники III Отделения могли быть причислены к немцам.

Следует отметить, что каких то особых условий при определении на службу в «лазоревое ведомство» не существовало, учитывался, правда, стаж и опыт работы в прочих «присутственных местах» и безупречные рекомендации по части политической благонадежности. На 2–3 месяца устанавливался для определяющегося испытательный срок, во время которого проверялось его усердие, способности и навыки работы. Предпочтение отдавалось лицам, служившим ранее в Корпусе жандармов, канцеляриях военных губернаторов, ведущих министерствах. Поощрялись браки с родственниками сослуживцев, а также служба в учреждении представителей одних и тех же фамилий. В царствование Николая I при зачислении в III Отделение не особо обращали внимание на вероисповедание и национальность. Служили здесь православные и лютеране, русские, поляки, греки, и конечно, немцы. С середины 1870-х гг. лютеране принимались уже крайне неохотно, а поляков и евреев было запрещено брать на службу в полицию.

На первом и последнем этапах существования III Отделения его возглавляли российские немцы, уступив эту прерогативу в 1850-1860-х гг. представителям знатных российских дворянских фамилий[146]. Анализ сохранившихся формулярных списков позволяет сделать вывод о том, что в 1826–1856 гг. около половины чиновников Отделения составляли лица с немецкими фамилиями, во время царствования Александра II это число сократилось на треть, составив 35 % от общего числа чиновников.

Характеризуя чиновников-немцев следует заметить, что практически все из них – это лица дворянского происхождения, в то время как в общей массе чиновников III Отделения встречались выходцы из обер-офицерских детей, из купечества. По сравнению с другими учреждениями дореволюционной России III Отделение по числу чиновников с высшим образованием занимало одно из первых мест. И в этом как раз главную роль играли немцы – все они заканчивали университеты, лицеи, институты. Очень ценились знания иностранных языков, которыми они владели. Все это позволяло немцам в отличии от прочих чиновников быстро продвигаться по служебной лестнице – поступив на службу младшими чиновниками, они часто дослужившись до чиновников особых поручений, старших чиновников, а иногда и до управляющего Отделением. Чаще всего немцы служили секретарями и чиновниками особых поручений при шефе жандармов, переводчиками и цензорами, а также занимали ведущие должности в подразделениях, занимавшихся иностранцами.

Отец-основатель III Отделения и первый его начальник – А.Х. Бенкендорф – был самым что ни на есть немцем. По отцу – остзейский дворянин, по материнской линии – выходец из Вюртемберга, он тем не менее никогда не причислял себя к немцам. Служа России и императору, что в его понимании было одним и тем же, национальность он рассматривал как пустую формальность, считая всех, кто с достоинством и пользой служит России русскими людьми в самом широком понимании этого слова. Подтверждение тому мы находим в его мемуарах и письмах. Так, вспоминая несколько детских лет, проведенных в немецком пансионе в Байрейте, Бенкендорф писал в мемуарах: «…Я был очень невежествен для своих лет. Превосходство, которое маленькие немцы имели надо мной в занятиях, нисколько не задевало мое самолюбие. Я заставил уважать и его, и имя моей нации силою и мужеством, командуя одной из армий. Они образовывались по субботам, и та, которой командовал я, обычно звалась русской армией: это было все, что мне было нужно для того, чтобы уберечь свою честь от тех немногих успехов, которые я делал в учебе»[147]. Бенкендорф был российским немцем и воспринимал Россию исключительно как свое Отечество, что наглядно иллюстрируют его подвиги и мужество в Отечественную войну 1812 г. Именно Бенкендорф был назначен первым временным комендантом древней русской столицы после оставления ее французами. Многие проблемы, требовавшие незамедлительного исполнения, решались благодаря его великой энергии и кипучей деятельности. За считанные часы Бенкендорф изыскал возможность накормить голодных детей и женщин, брошенных отступающими французами, устроил госпиталь, убрал тела погибших солдат. Лютеранин по вероисповеданию, он в первую очередь обеспокоился и православными святынями: «Моей первой заботой было поспешить в Кремль, в метрополию Империи. Я вступил один с офицером в собор, который видел только во время коронации Императора блистающим богатством и наполненным первыми сановниками Империи. Я был охвачен ужасом, найдя теперь поставленным вверх дном безбожием разнузданной солдатчины этот почитаемый храм, который пощадило даже пламя, и убедился, что состояние, в котором он находился, необходимо было скрыть от взоров народа. Мощи святых были изуродованы, их гробницы наполнены нечистотами; украшения с гробниц сорваны. Образа, украшавшие церковь, были перепачканы и расколоты… Алтарь опрокинут, бочки вина были вылиты на церковный пол, а людские и конские трупы наполняли зловонием своды, которые были назначены принимать ладан. Я поспешил наложить свою печать на дверь и приставить ко входу сильный караул»[148]. Вынести морально бремя подобных забот было тяжело, «я с нетерпением ожидаю прибытия какого-нибудь начальства и войск и того времени, когда я смогу оставить эти развалины, при виде которых разрывается сердце»[149], – писал он другу М.С. Воронцову.

Л. В. Дубельт, управляющий III Отделением в 1839–1856 гг., также был участником Отечественной войны и имел аналогичные взгляды относительно службы Отечеству. В большей степени благодаря этому их связывала с Бенкендорфом дружба, взаимная приязнь и полное доверие. Отец Леонтия Васильевича принадлежал к лифляндскому дворянскому роду, ведущему свою родословную, вероятно, из дачного местечка Дуббельн близ Риги. Согласно семейному преданию, мать Дубельта происходила из испанского королевского дома Медина-Челли, однако архивные разыскания последних лет опровергают красивую легенду[150]. Первым браком Мария Григорьевна состояла с неким Шпербергом и имела от него сына Иоанна. Он являлся участником многочисленных войн конца XVIII в., за отличия в Отечественную войну 1812 г. был произведен в генералы и находился адъютантом у великого князя Константина Павловича. Именно протекции И.Я. Шперберга помогли Л.В. Дубельту подняться по первым ступеням служебной лестницы. К тому же, Леонтий выгодно женился, взяв в жены А.Н. Перекую, родную племянницу адмирала Н.С. Мордвинова. Мордвиновы были в тесном родстве и близком знакомстве со многими должностными лицами империи. Поступив через посредничество А.Ф. Львова, известного композитора, и одновременно адъютанта А.Х. Бенкендорфа, в III Отделение, Дубельт благодаря своей необыкновенной трудоспособности, аккуратности, пунктуальности, т. е. качествам свойственным именно немцам, приобрел расположение шефа жандармов. Леонтий Васильевич с детства был крещен в православие и считал себя истинным русским. В его любопытном дневнике неоднократно встречаются сравнения русских с немцами, звучащие не в пользу последних. В конце жизни он завещал сыновьям: «Сыновья мои! Меня не будет, но из лучшей жизни я буду видеть, такие ли вы русские, какими быть должны. – Не заражайтесь бессмыслием Запада, не верьте западным мудрствованиям; они ни вас, и никого другого к добру не приведут. – Передайте это и детям вашим – пусть и они будут чисто русскими, – и да не будет ни на вас, ни на них даже пятнышка, которое доказывало бы, что вы и они не любят России, не верны своему Государю. – Одним словом, будьте русскими, каким честный человек быть должен»[151]. Однако, все это не помешало Л.В. Дубельту в 1842 г. оформить для себя и своих сыновей документы на лифляндское дворянство[152].

4 сентября 1831 г. А.С. Пушкин записал в дневнике: «На днях скончался в Петербурге Фон-Фок, начальник 3-го отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твердый. Смерть его есть бедствие общественное»[153]. Полицейскую службу Фок начал еще задолго до Бенкендорфа, служив вначале правителем Особенной канцелярии Министерства полиции, а затем возглавив эту канцелярию. С упразднением Особенной канцелярии и присоединением ее к III Отделению, Фок автоматически становится чиновником последнего, и на этом новом месте пригодился весь его предшествующий опыт. «Он был душой, главным деятелем и важнейшей пружиной всего сложного полицейского аппарата, сосредоточив в своих опытных руках все нити жандармского сыска и тайной агентуры»[154]. Он первым начал составлять для императора нравственно-политические обозрения, в которых представлял объемную картину «расположения умов» в различных слоях общества, расстановки социальных и политических сил, реакции населения на мероприятия правительства. «Общественное мнение, – писал он в одном из отчетов, – для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны. Но составить верный обзор общественного мнения так же трудно, как и сделать точную топографическую карту. Чтобы ознакомиться с мнением большинства во всех классах общества…органы высшего надзора использовали все находящиеся в их распоряжении средства, а также содействие достойных доверия и уважения лиц. Все данные проверялись по нескольку раз, для того чтобы мнение какой-либо партии не было принято за мнение целого класса» [155]. Несмотря на широкую известность, биографических сведений о Фоке сохранилось немного. Данные его формулярного списка позволяют утверждать, что свою службу он начал в 1793 г. в лейб-гвардии Конном полку, в 1794 г. находился волонтером при корпусах генералов О.А. Ингельстрома и И.Е. Ферзена, принимал участие в сражении под Мацковицами, участвовал в штурме Праги, за что был награжден золотым крестом. В 1799 г. был уволен по болезни и вскоре поступил в Министерство коммерции, с 1804 г. по поручению министра был ревизором в Москве. В 1806–1808 г.г. Фок находился при Главнокомандующем Московским ополчением и управлял при нем всеми письменными делами, а затем служил в милиции Московской губернии[156]. Несмотря на продолжительную полицейскую службу, Фок по словам Ф.Ф. Вигеля, «был немецкий мечтатель, который свободомыслие почитал делом естественным и законным и скорее был готов вооружаться на противников его;…он хотел, чтобы просвещенный, по его мнению, образ мыслей не совсем погиб в России, и людей, имеющих его, намерен был защищать от преследований»[157]. Хотя агенты Фока и вели наблюдение за «поведением» ссыльного А.С. Пушкина, сам поэт отзывался о нем как об умном и образованном человеке.

М.Я. Фок привел на работу в III Отделение многих своих сослуживцев по Особенной канцелярии, которые и составили первоначально основной штат нового полицейского ведомства. Одну из экспедиций III Отделения возглавлял родной брат Фока – Петр Яковлевич, выпускник Московского университета, служивший до 1813 г. в Государственной Коллегии Иностранных дел. В III Отделении он проработал до 1832 г., заняв впоследствии место чиновника особых поручений при министре финансов[158]. Из актуариусов МИД, причисленных к Дрезденской миссии был и барон П.И. Дольет. В 1808 г. он перешел из иностранного ведомства в ведомство внутренних дел, а затем в Особенную канцелярию. В III Отделение он был зачислен помощником экспедитора, а в 1841 г. получил должность старшего чиновника. В 1851 г. Дольет ходатайствовал перед Л.В. Дубельтом о зачислении в полицейскую службу своего родственника барона П.А. Дольста. Последний после окончания Петербургского университета служил в столичной палате государственных имуществ и был на отличном счету. Когда встал вопрос об увольнении Дольста для определения в III Отделение, палата государственных имуществ предложила барону значительную прибавку к жалованью, но Дольет отказался[159].

Сослуживцами Фока были и братья Гедерштерны. Карл Карлович – «флотский капитан королевско-шведской службы» – присягнул на подданство России в век Екатерины II и был принят в Каргопольский карабинерный полк ротмистром. Вскоре от военной службы уволился по болезни и определился к делам Особенной канцелярии Министерства полиции. В III Отделении Гедерштерн занимал почетную должность казначея[160]. Удачную карьеру сделал и брат – Александр Карлович, также перемещенный в 1826 г. в «лазоревое» ведомство и закончивший «без отрыва от производства» в 1828 г. историко-филологический факультет Петербургского университета. Стены III Отделения он покинул всего на несколько лет, когда в 1845 г. высочайшим приказом был переведен на службу в Польшу вице-директором Правительственной Комиссии внутренних и духовных дел. В 1848 г. также высочайшим приказом Александр Карлович переводится секретарем к шефу жандармов «с содержанием двум секретарям положенным».

A. К. Гедерштерн долгое время возглавлял 3 экспедицию, ведавшую всеми делами, связанными с иностранцами[161].

Вскоре после смерти Фока в III Отделение личным секретарем к шефу жандармов был зачислен Павел Иванович Миллер, выпускник VI курса Царскосельского Лицея. Мать Миллера, Прасковья Александровна, приходилась родной сестрой другу А.Х. Бенкендорфа и начальнику Московского Жандармского округа А.А. Волкову. Она то и ходатайствовала за сына при определении его в полицейскую службу. Миллер состоял при Бенкендорфе до самой смерти последнего в 1844 г. Обязанности Миллера как секретаря состояли в подготовке необходимых бумаг для докладов, составление справок, разборе бумаг на рабочем столе шефа жандармов, подшивки уже отработанных документов а архивные дела. Забывчивость и рассеянность Бенкендорфа была известна всем, поэтому Миллер пользовался этим недостатком своего шефа для извлечения некоторых писем А.С. Пушкина из бумаг своего начальника [162].

Многие немцы занимали в III Отделении должности переводчиков. Долгое время здесь служили А.В. Пенго, А.И. Ольдекоп, B. К. Фаделло, К.И. Бернард, И.А. Нордстрем и др. Некоторые помимо полицейской службы подрабатывали литературными трудами. Так, Евстафий (Август) Иванович Ольдекоп, состоящий секретарем «по иностранной цензуре», преподавал в ряде петербургских гимназий немецкий и французский языки, составил и издал ряд франко-русско-немецких разговорников, учебников и лингвистических пособий[163]. Карл Иванович Бернард писал в основном статьи политического свойства. На их написание наталкивали его переводы из иностранных газет и журналов, которыми он занимался по служебной надобности. «В III Отделении кроме обыкновенных моих занятий по драматической цензуре делал переводы и выписки из разных статей, составлял каталоги и привел в порядок находящиеся в архиве иностранные издания. В 1863 г. по первому известию о польском восстании, я вслед за предоставленною мною статьей по тому предмету, одобренною генерал-адъютантоми князем Долгоруковым и Потаповым, поместил в «Голосе» ряд статей по польскому вопросу и по приглашению графа М.Н. Муравьева отправился в Вильно, где придал я тамошнему официальному изданию «Виленский Вестник» более русское направление, писал передовые и разные мелкие статьи, фельетоны и составил две исторические статьи, удостоившиеся полного одобрения графа Муравьева, некоторые из тех статей перепечатывались столичными ведомостями, в том числе в «Русском Инвалиде»», – писал Бернард в служебной записке начальнику III Отделения в 1867 г.[164]

Следует отметить, что в III Отделении также служили немцы, находящиеся в иностранном подданстве. Причем, как правило, они занимались либо секретной иностранной перепиской, состоя непосредственно при шефе жандармов, либо исполняли ответственные поручения в качестве агентов III Отделения на погранзаставах и в портах. Почти двадцать лет прослужил в III Отделении Арист (Эрнст) Иванович Таубе. Службу свою он начал «из иностранцев» в 1819 г. в почтовой конторе в Митаве. Затем судьба забросила его на Кавказ, где в 1835 г. он уже числился чиновником особых поручений в казенной экспедиции Верховного Грузинского Правительства. Отличное исполнение возложенных на него секретных заданий, подчас разведывательного плана, обратили на Таубе внимание Николая I и А.Х. Бенкендорфа. В 1839 г. Таубе зачислили в III Отделение, но хотя и оказывали постоянные «благоволения» в качестве ценных подарков и денежных пособий, наградить орденом и продвинуть в чине не могли, т. к. Таубе являлся иностранцем. Положение было поправлено в 1843 г., когда после вступления в брак с эстляндской уроженкой Терезой фон Майдель, Таубе присягнул на подданство России. В 1848 г. он уже подал соответствующие документы на признание за ним дворянского звания и по постановлению Дворянского собрания был внесен с женой и детьми в 3-ю часть Дворянской родословной книги. В течении 20-летней его службы в ведомстве Бенкендорфа основной его обязанностью было находиться в Кронштадтском порту для надзора за въезжающими в Россию иностранцами. Он «употреблял все средства для достижения главнейшей цели этой меры – препятствовать приезду в Петербург лиц, оказавшихся нашему Правительству вредными и опасными по разным политическим умыслам»[165].

С 1827 г. «по секретным поручениям» при Бенкендорфе состоял Осип Васильевич Кобервейн, до того времени исполнявший аналогичную службу при главнокомандующим 1-й армией Ф.В. Остен-Сакене. Когда в 1832 г. Бенкендорф представил своего секретного агента к повышению чином, то высочайшего соизволения на то не последовало, т. к. о Кобервейне не было представлено императору никаких удостоверяющих бумаг и формуляров. По справке III Отделения оказалось, что «до 1809 г. находился в Австрийской Лембергской национальной гвардии. По занятии Наполеоном Вены, а саксонскими войсками Галиции, когда начали формироваться польские полки, Кобервейн вступил в оные, в числе уроженцев Галиции и был принят поручиком. Когда же стали стращать походом в Испанию, тогда он приехал в Россию, но на дороге близ Тарнополя лишился всех своих бумаг и имущества, почему не может представить о прежней службе своей никаких документов»[166]. Кобервейна наградили в 1832 г. лишь бриллиантовым перстнем, а положенным чином отметили только в 1847 г. Дело в том, что после смерти А.Х. Бенкендорфа в 1844 г. Кобервейн остался не у дел, по штату III Отделения и Корпуса жандармов он не числился, исполняя единичные поручения нового шефа А.Ф. Орлова. В 1847 г. Кобервейн принял российское подданство и попросил Орлова исходатайствовать ему положенный чин и определить в штатные чиновники III Отделения. На всеподданнейшем докладе шефа жандармов по этому вопросу Николай I начертал резолюцию: «Согласен. Из австрийских поручиков в соответственный чин»[167]. Через несколько лет Кобервейн скончался, так и не выслужив приличной пенсии. После его смерти нашли два письма, одно на имя А.Ф. Орлова, другое императору Николаю Павловичу. И того и другого он искренне благодарил и умолял не оставить в бедности его жен и детей. Как выяснилось, помимо законной супруги и дочери, Кобервейн состоял все годы службы в России в связи с женщиной, от которой имел троих дочерей. Их то Кобервейн и просил не оставить без монаршего благоволения – разрешить детям носить его фамилию и назначить небольшие пенсии. Принимая во внимания «долговременные» заслуги Кобервейна, пенсии были назначены всем – законным и незаконным. Причем, последние в течении еще многих лет донимали III Отделение, ходатайствуя о неоднократных пособиях.

Как правило, в III Отделение чиновники зачислялись по чьему-либо ходатайству или рекомендации. Были случаи зачисления «по высочайшему повелению». Так, в 1838 г. из Капитула орденов в ведомство Бенкендорфа «за благородный поступок» был переведен Александр Александрович Галлер. Дело в том, что Галлер «открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10000 рублей, предложенных ему сим последним в изъявлении благодарности»[168]. Галлер являлся выпускником филологического факультета Петербургского университета, знал нескольких иностранных языков, и поэтому был прикомандирован к архиву III Отделения для разбора и приведения в порядок скопившихся бумаг, а вскоре стал и начальником архива в чине старшего чиновника. Бывали случаи, когда люди без всяких протекций обращались в III Отделение с просьбой о зачислении их в полицейскую службу. В 1856 г. аналогичную просьбу подал «римско-католического исповедания» Егор Иванович Бартель, буквально за несколько дней до написания прошения окончивший Петербургский университет и принявший российское подданство. Сей поступок вызвал удивление у начальства III Отделения, но тем не менее решено было определить Бартеля «для испытания в способностях к службе» помощником журналиста. Бартель оказался настолько способным и усердным, что вскоре занял место чиновника особых поручений, а в 1880 г. стал одним из немногих служащих, которого после ликвидации III Отделения зачислили в Департамент государственной полиции МВД[169].

Говоря о немцах, служащих в ведомстве политической полиции, необходимо подчеркнуть их служебное рвение, усердие, добропорядочность, честность. Они дорожили своей службой, считали ее важной и почетной. Когда в 1866 г. президенту Совета евангелическо-лютеранской церкви Св. Петра Иван Андреевич Норд стрему, долгое время заведывавшему цензурной экспедицией III Отделения, один из пастырей нелицеприятно отозвался о тайной полиции, Нордстрем счел это за личное оскорбление, «падающее с тем вместе на звание и место, в котором он имел счастие служить» и пожаловался шефу жандармов. Пастырь вынужден был приносить свои извинения, явившись в знаменитый дом у Цепного моста[170]. За ревностную и достойную службу немцы часто награждались, неплохо продвигались в чинах, получали «благоволения» в виде определения детей на казенный счет в учебные заведения. Так, в 1831 г. за продолжительную «ревностную» службу Александра Исаевича Лефебра, его сын, страстно желавший стать морским офицером, был зачислен по ходатайству А.Х. Бенкендорфа в Морской кадетский корпус. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа написал: «Зачислить. Сообщить князю Меншикову, хотя по правилам в сей корпус не принимаются иных дети как морских»[171]. В течении 20 лет после смерти чиновника Семена Алексеевича Леванды, его вдова, оставшись с десятью малолетними детьми, получала от III Отделения пенсию и пособия на детей[172].

Как правило, чиновники «лазоревого» ведомства уходили из службы на пенсию, или умирали, состоя в службе. Случаи перехода в другие ведомства встречались не часто, и уж тем более редки были случаи увольнения «без прошения». Один такой случай произошел в 1869 г., когда Николай Карлович Гальслебен был уволен за использование своего служебного положения в корыстных интересах – помогал за деньги получать необходимую просителю информацию о ведении ряда дел. Промыкавшись три года частными уроками, в 1872 г. Гальслебен обратился с письмом к шефу жандармов П.А. Шувалову, в котором глубоко раскаивался о содеянном, излагал все свои тяготы и невзгоды – «продав последнюю кровать и оставшись в одном сюртуке и пальто, я переселился в Москву с женой и детьми к старухе матери» – и просил об исключении из его аттестата слов «уволен от службы». По всеподданнейшему докладу П.А. Шувалова, в котором были обрисованы все «тягостные последствия» для Гальслебена его увольнения, государь повелел: «вписать в аттестат «уволен по домашним обстоятельствам»[173]. Надо надеяться, что последующая карьера незадачливого чиновника пошла в гору.

Интересна судьба Николая Федоровича Миллера, выпускника Петербургского университета, служившего вначале актуариусом в МИД, а затем чиновником особых поручений при Архангельском военном губернаторе. В 1844 г. Миллер был зачислен в III Отделение, а в 1846 г. принял православие и отправился с паломниками в Коневецкий монастырь на Ладоге. Здесь «захватила его фантазия» остаться в монастыре послушником и со временем удалиться в Киево-Печерский монастырь. Миллер послал в III Отделение письмо с просьбой об отставке и небольшом вспомошествовании на проезд до Киева, а также вежливо намекнул о ходатайстве за него на устройство на казенный счет в духовную академию «слушать курс теологии, чтобы со временем сделаться полезным членом духовенства». Письмо не могло не удивить начальство III Отделения, в петербургское епархиальное ведомство был послан запрос – что случилось с полицейским чиновником? Однако ответ настоятеля Коневецкого монастыря обрисовал еще более странные обстоятельства. Оказалось, что Миллер действительно некоторое время находился в монастыре вместе с другими паломниками, посещал службы, экскурсии и выбыл из монастыря с паломнической группой, никоим образом никому не говоря о своем желании стать послушником. Неизвестно где два года странствовал неудавшийся «монах», только в 1848 г. в III Отделение был прислан запрос от настоятеля Троице-Сергиевой Лавры отца Андроника – не встречает ли ведомство каких-либо препятствий для определения Миллера в послушники Лавры. III Отделение ответило, что Миллер всегда усердно и хорошо служил, правда, умолчало о странном исчезновении его из Коневецкого монастыря. Следующая весточка от Миллера пришла менее чем через год. Прислав на имя Л.В. Дубельта письмо и именной образ Св. Леонтия, Миллер просил всесильного жандармского генерала об определении его вновь на службу. Дубельт посоветовал обратиться к церковному начальству и послал незадачливому монаху 10 рублей за образ[174]. К сожалению, дальнейшая судьба Миллера нам не известна.

В 1874 г. «по собственному прошению по состоянию здоровья» спешно уволили начальника секретной экспедиции III Отделения Константина Федоровича Филиппеуса. Зачисленный в Отделение в 1869 г. по приглашению П.А. Шувалова, он в течении пяти лет имел в своем распоряжении не только весь штат секретных агентов, но и все секретные агентурные суммы III Отделения. Вскоре оказалось, что основную часть этих сумм Филиппеус тратил на веселое светское времяпрепровождение и женщин. Не желая выносить сор из избы, начальника секретной агентуры решили уволить тихо с положенной пенсией. Но так как Филиппеус имел «значительное знакомство с лицами предосудительными и по прежней своей службе знал многие подробности по важным государственно-политическим делам», установили за ним негласное секретное наблюдение[175].

Еще раз отметим, что подобные случаи хотя и встречались в практике III Отделения, но были крайне редки. Как справедливо отмечал все тот же Филиппеус, «…личный состав Отделения сложился своеобразно, в среде его выработались особые взгляды и предания, Отделение стало чем-то в роде монастыря и что вступая в него нужно было отрешиться от внешнего мира»[176]. И немцы играли в этом сообществе немаловажную роль. Их уровень образования, знания, аккуратность и щепетильность являлись теми качествами, которыми должны были обладать люди, работавшие в ведомстве политической полиции империи. Общее жизненное кредо чиновников-немцев как нельзя лучше выразил в своем прошении один из служащих III Отделения: «… и хотя я евангелическо-лютеранского вероисповедания и ношу нерусскую фамилию, я всей душой и телом предан русскому законному моему правительству»[177].

Дело чиновника А.М. Петрова

Всегда было принято считать, что центральный орган политической полиции николаевской России – III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – крепко и надежно хранило свои секреты, ни одна бумага не выходила за пределы учреждения без ведома начальства, а все секретное делопроизводство концентрировалось в тайных сейфах управляющих. На самом деле, все обстояло несколько иначе. Достаточно упомянуть хотя бы историю создания архива этого учреждения, образованного спустя двадцать лет после организации самого ведомства, т. е. в 1847 г., да и то после одного курьезного случая. А именно. Государь Николай Павлович, любивший посещать различные учреждения, после очередной инспекции Государственного архива МИД спросил шефа жандармов А.Ф. Орлова о состоянии архива вверенного ему заведения. Начальник тайной полиции был в замешательстве и вызвал к докладу всезнающего Л.В. Дубельта. Леонтий Васильевич также оказался не в курсе дела и решил сам лично заняться этим вопросом. При проверке выяснилось, что законченные делопроизводством дела в каждом структурном подразделении III Отделения сваливались в беспорядке на пол, многие из них хранились также и в подвале, который во время поднятия уровня воды в реке Фонтанке часто заливался водой, секретное делопроизводство хранилось вместе с «открытыми» делами, и уж ни о каком справочном аппарате не было и речи. Немедленно был составлен всеподданнейший доклад о необходимых работах и средствах для приведения в порядок архивного делопроизводства III Отделения и спустя полгода архив по наружному виду далеко перещеголял архив министерства иностранных дел[178]. Однако потребовался ни один год чтобы привести в порядок соответствующее задачам охранения политической безопасности государства внутреннее устройство архива. Один из чиновников III Отделения вспоминал: «Несмотря на то, что в III Отделении сосредотачивались все отрасли государственного управления и все возможные дела и вопросы от самых мелких и личных до обширных государственных, дела этого Отделения велись страшно халатным образом, без всякой цели и системы, по большей части по вдохновению, по настроению минуты и злоупотреблений было множество»[179]. Об одном из таких злоупотреблений и пойдет речь в настоящем сообщении.

Накануне Рождества 1849 г. в одном почтовом ящике на Невском проспекте обнаружили странный пакет. На конверте вырезанными из газет буквами был наклеен адрес: «Его Императорскому Величеству секрет». Странный конверт тотчас доставили в дом на Фонтанке, 16. Вскрыв его, А.Ф. Орлов и Л.В. Дубельт обомлели. В конверте лежали вырезки из всеподданнейших докладов шефа жандармов с резолюциями Николая I и приложенная к ним записка, составленная из тех же что и на конверте вырезанных букв следующего содержания: «Для подарка к Новому году, Государь Император, вот новость из 3 Отделения, это очень легко получить за деньги».

А.Ф. Орлов тотчас же поехал в Зимний дворец. Император сделал шефу жандармов серьезное внушение за вскрытие конверта на высочайшее имя и назначил секретную следственную комиссию под председательством князя А.Ф. Голицына, состоящего при государе «куратором» III Отделения.

В ходе первоначального следствия выяснилось, что из «особой картонки» исчезли 18 всеподданнейших докладов А.Ф. Орлова за 1847 г., четыре вырезки из которых и посылались императору с анонимным письмом. Управляющий III Отделением Л.В. Дубельт, на котором лежали функции по порядку прохождения бумаг в ведомстве, потребовал строгой ревизии всего делопроизводства. Особое внимание при этом обращалось на место хранения секретной документации и степени ее доступности. Как следовало из материалов ревизии, в каждом из структурных подразделений III Отделения были свои «текущие» архивы, дела которых по истечении положенного срока, сдавались в общий архив, устроенный в 1847 г. Секретные дела велись, в основном, в 1 экспедиции и доступ к ним имел лишь определенный круг лиц. Всеподданнейшие доклады хранились отдельно от общего делопроизводства экспедиции, в специальном шкафу.

Было понятно, что кражу совершил человек не посторонний, а чиновник, хорошо ориентировавшийся в делопроизводстве ведомства и имеющий доступ в 1 экспедицию. А.Ф. Голицын прекрасно знал всех чиновников III Отделения, атмосферу, царившую в ведомстве: чиновники были немолодые, степенные, подолгу работавшие друг с другом, составлявшие тесный кружок единомышленников, хорошо осознававших в каком ведомстве они служат и с какого рода документами имеют дело. Как явствовало из материалов следствия, чиновник, совершивший кражу бумаг «действовал исключительно из злобы и мщения». За один день из всего немногочисленного количества чиновников[180] был вычислен подобный человек.

Им оказался служащий в архиве А.М. Петров, зачисленный в III Отделение в 1847 г. по высочайшему повелению за оказанные правительству услуги. Услуги бывшего студента киевского университета Св. Владимира состояли в том, что он, будучи осведомлен о существовании Кирилло-Мефодиевского общества и его членах, откровенно изложил свои познания в III Отделении. Шеф жандармов А.Ф. Орлов предложил императору отблагодарить Петрова, зачислив его на службу в государеву канцелярию. Интересно отметить, что управляющий ведомством Л.В. Дубельт, не желая иметь у себя доносчика, был против подобного зачисления и предлагал наградить Петрова денежной премией. Петров все же был зачислен в штат с правами действительного студента и жалованьем 515 рублей серебром в год и был прикомандирован к архиву для «…приведения его в порядок, так как знал иностранные языки и умел читать старинные рукописи»[181]. Отношения Петрова с сослуживцами складывались непросто – чиновники сторонились доносчика, сам Петров характер имел скрытный, неуживчивый, его угнетало безденежье, тревоги за оставшуюся в Старо дубе мать. Круг его петербургских знакомых был небольшой. Киевский приятель поручик 3-й гвардейской гренадерской артиллерийской бригады Л.Я. Багговут свел его с полковником А.В. Висковатовым, занимавшимся по приказанию Николая I историческими изысканиями по составлению хроники полков русской армии. Петров составлял некоторые биографии, занимался переводами.

Поводом для ареста Петрова послужило нахождение в ящике его рабочего стола многочисленных вырезок и сургуча точно совпадавших, как установили эксперты, с буквами и сургучом на безымянном конверте. Все бумаги Петрова, как находившиеся в его петербургской квартире, так и у матери в Стародубе, были опечатаны и доставлены в III Отделение. Среди бумаг внимание следователей привлекло письмо, написанное неким П.К. Меньковым. Рассказывая приятелю о своих исторических изысканиях по истории Малороссии Меньков про между прочим просит Петрова: «…История казачества с ополчения 1812 г. и до основания казацких полков в 1831 году становится темна – вероятно, есть у вас официальные бумаги, обвинения и оправдания Репнина – это может объяснить дело…Еще мой друг, услуга. Мой товарищ детства Федор Васильевич Чижов по подозрению в делах Малороссии был схвачен в Петербург – понимается, что он как истинно умный и благородный человек, чуждый вздоров, был оправдан. Но на него были доносы из за границы и нельзя ли схватить резюме этих доносов, в чем они заключались и через кого они шли, по его мнению, из Австрии. Одолжите – он никогда не узнает источника, что же касается до меня, то моя с виду болтливая натура, нема и крепка…»[182].

Выяснилось, что Петр Кононович Меньков – дворянин Тверской губернии, еще будучи курсантом Императорской военной Академии, серьезно увлекся военной историей. Будучи назначен после Академии в 4-й пехотный корпус, Меньков по приказанию начальства составил маршрутную карту и военно-статистическое описание Киевской губернии, ряд очерков по истории городов и этнографии Украины, состоял членом Киевской археографической комиссии. А.В. Висковатов предложил Менькову составить историю Малороссийского казачества для готовившейся им «Истории полков русской армии». Эта работа полностью захватила Менькова: «…я объездил всю киевскую губернию вдоль и поперек, независимо от официальных казенных работ занимался собиранием материала, ознакомился с Варшавским архивом и делал в оном некоторые выписки…»[183]. Случай свел его в Петербурге в 1847 г. со старым киевским приятелем А.М. Петровым, который предложил свою помощь в некоторых архивных изысканиях. Меньков с радостью согласился и вскоре отбыл к новому месту службы – дежурным штаб-офицером при варшавском наместнике И.Ф. Паскевиче. Служба шла в гору, научные изыскания тоже продвигались успешно, но вдруг внезапный арест 20 марта 1849 г. С жандармом он был доставлен в Петербург в дом у Цепного моста. Сюда же препроводили и все арестованные бумаги Менькова, среди которых нашли не только переписку с Петровым, но и две тетради с критическими рассуждениями о настоящем положении армии. На вопрос следователя: «…какими случаями приведены Вы к такому понятию о нашем войске и для чего записывали политические события?»[184] Меньков чистосердечно раскаялся, сказал, что давно отрекся от своих взглядов, а записки просто забыл сжечь. Много лет спустя, он запишет в своих воспоминаниях: «за этот мой ответ я краснею до сей поры. В оправдание свое могу сказать, что весь ответ этот, в котором я с таким бесстыдством отказывался от моих убеждений был составлен по совету князя Голицына, чтобы спасти себя и его от гнева Николая Павловича»[185]. На все прочие вопросы в отношении переписки с Петровым и просьб к последнему о сообщении сведений из дел III Отделения, последовали такие же чистосердечные объяснения и раскаяния. Все это в совокупности, а также заступничество А.В. Висковатого и И.Ф. Паскевича возымели место. Во всеподданнейшем докладе Л.В. Дубельт и А.Ф. Голицын писали, что Меньков «есть офицер образованный, способный, вполне преданный Государю Императору и Отечеству и может быть весьма полезен для службы. Что же касается его связей с Петровым, то «цель Менькова была чисто ученая, не соединенная ни с какими незаконными видами, и только жажда познания ввела его в неосторожность писать к чиновнику Петрову о доставлении ему сведений из архива 3-го Отделения»[186]. Вскоре Менькова освободили и возвратили к месту его службы в Варшаву, причем по ходатайству шефа жандармов А.Ф. Орлова факт вызова Менькова в Петербург не был занесен в формуляр[187].

Следствие же в отношении самого А.М. Петрова продвигалось крайне медленно, в показаниях подследственного было много неясностей, путаницы и противоречий. Он сознался, что при разборе дел в архиве, некоторые из дел расшивал и изымал наиболее интересные документы, что «любопытствовал» в бумагах на столах у чиновников канцелярии, что в отчаянии «худо отзывался о его товарищах и о месте его служения и что говорил о намерении утруждать лично и написать Вашему Императорскому Величеству о своем положении»[188]. Но в отношении главного пункта обвинения – писал ли он анонимное письмо на имя императора – Петров никак не сознавался. Более того, у следствия складывалось впечатление, что Петров действительно не понимает о чем идет речь. Для увещевания обвиняемого призвали священника – протоиерея Казанского собора Андрея Райковского. Неизвестно о чем беседовал священник с арестантом, однако после этого разговора Петров сделал чистосердечное признание, но через два дня отказался от него. После очередной встречи со священником вновь сознался, но стал крайне неуравновешен. Усомнившись в причастности Петрова к написанию анонимного письма, следователи стали задавать вопросы, ответы на которые могли быть известны только следователям и преступнику. Например, на вопрос «куда был положен конверт на имя императора?» Петров ответил, что положил его на один из подъездов Зимнего дворца, в то время как конверт был брошен в почтовый ящик на Невском проспекте. Сказал он и о том, что сам собственноручно подписал конверт, не зная, что надпись была сделана из приклеенных газетных букв, а в дате написания и вовсе ошибся на целую неделю. Специально ли Петров водил следователей за нос или действительно был не причастен к анонимному письму – следствие так и не установило. Во всеподданнейшем докладе князь А.Ф. Голицын писал: «Между тем однакож недостаток юридических доказательств и противоречащие друг другу объявления самого Петрова при рассмотрении обвинения противу него порядком суда, не дозволяли бы признать виновность его вполне доказанною. Поелику же, кроме главного пункта обвинения Петрова, то есть безымянного письма на Высочайшее имя, он уличен и сознался в расшитии некоторых дел из архива 3 Отделения и похищении из оных секретных бумаг, за что он на основании Уложения о наказаниях уголовных, главы 4 статьи 330, подлежит лишению всех прав состояния и ссылки на житье в Томскую или Тобольскую губернию с заключением от двух до трех лет»[189]. Голицын просил императора, в силу оказанной Петровым в 1847 г. «услуги» по раскрытию Кирилло-Мефодиевского общества, о смягчении наказания по статье.

Полтора года просидел Петров в секретном доме Алексеевского равелина Петропавловской крепости, а затем был определен на службу в Олонец столоначальником в уездном суде, а вскоре перемещен в Петрозаводский уездный суд заседателем. В 1855 г. начальник Олонецкой губернии В.Н. Муравьев ходатайствовал о зачислении Петрова к себе чиновником особых поручений и запрашивал III Отделение о причине его ареста и заключения. III Отделение ответило на ходатайство губернатора следующим письмом: «Обстоятельства дела, по которому он был заключен в Петербургскую крепость, известны Государю Императору, но в формулярном списке Петрова объяснены быть не могут, что же касается производства его в следующие чины, то означенное дело и содержание его в крепости не должны быть к тому препятствием»[190]. Петров провел в Олонецкой губернии семь лет и после снятия надзора уехал на родину в Старо дуб. Приехав однажды по делам службы в Петербург, он случайно столкнулся со старым приятелем П.К. Меньковым и на вопрос последнего о причинах ареста и ссылки, ответил что и сам того не ведает.

Вопрос о виновности Петрова в деле написания анонимного письма останется, очевидно, никогда не решенным. Все вещественные доказательства по этому делу, как ни странно, были выделены в макулатуру и уничтожены уже в советское время в 1940 г. при систематизации документов секретного архива III Отделения[191]. Никаких прямых улик против Петрова в деле нет, и только иногда при чтении строк свидетельских показаний, допросов, объяснительных записок вдруг закрадывается сомнение – а не была ли вся эта история типичной провокацией со стороны чиновников III Отделения, которые всеми путями старались избавиться от доносчика в своем учреждении. Недаром, общее мнение всех чиновников «лазоревого» ведомства о Петрове было так красноречиво выражено в докладной записке М.М. Попова, непосредственного начальника обвиняемого: «Свойства его самого (т. е. Петрова – М.С.) не вселяют к нему доверия…Петров, в 1847 г. донесший о существовании в Киеве Украйно-Славянского общества, основал этот донос на разговорах, подслушанных им в замочную скважину, потом при очных ставках в Петербурге с жестокостью уличал обвиняемых им, в том числе бывшего наставника своего, адъюнкт-профессора Костомарова. Хотя донести о государственном преступлении против кого-то ни было есть обязанность каждого подданного, но человек, подслушивающий в скважину замка и без всякого уважения уличающий своего наставника, которому он был обязан многим, показывает уже, что Петров, по крайней мере, не обладает высоким духом, тем более что он, как из результатов дела видно было, многое увеличил в своем доносе»[192]. А уж как устроить грамотную провокацию чиновники III Отделения знали хорошо. Кстати сказать, долгое время А.М. Петров получал из III Отделения денежные единовременные пособия и никогда не встречал препятствий к получению заслуженных должностей на новых местах службы.

Взлеты и падения сыщика Филиппеуса[193]

Представим читателю нашего героя: Константин Федорович Филиппеус. Родился в 1834 году, лютеранин, потомственный дворянин Великого княжества Финляндского, за семнадцать лет дослужился до чина коллежского советника[194] с годовым окладом 2950 рублей (включая квартирные и прочие надбавки), награжден несколькими орденами и медалями не самых высоких достоинств.

В Формулярном списке Филиппеуса читаем:

«Обучался в Горыгорецком земледельческом институте, но полного курса не кончил; в службу вступил в Канцелярию С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора 20 Сентября 1852 года. В продолжение службы слушал лекции в Императорском С.-Петербургском Университете, которым по испытании удостоен звания Кандидата и вследствие чего Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 1854 г. Сентября 3 № 177 произведен в чин Коллежского Секретаря со старшинством 28 Июля 1854 г.

Перемещен в департамент Внутренних Сношений Министерства Иностранных дел 28 Сентября 1854 г.

Зачислен в штат Канцелярии Финляндского Генерал-Губернатора 18 Апреля 1855 г.

Высочайшим Рескриптом 3/15 Апреля 1857 года произведен в Титулярные Советники.

Назначен Лектором немецкого языка Императорского Александровского Университета в Гельсингфорсе 1 мая 1857 г.

Согласно прошения уволен из Канцелярии финляндского Генерал-Губернатора 14 Июля 1858 г. Согласно прошения уволен от должности лектора Александровского Университета 22 Августа 1857 г.»[195].

Вне государственной службы Константин Федорович находился почти шесть лет. Причины его увольнения и подробности жизни этого периода нам неизвестны. Оставление службы совпало с его женитьбой на Елене Георгиевне Альтфатер, дочери боевого генерала. Вскоре у них родилась дочь Александра. В 1860 году наш герой находился в Штутгарте и там написал брошюру «Земледелие Малороссии и пар», изданную в Петербурге. В начале 1861 года Филипеус совместно с будущим коллегой И.И. Роте открыл в Бибрихе, небольшом городке на Рейне, пансион для русских мальчиков из обеспеченных семей[196], там же он организовал русское сельскохозяйственное комиссионерство по найму иностранцев для работы в России[197]. В Германии ему удалось познакомиться с будущим управляющим III Отделением А.Ф. Шульцем, существенно повлиявшим на его дальнейшую карьеру. Наверное, что-то не получилось у Константина Федоровича с его новой деятельностью – в январе 1864 года он бросил все свои германские начинания и устремился в Россию. Возможно, это первое проявление его непоседливости; возможно, посулы Шульца или честолюбивые мечтания гнали Филиппеуса обратно на государственную службу; возможно, наш герой что-то натворил и должен был срочно скрыться. Всякое бывает.

Продолжим рассказ о его карьере.

«Причислен к Статс-Секретариату Царства Польского (ныне Собственная Его Величества Канцелярия) сверх штата, с откомандированием для занятий в Учредительный комитет в Царстве Польском 3 Марта 1864 г.

Назначен состоящим при Учредительном комитете 29 Августа 1864 г.

Получил бронзовую медаль в память усмирения Польского мятежа 29 Августа 1865 г.

Всемилостивейше пожалован денежной наградой 400 р. 30 Августа 1865 г.

Всемилостивейше пожалован серебряной медалью за труд по устройству крестьян в Царстве Польском 19 февраля 1866 г.

Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 3 Ноября 1866 г. произведен за выслугу лет в Коллежские Асессоры со старшинством с 13 Октября 1865 г.

Всемилостивейше пожалован единовременной денежной выдачей в 800 руб. 30 Августа 1867 г.

Перемещен на службу в 3-е Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии исправляющим должность старшего чиновника 28 Марта 1869 г.

Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 12 Февраля 1870 г. произведен за выслугу лет в Надворные Советники со старшинством с 13 Октября 1869 г.

За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован орденом Св. Равноапостольского Князя Владимира 4 степени 17 Августа 1870 г.

За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован денежной выдачей 800 руб. 28 марта 1871 г.

Утвержден в должности старшего чиновника 7 Декабря 1871 г.

За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Св. Станислава 2-й степени с императорской короной. 16 Августа 1872 г.

За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован Кавалером Св. Анны 2-й степени. 10 Февраля 1873 г.

Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 20 Декабря 1873 г. произведен за выслугу лет в Коллежские Советники со старшинством с 13 Октября 1873 г.

Всемилостивейше награжден 800 руб. 31 Марта 1874 г.»[198].

Последняя запись внесена в формулярный список торопливой рукой чиновника (не писаря), сделана она в спешке, небрежно, после того как Филиппеуса в III Отделении уже не было. Приведем текст его прошения об отставке:

«Его Сиятельству Господину Главному Начальнику 3-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Генерал-Адъютанту и Кавалеру, Графу Петру Андреевичу Шувалову, Старшего Чиновника сего Отделения, коллежского советника Константина Филиппеуса

Прошение

Совершенно расстроенное здоровье лишает меня возможности продолжать службу во вверенном Вашему Сиятельству 3-м Отделении Собственной Его Величества Канцелярии, ставит меня в обязанность покорнейше просить Ваше Сиятельство об увольнении меня от службы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Статья была написана в соавторстве с Е.И. Щербаковой и опубликована в материалах конференции: Политическая история России: прошлое и современность. Исторические чтения «Гороховая, 2». Выпуск IX. СПб. 2012.

Вернуться

2

ГА РФ. Ф. 110. Оп. 8. Д. 14. Л. 2.

Вернуться

3

Архив РАН. Ф. 764. Оп. 4. Д. 5. Л. 50–51.

Вернуться

4

Биографический очерк о Дубельте // Русская старина. 1888. № 11. С. 495.

Вернуться

5

ГА РФ. Ф. 110. Оп. 8. Д. 14. Л. 2.

Вернуться

6

Инструкция графа Бенкендорфа // Русский архив. 1889. № 2. С. 396–398.

Вернуться

7

Там же. С. 396.

Вернуться

8

ГА РФ. Ф.109. Оп. 221. Д.1а. Л. 343–344.

Вернуться

9

Письма Л.В. Дубельта к жене // Русская старина. 1888. № 11. С. 501.

Вернуться

10

Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение. М. 1998. С. 140.

Вернуться

11

Третье отделение о себе самом // Вестник Европы. 1917. № 3. С. 100.

Вернуться

12

Третье отделение о себе самом // Вестник Европы. 1917. С. 100–101

Вернуться

13

ГА РФ. Ф.109. Оп. 223. Д. 6. Л. 172об.-173.

Вернуться

14

Статья была написана в соавторстве с Е.И. Щербаковой и с некоторыми изменениями опубликована в качестве вступительной статьи в сборнике «Россия под надзором. Всеподданнейшие отчеты III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. 1827–1869» М., 2006.

Вернуться

15

Подробнее см. статью в настоящем сборнике «Штаты III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии».

Вернуться

16

Проект А.Х. Бенкендорфа об устройстве высшей полиции. // Русская старина. 1900. Т. 31 (N12). С. 615.

Вернуться

17

Там же. С. 616.

Вернуться

18

Корф М. А. Записки. М. 2003. С. 36.

Вернуться

19

Там же. С. 35.

Вернуться

20

ГА РФ. Ф. 109. Оп. З.Д. 510. Л. 9.

Вернуться

21

См. подробнее статьи в настоящем сборнике «Наблюдение за иностранцами в России. По материалам III Отделения»; «Духовное ведомство по материалам III Отделения»; «Фальшивомонетчики и III Отделение».

Вернуться

22

Красный Архив. 1929. Т. 37. С. 162–163.

Вернуться

23

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 2. Л. 80 об.

Вернуться

24

См. подробнее статью в настоящем сборнике «Поднадзорные министры».

Вернуться

25

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 19. Л. 6.

Вернуться

26

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 26. Л. 217 (об.) – 218.

Вернуться

27

Поляков А. С. О смерти Пушкина. Пг. 1922. С. 4.

Вернуться

28

Статья написана в соавторстве с Е.И. Щербаковой и опубликована: Родина. 2003. № 9.

Вернуться

29

ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Д.1061. Л. 42об.-43.

Вернуться

30

Подробнее см.: Чиркова Е.А. Издание документов внешней политики XIX в. дипломатическим ведомством России в 1820-х гг. // Археографический ежегодник за 1985 г. М., 1986. С. 217–221.

Вернуться

31

Граф А.Х. Бенкендорф о России в 1827–1830 гг. // Красный Архив. 1930. Т. I. С. 119.

Вернуться

32

Здесь и далее отчеты III отделения цит. по изд.: Россия под надзором. Отчеты III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и Корпуса жандармов // Свободная мысль. 2002. № 3-10.

Вернуться

33

Красный Архив. 1930. Т. 1. С. 123.

Вернуться

34

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 7. Л. 122.

Вернуться

35

Красный Архив. 1930. Т. 1. С. 115–116.

Вернуться

36

Лебедев В.А. Граф Е.Ф. Канкрин. Очерк жизни и деятельности. СПб. 1896. С. 18.

Вернуться

37

Статья написана в соавторстве с Е.И. Щербаковой и опубликована в сборнике: Петербург. Место встречи с Европой. Материалы IX Царскосельской научной конференции. СПб. 2003.

Вернуться

38

Полное Собрание Законов (далее – ПСЗ). 1 Собр. Т. III. С. 47.

Вернуться

39

ПСЗ. 1 Собр. T.VI. с.263; т. VIII. С. 852.

Вернуться

40

ПСЗ. 2 Собр. Т. I. С. 666.

Вернуться

41

ГА РФ. Ф. 1165. Оп. 2. Д. 56. Л. 15–16.

Вернуться

42

ГА РФ. Ф. 1165. ОП. 2. Д. 56. С. 17.

Вернуться

43

Подробнее см. Сидорова М.В. Первая работа архитектора (имение «Фалль» графа А.Х. Бенкендорфа) // Штакеншнейдеровские чтения. ГМЗ «Петергоф» 2002 г. С. 67–68.

Вернуться

44

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1848 г. Д. 443.

Вернуться

45

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 227. Д. 45. Л. 121.

Вернуться

46

Там же. Д. 49. Л. 146.

Вернуться

47

ГА РФ. Ф. 1165. Оп. 2. Д. 86. Л. 28об.

Вернуться

48

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1832 г. Д. 82.

Вернуться

49

Цит. по: Мудрое Ю. Владельцы Павловска.//Павловск. Императорский дворец. Страницы истории. СПб. 1997. С. 283.

Вернуться

50

Письмо А.С. Турчаниновой к Н.С. Ермолаеву от 12 мая 1804 г. // Российский Архив. Т. MMI. М. 2001. с. 16 (публикация Л.К. Бажановой).

Вернуться

51

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1833. Д. 93. Л. 1–1 об.

Вернуться

52

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 221. Д. 50. Л. 32.

Вернуться

53

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1841 г. Д. 61. Л. 4.

Вернуться

54

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 20. Л. 89.

Вернуться

55

ГА РФ. Ф. 109. ОП. 223. Д. 34. Л. 81.

Вернуться

56

Там же. Д. 25. Л. 117.

Вернуться

57

ГА РФ. Ф.109. 3 экспедиция. 1844 г. Д. 137. Л. 4.

Вернуться

58

Там же. Л. 14.

Вернуться

59

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1846 г. Д. 141. Л. 5.

Вернуться

60

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1846. Д. 141. Л. 11-11об.

Вернуться

61

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 23. Л. 91об.-92.

Вернуться

62

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1841 г. Д. 149. Л. 2.

Вернуться

63

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1841. Д. 149. Л. 12.

Вернуться

64

Там же. Л. 18.

Вернуться

65

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 8. Л. 65.

Вернуться

66

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1852 г. Д. 112. Л. 1.

Вернуться

67

Там же. Л. 4.

Вернуться

68

Там же. Л. 38.

Вернуться

69

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1845 г. Д. 182. Л. 25об.

Вернуться

70

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1848 г. Д. 510.

Вернуться

71

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1848 г. Д. 710. Л. 10.

Вернуться

72

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1848. Д. 710. Л. 51-51об.

Вернуться

73

Там же. Л. 130.

Вернуться

74

ПСЗ. 1 Собр. Т. XIV. С. 705.

Вернуться

75

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1846 г. Д. 79. Л. 6.

Вернуться

76

ГА РФ. Ф. 109. 3 экспедиция. 1841 г. Д. 149. Л. 5.

Вернуться

77

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 26. Л. 152.

Вернуться

78

Статья была написана в соавторстве с Е.И. Щербаковой и опубликована в сборнике: Материалы V Саровской исторической конференции, посвященной 100-летию канонизации преподобного Серафима Саровского. Саров. 2003.

Вернуться

79

ГА РФ. Ф. 109. Он. 221. Д. 16. Л. 8об.-9.

Вернуться

80

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 6. Л. 118 об.

Вернуться

81

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 3. Л. 169.

Вернуться

82

ГА РФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 2271 разд. VI. Т. II. Л. 75 об.

Вернуться

83

Подурец А.М. Саров: памятник истории, культуры, православия. Нижний Новгород. 1998. С. 85–86.

Вернуться

84

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1870 г. Д. 108. Л. 18–18 об.

Вернуться

85

Там же. Л. 25–25 об.

Вернуться

86

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1846 г. Д. 183. Л. 1.

Вернуться

87

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1831 г. Д. 467. Л. 22 об.

Вернуться

88

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1847 г. Д. 260. Л. 1.

Вернуться

89

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1847. Д. 260. Л. 9-12.

Вернуться

90

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1844 г. Д. 171. Л. 4 об.

Вернуться

91

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1845 г. Д. 256.

Вернуться

92

ГА РФ. Ф, 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 567.

Вернуться

93

ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1837 г. Д. 61 Л. 20.

Вернуться

94

Там же. Л. 73.

Вернуться

95

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 9. Л. 141.

Вернуться

96

Там же. Д. 7. Л. 2.

Вернуться

97

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 6. Л. 122 об.

Вернуться

98

Там же. Д. 3. Л. 92об.

Вернуться

99

Там же. Д. 10. Л. 89.

Вернуться

100

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 34. Л. 81 об.

Вернуться

101

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 34. Л. 83.

Вернуться

102

ГА РФ.Ф. 109. 1 эксп. 1864 г. Д. 240.

Вернуться

103

ГА РФ. Ф. 109. Он. 223. Д. 30. Л. 205–206.

Вернуться

104

ГА РФ. Ф. 109. Он. 223. Д. 33. Л. 168–169.

Вернуться

105

В. А. Гиляровский. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 3. М. 1999. С. 105–108.

Вернуться

106

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 32. Л. 143–149.

Вернуться

107

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 223.Д. 31.Л. 54.

Вернуться

108

Там же. Д. 27. Л. 163об.

Вернуться

109

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 300. Д. 3. Л. 12.

Вернуться

110

ГА РФ. Ф. 109. 4 экспедиция. 1859. Д. 128. Л. 4об.

Вернуться

111

Там же. Л. 15.

Вернуться

112

Там же. Л. 31.

Вернуться

113

ГА РФ. Ф. 109. 4 экспедиция. 1859. Д. 128. Л. 6-6об., 227.

Вернуться

114

Там же. Л. 235.

Вернуться

115

ГА РФ. Ф. 109. 4 экспедиция. 1853. Д. 132. Л. 18.

Вернуться

116

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1836. Д. 133. Л. 18.

Вернуться

117

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1873. Д. 5 часть 21. Л. 32–33.

Вернуться

118

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1832. Д. 223. Л. 1–3.

Вернуться

119

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1832. Д. 223. Л. 5об.

Вернуться

120

Там же. Л. 14.

Вернуться

121

ГА РФ. Ф. 109. 4 экспедиция. 1837. Д. 117.

Вернуться

122

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1826 г. Д. 1. Ч. 1. Л. Моб.

Вернуться

123

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1826. Д. 1. Ч. 1. Л. 25-25об.

Вернуться

124

Там же. Л. 68.

Вернуться

125

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1826. Д. 1. Ч. 1. л. 85-85об.

Вернуться

126

Там же. Л. 114 об.

Вернуться

127

Там же. Л. 112–113.

Вернуться

128

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1837. Д. 634. Л. 45об.

Вернуться

129

Там же. Л. 50.

Вернуться

130

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1849. Д. 353.3312

Вернуться

131

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1849. Д. 349.

Вернуться

132

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1832. Д. 711.

Вернуться

133

Там же. Д. 7.

Вернуться

134

Там же. Л. 89.

Вернуться

135

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1847. Д. 236. Л. 1,6.

Вернуться

136

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 223.Д. 14. Л. 54–55.

Вернуться

137

РГВИА. Ф. 167. Оп. 1. Д. 5. Л. 24, 30-ЗОоб.

Вернуться

138

ГА РФ. 2 экспедиция. 1880 г. Д. 817. Л. 34об.-35.

Вернуться

139

Там же. Д. 98. Л. 30.

Вернуться

140

ПСЗ. I Собр. T.IV. СПб. 1830. С.193. Указ № 1910 от 16 апреля 1702 г. «О вызове иностранцев в Россию».

Вернуться

141

Пресняков А.Е. Российские самодержцы. М. 1990. С. 264–265.

Вернуться

142

Безотосный В.М. Российские немцы – военные и государственные деятели на службе в первопрестольной столице в XVIII–XIX веках.// Московские немцы. Четыре века с Россией. М. 1999. С. 14.

Вернуться

143

Герцен А.И. О развитии революционных идей в России // Собр. Соч. т.7. М. 1956. С. 176.

Вернуться

144

Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. СПб. 1903. Т. 2. С. 17.

Вернуться

145

Подробнее см. статью «Штаты III Отделения» в настоящем сборнике; Оржеховский И.В. Самодержавие против революционной России. М.1982. С. 29–37.

Вернуться

146

А.Х. Бенкендорф (начальник Отделения и шеф жандармов 1826–1844); М.Я. Фок (управляющий Отделением 1826–1831); Л.В. Дубельт (управляющий Отделением 1839–1856); А.Ф. Шульц (управляющий Отделением 1871–1878); А.Р. Дрентельн (начальник Отделения и шеф жандармов 1878–1880); Н.К. Шмидт (управляющий Отделением 1878–1880). Начальники Отделения: А.Ф. Орлов (1844–1856); В.А. Долгоруков (1856–1866); П.А. Шувалов (1866–1874); А.Л. Потапов (1874–1876); Н.В. Мезенцев (1876–1878).

Вернуться

147

ГА РФ. Ф.728. Оп. 1. Д.1353 (пер. с французского).

Вернуться

148

Бенкендорф А.Х. Записки. Война 1812 г. М. 2001. С. 77–78.

Вернуться

149

Архив князя Воронцова. Книга XXXV. М. 1889. С. 121.

Вернуться

150

Подробнее см. статью «Л.В. Дубельт и его родственники» в настоящем сборнике; Прошение М.Г. Дубельт // Российский Архив. Т. MMI. Новая серия. М., 2001 (публикация М.В. Сидоровой).

Вернуться

151

Дубельт Л.В. Заметки и дневники // Российский Архив. T.VI. М. 1995. С. 112.

Вернуться

152

ГА РФ. Ф. 1068. Оп. 1. Д. 828. Л. 16об.

Вернуться

153

Пушкин А.С. Собр. соч. Л. 1978. Т. 8. С. 22.

Вернуться

154

Модзалевский Б.Л. Пушкин под тайным надзором. Л. 1925. С. 42.

Вернуться

155

Красный Архив. 1929. Т. 37. С. 141.

Вернуться

156

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1827 г. д.19; О М.Я. Фоке см также: Рейтблат А.И. Записки Ф.В. Булгарина в III Отделение. // Новое Литературное Обозрение. 1993. № 2; он же. Ф.В. Булгарин или М.Я. Фок. // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения. Рига-Москва. 1994; он же. Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение. М. 1998.

Вернуться

157

Вигель Ф.Ф. Записки. М. 1928. Т. 2. С. 258, 277.

Вернуться

158

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1827 г. Д. 112.

Вернуться

159

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1850 г. Д. 483.

Вернуться

160

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1832 г. Д. 343.

Вернуться

161

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1863 г. Д. 158.

Вернуться

162

Подробнее об этом см.: Эйдельман Н.Я. Десять автографов из архива П.И. Миллера // Записки отдела рукописей ГБЛ. Вып. 33. М., 1972.

Вернуться

163

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1839 г. Д. 224.

Вернуться

164

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1862 г. Д. 30. Л. 37–38.

Вернуться

165

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1857 г. Д. 188. Л. 4.

Вернуться

166

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1832 г. Д. 804. Л. 2.

Вернуться

167

Там же, Л. 14.

Вернуться

168

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1837 г. Д. 634. Л. 45об.

Вернуться

169

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1856 г. Д. 506.

Вернуться

170

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1849 г. Д. 349.

Вернуться

171

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1826 г. Д. 72. Л. 15.

Вернуться

172

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1853 г. Д. 235.

Вернуться

173

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1862 г. Д. 333.

Вернуться

174

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1846 г. Д. 169.

Вернуться

175

Подробнее о судьбе К.Ф. Филиппеуса см. статью «Взлеты и падения сыщика Филлипеуса» в настоящем сборнике.

Вернуться

176

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1869 г. Д. 172. Л. 118.

Вернуться

177

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1862 г. Д. 30. Л. 38.

Вернуться

178

Подробнее см.: Сидорова М.В. Из истории архива III Отделения. // Советские архивы. 1990. № 6. С. 35–38.

Вернуться

179

Петров А.М. Из далекого прошлого // Звенья. 1935. № 5. С. 331.

Вернуться

180

Подробнее о чиновниках III Отделения см. статью «Штаты III Отделения» в настоящем сборнике.

Вернуться

181

ГА РФ. Ф. 109. 2 экспедиция. 1847. Д. 236.

Вернуться

182

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть 5. Л. 1об.

Вернуться

183

РГВИА. Ф. 167. Оп. 1. Д. 5. Л. 24.

Вернуться

184

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть 5. Л. 36–37.

Вернуться

185

РГВИА. Ф. 167. Оп. 1. Д. 5. Л. 86 об.-87.

Вернуться

186

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть 5. Л. 39–40.

Вернуться

187

Впоследствии П.К. Меньков – участник венгерского похода 1849 г., Крымской войны и обороны Севастополя, главный редактор журнала «Военный Сборник» и газеты «Русский Инвалид». На средства П.К. Менькова был учрежден Музей Севастопольской обороны и при музее приют для инвалидов-севастопольцев и школы для их детей. Кстати все биографы П.К. Менькова, в том числе и в последних публикациях, называют причиной его ареста в 1849 г. связь с человеком, причастным к тайным обществам. (См. В. Дукельский. Генерал-«тамиздатчик» // Родина. 1995. № 3–4).

Вернуться

188

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть 4. Л. 14–14 об.

Вернуться

189

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 221. Д.123. Л. 27об.-29.

Вернуться

190

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть4. Л. 116.

Вернуться

191

Дело фонда № 109. Ч. 1. Л. 34.

Вернуться

192

ГА РФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1849. Д. 31 часть 1. Л. 118–119.

Вернуться

193

Статья была написана в соавторстве с Ф.М. Лурье и опубликована: Новый журнал. СПб. 1996. № 1.

Вернуться

194

Шестой статский чин Табеля о рангах соответствовал армейскому полковнику.

Вернуться

195

ГА РФ, ф. 109, 2 эксп., 1869, д. 172, л. 52об.-55. До Горыгорецкого земледельческого института Филиппеус учился во Второй петербургской гимназии. См.: Тернер Ф. Г. Воспоминания жизни. СПб., 1910. С. 238.

Вернуться

196

См.: ГА РФ, ф. 109, 3 эксп., 1861, д. 39А, л. 1–2; Роте И. И., Филиппеус К. К. Пансион для русских мальчиков в Бибрихе на Рейне. Карлсруэ, 1861.

Вернуться

197

См.: Русское сельскохозяйственное комиссионерство К. Ф. Филиппеуса. Бибрих на Рейне. СПб., 1862.

Вернуться

198

ГА РФ. Ф. 109, 2 эксп., 1869, д. 172, л. 57°6.-58.

Вернуться