Петр Сосновский
Разрешаю любить или все еще будет

1

Прошлое у каждого свое. Я помню себя с двух лет. Стояла глубокая осень. Снега еще не было. Дни серые, мрачные, а вечером и ночью так темно, хоть глаза выколи.

Однажды я, отец Александр Иванович и мать Любовь Николаевна поздно возвращались из гостей домой – были у бабушки Веры Борисовны и дедушки Ивана Павловича.

Что меня удивило: все небо было охвачено красными сполохами. В селе часто случались пожары. Возможно, где-то горел дом. Я сидел у отца на руках, крутился, задирал вверх голову, что-то кричал.

В три, четыре года или даже в пять такого уже произойти не могло. Мой отец перестал меня брать на руки и матери строго-настрого запретил.

Мой друг Женя Фоков помнит себя с того момента, когда вдруг полюбил Наташу Кустину, нашу одноклассницу. А сама Кустина, когда я попытался расспросить у нее, что она помнит из детства, задумалась и, пожав плечами, сказала: «Ну, знаешь, Юра, я на интимные вопросы не отвечаю», – странно, уж не мой ли поцелуй тому причиной.

В три года я был самостоятельным человеком. Отец так и сказал:

– Знаешь мать, мальчик у нас уже большой. Без надобности – недопекай его. – Мать – не допекала. Я осваивал окружающий мир: вначале долго топтался возле дома, затем вышел за ворота на улицу. Время тогда было спокойное. К тому же село – не город.

Здесь все друг друга знали. Малышу каждый приходил на помощь. Соседка баба Паша однажды, забежав по делам к матери, сообщила:

– Люба, вчера твоего сорванца видела. Важно так ступает. Я спросила его: «Юра, куда это ты?» – «Гулять иду!»– сказал и пошел.

– Это он ходил к бабушке и дедушке, – ответила ей мать.

Вера Борисовна и Иван Павлович – родители моего отца жили на краю улицы в небольшом деревянном домике. Добраться до них мне маленькому мальчику было нелегко. Меня многое вокруг интересовало, и я отвлекался.

Дедушка часто отсутствовал – пропадал на работе: клал печи. Он был хорошим печником и его приглашали даже в дальние села. Меня встречала бабушка у калитки или на пороге дома. Она любила гладить меня по головке и приговаривать:

– Юра, как бы я хотела дожить до того времени, когда ты женишься. – Бабушка тяжело болела и боялась умереть. У нее была водянка.

Я, не сознавая важности слов Веры Борисовны, привел к ней однажды в дом девочку и сказал:

– Баба, смотри – это вот моя невеста. Я на ней скоро женюсь!

Вера Борисовна долго смеялась, даже прослезилась.

Со своей невестой я познакомился случайно. В тот день мать выпроводила меня на улицу: я путался у нее под ногами и мешал полоть гряды. Ноги понесли меня вначале до угла – начала другой улицы, соседней, а там неожиданно остановились – я заинтересовался трактором. Мне приходилось видеть трактора, но этот стоял ни где-нибудь, а у дома бабы Мани, которая умерла. Ее сын приезжал на похороны, побыл и уехал. Долгое время в доме никто не жил. Он стоял с заколоченными окнами, а тут они были открыты настежь, и из печной трубы струйкой поднимался в чистое летнее небо дым.

К трактору была прицеплена телега, а в ней прыгала девочка.

– Эй, ты кто такая? – крикнул я ей.

– Ната!– ответила девочка и вызывающе посмотрела на меня. Я не сплоховал и тут же спросил:

– Что это еще за Ната?

– Ну, Наташа!

– Меня можешь звать Юркой, – откликнулся я.

– Залезай в телегу, поиграем! – пригласила Ната.

Меня не пришлось долго упрашивать. Я тут же полез вверх и перевалившись через борт телеги упал на ворох мягкой соломы. Ее было много, и мы не один час бесились: бегали, прыгали, кувыркались до тех пор, пока мать Наты Нина Васильевна не позвала девочку обедать.

Я часто приходил к Наташе. Она также чуть, что бежала ко мне. Нам нравилось проводить время вместе. Больше всего мы любили играть в тракторной телеге. Она всегда по вечерам стояла у дома бабы Мани.

Однажды я поссорился с Наташей, и девочка стала меня сгонять с телеги:

– Мой папа тракторист, а не твой! Твой, – она на мгновенье остановилась, не зная, что ей делать, говорить или нет, затем презрительно взглянув на меня крикнула: – коровам хвосты крутит, вот так! Уходи отсюда и не смей больше играть в моей телеге.

Ната пыталась столкнуть меня силой, но я хоть и был ростом меньше нее, но крепкий и не поддавался. Мы долго толкались, барахтаясь в соломе, я нечаянно коснулся своими губами ее губ.

– Ой! – вскрикнула Наташа, – поцелуй меня еще.

– Не говори глупости, – тут же запротестовал я. – Ты же знаешь, что я тебя не целовал!

– Нет, целовал! Нет, целовал! – стала громко возражать Ната.

Я тут же спешно чмокнул ее, и она замолчала, затем спрыгнул с телеги, чтобы уйти, но неожиданно столкнулся с вышедшим из дома отцом Наты Михаилом Ромуальдовичем. Его привлекли крики дочери.

– Ну что, жених, ни как поссорился с невестой? – спросил он добродушно, глядя на меня ясными глазами.

Я засмущался и, ни говоря не слова, побежал домой.

Мое отношение к Наташе было иное, чем к Жене Фокову. Возможно, оттого что я с ним познакомился значительно позже, при других обстоятельствах, когда увлекся рыбалкой.

Интерес к ловле рыбы у меня вызвал мой дедушка Иван Павлович. Летом он, если не был занят работой, любил по вечерам ходить на пруд за карасями. Однажды Иван Павлович, оценив взглядом мой рост, сделал мне из орешника небольшое удилище и приладил к нему удочку. Какое-то время я ходил ловить рыбу с дедушкой, а затем уже самостоятельно.

Женю я встретил на пруду. Мальчик был совершенно не похожим на других ребят, может быть, этим-то он меня и заинтересовал.

Я ловил чаще, правда, это были не караси – так мелочь. Он же довольно редко. Однажды Фоков поймал можно сказать, рыбищу. Его добыча вызвала удивление даже у взрослых рыбаков. Многие подходили ее посмотреть.

На пруду я пропадал, когда был хороший клев. Для моего друга это было не важным условием. Он, устроившись в укромном местечке, у куста лозняка, подготовив удочку, аккуратно доставал из спичечного коробка большого-пребольшого червя, нацеплял на крючок и взмахнув удилищем забрасывал его в воду. Фоков мог часами следить за поплавком. Его взгляд меня порой даже пугал. В серых глазах Жени было что-то странное. Он был какой-то неземной, отрешенный.

Женя жил на той же улице, что и Наташа. К нам он присоединился незаметно. Я даже не запомнил того дня.

Фоков в отличие от меня был «жаворонком». Я еще спал, когда он вдруг появлялся у меня дома. Вначале допекало солнце, лезло в окно и светило мне в глаза, затем уже друг. Он дергал меня за руку, тормошил, звал играть. Но я не мог играть без Наты и предлагал другу ее подождать. Если она задерживалась, мы шли к ней домой.

Ната была, насколько я помню, всегда со мной. Она даже на рыбалку ходила. Я чаще вытаскивал из пруда карасей, и девочка все время крутилась возле меня. Женя ее не интересовал.

Мое детство пришлось на послевоенную пору. В нем я не знал роскоши. Мы все жили одинаково, не богато.

Я помню день, когда меня записали в первый класс. В школу меня собрали быстро. Город был поблизости. И не какой-нибудь городишко, а огромный с многомиллионным населением мегаполис. Больших проблем с покупкой необходимой для обучения «экипировки» у отца Александра Ивановича не возникло. Одна была загвоздка – приближалось первое сентября, а он не мог найти для меня подходящий портфель. То ли денег не было, то ли невозможно было его купить. Я волновался, и не знал, что делать с новыми для меня предметами, куда засунуть книги, тетради, карандаши, ручки. Однако отец к началу учебного года все-таки принес мне портфель.

– Вот! – сказал он. – Держи!

Портфель был не новым, но из добротной кожи. Такие носили бухгалтеры, председатели колхозов, инженеры. Он мне понравился. Его замки – их было два – блестели. Я с удовольствием взял портфель в руку.

– Да-а-а! – взглянув на меня, всплеснула руками мать. – Великоват.

Портфель доставал до земли.

– Ничего мальчик растет, – ответил ей отец, – через месяц-другой будет в самый раз. А для начала я найду ему помощницу. – И нашел. Долгое время мне помогала Светлана. Я с ней сдружился. Так, к нашей компании примкнула еще одна девочка. Я надеялся, что с появлением Светланы Женя не будет скучать. Но он во время разговоров часто отмалчивался. Светлана не смогла его расшевелить. Она с нами была не всегда, а только тогда, когда ей было это интересно. Если Светлану ничто не привлекало, девочка уходила играть к своей подружке Наде Ватуриновой. У нее были сестры Валя, Вера, Женя и брат Миша. Скучно им не было.

Мне доставляет удовольствие копаться в прошлом. Память у каждого избирательна – это любой знает.

Я горел желанием, рвался пойти учиться в школу. Первое сентября мне запомнилось. Странно, но Женя Фоков идти в первый класс не хотел – упирался, наверное, еще не нагулялся.

Однажды я рассказал ему о том далеком осеннем солнечном дне. Женя мне не поверил:

– Юра, не обманывай!

– Ну, что ты, – кричал я Фокову. – Думаешь, мне хочется тебе говорить всякую ерунду. Вспомни долговязого Гришку двоечника. У меня не было цветов и он, чтобы не испортить наш знаменательный день, на просьбу моей матери забрался в палисадник к своей бабе Паше и надергал красных астр. Мне, после не составило труда, поделился букетом с тобой: «На, держи!» – сказал я и тем самым, вынудил тебя стать учеником. Если бы не я….

Мне удалось удержаться и не сообщить Жене о том, что он свой шикарный букет, купленный в городе отцом, уронил в лужу, и по нему прошлась корова Эмка, но зато я напомнил ему о первой линейке и о том, как он заливался горькими слезами. Анна Сергеевна – наша первая учительница успокоила Фокова и, взяв за руку, повела в класс. Мы пошли следом. Потом-то мой друг с удовольствием ходил в школу и готов был даже по воскресеньям – выходным дням учиться.

Первые четыре года я учился с ребятами в так называемой «маленькой» школе – начальной. Она находилась в небольшом деревянном здании, имела четыре классных комнаты, учительскую и подсобное помещение. Классы были светлыми, чистыми и по-домашнему уютными. Возможно, из-за того, что в каждом из них, стояла круглая оббитая листовым железом печь, излучавшая в холодные дни тепло, особенно зимой, когда за окнами было морозно, на улицах завывала метель или же кружилась вьюга.

Я себя проявил сразу – в первый месяц учебы. Правда, с плохой стороны. Случилось это неожиданно даже для меня самого. Я и Ната сидели за одной партой. За нами Женя и незнакомый тогда мне мальчик Витя. На уроке рисования он достал из ранца яркую коробку с цветными карандашами. Эти карандаши очень понравились Наташе, и я, как только мальчик отвернулся – стащил их, чтобы после уроков подарить карандаши девочке.

Витя хватился карандашей – их нет. Он поднял руку, и, когда Анна Сергеевна обратила на него внимание, заявил ей о своей пропаже. Наша учительница перевернула весь класс – заставила нас выложить содержимое своих портфелей на парты. В тот день я был поставлен в угол на все оставшиеся уроки. После, когда ученики разошлись, Анна Сергеевна сказала мне:

– Юра, я все знаю. Ты хотел совершить хороший поступок по отношению к своей подружке – порадовать ее, но плохой – по отношению к Виктору. А потом представь Ната, например, достала бы эти самые карандаши, а мальчик незаслуженно обозвал девочку воровкой. Каково было бы ей выслушивать такое обвинение?

– Анна Сергеевна, все понял, – сказал я, извинился и ушел. На улице меня ждали Ната Кустина и Женя Фоков. Я присоединился к ним, и мы пошли домой. В тот день дорога для меня была необыкновенно долгой. Мы шли и молчали.

Я жил намного дальше своих друзей. Чтобы попасть домой я должен был пройти через улицу, на которой стояла школа, свернуть на соседнюю, затем, пройдя по ней, я оставлял позади себя дома Жени и Наты и только после этого попадал на свою. Шел метров сто-двести и оказывался у калитки. Иногда я за домом Жени срезал путь и добирался домой огородами, но тогда мне не удавалось проводить девочку. Это для меня было непозволительно. Такого я позволить не мог.

В тот день я и Ната, проводив Женю, остались одни. Едва наш товарищ открыл калитку, и скрылся за ней, девочка наклонилась, и поцеловала меня.

– Спасибо Юра! – сказала она. – Так Ната отблагодарила меня за не подаренные карандаши.

Мне было приятно и стыдно одновременно. Я не выдержал и тут же сбежал от нее. Она поняла мой поступок и не остановила. Ей самой было неудобно. Путь поцелуй Наташи был самый обычный, в щечку.

Фоков мне казался странным мальчиком, он до слез переживал, если получал на уроках двойки. Тройки моего друга также не устраивали. Семья у него была интеллигентной. Отец у Жени – Станислав Александрович работал ни где-нибудь, а в многомиллионном городе мегаполисе в редакции газеты, мать лаборантом на каком-то заводе. Возможно, это его и обязывало учиться лучше всех в классе.

Одно время я соперничал с ним. Кто кого опередит. Правда, недолго. Я не мог как он часами сидеть за учебниками. Для Жени Фокова это было легко.

Я остался позади, и он тут же заявил мне, что теперь догонит по успеваемости девчонок Светлану и Надежду. Их дневники пестрели пятерками. Я, на слова друга, лишь пожал плечами, а Сеня, мальчик, который часто ко мне лез, чтобы поиграть во время перемен в догонялки не выдержал и тут же сказал Жене:

– Ты, ты, просто рехнулся!

Фоков догнал их. Но – это для него было так – пустяки. Женя стремился учиться на ровне с нашей подругой Натой Кустиной. Я поздно узнал причину – он тайно любил девочку.

Упорство моего друга было болезненным. Я ни один раз замечал: на него что-то находило. В такие минуты Фоков топтался на месте – не понимал даже простое элементарное, что объясняла нам Анна Сергеевна. Его заклинивало. Сейчас я бы сказал – парня глючило, ему мешали облака.

Я учился «средне», случалось, получал даже двойки. Как-то раз, я не сделал домашнее задание по русскому языку, и чтобы не рисковать оставил тетрадь дома, а затем спокойно отправился в школу. Однако напрасно: Анна Сергеевна вызвала меня к доске:

– Ну, как у тебя Юрий дела? – спросила она. – Покажи-ка мне свою домашнюю работу! Все ли ты выполнил, что я вам задавала? – Я утвердительно кивнул головой и, возвратившись на место, для приличия принялся копаться в портфеле.

– Ну что так долго, забыл тетрадь? Иди домой и принеси.

Я принес. Мой обман тут же открылся. Мне тогда здорово попало. Но, наверное, благодаря тому случаю я «маленькую» школу окончил без троек.

В «большой» школе – средней, мне учиться было значительно труднее. Она располагалась в бывшей казарме. И уж там к нам ученикам отношение, в какой-то мере, было как к маленьким солдатам – суворовцам.

Как надо мной изгалялся Иван Семенович учитель математики – сейчас трудно представить. Кустиной часто приходилось уходить со школы домой без меня – с Фоковым. Я, то и дело, оставался после уроков. Однажды, учителю надоело со мной возиться, и он дал Нату мне в помощницы. Я долго сидеть после уроков не мог и тут же, как только Иван Семенович оставлял класс, хватал девочку за руку и тянул ее на выход. Женя Фоков мне завидовал, не раз предлагал свои услуги:

– Юра, хочешь, я позанимаюсь с тобой математикой? Мне не трудно… Девчонки в ней не разбираются. – Женя намекал на Нату.

– Ну что ты, ненужно, – отвечал я, порой, не удержавшись, добавлял: – Зачем утруждаться, тратить на меня время. – Мой ответ злил товарища. Я его не понимал. Для меня Кустина была просто другом, товарищем и все, если не считать того единственного случая, когда я представил ее своей бабушке Вере Борисовне как невесту. Я хорошо знал родителей Наты: отца Михаила Ромуальдовича и мать Нину Васильевну, мог запросто забежать к ним домой. Однажды я даже советовался с девочкой кого мне любить Светлану или же Надежду.

– Фи-и-и, – ответила она мне.

Мой друг Женя опередил меня. Наташу, по-взрослому, он полюбил раньше, чем я. Многое из прошлых лет выветрилось, просто забылось. Однако последние годы учебы в школе мне памятны. Интересное было время – нам хотелось влюбляться, совершать глупые поступки, но часто мешала робость. Смельчаков из моих ребят одноклассников было мало. Общаться наедине с девчонкой могли единицы. Среди моих друзей таких не было.

Я мог проводить Наташу домой из клуба, но в компании ребят. Рядом всегда находились: Женя, Светлана, Надежда, Семен. Встречаться вечером в клубе с девочками из нашего класса могли один, ну два человека, не больше. Их действия я считал безрассудными. Мой друг также. Так я думал. Однако напрасно. Я просто не знал его. Женя был способен и не на такое. Мне и сейчас многие из его поступков непонятны.

Кустину я полюбил в старшем классе. Я ею заинтересовался неожиданно, можно сказать случайно. Однажды, что уже само по себе странно мне вдруг на уроке ни с того ни сего стало плохо. У меня появился жар, я ощутил небывалую слабость, перед глазами все поплыло. Александр Олимпиевич учитель по литературе заметил мое состояние, подошел и приложил к моему лбу руку:

– Да ты же весь горишь! – сказал он. Затем, осмотрел класс, увидел Кустину и попросил ее:

– Наташа, ты, как мне известно, недалеко от Шакина живешь? Будь добра, проводи Юрия. Он сам не доберется до дома. Да и еще скажи его матери Любовь Николаевне, чтобы она обязательно вызвала врача.

Мать вызвала врача, и я загремел в больницу.

В селе тогда была эпидемия гриппа. Мест свободных в мужской палате не оказалось и меня подростка разместили в женском отделении.

Дней несколько я находился в беспамятстве. Через каждые четыре часа мне кололи пенициллин.

Из забытья я очнулся от громкого стука в заснеженное окно, открыл глаза, слегка приподнялся, и увидел Наташу, и тут же в нее влюбился. Девочка улыбалась, махала рукой и что-то кричала. Я ничего не расслышал из ее слов, однако всегда считал, да и сейчас считаю, что она приветствовала меня, только меня и никого более. Хотя не далеко от моей постели находилась кровать ее матери Нины Васильевны.

Я, глядя теперь на Наталью Михайловну, так ее сейчас называют, не могу сравнить с той девочкой, которую когда-то знал. Она часто обращается ко мне. Я разговариваю с ней. У нее все еще сохранилась былая красота, однако, Наталья Михайловна, уже – не Ната, не Наташа.

На Нату, так звали девушку дома или Наташу – на улице, я мог смотреть часами. Ее синие глаза меня завораживали. В них я просто тонул. Девушке мое внимание было приятно, так как я порой нет-нет и встречался с нею взглядом. Она меня тоже полюбила. Я думаю, там же – в больнице, где и я ее. Это заметно было по поведению Наты не только мне, но и даже Жене Фокову. Как-то он не удержался и с завистью сказал:

– Да Юра, ты счастливый! – Я стал выспрашивать у него от чего это я счастливый, но он тут же замкнулся и не сказал больше ни слова, не желал себя расстраивать.

Парты в классной комнате стояли в три ряда. Центральный – несколько выступал вперед. Возле него находился учительский стол. Девушка сидела от меня через ряд – за первой партой и я, слушая учителя, ею просто любовался. Правда, это уже было после того, как меня выписали из больницы.

На Наташу обращал внимание не только я, но и другие ребята, например, Сеня. Это он мне сказал:

– Да Наташа классная девица. Я бы не отказался с ней быть рядом.

Парень жил на моей улице, недалеко от дома Кустиных. Он учился игре на баяне, и я довольно часто слышал, как Семен часами наигрывал что-то на инструменте, пытаясь привлечь своими мелодиями Наташу, так мне казалось. Однажды, чтобы он не был таким настырным, мне даже пришлось его слегка поколотить.

– Ты чего это? – поинтересовался Семен.– Что я тебе такое сделал?

– Да так просто, – ответил я, – не нужно выставлять свои способности, лучше ходи на пруд как все ребята рыбу ловить.

– Я и хожу, – непонимающе буркнул мне товарищ.

Я, влюбившись в девушку, много потерял, прежде всего, утратил былую легкость в общении с ней. Мой язык стал заплетаться, я с трудом подыскивал нужные слова, хоть раньше косноязычием и не страдал. Мне стало трудно разговаривать даже с товарищами, если Ната находилась рядом и могла меня слышать. Что еще меня мучило? Малый рост. Правда, не долго. Я скоро обогнал Нату и стал на голову выше, смотрел на нее сверху, но робость долгое время не проходила.

Летом по вечерам мы толклись на пяточке у дома Сени. Танцевали под его баян. Я танцевать не умел, да и не только я, но и многие мои товарищи. Но в темноте делать выкрутасы ногами было проще, чем в сельском клубе. Туда мы тоже ходили. Но, нас там больше интересовало кино.

Женя сколько я его помню, всегда стремился привлечь внимание Наты. Танцевал он эффектнее, чем я и поэтому у девчонок пользовался успехом. Правда, мы не только танцевали, но и пели. Под баян это было делать легко. Особенно хорошо получалось у Светланы и Надежды. Я также подпевал, но не выпячивал себя. Голос мой звучал тихо. Изредка, тайком я подглядывал за Натой. Да, я любил девушку, однако мою любовь к ней нельзя было сравнить с любовью друга. Фоков был просто помешан. Для Наташи он был готов умереть. Я его рвения не понимал. Может, мои чувства были недостаточно зрелыми, крепкими, серьезными. Мне не хватало взрослости. Моя мать мне так и говорила:

– Юра, какой же ты еще ребенок!

Глядя на Наталью Михайловну, я с теплотой вспоминаю прошлое. Особенно то время, когда я вдруг ее заметил. Заметил и полюбил. Причиной, побудившей меня испытать это чувство, стала болезнь. Возможно, я и сейчас еще не до конца вылечился. Моего друга, он уже солидный мужик эта любовь просто-напросто доконала. Мне его жалко. Однако сделать уже ничего нельзя. Человек – пропал.

Мне мой отец Александр Иванович, когда был жив, не раз говорил:

– Юра, оставь ее, ты ведь не женат, почувствуй себя свободным мужчиной.– Но выполнить его пожелание мне долгое время не удавалось.

Наташа живет во мне даже сейчас. Я ее никогда не покидал.

Моя мать Любовь Николаевна всегда вторила отцу. Она считала, что Наташа оказалась со мной рядом случайно, а значит должна из моей жизни уйти.

– Смотри, смотри сынок, сколько красивых девушек. Да вот хотя бы взять Светлану или же Надежду – соседскую девочку, чем она тебе не пара. Зачем тебе далась эта приезжая. Что в ней интересного – трактор, на котором ездит ее отец, и в телеге которого ты с ней любишь целоваться.

Мне, конечно, не хотелось верить всему, что говорили мои родители. Хоть я и понимал, что поэзии в моих отношениях с Натой, было немного. Возможно – одна проза. Но я тогда был романтиком.

2

Наташа Кустина еще в школе как-то быстро повзрослела: приобрела женские формы, округлилась. Она была так хороша собой, что на нее, если не знали возраста девушки, посматривали даже взрослые мужчины. Мне, чтобы приобрести солидный вид понадобился не один год, произошло это только после службы в армии.

Мои друзья считали Наташу моей девушкой. Этим они мне льстили, только и всего, так как ничего серьезного в наших отношениях не было. Наверное, и не могло быть. Я тогда был всего лишь ее одноклассником.

В школе Кустина была у всех на виду. Находиться с нею – один на один мне не удавалось. Рядом крутились ребята: Женя, Сеня, Виктор. Для того, чтобы побыть с Натой наедине, я после окончания занятий быстро разделавшись с уроками, отправлялся к ней домой. Отец девушки Михаил Ромуальдович часто встречал меня со словами:

– А жених, проходи! Ната уже ждет тебя.

Я легко перешагивал через порог и шел в комнату к девушке. Ната была рада нашим встречам. Правда, долго находиться вместе мы не могли. Тут же появлялся Фоков, и я замыкался или же непонятно от чего выходил из себя. А однажды я заметил, что девушка сторониться меня и спешить, как можно поскорее выпроводить за двери.

– Знаешь, Юра у меня много уроков, – говорила Ната. – Приходи завтра, а лучше послезавтра. – Я недоумевал, ведь мне приходилось делать те же самые задания, что и ей – я успевал, а она отчего-то нет.

Женя здесь был не причем. Поведение Наташи Кустиной изменилось после одного случая на уроке. Молодой учитель физики Михаил Потапович вызвал девушку к доске и почти весь урок уделил только ей. Она, тогда, заметив его странное отношение к себе, стояла красная, пытаясь ответить на вопрос неожиданно ставший трудным.

Я рвался девушке помочь, тянул руку: мне хотелось перенести внимание на себя, но все было напрасно.

Кустина – после того самого урока стала другой. Сейчас, я точно знаю, она заинтересовалась учителем. Михаил Потапович элегантный подтянутый красивый молодой мужчина принялся назначать ей встречи не у нас в селе, а где-то в городе, подальше от любопытных глаз. В то время такие отношения не поощрялись. Она, ведь была несовершеннолетней.

Я, долгое время, ничего не знал о Кустиной и о молодом учителе Михаиле Потаповиче. Правда, даже если бы мне и было что-то известно, – это положение бы не изменило.

По осени всегда нужны были руки: взрослые не успевали убирать урожай и нас школьников старших классов, едва только мы начинали учиться – отрывали от занятий и направляли на уборку картофеля, свеклы, хмеля.

Хмель – культура для колхоза была новая. Он плетями вился по проводам, забираясь высоко в небо. В его зарослях было хорошо прятаться и любезничать с девчонками. К тому же, в пору созревания, хмель пьянил и как-то особенно действовал на нас. Многим из моих одноклассников нравилось это время. Я тоже любил его и работал с удовольствием.

Однажды, в один из теплых осенних дней мы убирали хмель, и я оказался рядом с Наташей и несколько в стороне от своих одноклассников. Кустина, срывая в корзину шишки хмеля, спросила у меня:

– Юра, ты на уроках так на меня смотришь. Ты что влюблен в меня? Ну, не молчи, говори, говори же? Да! – Я весь покраснел. В горле у меня стало сухо. Но я ответил ей пусть и незнакомым для себя голосом. Слова, которые я тогда произнес: «Да, ты ведь это знаешь!» – мне приятны, и сейчас по прошествии многих-многих лет.

– Хорошо, – донесся до меня тонкий голосок девушки, – я разрешаю тебе любить меня. – Она уже знала себе цену. За ней ребята бегали табуном. Я же еще был неуклюжим подростком и вряд ли мог интересовать девушек, тем более ее, Наташу Кустину.

Наш разговор был подслушан Женей Фоковым. Я о том даже не подозревал. Он слова девушки воспринял как признание мне в любви. Мой товарищ тогда просто взбесился. Я с ним расстался – вернее он со мной: не видел, и слышать не желал, но находился рядом. Меня к Наташе Кустиной влекло, и я не заметил ухода Фокова в себя, а иначе бы удержал его.

Я долго чувствовал перед товарищем вину за то, что он после с собой сотворил. И по сей день, его поступок у меня не выходит из памяти и никогда не сотрется. Мне было Фокова искренне жалко. А вот наша подруга угрызений совести не испытала. В этом я уверен.

Наташа Кустина была лучшей ученицей нашего класса, а я числился в середнячках и то не всегда. Был ей не пара. Вот Фоков это другое дело. Но что-то все-таки объединяло нас. В детстве, возможно, это была телега, в которой мы играли, в юности – неосознанные желания любить и быть любимым. Эти желания переполняли и моих друзей: Семена, Светлану, Надежду, Виктора. Наташа тоже была им подвержена. Особенно они действовали на Женю. Возможно, из-за того, что Кустина не обращала на него внимания. Я также был у Фокова под прицелом как претендент на руку и сердце нашей подруги. Не знаю, как он реагировал на Михаила Потаповича. Я думаю, он его просто не замечал, игнорировал. А напрасно, Ната, я не раз видел, находясь рядом с учителем физики, опускала вниз глаза. Обычно Фоков всегда был на высоте в любых школьных делах, а тут вдруг сник: забросил учебу и наотрез стал отказываться от общественной работы. Он был редактором классной стенной газеты и порой не раз меня выручал тем, что не давал хода критическим статьям обо мне. Я ему был за то благодарен. А тут хоть о нем самом пиши: в дневнике у парня стали появляться не только тройки, но даже и двойки, чего раньше никогда не было и не могло быть. Девятый класс ему дался тяжело. От Жени такого никто не ожидал.

Отец парня, Станислав Александрович и мать Лидия Ивановна недоумевали, как могло такое случиться. В интеллигентной семье ребенок просто обязан быть отличником. Учителя бились, пытаясь помочь Фокову. Клавдия Яковлевна учительница по иностранному языку даже оставила парня на осень.

– Я не хочу тебе ставить тройку, – афишировала она Жене свое решение. – Летом походишь на дополнительные занятия и «хорошо», даже «отлично» тебе будет обеспечено.

Молодой физик Михаил Потапович в отличие от других своих коллег учителей, чувствовал себя перед Фоковым виноватым и намеренно завышал ему оценки. Я ничего не понимал. Обстановка, создавшаяся вокруг моего друга, меня шокировала, и я не раз говорил Нате:

– Ну что тут такого: Женя скатился в учебе, не успевает. Я, также учусь и ничего страшного, а тут разыгрывают вокруг него трагедию, которая самого виновника совсем не трогает. Ему не до нас. – Я лгал девушке прямо в глаза. Наташа, вот чье внимание было необходимо Евгению. Но Кустина вела себя странно. Она находилась рядом, а в мыслях далеко – не в селе, а в городе мегаполисе, наверное, со своим Михаилом Потаповичем.

Однажды, когда я был у нее дома, девушка из-за какого-то пустяка вдруг ни с того ни сего набросилась на меня. Нина Васильевна, услышав крик дочери, не выдержала:

– Ната, опомнись, да разве так можно себя вести?

Наташа извинилась и убежала. Я тоже убежал, убежал на улицу, но у калитки вдруг столкнулся с Фоковым. Он шел к Кустиной, увидев меня, резко развернулся и рванул в сторону.

– Евгений! – крикнул я другу, но он даже не повернулся, а лишь прибавил ходу. Я за ним не побежал, а нужно было.

«Никуда не денется, через день-два сам будет у меня» – подумал я. Однако друг отчего-то не приходил. Я уже начал беспокоиться: раньше такого не было.

Весть о Фокове принесла мне Светлана. Я не поверил ей, когда она выпалила:

– Женя повесился.

– Как повесился, – переспросил я. – Ерунда какая-то.

– Юра! Юра! Женю увезла скорая помощь!

Затем позже я узнал от Семена, что незадолго до случившегося Ната от Жени получила письмо. Его, Кустиной вручила сестренка Светланы – Юлия.

Фоков остался жить. На чердаке, где он пытался покончить жизнь самоубийством, не выдержала перекладина – сломалась. Мой друг долгое время – не один час валялся на старом прелом сене и приходил в себя пока его не нашла мать Лидия Ивановна и не вызвала «скорую помощь». После она мне объясняла:

– Юра, для Жени этот учебный год тяжело дался. Он так переживал, неизвестно отчего, вдруг нахватал плохих оценок и когда? В последней четверти! Представь себе, какого все это? Женя очень впечатлительный мальчик. Его расстроили школьные дела. Сейчас с ним будет работать психолог. Я, думаю, что он поправится – придет в себя и школу окончит «на отлично». У него еще есть время.

Я видел письмо Фокова к Наташе. Кустина от меня ничего не стала скрывать.

– На, читай! – сказала она.

В нем было написано одно, а читалось другое. Успеваемость здесь была не причем. Поступок Жени был связан с его безответной любовью к Кустиной. Он вдруг заметил, что девушка играет с ним. Кустина играла и со мной. Я, если бы это знал раньше, должен был Нату бросить, хотя меня и тянуло к ней. Я думаю, девушка меня не любила, а так просто увлекалась.

Значительно позже мне стала понятна роль Михаила Потаповича – учителя физики. Наташа Кустина поступила неблагородно. Ее поведение спровоцировало Женю Фокова. Я тут был не причем. Ему не следовало ревновать ко мне Нату.

3

Мой друг долго приходил в себя. Меня пугал его отрешенный взгляд. Он смотрел на меня и ничего не видел. Точно так Фоков вел себя, усевшись на обрыве пруда, когда мы с ним вместе рыбачили. Женю завораживала глубина.

Я помню его слова:

– Юра у тебя не бывает желания броситься в воду?

– Да нет!– ответил я и после решил – с рыбалкой нужно прекращать, хоть мне доставляло удовольствие ходить на пруд.

– К черту карасей, что мы не найдем себе занятие интереснее?– выдал я ему. – И мы нашли. Стали ходить в лес. Лес был нейтрален и действовал на Фокова успокаивающе. Он не стремился забраться на дерево и спрыгнуть с него.

Сейчас я был в затруднении, не знал, что предпринять, как помочь Фокову – отвлечь его от мрачных мыслей. Поступок Жени – попытка броситься в глубину, в глубину, которая его всегда манила, не увенчался успехом. Судьба дала ему шанс – жить! Но, хотел ли он жить? Вот в чем вопрос!

Я, ни раз, представлял себе, как беру веревку, бросаю ее через перекладину и закрепляю, затем делаю петлю… – и, не мог – мысленно отпрыгивал. Меня опасность пугала. Но только не моего друга. Что он только не вытворял, чтобы пощекотать себе нервы. Однажды я с ним собрался в город, и мы ожидали электричку. Женя, едва завидев состав, тут же стал у самого края платформы. Я попытался его оттащить, но куда там.

– Да не бойся ты, – закричал мне Фоков. – Я хочу себя проверить. Мне важно знать – есть у меня в сердце страх или нет его.

– Ну и как? – спросил я его чуть позже. – Ты проверил и довольно! Так больше не делай!

Однако переубедить Фокова я не мог. Он был упрям. Я не знал, что Женя чувствовал после того, когда перекладина, соединяющая стропилы, на которой была завязана веревка, обломилась. Муку, что не повесился? Или радость – оттого, что остался жить. Радости на лице у Фокова я не увидел. Это меня и беспокоило. Отец заметил мои переживания по поводу Жени и спросил:

– Ну, как твой друг? – и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Суицид дело серьезное. Обычно желающие свести счеты с жизнью и оставшиеся жить – плохо кончают! Конечно, все зависит от того, какой будет жизнь. Если проблем не будет, серьезных проблем, может все и обойдется, а так не долго и в «дурдом» переселиться. Там таких полно.

– Плохо! – ответил я. – Плохо.

– Не оставляй его! – сказал отец. – Будь чаще с ним рядом. Он не должен надолго оставаться наедине с самим собой.

Я был солидарен с отцом. Фоков нуждался во мне. Раньше Женя бегал ко мне, теперь я бежал к Фоковым. Мне у них не было комфортно. Да и ему самому я думаю тоже. Идеальный порядок сковывал все мои мышцы. Я даже говорить во весь голос не мог. Если говорил, то, чуть ли не шепотом.

Лидия Ивановна, мать Жени, впуская меня в дом, всякий раз останавливала, и благодарила:

– Спасибо Юра, ты настоящий друг.

Ну, как я мог бросить парня. Мы всегда с ним были вместе. Еще рядом была Ната. Светлана не в счет. Она редко радовала нас своим вниманием.

Женя на улицу не выходил, даже во двор, безвылазно сидел в четырех стенах дома, и я чтобы его хоть как-то отвлечь от грустных мыслей, распинался, рассказывал другу всевозможные истории о ребятах: про Семена, Светлану, Виктора, Надежду – веселил словом. Фоков веселиться не хотел – слушал мои истории, пропуская их мимо ушей. Это было очевидно. Однако что-то все-таки он брал, впитывал в себя, иначе бы давно меня выгнал.

Я много раз стремился вытащить товарища из дома, например, за покупками в магазин, в клуб – однажды там шел интересный фильм – только из-за Жени я его не посмотрел. Наши одноклассники все сходили и не один раз.

Что только я не предпринимал – мои усилия были напрасны: мой друг, бесстрашный, готовый рисковать собой, стал вдруг бояться людей. Ему необходимо было время даже на меня, чтобы вновь ко мне привыкнуть и поверить в то, что я для него не соперник и не был им. Да, я любил Кустину, но она меня нет. Я для нее был всего-навсего другом не более.

Не знаю, сколько бы мне потребовалось времени, чтобы оторвать Фокова от грустных мыслей, если бы не помог отец. Он посоветовал съездить с Женей в город:

– Юра, народ там для него чужой. Будь уверен – твоему другу полегчает.

– А что, и съезжу, – ответил я.

Мне не нравилось то, что Женя отмалчивался. Его состояние меня тяготило. Я видел по выражению лица друга, что он, не останавливаясь ни на минуту, усиленно о чем-то думает. Мысли – они прямо, как иголки из подушечки-игольницы торчали у него из головы, возможно никогда и не покидали ее, правда, раньше они мне хоть были понятны. Сейчас нет.

Я, чтобы вытащить Фокова в город принялся рассказывать ему о наших прошлых поездках в дни каникул.

– Вот бы уехать и затеряться в нем, – говорил я, – затеряться навсегда… Представляешь, как в лесу. Знакомых никого. Перед глазами – одни чужие лица.

Наше село находилось в нескольких километрах от мегаполиса. Порой я чувствовал его дыхание. Ветер приносил запахи горячего асфальта, масла и несгоревшего бензина. С каждым годом он все ближе и ближе подбирался к селу, готовясь его поглотить. Я боялся этого момента и с нетерпением ждал его, хоть для меня село было особым оазисом: зимой – чистого снега, а летом – нежной зелени, тепла и, конечно же, добра; таких отзывчивых людей как у нас, наверное, ни где не было, а в городе и подавно.

Я был уверен, что наша поездка в огромный город поможет парню сбросить напряжение, он почувствует бьющую ключом жизнь и измениться – станет другим.

Мы часто были свидетелями, как после окончания школы многие из девчонок и мальчишек стремились уехать из села в город. Тот, кто все же оставался жить дома, навсегда перекочевывал в разряд неудачников. О нем говорили, что ему не повезло.

Эфемерные, не реальные мои мечты витали далеко от села и ни где-нибудь, а на широких проспектах и улицах мегаполиса.

– Это же не навсегда, поехали! – кричал я Жене, иначе он меня не слышал и Фоков однажды не выдержал, сдался.

– Хорошо! – сказал он неуверенно. – Поехали.

Я знал, чего он боялся, и поэтому мы выбрали время затишья. Мой друг не намерен был ни с кем встречаться. Час пик прошел. Сельчане, те которые работали в городе уже уехали. Для большей безопасности я предложил Фокову отправиться до станции через огороды, чтобы избежать случайных встреч. Он согласился. Мы вышли на тропинку, и пошли леском, и тут чуть было, не столкнулись с бабой Пашей и двоечником Гришкой. Женя не хотел лишних вопросов, и мы, не сговариваясь, тут же спрятались в кустах. Едва они прошли мимо нас, я толкнул Фокова локтем в грудь, и мы снова двинулись к станции.

На платформу я поднялся один, без друга, посмотрел расписание, купил билеты и уже после перед самим приходом электрички помахал Жене рукой. Он без задержки вышел из придорожной зелени. Тут же показался состав. В вагон мы буквально запрыгнули. Следом за нами еще кто-то ввалился. Как мы не прятались – оказались не одиноки. Это был Гришка – внук бабы Паши.

– А, в город! – бросил он нам. – Я тоже. К отцу еду. Вызывает. Думаю, насовсем. Он меня должен пристроить в училище.

В руках Гришка держал чемоданчик с вещами.

– А как же баба Паша! – спросил я.

– Вот еще. Нужна она мне. Жадная!

Бабе Паше было далеко за шестьдесят. Она пенсии не выработала. Получала гроши. Жила за счет огорода и коровы, которая снабжала ее и Гришку молоком. Долгое время парень отцу был не нужен, и он о нем не вспоминал. Но вот настало время – понадобился.

Высказывание Гришки-двоечника о бабе Паше мне не понравилось, и я не стал с ним долго разговаривать. На вокзале мы без сожаления расстались с Гришкой. Я ему лишь махнул рукой. Фоков сказал:

– Пока! – он был рад, что парень не стал к нему приставать с расспросами. Видно, Гришку не волновало то, что стряслось с Женей. Он был равнодушен к его судьбе. Возможно, ничего не знал.

Тут же с вокзала я потащил Фокова в метро. Мы отправились в зоопарк.

В зоопарке людей было много, основной народ – это дети. Для осмотра нам потребовался не один час. У клетки с волком Фоков долго крутился и вдруг сказал:

– Юра нас бы вот так в клетку. Тогда человек вряд ли был бы способен делать глупости.

Не знаю, к чему были сказаны его слова. Меня то зачем толкать в замкнутое пространство. Я ничего такого не совершал. Женя осознавал свой недавний поступок, высказал свое разочарование, признавшись мне в слабости и, – это было радостно слышать.

После посещения зоопарка мы отправились в парк культуры и отдыха. Там развлеклись на аттракционах, сходили в ресторанчик – покушали. Затем я повел Фокова в кино. По дороге в кинотеатр я на одной из станций метро вдруг увидел Наташу и Михаила Потаповича. Они шли неторопливо, пропуская людей. Учитель физики держал девушку под руку и что-то ей горячо говорил. На платформе все толкались. Я закрыл Женю собой. Мы с трудом протиснулись сквозь толпу и забрались в вагон. Двери закрылись. Электричка тронулась. Я был доволен, все обошлось. Хотя, возможно, ничего страшного и не было. В жизни много встречается похожих друг на друга людей. Тем более в многомиллионном городе. Может, мне они просто привиделись. Но рисковать вряд ли стоило. Я, и представить не мог, что могло быть – вся моя «терапия» пошла бы насмарку.

Домой мы вернулись поздно. Наш поход в город оказался удачным. Он отвлек парня. На мое предложение в ближайшее воскресенье снова съездить в город Женя без разговоров согласился.

Я был доволен. Не знаю, что повлияло на Фокова, может город, может его люди, пусть с ними у нас и не было прямых взаимоотношений. Что-то в нем стало меняться. Однако я понимал, что моему другу окончательно снять синдром страха может помочь только Кустина. Она была причиной его падения в «глубину» – пропасть. Она и могла вернуть парня к жизни. Мой друг лично выкарабкаться был не в состоянии даже при моем участии.

Я во время длинных-предлинных с ним разговоров все делал, чтобы не упоминать о Нате. Но у меня ничего не получалось. Женя заставлял меня говорить о ней и только о ней. Мне было неудобно откровенничать – рассказывать о своей любви к Кустиной. Я ничего лишнего и не сказал, но, невольно, отдал ему ее, не понимая, как это произошло.

Отдать то отдал, но Ната не принимала и отчего-то избегала Фокова, и не только его, но и меня.

Однажды я не выдержал и пошел к ней домой.

– Пусть ты и занята, занята вот так, – и я сделал движение рукой, – сверх головы, но сейчас все дела отодвинь. Я думаю – ничего не произойдет в твоей жизни катастрофического: раз-другой не встретишься с этим, как его? – Михаилом …

– Ни с кем я не встречаюсь, – резко выкрикнула Ната.

Я, конечно, понимал, что она лжет, но не стал ей напоминать об увиденном эпизоде в городе. Это для меня было не главным. Я-то стерпеть мог, а вот Женя тот нет. Главное, чтобы она держала язык за зубами и не проболталась. Взглянув хитро на девушку, я сказал:

– Вот и хорошо, что ты не встречаешься. Значит, у тебя есть время. Пошли, ты поможешь своему товарищу, ну хотя бы подтянуть «иностранный язык». Позанимайся с ним. Его ведь оставили на осень.

– Да не нужно ему все это. На учебу твоему Жене наплевать, – выдала мне Кустина. – Ты об этом и сам хорошо знаешь.

– Знаю! Согласен, что не нужно! Но, ему нужны друзья! – Я тогда насильно вытащил девушку к Фокову и всегда это делал, пока он не стал оживать – приходить в себя.

Я понимал, что Ната была рядом временно. Мне трудно было представить, что мой друг может ее увлечь. Меня он победил: я отдал ему девушку, но я – это я, а вот Михаила Потаповича ему вряд ли удастся отодвинуть. Учитель серьезный соперник, ни чета мне. Однако Кустина помогла Фокову. Иначе бы он не пришел ко мне домой, как он это делал раньше.

– Юра, Юра да вставай же ты, хватит спать. Соня! – закричал он.

Я недоумевал. Женя стоял рядом возле кровати. Мне с трудом удалось продрать глаза. Апатия, неприятие жизни у него прошли. Парень чувствовал себя бодро и готов был работать над собой.

Фоков снова с рвением засел за книги. Он без труда подтянул английский язык и успешно его сдал учительнице Клавдии Яковлевне.

В школу Женя пошел, как ни в чем не бывало. На уроках он тянул руку и, когда его поднимали, прекрасно отвечал на вопросы учителей. Я предупредил ребят, чтобы они не напоминали Фокову о том, что произошло. Что было, то было. Прошло, и нет.

4

После окончания школы я хотел жить в городе. Мне должно было повезти, я, также, как и Ната, Женя, Сеня, Виктор, Светлана, Надежда и многие другие наши ребята не хотел быть неудачником.

Александру Ивановичу – моему отцу не повезло и моей матери Любовь Николаевне. Михаил Ромуальдович и Нина Васильевна – родители Наты также были невезучими. Им пришлось вернуться в село. Правда, это было связано с Натой – девочке не подходил климат. Там, на Целине, пыльные бури вызывали у нее аллергию. В селе она пришла в себя. Однако это ничего не меняло и не считалось уважительной причиной. На пересуды сельчан по поводу своего возвращения на родину Михаил Ромуальдович и Нина Васильевна не обращали внимания.

Хорошо говорили у нас в селе об устроившихся в городе, тех, которые там жили, даже о мотающихся изо дня в день туда и обратно на электричках, например, родителях Жени Фокова, а вот остальные сельчане благосклонностью не пользовались. Неудачники они и есть неудачники.

Мы – ученики десятого класса простой сельской школы хотели жить в городе, мечтали.

Я не раз выговаривал отцу:

– Ну, что ты «уперся» в свою ферму! Работал бы лучше где-нибудь на заводе!

Он отвечал:

– Юра, сынок, ты пойми, работа на ферме мне больше подходит. У меня, да будет тебе известно, астма. Но я держусь, не умираю, возможно, оттого что работаю, живу, здесь – на родине, а не лезу в город. А потом я прошел всю войну, многое повидал и вот, что тебе скажу лучше нашего места нет!

Отец не хотел меня понимать. Он ни за какие коврижки не переехал бы жить в городской дом. Его устраивало пасти летом колхозных коров и приглядывать за ними зимой, копаться в огороде, носить воду из колодца, топить русскую печь. Он был всем доволен. Я же был готов из кожи лезть, чтобы вырваться из села. Будущее мне представлялось прекрасным, в розовых тонах, как на полотнах художников импрессионистов, вырисовывалось и манило меня.

Село собирались сносить. Я сожалел о том, и в тоже время радовался событию, которое должно будет произойти и не только я, но и многие мои друзья. Моего отца мысль о сносе села выводила из себя. Он четко следил за происходящим и горько переживал. Отец и так был невысокого роста, а тут, если его что-то мучило, весь скукоживался и становился похожим на карлика. Однажды он домой пришел в приподнятом настроении – высокий-превысокий, еле вошел в дверь. Даже задел головой притолок:

– Ура-а-а-а! – закричал мне отец прямо в ухо. – Я тут случайно увидел проект работ. Наша улица еще постоит. А вот соседнюю снесут. Кустиным, Фоковым и другим не повезло, придется уезжать.

Мать, хотя и ругала сельскую неустроенность, но отца поддерживала. Наша улица находилась у кладбища, и она боялась, что если село будет снесено, то та же участь может постигнуть и могилки.

– Ну, разве так можно, – причитала она, глядя на меня. – Твоя бабушка Вера Борисовна очень хотела дожить до того времени, когда ты женишься. Куда ты тогда пойдешь и кому скажешь, что женился? Могилки-то снесут!

– Да не собираюсь я жениться,– что мне оставалось говорить, Нату – свою девушку я должен был отдать другу, хоть и мечтал о том времени, когда можно будет уехать в город жить вместе с ней.

При сносе села нам всем должны были предоставить квартиры, и мы из разряда сельских жителей сразу же переходили в разряд городских. Мне не нужно было в городе устраиваться на тяжелую работу, чтобы получить лет через пять-десять квартиру. Жилье было гарантировано.

Я заканчивал «большую» – среднюю общеобразовательную школу – десятый класс. Тогда была десятилетка. Рядом возле бывшей казармы, то есть нашей школы из материала одной из разобранных церквей (их в селе когда-то было три) было построено здание. Оно использовалось для проведения занятий физкультуры и других школьных мероприятий. Я любил ходить туда на вечера. Мне нравилось наблюдать за Кустиной. Она по окончании концерта или танцев доверяла себя проводить. Я с удовольствием соглашался – нам было по пути.

В первом полугодии десятого класса я учился неплохо, но затем съехал. Пятерки мне ставила только лишь учительница по географии Дора Никитична. За спиной ее все называли Добрыней Никитичной из-за высокого роста и крупного телосложения. Она была одинокой женщиной, но необычайно доброй к людям. Зря оценками, не разбрасывалась, завысить – могла. Но после ты уже не смел, сплоховать у доски – не ответить. Умер бы от стыда.

Вокруг меня, как это было с моим другом Женей Фоковым, никто не бегал, не суетился. Положение с учебой я должен был исправлять сам. Как трудно мне не давалась математика, я знал ее. Правда, Иван Семенович мне пятерок не ставил. Он жалел их, берег, наверное, для своих любимчиков. Что хорошего для меня сделал этот учитель? – Заставил работать. В остальном он мне, как человек неприятен. Я всегда, даже по истечению многих лет, рядом возле него чувствовал себя плохо. Мне порой и сейчас слышится его глухой голос: «Юрий, что ты так ходишь, тебе, что обувь жмет?» – И свой: «Да Иван Семенович!» – хотя причина была не в обуви, а в самом преподавателе – я при встрече с ним так робел, что чуть не падал в обморок – «Тогда возьми топор и отруби носки», – сказал мне учитель.

Михаил Потапович передо мной, как перед моим другом Женей Фоковым себя виноватым не чувствовал и преспокойно закатил мне в четвертой четверти по физике двойку.

Десятый класс для меня был самым трудным. К экзаменам меня допустили условно. Мои успехи, вернее не успехи были напрямую связаны с самочувствием отца. Он болел, и я был вынужден его подменять на работе.

Едва оканчивались занятия, я бежал на ферму. Путь был не близкий. Мне необходимо было пересечь все село. Ферма находилась у леса. Я должен был навозить на лошади сена в сараи и разбросать его по кормушкам. Затем напоить коров. В определенные дни я чистил ясли животных – выносил навоз.

Уроки я посещал, а вот на то, чтобы сделать домашние задания у меня не хватало времени. Жаловаться мне было неудобно.

Женя, да и Ната стремились мне всячески помочь. Я их помощи был рад, однако подняться выше троек не мог.

Мне помнится день, когда экзамены были уже позади и выпускникам десятого класса вручали аттестаты зрелости. На вручение аттестата я прибежал с фермы: торопливо отмылся, надушился – вылил, наверное, полфлакона одеколона «ландыш», чтобы устранить все другие несвойственные этому торжественному дню запахи и затем, натянув на себя новый черный костюм, отправился в клуб.

После вручения аттестатов нас пригласили на банкет. Его проводили в столовой. На длинных выстроенных в ряд столах было много закусок шампанского, воды, возле учителей стояла водка, вино. Я, выпив бокал шампанского, с непривычки сразу же опьянел. Мне трудно было после выбраться из-за стола. Женя попытался мне помочь. Я отстранил его руку и сказал:

– Ты иди, не жди меня. Я скоро буду.

Во дворе зазвучал проигрыватель, и Фоков, увидев удаляющуюся фигуру Наташи, поспешил за ней.

Я вышел во двор, когда танцы уже были в разгаре. Вечер оказался прохладным. Ната подбежала ко мне и, смеясь, сняла с меня пиджак.

– Я вся дрожу! – сказала она, – скрываясь в темноте.

Импровизированную танцплощадку освещала одинокая лампочка, пристроенная тут же у стола, на котором стоял проигрыватель. Она освещала ничтожно малое пространство и служила для того, чтобы можно было выбирать и ставить нужные пластинки.

Мельком рядом с Кустиной я увидел Михаила Потаповича. Он был элегантен, его глаза блестели, а на лице не угасала улыбка. Наташа стояла красная и мяла в руках платочек.

Танцевать я не рвался. Курить я также был не охотник. Мой друг Женя то убегал куда-то, то вновь неожиданно появлялся. Меня пыталась вытащить на танец Светлана. Я не пошел, отказался:

– Ну что ты Светочка, я тебе все ноги оттопчу. – Она махнула рукой и убежала с Виктором.

Фоков имел в аттестате одни пятерки, я своим – похвалиться не мог. Показывать его кому-либо, мне не хотелось, хоть я и сдал все экзамены – злосчастную физику – учителя и предположить не могли – на пять, но вредный Иван Семенович он был у нас председателем экзаменационной комиссии, опротестовал оценку, и мне поставили тройку. Тройки я также получил по алгебре и геометрии – предметам, которые он вел. По истории и астрономии у меня были четверки. И лишь одна пятерка по географии от Доры Никитичны. С таким документом поступать в институт было страшно – кому угодно, но не мне. Мой друг Женя однажды сказал:

– Юра, ты никогда не задумывался, отчего мы с тобой вместе, рядом друг возле друга?

– Нет! – ответил я.

– Хорошо, я тебе скажу. Мы разные оттого и рядом. Это несмотря на то, что желания наши часто совпадают. Я, например, для достижения цели готов пойти на риск, чего не скажешь о тебе. Ты осторожен, однако, на финише, или лучше сказать на «пьедестале почета», можешь оказаться первым. У тебя много упрямства. Оно затыкает тебе уши. Слова других, пусть правильные, для тебя ничто. Маленькая тропинка, проложенная тобой в мыслях – уже дорога. Ты, как я понимаю, после школы собрался пойти учиться не, в так называемую, «академию», – у нас в селе было свое училище, сельскохозяйственное, – куда тебя невольно толкает Иван Семенович. Ведь нет? Ты, как и я, подобрал себе институт, и ты поступишь! Я знаю это.

Фоков говорил долго. Он во всех подробностях описал мне мое будущее, рассказал и о своем. О Наташе он молчал. Ее Женя оставлял для себя.

Я в институт рвался. Фоков тут был прав. Правда, не я один. Многие ребята из нашего выпуска хотели стать инженерами. В числе первых был он сам, затем Ната, Светлана, Надежда, Виктор.

Экзамены в вуз я сдал, но не прошел по конкурсу. Мне было обидно.

Виктор поступил в военное училище. Сеня пошел в музыкальное училище по классу баяна. Ната и Женя оказались в одном и том же учебном заведении – политехническом институте и что странно на одном факультете. Светлана и Надежда также куда-то пристроились.

Отец, как мог, успокаивал меня:

– Это я виноват! Моя болезнь оторвала тебя от учебы. У тебя еще есть год перед призывом в армию. Ты позанимаешься и поступишь. Я уже тебя трогать не буду. Можешь, если есть желание пойти на подготовительные курсы. – Я пошел на завод. Устроили меня туда по знакомству, так как я тогда был еще несовершеннолетний. Мне помог отец через своих друзей, работавших в городе.

Завод не ферма. Меня приняли в бригаду слесарей. Я долго привыкал к шуму машин, гари масла, к чрезмерно длинным часам. Время тянулось бесконечно. Я работал в одну смену. Она у меня была на час меньше, чем у остальных рабочих. У меня закладывало нос, я морщился, болели уши, не знаю, как не оглох. Бригадир, наблюдая за мной, хлопал меня по плечу и подбадривал:

– Ничего сынок, терпи! Попервости всем не сладко приходиться. Я в четырнадцать лет пришел на завод, а тебе семнадцать ты, можно сказать, взрослый.

Я терпел. Привыкал. Втягивался. На работу и с работы я ездил в электричке и на автобусе. У проходной меня не раз останавливал вахтер:

—Ты куда мальчик? – кричал он на меня, заслонив своим телом двери. Я тут же показывал ему пропуск, и он отходил в сторону, давая мне дорогу. Не знаю, как, но я доработал до первой зарплаты. Думал уже все бросить и уйти. Но в кассе я получил деньги, небольшие, но честно заработанные и это меня удержало – почувствовал себя рабочим человеком. Деньги для меня были как признание моего положения, места в трудовом коллективе. Через два-три месяца я ничем уже не отличался от других работников завода, ну разве, что своим возрастом.

Друзья от меня ушли на второй план. Мне ни до кого не было дела. Возможно, из-за того, что я сильно уставал, а потом был сломлен еще и морально. Мне требовалось время чтобы прийти в себя.

Однажды я, возвращаясь со смены, случайно столкнулся с Натой. Разговора у нас не получилось. Я боялся сочувствия с ее стороны и поэтому отмалчивался. Это она училась в институте не я. Мне же хвалиться было нечем. Девушка торопилась домой. Я проводил ее и расстался.

– Все будет нормально! – сказал я сам себе. – Еще придет мое время. Я буду на коне. Не зря мне при встрече говорит отец Наты Михаил Ромуальдович: «Юра, ты, что же нас забыл, не заходишь?» – Я его устраиваю. Во мне он видит зятя, и я им буду. Отдавать Нату Жене я не собирался. Пусть он с ней учиться в одном институте. Ну и что из того?

На заводе я работал недолго – осень и зиму. Вскоре мне пришла повестка в армию. Я тут же уволился и стал готовиться к службе. Кроме меня призывался Гришка-двоечник – переросток и еще несколько ребят моих одноклассников. Гришка появился в селе неожиданно.

– Я! – сказал он, – здесь в селе прописан, а не у отца – там трудно с пропиской. Мне у него так и не удалось закрепиться. Ну, ничего, отслужу армию и уж тогда я пристроюсь в городе. Не век же мне с бабкой жить!

Мы не имели освобождения от армии. Для этого нужно было хотя бы учиться в институте. Но я не унывал. Я был согласен. Тогда времена были не то, что сейчас – другие, и если парень не проходил армейской школы считался не мужик. Я же хотел быть мужиком.

Моя мать Любовь Николаевна устроила мне проводы. На них я пригласил в первую очередь своего друга Женю и, конечно, Нату. Кроме них было много других ребят, живших у нас на улице. Сеня пришел со своим баяном. Вечер пролетел быстро.

Мой друг крутился возле Наты – не отходил. Я часто оставался в стороне. Один раз мне все-таки удалось с ней потанцевать. Во время танца ее кудряшки приятно щекотали мне щеку. Я чувствовал ее тепло и с удовольствием поддавался новым ощущениям.

– Юра! – сказала мне девушка, – я буду ждать от тебя писем, и согласна отвечать на них. – Ее слова меня порадовали. На службу в армию я пошел со спокойным сердцем.

На память перед тем, как отбыть, покинуть село, я захотел положить в чемоданчик фотографию. После окончания школы я вместе с друзьями сфотографировался, однако получить карточку так и не смог – где-то затерялась. Я вначале спросил о ней у старосты Надежды Ватуриновой. Та отправила меня к Светлане. Светлана сказала, что передала Наташе, а Наташа Жене. Мой друг был в неведении и лишь пожимал плечами:

– Ну, что ты Юра, – сказал он, почесав свой крутой затылок. – Я видел твою фотографию, ее мне пытались всунуть. Но я тогда уезжал в город, и поэтому не взял, отказался, не помню точно, но Наташа, мне кажется, пристроила карточку Виктору. Спроси у него.

Мой сосед по парте укатил поступать в престижное военное училище. Я у него ничего не мог спросить. Так фотография и пропала.

Перед отъездом я собрал своих друзей и снова сфотографировался, правда, у фотографа любителя. Он постарался. Потратил много пленки и перевел не одну пачку бумаги. Самую из наиболее удачных карточек я прихватил с собой.

Я часто и подолгу рассматривал ту любительскую фотографию. На ней вместе со мной были мои друзья. Мы стояли возле черемухи у моего дома. Я находился в окружении Наташи, Жени, Семена, Надежды ее сестер и Светланы. В тот день Светлана была не одна: она нянчилась со своей маленькой сестренкой Юлией – родители куда-то уехали к родственникам и дом бросили на нее. При съемке я отчего-то взял девочку на руки. Лица, у нас у всех получились на фотографии серьезными. Лишь одна Юлия улыбалась. Я, часто и подолгу рассматривая фотографию, невольно задерживал на ней свой взгляд. Мне слышался тонкий голосок девочки: «Юлла, Юлла, – она не выговаривала букву «р» – а можно я тебя буду ждать?»

– Можно! – не услышав от меня ответа, сказала Светлана.

– Нет, пусть Юлла ответит! – потребовала девочка и я, поцеловав Юлию в щеку, повторил слова ее сестры: «Да, можно!»

5

В день отправки в армию я попрощался с матерью. Отец торопил меня, ему нужно было еще успеть на работу. Выскочив чуть свет из дома, мы пошли на станцию. По дороге нам встретились Ната и Женя. Друзья хотели быть со мной рядом.

На платформе было шумно. Призыву в армию подлежал не я один. Скоро подошел поезд. Меня охватило непонятное чувство: на душе было и весело, и отчего-то грустно. Вначале я пожал руку отцу:

– Давай служи, – сказал он. – Затем Фокову и уже после на виду у своих сельчан крепко-крепко поцеловал Нату.

На крик кого-то из провожающих:

– Быстрее-быстрее электричка ждать не будет, уже отправляется! – Я с трудом оторвался от ее губ и заскочил в вагон. Многое после забылось, но этот момент мне запомнился на всю жизнь.

Что еще меня удивило из того времени – показалось несуразным – это то, что мы поехали не в сторону огромного мегаполиса, а в обратном направлении – в районный центр. Уже после нас призывников посадили в автобус и повезли, минуя родное село, в многомиллионный город – в учреждение, называемое распределителем.

В распределителе мы все растерялись, как не старались держаться вместе. Я в нем пробыл два дня. Он, то наполнялся, то пустел. За время ожидания я под чистую съел все, чем меня снабдила в дорогу мать. Хорошо, что нас сводили в столовую.

Я был рад, когда, наконец, пришла и моя очередь. Видно, пришелся по вкусу прибывшим из очередной воинской части «покупателям» – это худощавому капитану и двум сержантам. Меня и еще группу таких же, как я ребят в количестве тридцати человек посадили в автобус и отправили на железнодорожный вокзал. Ночь я провел в поезде, нас куда-то везли, а утром снова мы были в автобусе. Минут через сорок подъехали к части. Она была огорожена высоким забором. Автобус, миновав ворота, остановился возле деревянной казармы по своей архитектуре, напомнившей мне школу. Здание стояло в стороне – особняком от других, потому что предназначалось для новобранцев. От моей школы оно отличалось тем, что внутри него не было дверей и еще помещение вместо классов делилось на отсеки, заполненные двухэтажными кроватями.

Мы высыпались из автобуса и по команде худощавого капитана отправились в казарму. Там, в длинном широком коридоре, он построил нас и произнес свою речь, из которой я четко понял, что должен, беспрекословно подчинятся командам всех старше себя по званию. Его слова были сказаны для того, чтобы отдать нас на попечение двум сержантам и уйти. А уж они тут же занялись выполнением бытовых задач, то есть обустройством. Чемоданчики, рюкзаки и прочие дорожные сумки мы сдали на хранение, определились с койками, на которых нам придется спать, затем построились и строем отправились в баню. Там нас остригли наголо, мы помылись и, одевшись в новую солдатскую форму, выданную старшиной, друг друга довольно сильно рассмешили. Не один месяц потребовался новобранцам, чтобы выглядеть настоящими солдатами.

В этой деревянной казарме я вместе со своими новыми друзьями прожил около месяца. Нас изо дня в день гоняли по плацу, заставляли учить уставы, по времени мы раздевались и одевались, его— время определял сержант, для чего зажигал спичку – стоило ей только прогореть, как мы должны были лежать в постели или же стоять в строю. Я очень уставал и спал как убитый, однако о Нате не забывал, как трудно мне не было. Она всегда у меня стояла перед глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.