Евгений Иванович Таганов
Морской царь

© Таганов Е.И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Часть первая

1

Он проснулся оттого, что загребущее движение правой руки провалилось в пустоту. Открыл глаза и долго соображал, куда делась Милида. В двухъярусных княжеских хоромах царила полная тишина, не слышно было даже храпящих внизу караульных. Подвешенная к потолку люлька Альдарика тоже была пуста. «Так она же в Хемоде», – вспомнил Дарник и усмехнулся своей забывчивости. Он же сам вчера проводил ее до аборикского града и смотрел, как жена в сопровождении Сигиберда и пяти женщин-тервижек по перекидному мостику входит в городские ворота, неся на руках Альдарика.

Думал ли он год назад, когда играл скромную свадьбу с Милидой в тервижском селище, что эта женитьба самым выгодным образом скажется на его нынешнем княжеском положении? Кто мог предположить, что здесь, в тысяче верстах от Сурожского моря, он встретит противника в лице града Хемода, чьи жители аборики говорят на том же готском языке, что и тервиги. И как весьма кстати придется наличие в его войске тервижской сотни, чтобы все закончилось выдачей хемодцами двух сотен кутигурских детей-заложников и выплатой дарникцам богатой дани.

Замириться-то хемодцы замирились, вот только свои ворота по-прежнему держали для обосновавшихся поблизости чужаков на запоре. С огромным скрипом удалось наладить лишь малый торговый обмен. Впрочем, абориков с их закрытым образом жизни можно понять. Во всей бескрайней Яицкой степи не было ни одного кочевника, кто бы относился к ним с симпатией, поэтому только предельная осмотрительность помогала выживать их городу-государству, как называли такие поселения ромеи.

Однако обосновавшееся рядом словенское становище с крепостными валами и деревянными избами мало походило на степное кочевье, и любопытство брало свое. Скоро тех немногих тервигов во главе с сотским Сигибердом, что допускались внутрь Хемода для торговли, стало не хватать и захотелось более тесных связей. А что может быть доверительней приезда в их город княжеской жены, тем более тервижки по крови?

– А если они возьмут и прямо на твоих глазах четвертуют и Милиду, и Альдарика, как они делали с кутигурскими детьми? – стращали Дарника воеводы.

– Ну, придется найти новую жену и родить нового наследника, делов-то! – усмехался им в ответ князь. Несмотря на десятилетний воеводский опыт, ему было всего двадцать пять лет, и веселые слова с его уст срывались чаще, чем суровые и важные.

И вот первая ночь без жены. Дарник протянул руку к водяным часам, поплавок-указатель показывал пять утра. А вдруг там действительно, в Хемоде, кто-то сейчас обижает его жену? Ну ведь не безумцы же аборики? Ведь уже испытали на себе действие его камнеметов, и это при самом спокойном отношении. Что же будет, если князь по-настоящему рассвирепеет? А с другой стороны, зачем они столь настойчиво хотели заполучить княгиню с княжичем в свои руки?

Вчера воевода-помощник Корней сообщил, что ратники уже перестали его называть Дарником Хитрым и снова вернулись к старому прозвищу – Дарник Рыбья Кровь. От приятных воспоминаний насчет своей хитрости князь улыбнулся. Когда по весне херсонский мирарх Леонидас и хазарин-иудей Самуил на берегу Сурожского моря едва ли не пинками побуждали его отправляться за Итиль-реку побеждать хищных кутигуров, они, наверно, и в самом кошмарном сне не могли предположить, чем это обернется. Неосторожно согласились даже с тем, чтобы он со своими словенами мог остаться потом княжить в этих степях.

– Давай-давай, делай что хочешь, только быстрей возглавляй войско и иди побеждай орду, как ты это умеешь.

Кутигуры же вместо того, чтобы отчаянно сражаться с вторгнувшимся к ним шеститысячным словено-ромейско-хазарским войском, попросили у него помощи, дабы вызволить из хемодского плена триста своих детей. А он человек уговорчивый: что его просят, то он и делает. Больше всех результатом недоволен был хазарский визирь-казначей Буним: за что платить словенскому князю и его ратникам тридцать тысяч дирхемов, если все ограничилось всего двадцатью пятью трупами в их союзном войске? А с другой стороны, как не платить, если набег кутигуров на Хазарию предотвращен и обойденный вознаграждением князь мог уже сам объединиться с полюбившими его ордынцами? Чтобы прижимистому визирю было не так обидно, Дарник умудрился точно так же слупить оплату за свои ратные труды и с кутигуров за освобожденных детей, и с осажденного Хемода за то, что полностью его не разрушил. Первые заплатили овцами, коровами и юртами, вторые – дирхемами, малахитовыми вазами и строительными бревнами. За что его, князя, и прозвали тогда Дарником Хитрым. Ведь никогда еще ни один воитель-наемник не получал столь великой добычи за столь малые ратные усилия!

Внизу, на первом ярусе, послышалось какое-то движение, будто кто-то тащил что-то тяжелое. Там располагалась гридница на шестерых караульных. Один из них обычно устраивался на полу поперек входной двери, чтобы снаружи никто не мог незаметно войти, а остальные с удобствами отсыпались на тюфяках на широких лавках гридницкой.

В ночной тиши самый тихий звук возрастал втрое. Вот прошли осторожные шаги, остановились, что-то прошелестело, еще шаги и скрип входной двери. «Куда это он?» – подумал князь. Малую нужду справляли в поганое ведро прямо в гридницкой и только по большой выходили во двор. Наверно, тот, кому приспичило, просто оттянул лежащего на полу в сторону от двери. У них там всегда кроме очага горел масляный светильник, чтобы сподручней было зажигать свечи на княжеском верху. И в щели откидной двери на верхнем ярусе постоянно виднелась тонкая полоска слабого света. Но сейчас из этой щели вдруг полезли вверх струи дыма. Пожар!

Рыбья Кровь вскочил и кинулся к двери. Едва приподнял ее, как лицо обдало дымным жаром. Внизу горела большая куча соломы. Прикрыв дверь, он глянул в сторону оконцев – маленькие, но протиснуться можно. А с сундуками что? В одном находилась княжеская казна, в другом – свитки и книги на словенском и ромейском языках, все их быстро не выбросишь! Он еще раз глянул в приоткрытую дверь. Наибольшее пламя было у основания лестницы, до лавок с караульными оно еще не добралось. Решившись, он схватил какую-то тряпку и, прикрыв ею лицо, в два прыжка сиганул по лестнице вниз.

Горе-караульные продолжали спать. Одного пнув ногой, второго скинув с лавки, в остальных запустив, что попало под руку, Дарник подхватил поганое ведро и выплеснул его на огонь, следом пошла в ход братина с остатками кваса. Все вокруг еще больше окуталось дымом. Подхватившиеся гриди кожухами и одеялами стали помогать князю сбивать пламя. В распахнутую дверь заскакивали уже наружные охранники. В десять взмахов пожар был потушен. Сильно обгорела лишь лестница и часть стены рядом с ней.

Явившийся в полушубке, надетом на голое тело, Корней сразу принялся выяснять причину пожара. Пепел от соломы ясно указывал на место возгорания.

– Это кто догадался прилечь возле лестницы?!

Грешили на караульного, что спал поперек входной двери, но тот ничего не помнил, мол, мне хорошо было и на кошме возле двери, хотя Дарник видел, что он спал чуть в стороне от двери или его действительно кто-то туда оттащил. При разбирательстве все шестеро были на месте. Князь попытался вспомнить, сколько караульных было в гридницкой, когда он туда спрыгнул, но точно сказать не мог, сам про поджог ничего не говорил и даже Корнея осекал, когда тот пару раз высказал такое предположение. Караульные со страхом ждали наказания, но Дарник остался весьма доволен собственным геройством при тушении, поэтому был само великодушие:

– На три месяца всех в углежоги, а там посмотрим, что с вами дальше.

Позже, когда все немного успокоились и разошлись по своим делам, он наедине все же признался воеводе-помощнику:

– Да, поджог был, но говорить о нем никому не смей. Князя поджигать не могут, это может быть только случайная оплошность. Выясняй втихаря.

Корней утвердительно кивнул – тайное дознание было его любимым занятием.

Воеводы один за другим прибывали к месту пожарища и облегченно выдыхали, видя, что все закончилось пустяком. Появилась и Евла, ромейка-тиунша над княжескими ткацкими и швейными мастерскими. Близко не подходила, издали сделала князю знак – провела пальцем по подбородку, что означало: давай встретимся в Корзине. «А почему бы и нет?» – подумал он и утвердительно дотронулся рукой до усов, усмехаясь сам себе: ведем себя ну точно деревенские подростки, чтобы родичи вокруг не догадались.

Назначив новой шестерке караульных приводить хоромы в порядок, Рыбья Кровь в сопровождении ромея-оруженосца Афобия и телохранителя-лура направился в Петлю.

Трехтысячный Дарполь медленно просыпался. Зажигались в избах и Длинных домах светильники и лучины, в конюшнях и хлевах слышалось тяжелое топтание скотины, в юртах, в крытых войлочными полостями палатках и «корзинах» позванивала посуда и курился плотный дымок. В этом месте Яик делал почти полную петлю, охватывая своим руслом участок земли две версты на полторы. А на перешейке получившегося полуострова как раз и находилась новая столица князя Дарника, прямоугольник двести пятьдесят на сто пятьдесят сажен. Двое ворот в крепостном валу вели на запад в открытую степь, двое других – на восток в Петлю.

Конь, словно понимая настроение хозяина, двигался шагом, не менее догадливые Афобий с луром тоже чуть поотстали, гадая, куда именно они едут: в Затон к корабелам, на Стрельбище или в Корзину. К их удивлению, князь миновал все три нужных тропы, выбрав просто противоположный край Петли, дабы спокойно по дороге все обдумать.

Неудавшийся поджог не столько злил, сколько раздражал своей дуростью. Это какими же глупцами надо быть, чтобы в этом краю, оторванном от больших селений на четыреста – пятьсот верст, избавиться от своего предводителя? А может, это совсем и не дурость, а точный расчет: убить князя, дограбить Хемод и преспокойно с новым богатством вернуться в Хазарию? Слегка озадачивало то, что поджигатель или поджигатели нарочно подгадали момент, когда в хоромах не оказалось Милиды с Альдариком. Не исключено, что кто-то имел свои виды и на его юную жену. Нет, определенно нужно было найти поджигателя. Однажды еще в лесном Липове его уже пытались подстрелить отравленной стрелой. Тогда лучника не нашли, все свалили на одного из безумцев, что время от времени объявляли ему кровную месть. А может, и там была попытка остановить его тогда еще воеводское возвышение?

Сзади послышался конский топот, это был глава городского гарнизона Гладила. Проспав пожар княжеских хором, тысяцкий хотел оправдаться важными сообщениями.

– За ночь из оружейницы третьей хоругви украли все наконечники для стрел… – начал воевода и чуть замялся.

– Ну! – потребовал князь.

– Найдена еще одна разделанная корова без шкуры с клеймом.

Шкура с клеймом указывала на принадлежность коровы той или иной хоругви.

– Хорошо, скажи Корнею заниматься этим, – спокойно распорядился Рыбья Кровь и продолжил свой путь.

Новые происшествия при всей их малозначимости подействовали на него еще сильнее, чем ночное покушение. Ничего подобного не могло случиться еще три месяца назад, когда войско, распрощавшись с ромейскими и хазарскими полками, принялось в горлышке Петли устраиваться на зимовку. Все полны были воодушевления, с утра до ночи возводя дома, бани, крепостной вал, конюшни, хлевы, юрты с утепленными палатками. Но едва разобрались с зимним жильем, всех как переклинило. Три четверти ратников разом превратились в никчемных бездельников, в голос провозглашая: мы воины, а не дворовые услужники, – и соглашались лишь на охоту, рыбалку, самое большое – на заготовку сена и дров. Расчет князя, что свободные от службы два дня из трех ратники непременно захотят заняться каким-либо ремеслом, с треском провалился. Подвели и воеводы, тоже отказываясь занимать земельные угодья и превращать их в свою родовую вотчину. Ну что ж, не хотите вы, сделаю все сам, решил Дарник и принялся заводить княжеские мастерские. Вот только какой прок в этих мастерских, если от них пока один расход. С огромным размахом ткалось сукно, валялся войлок, шились полушубки и теплые сапоги, сколачивались топчаны, столы, лари и лавки, обжигалась глиняная посуда. Но все бесплатно уходило на текущие нужды, мол, ты, князь, привел нас сюда в летней одежде и без теплых одеял, ты и должен обеспечить, чтобы все это у нас было. Рыбья Кровь соглашался и с этим, однако его покладистость оборачивалась ему боком – в тесных переполненных жилищах все чаще толковали о том, что князь уже не князь, а Главный рабовладелец, который хочет три тысячи ратников и триста их жен и наложниц превратить в своих послушных и бесправных невольников. А, убедив себя в этом, уже один шаг был к тому, чтобы начать воровать и портить все «княжеское».

Пытаясь докопаться, как такое могло вообще случиться, Дарник приходил к неутешительному выводу, что виноват слишком легкий поход. Мало того, что большая часть словен состояла из ополченцев-первоходок, раньше в сражениях не участвовавших, так к этому добавилась еще и победа над Хемодом с непомерно большой наградой. И вчерашние смерды легко убедили себя, что всё ими вполне заслужено, что они славные воины и до следующего похода могут ничем не затрудняться.

Да и то сказать, раньше он с войском всегда возвращался туда, где были податные людины, которые и налоги платили, и любую работу делали. Сейчас же Великая Степь после чумного мора совсем опустела и выжившие вольные кочевники совсем не стремились превратиться в послушных подданных. Слава богам, что в Дарполе остались более тысячи союзников: ромеев, хазар, горцев-луров, тервигов и толмачей-иудеев, что более покладисты, чем словене, но и они уже начинают поддаваться общему бездельному поветрию.

С наконечниками для стрел все понятно: какой бы большой ратная награда ни была вначале, но из-за игры в кости, из-за женских требований, из-за неравных обменов вещей добрая половина воинов еще до начала зимы полностью лишилась своего серебра, и наконечники для стрел стали самой подходящей заменой дирхемам и медным фолисам с фельсами. А вот с коровами совсем худо. Молоко, сметана и творог и без того с приходом зимы превратились в редкое лакомство и намеренное уничтожение коровьего стада – явный вызов Главному рабовладельцу и его воеводам-тиунам. Тем более что в войсковых бесплатных поварнях не переводится ни баранина, ни дичина, ни рыба – жри хоть в три горла.

Желая побыстрей избавиться от неприятных мыслей, Дарник повернул коня и поехал берегом реки в сторону Корзины. Это было место, куда он уединялся, когда слишком уставал от многолюдства. Если в других местах Петли тугаи успешно вырубались на жерди и дрова, готовя место под пастбища и пашню, то здесь вырубка была под запретом. И пробравшись через густой кустарник, Дарник со спутниками оказались на небольшой полянке с двумя «корзинами»: одна предназначалась князю, другая – сторожу Корзины и княжеской свите.

«Корзины» были дарпольской разновидностью кутигурской юрты, придуманной чудо-мастером Ратаем. Вместо тонкой обрешетки здесь использовался обыкновенный ивовый плетень на вбитых в землю кольях, который обтягивался с двух сторон войлочными полостями и был в самом деле похож на перевернутую вверх дном корзину.

Кони Евлы и ее охранника стояли уже у коновязи. Сама ромейка находилась в «корзине», энергично раздувая в хемодской железной печке, обложенной камнями, древесный уголь. Все вокруг быстро наполнялось дымным теплом. Отверстие в самом верху создавало внутри «корзины» рассеянный полумрак.

Вместо того чтобы броситься к князю, как это сделала бы Милида, или невозмутимо продолжать заниматься своим делом, как поступила бы стратигесса Лидия, Евла одним движением скинула через голову свое платье вместе с шерстяной безрукавкой и нижней рубашкой и, сверкнув своими аппетитными округлостями, нырнула на ложе под теплые одеяла, издав вскрик от холодной постели. Дарнику ничего не оставалось, как последовать ее примеру. Веселый смех, ойканье, шаловливые пальцы, сочные губы, обоюдное нетерпение, чтобы быстрей закончить первое соитие и сразу приступить к неторопливому, плавному, прочувствованному второму. Тут уже приходилось держать наготове ладонь, чтобы успеть закрыть ей рот, дабы не пугать женскими криками коней у коновязи и не тревожить сторожа с телохранителями.

«Все-таки хорошо, что я ее тогда не казнил», – думал он, отдыхая после хорошо проведенного любовного деяния. Прошлым летом, когда весть о чуме заставила его прятаться вместе с походной дружиной в Таврической степи, Евла с мужем-десятским сбежали с княжеской походной казной еще дальше в степь. Вырыв землянку, кое-как перезимовали, потом муж заболел и умер, а на Евлу наткнулся княжеский разъезд. От казни тогда предприимчивую ромейку спасла лишь беременность на последнем месяце.

– Как там твоя малышка? – вспомнив про Ипатию, спросил Рыбья Кровь.

– Хорошо. Она уже пробует ходить, только ей за что-нибудь надо держаться.

Теперь оставалось самое сложное: встать и отправиться по делам, под непременное бабье нытье о том, как хорошо побыть наедине еще чуть-чуть. Но сегодня с этим повезло.

– Ой, я уже два часа Ипу не кормила, – первой подхватилась с ложа Евла.

– Ну а «еще полежать, понежиться немножко», – с ее интонациями произнес он.

Она удивленно обернулась, поняла, что он дразнится, и весело рассмеялась. Дождавшись, когда Евла выскользнет за полог «корзины», Дарник и сам засобирался.

От Корзины он направился в Затон, где строились шестидесятивесельная бирема и четыре малых лодии. Бирема была его любимым детищем, о котором он переживал и днем и ночью: только бы удалось, только бы удалось! Не дали Леонидас с Самуилом год назад ему отправиться завоевывать на дромонах и биремах Египет, так теперь он сам завоюет себе Хазарское море. Только бы получилось, только бы получилось!

Сейчас бирема готова была почти наполовину, на ней даже возвели носовую камнеметную башенку. Лодии могли похвастать лишь реберным скелетом. Подъехав к биреме, Дарник прикинул расстояние от верха башенки до линии воды, получалось больше трех саженей. Афобий, перехватив взгляд князя, решил блеснуть своими корабельными познаниями:

– Оттуда запросто можно перебросить «ворон» на стену Хемода. И три сотни воинов очень просто могут ворваться в гости к аборикам.

Слова Афобия покоробили его. Даже княжеский оруженосец и тот не понимал, что Хемод с его мастерскими разорять нельзя – самим дороже обойдется.

У плотников был перерыв на трапезу. Из дымящегося котла молодая краснощекая повариха разливала им горячую похлебку. Дарник со своими спутниками охотно присоединился к ним, получив порции сытного бульона с мясом, морковью и луком.

– Не пора ли вторую бирему закладывать? – обратился он к главному корабелу Никанору на ромейском языке. Намеренно спросил о второй, показывая, что ни на миг не сомневается, что и первая построится как надо.

– Дерева хорошего нет. Из одних ракит хорошей биремы не получится, – посетовал тот, оглаживая свою волнистую русую бородку.

– Сколько надо бревен, чтобы ребра новой биремы собрать?

– Стволов шестьдесят толщиной в локоть.

Дарник вздохнул: значит, снова предстоит обращаться за хорошим лесом к тем же хемодцам. Вот тебе и враги, без которых не обойтись даже в таком деле.

По дороге на Стрельбище, снова уже в который раз он думал о снаряжении в верховья Яика похода за дубовым лесом. Раз аборики оттуда свои плоты пригоняют, то почему бы и дарпольцам уже этой весной их не пригнать. Однако вряд ли кого из воевод в разгар зимы обрадует такой поход. Хоть ты сам в него отправляйся.

На длинной, в полверсты, вырубке заканчивались последние приготовления к испытаниям. Ратай, в свои девятнадцать лет чудо-оружейник и чудо-придумщик, чье способности уже давно никем не оспаривались, даже не удостоил князя приветствия, лишь быстро глянул и продолжал готовить свой камнемет к действию.

Это были уже шестые испытания Большой колесной пращницы. Замысел Ратая был весьма заманчив: не возводить во время похода всякий раз новую Большую пращницу, а иметь готовую под рукой – скинул чехол, удлинил коромысло, насыпал десять пудов земли в корзину противовеса и метай по пять пудов камней на двести – триста саженей, легко разворачивая пращницу в нужную сторону. Однако пять предыдущих раз собранная машина от десятка выстрелов приходила в полную негодность: ломались толстые брусья станины, отлетала часть коромысла, выскакивали скрепы на стыках, переворачивалась сама пращница. Но сегодня Ратай применил новшества: вместо обычных гвоздей использовал винтовые гвозди, которые ему изготовил один из ромейских умельцев, наложил железные накладки на самые «хрупкие» места, а станину завалил мешками с землей. И теперь после двадцатого выстрела пращница лишь слегка поскрипывала, да пришлось несколько вылезших винтов подкрутить.

– А? Как?! – победно глянул главный оружейник на князя, сияя белесыми глазами.

– Когда умен, тогда умен, – похвалил Дарник и вручил Ратаю сорок дирхемов, десять из которых тот должен был раздать помощникам, десять оставить себе, а двадцать тайком вернуть назад. Чего не сделаешь, чтобы возбудить в дарпольцах тягу к богатству!

Глядя на Ратая, Дарник вспоминал самого себя четырнадцатилетнего, когда они с Клычем, побратимом из соседнего селища, придумывали локтевой щит с шипами, пращу-ложку, боевой цеп, лепестковое копье и даже соорудили боевую колесницу на двухаршинных колесах, слишком поздно сообразив, что по их лесам на колесницах много не наездишь.

В городе князя поджидал вернувшийся из Хемода Сигиберд:

– Милиду там принимают как настоящую царицу. С Альдарика вообще глаз не сводят, особенно им нравится, что твой сын носит готское имя.

– А ночуют они где? – Дарника больше интересовали жилищные подробности.

– Всех женщин разобрали по самым богатым семьям. Милида прошедшую ночь ночевала у старосты гильдии стеклодувов, эту ночь будет ночевать у старосты ювелиров.

Самым приятным для Дарника было то, что восторги Сигиберда слышали окружающие князя ратники и воеводы.

Вечером на Ближнем Круге, куда кроме Корнея и Гладилы входили Ратай и Сигиберд, решали, как быть с пропавшими наконечниками стрел и коровами.

– Пока наконечники не найдут, стрел на охоту не выдавать, – распорядился Дарник.

Советники недоуменно переглянулись между собой: а чем же охотиться? Большая загонная охота намечалась уже через два дня.

– Готовьте камнеметы, пращи и самострелы. Железа на наконечники нет и взять неоткуда. Кто захочет, может сдать свои доспехи на переплавку в наконечники.

Корней с Ратаем прыснули от смеха. Рыбья Кровь оставался невозмутимым.

– А с коровами что? – спросил Гладила.

– Объявить, что убийство коровы отныне будет приравнено к убийству человека.

После камнеметов для охоты это было уже не так вызывающе.

При возвращении в хоромы князь обнаружил, что, несмотря на соструганную с лестницы обгорелость, наверху нестерпимо воняет не только гарью, но и мочой, от выплеснутого им поганого ведра. Лучшим выходом было отправиться ночевать в Корзину, но если взять туда Евлу, то обидится стратигесса Лидия – Дарник знал, что обе наложницы ревниво ведут подсчет его посещениям.

Абсолютно все в Дарполе, включая умницу Корнея, были уверены, что их князь с Лидией стали полюбовниками еще во время Дикейского сидения, когда ночевали в одной горнице в захваченном словенами дворце дикейского стратига шесть лет назад. Иначе с какой стати она прибыла из Константинополя в хазарский Ирбень прямо перед переправой дарникского войска через Итиль. Вот так вошла в княжеский шатер якобы в гости и уже из него не выходила до самой Яик-реки. Лишь прибытие в Дарполь Милиды вынудило горделивую патрицианку переместиться в отдельное жилье. Внешне все подавалось как желание стратигессы продолжить «Жизнеописание словенского князя», написаное в Дикее отцом Паисием и имевшее большой успех в Константинополе и Херсонесе. А что там еще в ее душе на самом деле, кто это может знать? Ведь даже когда у них дело дошло до постели, она вела себя так, словно это ее совсем не касается, мол, делай со мной что хочешь, я тут ни при чем. Поначалу такое ее безучастие порядком озадачивало Дарника, но скоро он стал находить в этом даже какую-то милую женскую причуду: пылкости ему хватает с Евлой и Милидой, пусть будет и одна непылкость.

Из-за недостатка хороших бревен часть домов в Дарполе были построены из вертикально поставленных в два ряда жердей с толстым слоем глины между ними. Таким образом было возведено два десятка Длинных домов. В одном из них, называемом Ромейским домом, на пять камор, Лидия и жила. Рядом помещалась семейная пара ее слуг, в остальных трех каморах жили семьи двух ромейских декархов и семья комита Агапия, что для князя было весьма удобно: всегда можно сделать вид, что идешь к комиту поговорить о делах или поиграть в шахматы-затрикий, а заодно заглянуть и к наложнице.

Но сегодня Рыбья Кровь прошел прямо к Лидии, оставив двух караульных снаружи дома: не можете стеречь князя в тепле, будете стеречь в холоде. Стратигессу он застал за подготовкой к занятиям: уже месяц, как она обучала дюжину мальчишек, прибившихся к дарникскому войску еще в Ирбени, ромейскому языку и ромейской истории.

– Я к тебе сегодня на всю ночь, не возражаешь? – Дарник водрузил на стол кувшин с вином и мешочек с медовыми лепешками – любимым лакомством Лидии.

– Как приятно, когда князь еще спрашивает у меня разрешения! – чуть насмешливо улыбнулась она, откладывая перо и выставляя на стол блюдо с хемодским изюмом.

– Как продвигается мое жизнеописание? – кивнул он на свернутый пергамент.

– Оно застряло на отсутствии у тебя новых подданных. Я написала, что ты снова из князя превратился в главаря разбойного сброда. – Язвительности Лидии было не занимать.

Князь рассмеялся, наполнил кубки вином и один протянул ей. Продолжая стоять, они выпили. Хорошего роста и сложения, уверенная в себе и острая на язык, она неплохо подходила в качестве княгини, если бы только это место не было уже занято.

– Я сегодня подумала, почему бы тебе не начать чеканить собственные монеты, это и казну твою оживит, и в других странах твой вес подымет. Даже если твое княжество исчезнет, по монетам и через тысячу лет будут тебя помнить… – говорила она, к счастью не требуя от него немедленного ответа, а он, приникнув губами к ее шее, уже приступил к своему любимому ритуалу, давно доведенному до ловкости и быстроты боевого поединка: три движения на раздевание стратигессы, три движения на разоблачение себя и сорок – пятьдесят движений на разжигание женской страсти. Последнее, однако, было почти безнадежным делом – чтобы ввести Лидию даже в легкое любовное исступление, надо было потратить треть ночи. А сегодня на это не имелось ни желания, ни настроения.

В целом день, начатый поджогом, заканчивался совсем неплохо. «Интересно, подносят охапку сена к дверям Ромейского дома или сегодня мне снова повезет?» – думал Рыбья Кровь, засыпая.

2

Как и ожидалось, большая загонная охота с камнеметами, пращами и самострелами закончилась полным провалом: дичи набили в десять раз меньше, чем обычно.

Следом же случилась новая несправедливость князя: казнь невинного человека.

Воеводский Круг, куда входили все хорунжии, сотские и тиуны, неоднократно призывал Дарника как-то пресечь слишком безудержную игру в кости, расцветшую в Дарполе самым черным цветом, когда проигрывали и жену, и коня, и доспехи, и место в теплой избе. Но роль старшего брата, который грозит младшему пальцем за его шалости, была не для князя.

– Я не нянька, чтобы кому-то указывать, как ему себя вести, когда он не на службе, – отвечал он воеводам. – Думаю, удержать ратников от чрезмерного азарта может только страх смерти. Если вы все согласитесь, я готов посылать их на виселицу.

Воеводы переглядывались между собой и молчали. Тут, однако, как на заказ проигравший наложницу бродник набросился с кулачной скобой на своего более удачливого противника-лура, сломав ему челюсть, а когда его оттащили, он, чтобы не отдавать наложницу, перерезал ей горло. Убийцу выслали в дальнюю северную вежу, без права возврата в Дарполь, и Воеводский Круг единодушно высказался за смертную казнь для игроков в кости. При этом мало кто предполагал, что наказание будет исполнено, хотелось просто загнать слишком гибельную страсть в подпол, мол, спрячьтесь и не показывайтесь. Тем более что доносительство и в словенских рядах и у перенявших такое отношение союзников считалось последним делом.

Открытая игра действительно исчезла, но меньше играть не перестали, и как-то Гладила вечерней порой наткнулся на палатку, где шло самое разухабистое костяное сражение, и не придумал ничего лучше, чем сделать замечание насчет излишнего шума караульному, стерегшему палатку от появлений князя или Корнея.

– Ну и что, побежишь Рыбке пожалуешься? – засмеялся в глаза тысяцкому сторож.

Взбешенный его наглостью Гладила действительно помчался к князю, которого нашел у стратигессы. Там у Дарника с Лидией дело до постели еще не дошло, поэтому тысяцкого князь принял сразу, зная, что по пустякам тот его беспокоить не станет.

– Как быть с этими игроками? Может, тебе, князь, лучше самому туда пойти?

– Ступай и отведи их в караульную сам, – приказал ему Дарник.

Чуть поразмыслив, Гладила направился к хорунжему Янару, который, полагая, что это приказ князя, взял ватагу своих хазар, окружил палатку и всех, кто там был, повязал и отправил в караульную.

За ночь друзья задержанных взбаламутили многих своих знакомцев, и утром к князю пожаловала полсотня ходатаев с просьбой помиловать глупых и азартных.

– Ну вы сами понимаете, что полностью я их помиловать не могу, – с сочувствием и пониманием отвечал им Дарник, зная уже результат ночного расследования Корнея. – Давайте сойдемся на половине наказания. Или, хотите, вообще можете их выкупить. В Хазарии выкуп из плена хорошего воина стоит сто дирхемов, значит, вам нужно собрать шестьсот дирхемов, и игроки будут тотчас освобождены.

– Как шестьсот, их ведь только четверо? – изумились ходатаи.

– Двое из них словене, значит, имеют напарников-побратимов, – напомнил князь.

Данному неписаному закону был уже добрый десяток лет: за проступки одного отвечает он сам и его вполне невинный напарник. Когда-то это нововведение Дарника в Липове в три раза уменьшило количество войсковых нарушений. Действовало оно и сейчас, часто превращаясь в забавное зрелище: например, когда виновного с напарником приговаривали к позорному столбу – «пока из шкодника не выйдет пуд дерьма». И вот сидели оба соколика две недели, а то и месяц на короткой цепи, тут же на земле и спали, завернувшись в одеяла и войлочную кошму, тут же и нужду справляли, а в полдень им подавали поганое ведро, куда они под хохот зрителей подбирали совком с земли собственные отходы. Полное ведро означало конец наказанию, но попробуй его еще наполни. Вдвоем это, конечно, выходило сподручней.

Хуже бывало, когда ратников приговаривали к «удачному полету» – при котором осужденного с петлей на шее ставили на высокий чурбачок, где он мог либо соскользнуть и удавиться, либо каким-то образом освободить связанные за спиной руки и остаться живым и свободным. То есть как бы уже и не князь, а сама судьба выносила виновнику приговор. Находились ловкачи, которые по два-три раза попадали на эти чурбачки и оставались в добром здравии. Зато если в петле погибал твой невинный побратим, это ложилось на счастливчика несмываемым пятном. В ромейской, лурской и хазарской хоругвях также применялась порка кнутом, но князь для своих словен такого не признавал: мол, бичевание только для рабов и смердов, а не для воинов.

– Поэтому надежней все-таки выкупить, – посоветовал Рыбья Кровь ходатаям, тут же при них отдавая распоряжение нарастить двухпетельную виселицу до шести петель.

Князь ускакал по делам, а смущенные ходатаи продолжали чесать затылки.

– Ловко он вас, – подначил их один из новолиповских ветеранов. – Теперь даже если он их всех повесит, виноваты будете вы, что не смогли собрать нужную казну.

В тот же полдень на Судебном дворе при стечении двух сотен выборных зрителей состоялся княжеский суд. За длинным столом на возвышении сидел Рыбья Кровь и шесть воевод: Гладила, Корней, Агапий, Янар, Сигиберд и хорунжий луров Нака. В десяти шагах перед судейским столом в ряд стояли шестеро подсудимых: двое горцев-луров и двое словен со своими напарниками-побратимами. Так получилось, что в игре по одному словенину и луру вышли победителями, и по одному – проигравшими. Дарник долго тянуть разбирательство не стал, только выяснил, кто что выиграл и проиграл, и объявил, что сегодня ограничится половинным наказанием, и велел тех, кто выиграл, отпустить, а двух проигравших вместе со словенским побратимом повесить.

Услышанный приговор сильно смутил друзей подсудимых: они-то полагали, что половинный приговор – это позорный столб, ссылка или пусть даже продажа в рабство в Хемод. А тут на тебе! Некоторые еще надеялись на «удачный полет». Но нет, вместо чурбачков осужденным подставили маленькую скамеечку, и на нее подняли троих приговоренных с петлями на шеях. Если чернявый горбоносый лур, награжденный медной фалерой за ночной бой с хемодцами, и игрок-словенин, участник Критского похода, принимали наказание со стоическим самообладанием, то напарник словенина был совсем юным необстрелянным ополченцем и из глаз у него потоком катились слезы.

Видеть это было невыносимо, и князь подал знак палачу выбить скамейку. Несколько женщин вскрикнуло, часть мужчин отшатнулось, многие зрители еще с напряжением ждали, что вот-вот палач по знаку князя перережет удавки. По ногам дергающихся бедолаг стекали ручейки мочи. «Впредь буду только головы рубить», – пообещал сам себе князь, смущенный этим дополнительным унижением висельников.

Словене-ополченцы, как всегда, смотрели на князя с неким мистическим страхом: по их представлениям в момент большой ярости допускалось убивать кого и как угодно, но, остынув, тем более на следующий день лишать человека жизни, особенно невинного, являлось тяжким грехом. Но князь был сама безмятежность: воеводы за это голосовали, я пообещал наказывать только наполовину – чего еще вы от меня хотите?

И вместо князя затаенный гнев ратников обрушился на отпущеных на свободу двойных везунчиков. В тот же вечер игроку-луру в проулках между юртами перерезали горло, а напуганный этим игрок-словенин вместе с напарником на следующий день попросились у Дарника на самую дальнюю сторожевую вежу, куда тут же и убыли.

– Теперь ни хазары, ни луры, ни ромеи, ни тервиги ни за что не согласятся, чтобы у них были напарники-побратимы, – мрачно предрек Корней.

Рыбья Кровь и сам понимал, что перегнул палку, но это только еще сильней злило его. Ведь, случись такое во время похода, никто бы и не пикнул. Значит, если хотите считать себя воинами, то и терпите воинскую суровость, а хотите милосердия, то признавайте себя простыми мирянами, которые не ведают, что такое ратный закон.

Наверно, объясни он все это хотя бы Ближнему или Воеводскому Кругу, и кривотолков в Дарполе удалось бы избежать. Но тут подошла пора забирать из Хемода Милиду с ее тервижками, и князь на время отвлекся от текущих дел.

Если неделю назад женщин к аборикам отвозили на двуколках, то теперь их заменили сани, и по легкому снежку катить на них было любо-дорого.

Подъемный мост был уже опущен и на берег аборики выносили клетки с гусями и утками, корзины и мешки. Едва Дарник с Янаром и мужьями других тервижек выбрались из саней, как из ворот показались Милида и жена Янара Квино с младенцами, а за ними еще четыре тервижки в сопровождении нескольких разодетых хемодских женщин. Вынесенные клетки и корзины оказались подарками, которые едва поместились на сани, почти не оставив места для воссоединившихся семейных пар. Гостьи тепло попрощались с хозяевами, и санный поезд тронулся в сторону Дарполя.

– Все было очень хорошо, – щебетала Милида, ласкаясь щекой о полушубок Дарника. – Вот попробуй, – она протянула ему маленький мешочек. В нем находились продолговатые липкие фрукты. – Это финики.

Дарник попробовал – было действительно очень вкусно.

– Там у них и сады, и виноград, – продолжала жена, уже почти не делая ошибок в словенской речи. – Они готовы у нас покупать и колбасы, и солонину, и копчености.

– Моя ты торговка! – посмеивался Рыбья Кровь, держа в руках сверток с Альдариком. Тот не спал, серьезно разглядывая круглыми серыми глазенками отца.

– Смотри, что еще мне подарили! – Милида распахнула повязанный на шее пуховый платок, чтобы показать золотое ажурное ожерелье с полудюжиной самоцветов.

Дарнику стало неловко: с тервижками они посылали лишь две медвежьих шкуры, водяные часы и три шелковых отреза, ответный подарок хемодцев явно это превосходил.

Наклонившись, он поцеловал жену в висок, с жадностью вдыхая ее вкусный запах. Что-то насторожило его, он поцеловал еще раз: висок и лоб Милиды горели. Да и в глазах был какой-то нездоровый блеск.

Пока домчались до Дарполя, жар у Милиды еще больше усилился. И в хоромы на верхний ярус Дарник вносил жену уже на руках. В городе удивление и зависть к богатым гостинцам быстро сменились злым слухом: княгиню отравили!

Она не кашляла, не задыхалась, не сопливилась, вот только мелко дрожала и погружалась в полубред. Альдарика отдали янарской Квино, благо с ним пока было все в порядке, и в хоромы сбежались все дарпольские лекари: от ромейских хирургов до лурских шаманов и словенских знахарей. Сразу начали варить какие-то травяные настойки, советовать всевозможные окуривания, растирания, кровопускание. Последнее князь категорически запретил, выгнал и шамана с его чадящими палочками, растирать Милиду взялся сам. Приказал лучше топить и снизу и наверху, а потом разделся и взобрался к жене под одеяло. От его теплого тела ей как будто стало чуть легче. Но, когда он попытался покинуть постель, она снова начала бредить. И, коротко отдав воеводам и тиунам распоряжения по хозяйству, он вернулся на ложе. Так и провел трое суток не отходя от жены, меняя ей пропотевшие рубашки и сам сажая на ночной горшок. «Только не это! Только не это!» – повторял про себя как заклинание – нежданная смерть жены могла изменить весь смысл его дарпольского существования. Рядом присутствовала лишь пожилая жена Сигиберда, подкладывая в очаг древесный уголь и подавая для Милиды теплое питье. Да иногда заходил Корней сообщить, что происходит в городе. Все дарпольцы любили свою княгиню, и теперь там готовилась ни много ни мало война против вероломных абориков. Напуганные этим старейшины Хемода то присылали какие-то снадобья, то направляли в Дарполь лучшую хемодскую лекарку.

Наконец на четвертый день Милиде стало чуть лучше, она даже попросила куриного бульона и пошла на быструю поправку.

Не успел, однако, Рыбья Кровь вернуться к своим княжеским делам, как в столице случилось новое происшествие. На этот раз бунт подняли женщины. Подавляющее их большинство составляли рабыни или девицы из веселых домов Хазарии. Чтобы они не ушли назад с хазарским и ромейским полками, князь обязался всем им каждый месяц выплачивать по одному дирхему только за то, что они остались с войском на зимовку. Однако некоторым из них жизнь верной жены или наложницы вскоре показалась слишком пресной. И как только нашелся хороший вожак в юбке в лице бой-бабы Вереи из Ирбеня, как в Дарполе образовалось сразу три Веселых юрты, где помимо телесных услад рекой лилось ячменное вино, пели озорные песни и даже плясали. Верея завела себе шестерых сторожей, но их охрана оказалась не слишком надежной против бывалых бойников, и тогда она обратилась к Дарнику за покровительством над Веселыми юртами, мол, спокойствие в городе – твоя, князь, прямая забота, и заодно пообещала выплачивать в городскую (то есть в княжескую) казну по 5 дирхемов в месяц с каждой своей юрты. Рассмеявшись от такого предложения, князь легкомысленно принял его, не очень задумываясь о последствиях.

Сначала все шло хорошо, в городе даже прекратились насилия над женщинами, когда по ночам их похищали рядом с собственным жильем и, накинув на голову мешок, быстро, по-заячьи удовлетворяли свои жеребячьи потребности.

Но затем красотки Веселых юрт стали разгуливать по городу в дорогих монистах и шелках, и благочинные жены с полуженами, как в Дарполе называли наложниц, не выдержали. Явились к князю с требованием запретить срамным девкам шастать по городу и зазывать к себе их мужей и чтобы князь не платил им свой заветный дирхем.

– Вот только мне больше делать нечего, как разбирать ваши бабьи свары! – сердито отмахнулся от них Дарник. – Хотите – сами открывайте свои Веселые юрты, изголодавшихся ратников на всех вас хватит.

Не удовлетворившись таким ответом, благочинные принялись обрабатывать своих мужей и полумужей. И те вскоре в самом деле «обнаружили», что князь, берущий мзду с Веселых юрт, – позор и бесчестье! Пошли толки о народном вече, мол, князь для походов, а в городских делах решение надо принимать общим обсуждением и согласием. Казнь невиновного побратима, глупость с камнеметной охотой, объявление смертной казни за убийство коровы и умаление княжеского ранга позорным сводничеством – об этом отныне все резче и громче говорили в каждом дарпольском жилище.

– Вече так вече, – смиренно согласился на Воеводском Круге Рыбья Кровь. – Только я на этом вече должен выступить первым.

Воеводы-ветераны лишь тревожно переглянулись от такой княжьей покладистости: знали, что ничто другое не может разозлить Дарника больше, чем узаконенный народный ор. Их опасения полностью оправдались.

Едва на Торговой площади сколотили помост с железным билом, тут же состоялся и главный сход дарпольского населения. Возле помоста теснились словене, союзники занимали места поодаль, запасшись лучшими толмачами, чтобы ничего из речи князя не пропустить и дабы не мешать словенскому большинству.

Проводить Дарника от хором до лобного места явились лишь Корней и Ратай, остальные словенские воеводы для своей безопасности предпочли занять места вблизи союзных сотен, у кого с кем из союзников были более дружеские отношения.

– На моих дозорных, ромеев и луров ты полностью можешь положиться, – нашептывал дорогой князю воевода-помощник.

Дарник будто и не слышал. Плотная толпа на Торговой площади молча смотрела на приближение их конной троицы. Остановившись у края площади, князь несколько мгновений обводил взглядом настороженные и отнюдь не дружеские лица, потом слез с коня и, жестом приказав Корнею с Ратаем не следовать за собой, двинулся к помосту. Толпа расступалась, пропуская его, и тут же следом смыкалась.

Поднявшись на помост, Дарник снял с себя корону и трижды подкинул ее в воздух. Два раза поймал нормально, а на третий раз намеренно сделал неловкое движение и подхватил корону уже у самого настила. По толпе прошелестел легкий смешок – всем понравилось это символичное освобождение князя от своего единоначалия.

– Раньше, когда я отправлялся в поход, я всегда был уверен в своей победе, – звучно заговорил Рыбья Кровь, держа корону в руках. – Кроме хорошо обученных воинов мои победы держались еще на трех вещах: на сомкнутом боевом строе, камнеметах и напарниках-побратимах. В свой поход с вами я отправился, не имея прежней уверенности. Более того, я почти не сомневался, что потерплю первое в своей жизни поражение. Но мой бог-хранитель спас меня вместе с вами, даровав вместо войны союз с кутигурами и легкую победу над Хемодом. Сначала я очень радовался этому, но теперь понимаю, что незаслуженная победа подрывает боевой дух войска сильнее, чем поражение. Я думаю, вы и сами прекрасно видите и понимаете это. Мои попытки лучше обучить вас ни к чему хорошему не привели, вы и так уверены, что все знаете и умеете. Сейчас вы собрались на вече, чтобы лишить меня городской и судейской власти, ведь от побед под моим началом вы вряд ли захотите отказываться.

Князь чуть помолчал, давая толмачам возможность лучше переводить союзникам.

– Хочу сказать, что больше я никого из вас наказывать не буду. Чтобы наказывать воинов, их надо уважать. Увы, за последнее время у меня все меньше причин вас уважать. С городским вечем вы это хорошо придумали. Теперь мне не придется назначать даже своего наместника – вы его выберете сами. Это для него. – Дарник положил корону на подставку, где лежала железная кувалда для била, и оглядел ближайших ратников строгим взглядом, словно спрашивая: всё ли они хорошо поняли.

– А ты как же?! – раздался голос из задних рядов. – Бросаешь нас?

– Нет, не бросаю. Если вы захотите, то я весной приду и поведу вас в новый поход.

– А сейчас что?.. Почему весной?.. Откуда придешь?.. – послышались крики.

Князь поднял руку. Всё немедленно стихло.

– Я хочу набрать пять сотен воинов и пойти с ними до весны в зимний поход на Левобережье Яика. Кто хочет, может записаться у моего знаменосца. – С этими словами он спустился с помоста и сквозь толпу направился к своим хоромам.

Если Дарник хотел как следует взбудоражить весь город, то это ему с лихвой удалось. Про вече тут же было забыто, напрасно горлопаны-учредители пытались призывать к выбору наместника. Разбившись на мелкие кучки, ратники расходились с Торговой площади, обсуждая, что именно затеял их князь. Мало кто понимал, куда и зачем нужен этот зимний поход, причем силами одной хоругви. Для глубокого разведывательного рейда хватило бы и одной сотни конников. Потом самые умные и проницательные объявили, что таким образом князь хочет отделить своих сторонников от бунтовщиков. Среди гридей-ветеранов свежа была память о том, как Дарник прошлой зимой в Таврической степи увел смольскую ватагу с обустроенной зимовки, оставив предавших его гридей без коней и камнеметов. И пополз новый слух, что таким образом Рыбья Кровь хочет увести преданных ему ратников в кутигурскую орду.

Уже со следующего дня записываться в походное войско потянулось большинство дарпольцев – ну как было выставить себя слабаками и боязливцами! Князь придирчиво отбирал, объясняя, что нужного снаряжения у него достаточно только на пять сотен, и стало понятно, что он действительно собирается в зимний поход.

Стараниями Ратая из Петли через Большую протоку Яика, где течение было помедленней, а лед потолще, были наложены скрепленные между собой доски, по которым на руках стали перекатывать на Левобережье колесницы. Потом так же осторожно в поводу перевели и лошадей. Походные повозки Дарник решил не брать, ограничиться десятью колесницами с камнеметами и еще пятнадцатью с палатками, одеялами и спальными тюфяками. Особенно придирчиво приходилось отбирать припасы: те же наконечники для стрел, фураж для лошадей, колбасы, вяленую рыбу, сухари для людей. Всех одели в теплые лурские бурки, войлочные сапоги и шапки-треухи.

Две недели сборов подходили к концу, когда настоящий вой подняли воеводы, вдруг осознавшие, что остаются и без князя, и с вечем неуправляемых ратников.

– Они попытаются захватить и разграбить Хемод, – пугались одни.

– Снова начнется игра в кости и пойдет резня всех со всеми, – утверждали другие.

– Разделят между собой войсковую казну и всю ее промотают, – ныли третьи.

– Что будет с женщинами? Ведь могут не пожалеть и твоих трех жен с Альдариком, – кликушествовали четвертые.

Свои опасения возникли и у союзников.

– Мы, если что, подадимся в Хемод, – говорили тервиги и толмачи-иудеи.

– Мы, скорее всего, построим себе новое городище, – объявили ромеи.

– А мы уйдем в Ирбень, – предупреждали луры и хазары.

Милида и Евла были в отчаянье – младенцы не давали им отправиться с князем. Лидия понимала, что зимний поход не для нее, но тоже показывала Дарнику миску, в которой она вскроет в горячей воде себе вены, если что пойдет не так.

Однако Дарник уже закусил удила. После самого бескровного и добычливого похода он наконец чувствовал себя взявшимся за настоящее ратное дело. Расчет его был прост: двинуться по левому берегу Яика до самых Рипейских гор, найти железо и самоцветы – источник хемодского богатства – и основать новую столицу. Одни тамошние железные рудники и дубовые леса стоили десятка набегов на степняков.

И все же нашлось возражение, которое смогло его остановить. Буквально накануне переправы последних походников через Яик Корней привел в княжеские хоромы свою Эсфирь, красавицу-иудейку, владеющую пятью языками.

Чуть притушив огонь завлекательных глаз, Эсфирь рассказала князю о хазарских замыслах относительно Дарника. Мол, визирь-казначей Буним перед своим отбытием в Хазарию все ей подробно расписал. Что в случае смерти князя Дарполь немедленно займет хазарское войско и получит все те выгоды, что хотел получить Рыбья Кровь.

– Зачем ты мне это говоришь? – недоверчиво заметил князь. – Разве ты не на хазарской стороне?

– Я и Буним на стороне рахдонитов, нам слишком большое возвышение Хазарии никогда не было выгодно.

Дарник знал, что рахдонитами назывались иудейские и согдийские купцы, которые испокон веков держали караванный путь из Империи Тан в Романию и дальше на запад. Магометанское вторжение в Персию перекрыло Южный путь, а степные войны и чума нарушили Северный путь из Хазарии в Хорезм и к ханьцам. Кроме того, оказавшись волею случая у стен Хемода, сам князь обнаружил еще один весьма выгодный путь от Рипейских гор по Яику и по морю в Персию, и именно это стало главной целью основания здесь его новой столицы. И теперь он очень живо представил себе, как даже небольшое хазарское войско легко займет Дарполь, пока он будет геройствовать на далеком севере.

– А мое возвышение здесь, значит, рахдонитам выгодно?

– Твоей жизни хватит лишь на то, чтобы возвыситься до Хазарии, – жестко отрезала Эсфирь. Корней даже дернул ее за руку: с ума сошла так говорить с князем!

Но Дарник никогда не сердился на справедливые дерзости, тем более столь похожие на правду. Кругом выходило, что как он ни старался выскочить из простоватых воителей во что-то более значимое, это ему так и не удалось. Снова скукожился до малого воеводы, просто потому, что ему лень заниматься укрощением смердов, так и не ставших настоящими воинами.

– А как по-вашему, я могу сейчас развернуть все в обратную сторону? – обратился он одновременно к ним обоим. – Сказать, что я просто так пошутить изволил?

– Можешь объявить, что тебе приснился вещий сон, что именно тебе надо делать, – предложил свой выход Корней.

– Или можешь договориться с воеводами, что остаешься при условии отмены веча. А зачинщиков смуты немедленно повесишь. Это сразу закроет всем рты, – как самое простое и обыденное высказала Эсфирь.

Корней с Дарником даже переглянулись от такой ее прыти.

В тот же вечер во двор к князю явился весь Воеводский Круг. Гладила держал в руках закрытую крышкой братину, в которой находилось двадцать восемь белых и три черных камушка – итог их голосования:

– Мы уже выбрали себе наместника, и это ты, князь!

– Так ли это? – пытливо глянул на собравшихся Рыбья Кровь.

– Так… Так… Так! – загомонили воеводы.

– Стало быть, и порядок у нас остается, как в военном стане?

– Так… Так… Так!

– И горлопанов, которые кричали о вече, вы выдаете мне головой?

Воеводы, они ведь к вечу не призывали, тут же с облегчением подтвердили:

– Головой их… Головой… Головой!..

Князь не кровожадничал, остановился лишь на двух самых крикливых зачинщиках.

На их казнь ратники собирались без особых сожалений. Ведь князь не стал вспоминать о напарниках горлопанов, поэтому все относились к этому как к некоему жертвоприношению, призванному восстановить в Дарполе прежний порядок, многим также не терпелось посмотреть на действие машины по отрубанию голов, которую придумал Ратай по просьбе Дарника сразу после казни игроков в кости.

Машина представляла собой длинные дощатые ножны на невысоких опорах, в которых находилось широкое, длинное железное полотно со скошенным острием и круглое отверстие для шеи осужденного. К полотну была прикреплена длинная веревка, закрепленная на белой лошади, которую горячили и сдерживали двое коноводов. Именно по масти этой лошади ратайская машина получила чуть позже название «Белая вдова».

Перед тем как в отверстие машины была вставлена голова первого горлопана, глашатай громко объявил, что за плату в сто дирхемов осужденный может быть освобожден. Зрители переглядывались и молчали. Князь подал знак – помощники Ратая застучали молотками по железу, коноводы отпустили лошадь, та рванула прочь, полотно «Белой вдовы» коротко скрежетнуло по ножнам, и голова казненного большой тыквой отскочила от тела, обдав кровяным фонтаном первый ряд зрителей. Вроде бы все коротко, деловито и отстраненно, но в этой деловитости почему-то было больше жестокости, чем если бы голову рубил обыкновенный палач. Позже воеводы единодушно с глазу на глаз подтвердили это личное ощущение князя.

Пока возвращали и впрягали лошадь для второго раза, среди ратников прошло небольшое шушуканье, и к ногам Дарника легла россыпь золотых и серебряных монет вместе с кучкой женских украшений. Как потом подсчитали, стоимость выкупа была не выше восьмидесяти дирхемов, но придираться особо никто не захотел: довольны остались все, включая князя. Теперь ему уже определенно нельзя было никуда уезжать, согласие с дарпольцами не только утвердилось, но даже окропилось нужной жертвой.

Зимний поход тем не менее все равно состоялся. Из отобранной Дарником хоругви отказников нашлось человек сорок, остальные продолжали рваться в путь, дабы заслужить уважение князя и не стать посмешищем для остального войска. Возглавил походников липовец Потепа, известный своей силой и молодечеством. Его помощниками назначены были ученый писарь Бажен и один из десятских Сигиберда, якобы для мудрого совета, а больше на случай встречи с единоплеменниками абориков.

Было объявлено, что хоругвь направляется по старой караванной дороге в Хорезм. Князь с Корнеем провожали потеповцев верст десять, после чего княжеский разъезд повернул своих коней восвояси. По уговору хоругвь должна была двигаться на восток еще полдня, потом переночевать и повернуть на север и вдоль левого берега Яика подниматься насколько возможно до верховьев реки, чтобы найти источник снабжения Хемода железной рудой, горючим камнем и самоцветами. В драку не вступать, только торговать, на что походникам даны были четыреста аршин хорошего сукна и пятьсот дирхемов.

3

– Скажи князю: кутигуры идут! – Крик ворвавшегося в княжеские хоромы дозорного был хорошо слышен и на верхнем ярусе.

Дарник с Корнеем, Ратаем и Сигибердом как раз составляли список новых закупок в Хемоде и лишь озадаченно переглянулись между собой.

Первым среагировал Корней:

– Вся орда, что ли?

– Не, посольство, скорее всего, – предположил оружейник.

– Судя по крику, очень большое посольство, – заметил Сигиберд, за год тесного общения со словенами вполне перенявший вечную насмешливость молодых воевод.

– Афобий, доспехи! – громко позвал князь оруженосца.

Ближние советники заспешили на выход – самим облачаться.

Когда Дарник вышел из хором, во дворе и по всему городу шло общее приготовление к встрече то ли союзников, то ли противников: седлались кони, из оружейниц выдавали щиты, сулицы и самострелы, полусотские созывали свои ватаги.

К князю тем временем прибыл новый дозорный с более подробными вестями:

– Идет союзная орда под предводительством Калчу. Без передовых застрельщиков. Вперемежку с повозками и мальчишками.

Последнее означало простое кочевое перемещение, а не военную изготовку.

Теперь можно было чуть расслабиться и сделать радушное лицо.

– Камнеметчики все на местах! – бодро объявил, подбегая, Гладила. – Катафракты вот-вот будут готовы.

– Молодец, – похвалил Дарник, раздумывая, выезжать ему за ворота или принимать гостей в самом городе. На вал подниматься не хотел – не княжеское дело изображать опасливого стражника. Глазами искал Корнея – чтобы того послать навстречу Калчу. Воевода-помощник уже сам подъезжал к князю во всем щегольском великолепии: синем плаще с золотой окантовкой, гладком шлеме с хвостом конских волос, выпуклом стальном нагруднике с четырьмя красными треугольниками старшего хорунжего.

– Так мне выходить вроде? – не спросил, а скорее заявил о своем задании Корней и направил коня к Рипейским воротам.

– А что сказать, знаешь? – вдогонку ему крикнул Дарник.

– Да уж как-нибудь, – донес ветер хвастливый ответ сметливого воеводы.

Любопытство все же победило – князь поднялся на вал в угловое северное гнездо, где два стрелка укладывали на ложе камнемета пяток каменных «яблок» и готовились взяться за натяжную лебедку. Рыбья Кровь строгим взглядом остановил их рвение: еще нечаянно сорвется тетива – будет гостям «дружеский прием».

Орды видно еще не было, но передовой кутигурский отряд в полсотни всадников уже показался. Навстречу ему из ворот выехал Корней со своим оруженосцем. В двухстах саженях от городского вала обе стороны чуть переговорили, и воевода поскакал назад.

Его доклад спустившемуся вниз князю был краток:

– Из шести улусов пришли пятеро. Калчу во главе. Предлагают встретиться не в городе, а в поле: пятьдесят наших воевод, пятьдесят их. Если ты хочешь как-то иначе, то можем им сообщить.

Дарника такой расклад немного удивил: с каких пор Калчу опасалась со своими тарханами приближаться к Дарполю и без охраны входить в него? А впрочем, когда она с кутигурским войском уходила, никакого города еще не было. Может, в этом дело?

Сидеть на мерзлой земле никому не хотелось, поэтому гриди вынесли на ипподром-ристалище множество лавок, три десятка козел и повозочные щиты-стены, превратив их в длинный стол-подкову. Кутигурские конники привезли несколько котлов с жареным, вареным и тушеным мясом и десяток бурдюков с хмельным кумысом, дарпольские поварни ответили им котлами каш, подносами жареной рыбы, лепешек, пряников, блюдами орехов и фруктов, остатками медов, виноградных и ячменных вин.

Все воеводы были при оружии: у кутигуров – булавы и кистени, у дарникцев – клевцы и мечи. При Калчу сидели два седовласых тархана, которым она не забывала оказывать знаки внимания и почтения, а также переводила с хазарского на кутигурский, но сомнений, кто из гостей самый главный, ни у кого не возникало. Кутигурские старейшины к еде почти не притрагивались, зато пристально смотрели на князя, отчего тот чувствовал себя чуть неловко: что, прежде не могли меня как следует разглядеть?

Сама степная воительница за прошедших четыре месяца порядком осунулась, потухшие глаза добавили пару лишних лет, а во рту исчез еще один зуб. Зимняя одежда непривычно округляла ее маленькую худенькую фигурку, а меховая руковичка на правой руке удачно скрывала отсутствие трех пальцев – результат Первой кутигурской войны шесть лет назад, когда Дарник всем пленным женщинам приказал отрубить пальцы, чтобы больше не пытались воевать наравне с мужчинами. Спросив о здоровье князя, его жены и сына (откуда только успела узнать, ведь при ней Милида еще не успела приехать?), Калчу ответила на расспросы о своих детях и родителях, после чего, наконец, приступила к делу:

– Ты всех нас отравил словами о включении в орду чужих племен, которые сделают нас непобедимыми. Вот теперь бери нас и владей!

– То есть как – владей?! – опешил от ее слов князь.

Сидящие рядом улусные тарханы с непроницаемыми плоскими лицами одобрительно кивали головами в знак своего согласия с главной командиршей.

– А вот так! Мы ушли из Большой Орды и решили выбрать себе своего кагана. Но с пятью тысячами воинов орда слаба и может быть покорена более сильными племенами, поэтому нам лучше слиться с твоим войском. А так как ты сам подчиняться никому из нас не станешь, то тебе и быть нашим новым каганом.

Далее из разговора выяснилось, что в Большой Орде Калчу и бывших с ней у Хемода тарханов обвинили за союзничество с Дарником в трусости и предательстве, и им оставалось либо сдать булавы и превратиться в «пастухов», либо стать Черной Ордой изгоев, которой никто не помогает. Одно из тарханств выбрало долю «пастухов», четверо поддержали улус Калчу, и вот теперь они все здесь.

Рыбья Кровь был совершенно обескуражен сей кутигурской простотой.

– А если бы вы пришли, а меня здесь нет: умер или в поход ушел? Почему нельзя было сперва послов ко мне заслать?

– Все случилось так быстро, что у нас просто не было времени. А еще мы боялись, что послам ты откажешь. А когда увидишь нас всех, то отказывать тебе будет труднее, – невозмутимо объяснила Калчу.

– Но ты же сама понимаешь, что так просто все не делается, – в растерянности продолжал укорять князь.

Калчу все прекрасно понимала, поэтому предпочла не ввязываться в ненужный спор: главное сказано – остальное можно обсудить и позже.

Пять тысяч воинов с их семьями составляли не менее тридцати тысяч человек и ста тысяч крупного и мелкого скота. Поэтому получалось, что не они отдают себя во власть князя, а скорее его со всем войском принимают под свое крыло, хотя на словах все звучало наоборот. Это понимали и дарникские воеводы, при гостях не выражавшие свое мнение. Отыгрались они на князе уже при возвращении в Дарполь:

– У кутигуров каганами становятся только самые знатные тарханы, при первом недовольстве они сбросят выборного кагана и устроят большую резню всем чужакам.

– Ратники обязательно будут говорить, что князь через каганство захотел их всех превратить в окончательных рабов.

– Объединяться с ними – значит превращаться во врагов Хазарии.

– Может, у них просто все запасы кончились. А у нас у самих во всем недостаток, зачем нам еще эти нахлебники?

– Если их пустить в город, то в случае любой драки кутигуры нас всех перережут.

– Большая Орда Черную Орду в покое не оставит, обязательно явится, чтобы ее и нас заодно себе подчинить.

– Если ты, князь, станешь их каганом, где будешь жить: в их юрте? Или их тарханы будут торчать у нас в городе?

– Кутигуры непременно захотят отомстить аборикам и не успокоятся, пока не уничтожат Хемод.

– О морских походах тогда тебе, князь, придется забыть, будешь только по степи разъезжать и нищих пастухов поборами обкладывать.

– Да еще потребуют, чтобы ты на кутигурке женился. Калчу – чем не невеста!

– Усидеть сразу на двух седлах даже у тебя, князь, вряд ли получится: и их войско, и наше всегда будут чувствовать себя обиженными и обойденными.

– Я не ваш муж, а вы не мои жены, чтобы ревновать, на каких еще женщин я буду смотреть, – отвечал советникам Рыбья Кровь. – Если вы волнуетесь, что летом я не поведу вас в новый грабительский поход, так не беспокойтесь – обязательно поведу и награбите вы в свое удовольствие. Ну ничего с собой поделать не могу – так хочется называться великим кутигурским каганом!

Воеводы не могли сдержать смеха: ну что поделаешь с таким несерьезным князем.

Оставалась, правда, надежда, что требования кутигуров к своему кагану ему чем-то не подойдут. И на следующих трех-четырех встречах с тарханами Дарник обо всем их подробно выспрашивал: надо ли постоянно жить в орде, придется ли жениться на кутигурской принцессе, нужно ли поклоняться их Вечному Небу, каковы пределы его судебной и повседневной власти и как они будут определять, хороший он каган или нет? Ответы получались самые неопределенные, ведь и для кутигуров все это было совершенно новым явлением. Впрочем, Дарник не был бы самим собой, если бы и сам не выдвинул тарханам свои условия:

– Быть вашим каганом для меня большая честь. Но каждый день думать о том, что я делаю что-то не так и не оправдываю ваши ожидания, – это не по мне. Давайте сделаем так. Целый год я буду делать то, что считаю правильным, а через год вы сами скажете: быть вам с Дарполем единым целым или мы будем жить хорошими соседями-союзниками, вместе отражая врагов, и только.

Старейшины и тарханы утвердительно кивали головами:

– Ты говоришь очень мудро и верно. Но все равно этот год ты должен быть не нашим соседом, а нашим каганом, только так мы сможем потом принять нужное решение.

Столь же покладисто согласились они и с другими его пожеланиями: разбивать свои кочевья лишь к северу от Дарполя, не приближаться к Хемоду и не нападать на абориков, заложить каганскую ставку в трех верстах от Дарполя, дабы не было трудностей и по управлению словенским городом, и чтобы каждый улус на месяц присылал в ставку по сотне своих воинов для прохождения совместной выучки с дарпольскими ратниками и на год отдать в Дарполь по десять детей для обучения грамоте и языкам. Не возражали и против пребывания в ставке малой княжеской дружины.

Некая неувязка возникла лишь насчет имущества князя. По кутигурскому обычаю Дарник должен был все свое имущество раздать в улусы, «потому что имущество кагана – это имущество всей его Орды». После долгих споров договорились перенести это решение ровно на год, посмотреть, как дело сложится.

Обряд посвящения нового кагана прошел со всей степной красочностью. Дарника заставили пройти через очистительный огонь, потом трижды подымали и опускали на белой кошме. Закончили обряд выстрижением у выборного кагана пряди волос, которую привязали к выпущенному на свободу орлу. Орел полетел на восток, что было истолковано шаманами как знак того, что новый каган отобьет исходящую оттуда угрозу для кутигуров. От слишком громкого титула кагана и князьхана Дарник сумел уклониться, предложив называть себя князьтарханом, приятно удивив старейшин своей скромностью.

Погода как на заказ в день празднества стояла теплая, безветренная и солнечная. На празднике на ипподроме-ристалище собралось не меньше десяти тысяч гостей. Пиршество было хоть и с перееданием, но с весьма умеренным опьянением. Хемодское виноградное вино пили одни старшие воеводы, остальным достались только хмельной кумыс и ячменное вино. Столы с лавками тоже были лишь для воевод, все остальные пили и ели прямо на растеленных на земле кошмах.

Отдельно расположились полторы сотни повозок со степными дарами: кожами, шерстью, войлоком, коврами, звериными шкурами. Во временных загонах ожидали отправки в Дарполь не менее двух тысяч голов всевозможного скота. Кроме того, каждое кочевье старалось вручить князьтархану что-то особенное: будь то драгоценное ожерелье, золотые монеты или отрез шелка.

Дарник всем этим был немало смущен, порывался даже делать ответные подарки, но Калчу охладила его пыл, сказав, что так у них принято передавать для кагана налоги:

– У нас, в отличие от вас, словен, никто не ездит и подымные подати не собирает. Каган просто созывает тот или иной улус к себе на пир, и все являются с подарками согласно их достатку. И кагану польза, и никто себя подневольным не чувствует.

Когда позже Дарнику принесли опись полученных даров и их оценочную стоимость, он был сражен полученной суммой, что превышала дань от Хемода и хазарскую оплату, вместе взятые. Теперь он хоть частично мог этими подношениями выплатить жалованье в княжеских мастерских да и кое-что подкинуть хорунжим и сотским. Как же все-таки быть богатым правителем приятней, чем правителем бедным!

Все происходящее совершалось столь стремительно и необычно, что даже самые большие умники и с той и с другой стороны не могли до конца представить, к чему это все может привести: будет ли Дарник оставаться князем, лишь называясь князьтарханом, или превратится в полновесного степного правителя, которому важны будут только мастерские и будущие пашни Дарполя.

По договоренности сразу после посвящения князьтархан должен был отправиться в свою новую ставку, которую, как он и хотел, кутигуры разбили ему в трех верстах выше по течению реки. Милида узнала об этом уже на самом пиршестве, сильно испугалась и попросила ее пока оставить в дарпольских хоромах.

– Как хочешь, – сказал он ей. – Только, боюсь, кутигуры не позволят своему кагану спать одному в холодной постели.

В ответ она сердито ущипнула его за руку – пока что все семейные сцены между ними ограничивались только этим. Альдарика Дарник все же распорядился оставить в Дарполе у кормилицы – ведь всегда есть вероятность, что славные степные подданные могут проявить воинскую смекалку и просто перережут горло новоиспеченному кагану и каганше. Если уж свои ратники захотели его как следует поджарить, то недавним врагам само их Вечное Небо велит. Из тех же соображений не позволил он провожать себя в ставку и Корнею с Ратаем. Чудо-мастер по-детски обиделся, а воевода-помощник все тотчас же понял – хорошо помнил слова Дарника, брошенные когда-то, что самая лучшая смерть для великого воителя – это смерть от яда или предательского кинжала, ведь тогда у него навсегда остается слава непобедимого полководца на ратном поле. Вместе с князем и княгиней в ставку последовала лишь Малая княжеская ватага из двадцати гридей.

Кутигуры для своего кагана постарались на славу. Золотая юрта, названная так за желтую вышивку наружной стены, имела больше трех саженей в поперечнике. Два очага для обогрева, широкое ложе на деревянном настиле, резные сундуки, множество ковров, причудливые козлы для развешивания одежды и оружия, масляные светильники и сальные свечи, приготовленное питье и даже лохань с крышкой для ночных нужд.

– Тут еще просторней, чем в наших хоромах! – совсем успокоившись, воскликнула Милида. – А Квино ко мне приезжать сможет?

– Думаю, да. Только чуть попозже, – пообещал он, прислушиваясь к звукам за стенами юрты. Там слышен был лишь голос Калчу, приказывающей кутигурским караульным соблюдать тишину.

Зато долго не могла угомониться княгиня-каганша, снова и снова ласкаясь к своему столь вознесшемуся мужу. В коротких перерывах резво соскакивала с ложа, дабы подбросить дров в огонь, попить воды или принести ему и себе гроздь хемодского винограда. В хоромах, где каждый шаг и движение хорошо были слышны на нижнем ярусе, она себе таких вольностей не позволяла. Спали они лишь короткими урывками, тем не менее утром проснулись вполне свежими и бодрыми.

Возле двери на козлах висела новая каганская одежда, а княжеская была убрана. Когда только успели – Дарник готов был поклясться, что вечером на козлах ничего не висело. С любопытством натянул шелковую рубашку, а поверх шелковый халат с теплой войлочной подкладкой. Пошевелил плечами и руками, было чуть непривычно, но вполне сносно. На голову он нацепил свою шерстяную облегающую шапку с закрепленной на ней княжеской короной – прежний головной убор ему перед тарханами отстоять удалось. Слегка насторожило, что для Милиды новой одежды не было: либо просто не успели, либо принимают ее за не совсем законную каганшу.

Перед выходом Рыбья Кровь чуть отодвинул край войлока над деревянной дверью и выглянул наружу. Увидел плечо стоявшего у двери кутигурского караульного, а поодаль Калчу с тремя тарханами, – четвертый, приболев, уехал к себе в улус еще во время пиршества, – а также собственных гридей, во что-то веселое играющих с кутигурскими парнями, судя по одежде и оружию – его новой каганской охраны. Смех воинов – это то, что надо, и, толкнув дверь, князьтархан вышел наружу. Его преображенный одеждой вид приветствовали не меньше двух сотен кутигуров, стоящих между ближайшими юртами.

Калчу с тарханами приблизилась к Дарнику.

– Готов ли ты, князьтархан, сказать нам свое первое слово? – В ее голосе слышалось сомнение, не нужно ли ему еще время и ее советы, чтобы лучше подготовиться к столь важному первому выступлению.

Но князю дополнительная подготовка не требовалась, и, когда чуть погодя в Золотую юрту явились двадцать главных воевод и старейшин, он обратился к ним с заготовленной еще ночью речью:

– Я знаю, как вам всем нелегко было сделать выбор в мою пользу. Такие же сомнения есть и у Дарполя. Дабы победить это недоверие, нужно сделать так, чтобы все сразу увидели пользу от нашего союза. Во-первых, все железо кутигурам будет продаваться в четыре раза дешевле, чем было у вас с хемодцами: не четыре овцы за наконечник стрелы, а только один. Во-вторых, кутигурские воины будут обучаться ромейскому ратному делу, которое сделает их непобедимыми при встрече с любым войском. В-третьих, дарпольцы обучатся тому, что кутигуры умеют лучше, чем словене, ромеи и хазары. Только помогая друг другу, мы сделаемся в десять раз сильнее и богаче.

Если с наконечниками и ромейским строем все было понятно, то насчет собственных военных достижений тарханы потребовали разъяснения.

– Полтора года назад я был весьма поражен, как быстро могут передвигаться ваши гонцы с подменными лошадьми, – признался Рыбья Кровь. – С вашего согласия хочу чуть расширить эту вашу ямную гоньбу, чтобы быстро перемещаться могли не один-два гонца, а пятьдесят или сто конников. Пять дней – и тысячное войско уже за пятьсот верст.

Недоуменно переглянувшись между собой, кутигурские воеводы тотчас же принялись дружно возражать князьтархану.

– Весьма тяжело будет в скудной степи содержать постоянно каждых пятьдесят верст по сто коней, а при них десять – двадцать пастухов и сторожей.

– Каждый воин привыкает к своему коню и на незнакомой лошади будет терять половину своей силы.

– Одной тысячи всегда будет мало, а пять тысяч гоньбой все равно быстро не перекинуть.

– Совсем скрыть ямную линию не получится, и враг легко отобьет малый передовой полк.

– Даже десять ямов – это тысяча самых лучших лошадей. Если их забрать из кочевий, это сильно уменьшит мощь кутигурского войска.

Столь дружный и доказательный отпор сильно смутил Дарника, пришлось на ходу выкручиваться из затруднительного положения:

– Всегда рад услышать мудрые слова. Заодно вы облегчили мне выбор ближних советников. Пока что это будут те пять воевод, что помогли исправить мне мое ошибочное намерение. С ними я буду встречаться два-три раза в неделю для быстрого решения текущих дел, и раз в месяц я собираюсь созывать большой Тарханский Совет, в который вы сами выберете по пять уважаемых человек от каждого тарханства.

Встретив одобрительный взгляд Калчу, он понял, что сделал все как надо.

Уже вечером, после того как основная часть кутигурских воевод разъехалась по своим улусам, был собран Малый Совет, куда кроме пятерых спорщиков вошли еще Калчу и два предложенных ею седовласых старейшины. Решали дела мелкие, но очень важные: обустройство ставки ристалищем и торжищем, строительство «длинных домов» и бань для княжеских гридей, порядок принятия дарпольцев в ставке и посещения Дарполя кутигурами и даже отличительные знаки гонцов между обеими столицами, дабы ничто и никто их не задерживало. Но главным, конечно, было сватовское дело. Двум с половиной тысячам парней из Дарполя срочно требовались жены.

Как у любого воинственного племени в то время, количество женщин в степных кочевьях намного превосходило число мужчин. Поэтому воспрепятствовать бракам между кутигурками и дарпольцами могла лишь робость самих невест и опасения их родичей. Первое время князьтархану самолично пришлось объезжать с женихами ближние и дальние кочевья, выступая в качестве свахи, которой невозможно было отказать. Но уже после двадцатой свадьбы робость и опасения кутигуров ослабли и можно было посылать из города одних холостых ратников, и, таким образом, до конца зимы было сыграно не менее двухсот свадеб, а к лету еще столько же. Причем замуж порой выскакивали такие неказистые и страшненькие, что приходилось только диву даваться. Мало кого из женихов смущало и наличие у невест выводка детей. И возле Дарполя по соседству с ипподромом стал вырастать Кутигурский посад из юрт и загонов для скота. В самом городе места уже не хватало, а Петлю задумано было отвести под садовые и виноградные огороды – не вечно же отдавать Хемоду дирхемы за вино и фрукты.

Обнаружив, что в Дарполе раз в неделю по ромейскому обычаю бывает целый день отдыха от обычных работ, кутигуры быстро приноровились по воскресеньям приезжать целыми семьями либо в Кутигурский посад, либо в ставку, что сильно оживило и там и там торговую и развлекательную жизнь. Одна за другой возникали платные поварни и гостевые юрты. Второе дыхание обрел и сам ипподром, где по воскресеньям, кроме скачек и стрельб, сходились в поединках с лучшими ратниками кутигурские батыры.

Увидев, что в сам город толпы степняков вовсе не стремятся ворваться, дарпольцы заметно успокоились и уже сами все смелее выбирались в ставку или на совместную с кутигурами загонную охоту. Единственно, чем были недовольны в городе, что князь Дарник подгреб под себя все выданные ему кутигурские подарки, словно содержать свой новый каганский двор он мог на прежнюю княжескую десятину. Ну тут уж ничего не поделаешь: шкурная зависть – она всегда и есть шкурная зависть.

Многих также интересовало, как князь распорядится своими женами. Тут для Дарника особого затруднения не возникло: Милида с Альдариком и словенкой-кормилицей прочно обосновались в ставке, лишь иногда навещая своих товарок-тервижек в Дарполе. Лидия же с Евлой остались там, где были, чаще обычного получая от князя подарки в качестве извинения за свое участившееся отсутствие.

Словом, то, что недавно всем кутигурам и дарпольцам казалось сложным и непреодолимым, постепенно входило в свои определенные рамки.

4

При выборе оружия заспорили.

– Я согласен только на два двухвершковых[1] меча против одного одновершкового[2], – решительно заявил Гладила.

– Против одного меча и локтевого щита, – высказал свое условие князь.

– Не, не пойдет, ты своим щитом прошлый раз мне все пальцы отбил.

– Он тебе и сейчас одним мечом пальцы отобьет, – уверенно бросил Корней. Вчера, слезая с коня, он подвернул ногу и сегодня был вне воеводского состязания.

– Ну что ж, одновершковый так одновершковый. – Князь вместо щита надел двое стальных наручей, взял более короткий меч и встал в круг.

Оруженосцев отослали прочь, и на поляне в окружении голых тугаев остались лишь князь и четверо ближних советников. После воссоединения с кутигурами Рыбья Кровь восстановил старый порядок, по которому старшие воеводы должны были отдельно от воинов шесть дней в неделю обучаться с лучшим поединщиком своей хоругви, а на седьмой день сдавать усвоенное умение лично князю.

Гладила вышел в круг чуть набычась. Развернувшись боком и выставив вперед левый меч, он отвел и напружинил правую руку, готовый мгновенно уколоть вторым мечом. Дарник сделал пробный выпад: ударил по левому мечу. Правая рука Гладилы слегка дернулась, но большого замаха не последовало. Еще выпад и три шага в обход – и снова тысяцкий экономил силы: поворачивался по оси, но правый меч в дело не пускал. Тогда князь переложил свой меч в левую руку и пошел вокруг противника с левой стороны, и на его новый выпад Гладила поневоле вынужден был выбросить навстречу правый меч. Дальше рубка пошла почти без предосторожности. Два меча против одного все же были большим преимуществом, и князя спасали лишь наручи, которые он подставлял под ответные удары в качестве щита. Занятия с лучшими мечниками сделали свое дело – вместо деревенского увальня перед Дарником был уже вполне искусный боец. Однако навыки, быстрота и коварство князя были чуть выше, и, когда Гладила совсем поверил, что непрерывное размахивание мечами ему поможет, Дарник дождался, когда оба двухвершковых меча взметнулись вверх, стремительно бросился под них и сделал ногой тысяцкому подсечку. К чести Гладилы, он, опрокинувшись на спину, не выпустил мечей из рук и продолжал ими, уже лежа, размахивать, не подпуская к себе князя. Это его, впрочем, не слишком спасло. И, получив тупым лезвием по болезненному удару по обеим лодыжкам, он вынужден был признать себя побежденным.

Далее настала очередь Сигиберда. Старый воин был еще более сдержан в ударах, чем Гладила, только умело защищался, но при этом как-то ухитрился своим левым мечом коснуться голени Дарника. Удар получился достаточно чувствительным даже через сапог и дополнительную войлочную накладку.

– Без ноги уже! Без ноги! – радостно завопили «ближние». Победа над князем была для них всегда самым великим праздником.

Дарник не возражал: без ноги так без ноги. Почему бы дядю Милиды немного не порадовать?

Третьим выступил Ратай, получивший недавно за свои оружейные придумки прозвище Второй После Князя. В силу молодости и слабосильности он не мог выдержать долгие упражнения с тяжелыми мечами, поэтому атаковал сразу и не останавливаясь. За мельканием стали трудно было уследить. Князьтархану потребовалась вся его изворотливость, чтобы ловить удары на наручи и улучить момент для победного касания. Два выпада случились одновременно: меч Дарника коснулся шлема противника, а меч Ратая чиркнул по княжескому плечу.

Мнения судей разделились.

– Победил Ратай! – крикнул Корней.

– Дарник был первым! – не согласился Гладила.

– А по-моему, ничья! – возвысил свой голос Сигиберд.

– Я выиграл! – поддразнил советников князь.

– Нет, я! – обиженно заорал оружейник.

– Если ничья, то победил Ратай, – определил Корней.

– Это почему же? – удивился Дарник.

– Потому что ты должен побеждать ни на полвершка, а с явным преимуществом.

Против этого трудно было возразить. Советников распирало приподнятое настроение – когда еще им удавалось так достойно постоять за себя.

Позвали оруженосцев и прямо на поляне сели, постелив кошму на снег, перекусывать холодным мясом, сыром и ячменным вином.

Месяц, прошедший со дня «венчания на царство», как это называла Лидия, постепенно все расставил должным порядком: два-три дня в неделю князьтархан проводил в ставке, наблюдая за совместным ратным обучением дарпольской и кутигурской хоругвей, два-три дня находился в Дарполе по городским делам и день-два разъезжал по дальним вежам и кочевьям, где главным образом устраивал брачные игрища между холостыми ратниками и кутигурскими вдовами и молодицами. Самое удивительное, что даже в этой постоянной круговерти всегда находилось время и для такой приятной отдушины, как скрытые в тугаях поединки «ближних».

После хорошего мужского развлечения можно было и о делах поговорить.

– Десять молодых женатых абориков хотят перебраться к нам в Дарполь, – сообщил Сигиберд. – Просят княжеского слова, что их никто обижать не будет.

«Вот они, мои первые подданные!» – замер от удовольствия Рыбья Кровь.

– Здорово! – обрадовался Ратай. – Раз перебираются, значит, уверены в своих силах и хотят достичь чего-то большого. Каким ремеслом владеют? Ведь не в ратники они к нам с женами собрались?

– Видно, тесно им на своем острове стало, – усмехнулся Корней. – Только пусть платят за свою защиту.

– А куда их селить? В юртах точно не захотят. В Петлю, что ли? Так не знаем, каким там еще половодье весной будет, – принялся вслух размышлять тысяцкий.

– Они мастера-бочкари, – терпеливо выслушав замечания советников, продолжал Сигиберд, – уверены, что у нас их бочки пойдут нарасхват. Готовы оплатить свой переезд сорока уже готовыми бочками. Два Длинных дома им вполне хватит, они готовы их сами строить. Мои тервиги могут потесниться и принять их к себе хоть сейчас.

Высказавшись, советники ждали княжеского решения.

– Предложение подходящее, но город и Петля не для них, рядом с кутигурами тоже не поселишь. Остается Левобережье. Туда могут селиться хоть сейчас.

Послышался отдаленный конский топот, ехало не меньше десяти всадников. Это была Калчу с двумя тарханами и десятком стражников. Спрыгнув с коня, она направилась к поднявшемуся с земли князьтархану:

– Тюргеши пришли!

Еще никогда не видел Дарник у степной воительницы столь испуганного взгляда. Тюргешское гурханство находилось где-то далеко на востоке, именно из-за их враждебности кутигуры вынуждены были откочевать в Яицкие и Итильские степи. Долго воюя с Империей Тан, тюргеши до сих пор оставляли в покое западные земли, и вот теперь их длинная рука, похоже, дотянулась и до Яик-реки.

– Вот так взяли целой ордой и пришли? – недоверчиво проговорил князь.

Корней рассмотрел среди кутигуров своего дозорного и гневно набросился на него:

– Это ты тут кликушество устроил?!

– Я просто про бунчуки сказал, что синего цвета, – виновато оправдывался тот.

Дозорный был из левобережной сторожевой вежи. Ночью там вдали увидели отсветы костров, послали лазутчиков и вместо обычного кочевого пастушьего стана обнаружили отряд в сто конников с оружием и легкими двуколками, запряженных верблюдами. Гонец, посланный в Дарполь, отыскивая князя, натолкнулся на ристалище на воевод с Калчу, и тарханша первым делом спросила о цвете бунчуков, ну гонец и сказал.

Теперь нужно было решить, что делать.

– А может, это посольство от них? – высказал предположение Корней.

– С ними нельзя вступать в переговоры, лучше сжечь и вежу, и мостки на тот берег! – настаивала Калчу. – Они потребуют, чтобы ты, князьтархан, признал их власть над собой, будут оскорблять и издеваться над тобой.

– Зачем им это? – не поверил Рыбья Кровь. – Они разве не знают, что за грубое поведение послов могут и казнить?

– Так им это только и надо. Убийство послов у них главный повод к войне.

Князю стало еще интересней:

– Выходит, их послы настоящие жертвенники? Ну как таких молодцов не принять! – Он посмотрел на Гладилу: – Собирайся давай на переговоры.

– А почему не я? – обидчиво возразил воевода-помощник.

– Когда отрастишь такое брюхо, как у Гладилы, тогда в главные послы и попадешь. – Тысяцкий довольно ухмыльнулся от столь высокого признания своего ранга, лишь очень немногие поняли, что так Дарник лишь оберегает Корнея от излишнего риска.

Некоторое затруднение вызывало собственное положение князя: выдавать себя за кагана Малой кутигурской Орды, явиться пришельцам только в качестве словенского князя или представиться им тудуном Большой Хазарии? Да и где их принимать: в Дарполе или в ставке? Как одеться? Как пиршеские столы накрыть? Устраивать пышный воинский смотр или прикинуться мирными землепашцами и рыбаками? Собранный в тот же вечер Воеводский Круг добавил и другие вопросы.

– Нужно ли кроме кутигуров прятать еще ромеев, хазар, луров и тервигов?

– Или, напротив, пригласить на встречу еще и абориков в их стальных белых латах?

– Если дойдет дело до подарков, надо быть щедрыми или прижимистыми?

– Вдруг захотят ехать в Хазарию: давать им прокорм и провожатых или нет?

– Как быть, если пригласят к себе в Суяб дарпольских купцов с товарами?

– Что собирается сказать князь о числе своего войска и размерах своей земли?

Было действительно над чем поломать голову. Чуть позже в Дарполь пожаловал Малый Совет и вместе с Калчу стал просить князьтархана не пускать посольство на правый берег, встречаться с ним лишь на левом берегу – незачем послам-соглядатаям видеть, что у них тут есть и как все устроено.

– Вы хотите, чтобы наши собственные воины думали про меня с воеводами как про последних трусов? – осадил кутигуров Рыбья Кровь.

Ночью в Дарполь вернулся торжествующий Гладила, его переговоры прошли весьма успешно. Толмачом у тюргешей оказался ромейский священник, хорошо знающий хазарский и даже словенский языки. Это в самом деле оказалось посольство тюргешского гурхана, желающее говорить с правителем Яицких земель.

– Что ты им про нас говорил? – ревниво придрался к тысяцкому Корней. – Про кутигуров не хвастал?

– Ничего не говорил, – сердито отвечал Гладила. – Спросил только, сколько человек хочет попасть к нашему князю. Сказали, что их будет пять человек.

– Очень хорошо, – похвалил Дарник. – А самих тюргешей сколько?

– Они расположились двумя станами, один ближе, другой за версту поодаль, примерно по сто человек и десять повозок в каждом.

– Ты это сам сосчитал? – съязвил Корней.

– Зачем сам? Лазутчики из вежи все сосчитали.

Два стана в видимости друг друга могло означать лишь одно: при нападении на них какой-нибудь десяток конников обязательно должен был вырваться, чтобы сообщить в столицу гурханства Суяб об уничтожении их посольства, понял князь.

На следующий день по мосткам на правый берег Петли перешли пять тюргешей и ромей-толмач – все в расшитых шелковыми нитями ватных халатах и собольих малахаях.

Дарник принял послов в специально выставленном в Петле княжеском шатре. Чтобы не затрудняться, кому как сидеть, всех рассадили по кругу на мягких подушках. Кроме «ближних» позвали также Калчу с двумя тарханами.

Главный посол бек Удаган выглядел внушительно: плоское лицо с широко расставленными щелочками колючих глаз, надменно откинутая назад голова, неподвижно лежащие на коленях толстые кисти рук – все выдавало в нем человека высокородного и бывалого. Не менее занимательна была и персона толмача-ромея: худой, чернобородый, мудро-смиренный, из тех бесстрашных проповедников, что издавна несли варварам Божье слово, невзирая ни на какие опасности.

Речь посла была предельно самоуверенна, как и его вид:

– Гурхан Таблай призван Вечным Небом объединить все равнинные земли для достойного отпора ханьцам Империи Тан и южным магометанам. Кутигуры прежде всегда были нашими подданными. Однако, когда в нашей стране начались распри, они решили, что свободны от союза с нами. Это было очень неверным шагом с их стороны. Но Гурхан Таблай милостив, он вновь протягивает руку дружбы и предлагает князьтархану Малой Орды Дарнику стать его младшим союзником.

Священник без затруднений переводил его гортанную речь на словенский язык.

«Откуда они про нас уже все узнали?» – с досадой думал Дарник.

– Что нам надо сделать, чтобы стать верными союзниками Гурхана Таблая? – учтиво отвечал он послу.

– Вы должны принести гурхану клятву верности и принять на себя обязательство воинами и имуществом участвовать в нашей войне с ханьцами и магометанами.

– И каковы размеры наших обязательств?

– Для этого нам надо лучше ознакомиться с твоими владениями и людьми. Но не меньше пяти тысяч воинов и трех тысяч мешков зерна, – добавил Удаган, чтобы сразу пресечь желание обмануть его ссылкой на дарпольскую бедность.

На том первые переговоры были закончены. Три дня пробыли послы в Дарполе, три дня ездили по ближним и дальним кочевьям, осматривали стада, вооружение (не все, разумеется), ставку, стены Хемода, верфь с биремами и лодиями, дельту Яика. Дарник гнул свою линию, выторговывая у послов более щадящие условия союзничества. И Удаган постепенно уступал: да, действительно, пяти тысяч конников с полным вооружением с Малой Черной Орды не набрать, да и обилия зерна пока не предвидится. На предложение князя поставлять тюргешам коней отвечал, что у них и своих коней много. Оба склонялись к тому, что нужные дары гурхану удобнее выдавать золотом и серебром. «Вот только, – говорил князьтархан, – оно может быть собрано лишь к осени после торговли с персами и хазарами». – «Хорошо, – соглашался бек, – тогда мы возьмем у вас сорок мальчиков-заложников из воеводских семей и то серебро, что у вас есть».

Присутствующие на переговорах советники помалкивали, но стоило послам удалиться, как на Дарника обрушивалось праведное возмущение.

– Что ты, князь, делаешь?!

– Мы что, пришли сюда, чтобы быть чьими-то данниками?

– Ты так даже в Дикее, в окружении ромейского войска, не уступал!

– Воины уже над твоей робостью смеяться стали.

Калчу и та возражала:

– Что хочешь делай, но кутигуры своих детей в заложники тюргешам не дадут.

Один Корней воздерживался от замечаний, что обратило на себя внимание Ратая:

– А ты чего, самый умный у нас, молчишь в рукав?

– Потому и молчу, что думаю, что князь расставил послам хорошую ловушку.

– В чем ловушка: сказать, что мы данники, а потом разорвать свое обещание?

– В том, чтобы в самый последний момент изменить условия договора, тогда им придется или соглашаться на наши условия, или уехать совсем ни с чем, – объяснил Ближнему Кругу свое понимание переговоров Корней.

– Так, что ли? – удивленно впились советники глазами в Дарника.

– Очень может быть, – полусогласился тот. – Но я рад, что никто из вас не хочет быть тюргешскими данниками.

Замысел князя раскрылся на четвертый день, когда был уже подготовлен письменный договор, по которому Малая Орда и Дарполь обязались осенью поставить в Суяб пятьсот конников, тысячу пешцев и двести повозок с зерном. Написанный на четырех пергаментах на согдском и ромейском языках, он ждал только высоких подписей и скрепления их печатями Дарполя и тюргешского посла. От детей-заложников удалось отвертеться, но маленький сундук с серебряными кубками и блюдами был приготовлен.

Помощник посла уже открыл глиняный пузырек с писчей краской, когда Рыбья Кровь попросил посла выслушать его:

– К сожалению, сейчас я не могу подписать этот договор. Сегодня утром мои воины напомнили мне о том, что за десять лет сражений я не потерпел ни одного поражения. Они даже объявили, что, может быть, не я, а Гурхан Таблай должен быть моим младшим союзником. И что это мы должны требовать у вас войска и повозок с зерном…

По мере того как послу переводили эти слова, щеки и лоб Удагана наливались бурым цветом. Присутствующие воеводы от такого поворота переговоров сидели замерев, боясь пропустить хоть слово или жест.

– Им нужны более весомые доказательства того, что наша орда должна подчиняться Тюргешскому гурханству. – Рыбья Кровь был само сожаление и печаль. – Не может ли посол дать нам такие доказательства?

– Когда сюда придет тридцать тысяч мечей, тогда вы узнаете на себе наши доказательства, – грозно проговорил бек.

В шатре воцарилось молчание. Дарник почтительно ждал, что посол скажет еще, Удаган же переводил гневный взгляд с одного воеводы на другого.

– Мне очень жаль огорчать высокого посла, и я хотел бы, чтобы наши совместные усилия не прошли даром, а закончились чем-то полезным и важным.

– Я тоже этого хотел бы, – с трудом выдавил из себя Удаган, глядя на раскрытый перед ним сундук с недоступным теперь серебром.

– В наших западных степях, когда два народа не хотят воевать, но желают показать свое превосходство, назначается судебный поединок. Сходятся два лучших воина, и тот, кому благоволят боги и Вечное Небо, побеждает, и это решает все споры. Но посылать за лучшим тюргешским воином за две тысячи верст на восток мне кажется не слишком разумным. Согласен ли с этим посол?

Посол был с этим согласен.

– К тому же силу войска никогда не определяет один богатырь. Его определяют много богатырей. Разве не так?

Удаган, как завороженный, слушал перевод слов Дарника, кивком подтверждая их правоту.

– Самым верным решением, на мой взгляд, был бы поединок тысячи тюргешских воинов с тысячью наших воинов. Тогда никто бы не сомневался, чьи воины лучше.

Посол не отвечал, ожидая продолжения.

– Но мне кажется, и сто воинов с каждой из сторон могли бы решить этот спор.

В шатре повисла еще более напряженная тишина.

– Согласен ли великий посол передать Гурхану Таблаю это предложение?

– Да, я могу передать Гурхану Таблаю это предложение, но я очень хорошо знаю, каков будет его ответ, – словно опомнившись, сердито пророкотал Удаган.

– Боюсь, посол не учитывает одного обстоятельства. Поход большого войска за тысячи верст всегда связан с тяжелыми расходами, и отвлечь войско от других врагов тоже не всегда разумно. Гораздо проще послать новое расширенное посольство из тысячи воинов и выделить из него сотню самых лучших батыров. Гурхан Таблай со своими беками и тудунами могут решить и так и так. Разве нет?

– Как они решат, так и будет. – Удаган тяжело поднялся со своего места, показывая, что переговоры закончены.

– А ведь наш договор можно ведь подписать прямо и сейчас, – вдогонку ему произнес Рыбья Кровь.

Посол остановился и уставился на ромея-толмача, словно не веря его переводу.

– Мы можем устроить поединок двадцати твоих лучших воинов против двадцати моих. Двести воинов твоего посольства сильны, выносливы и закалены трудной зимней дорогой. Выбрать из них двадцать человек не составит труда. Если они выиграют, то увезут в Суяб подписанный договор. Если проиграют, то это будет мелкий проигрыш, который Великого Гурхана ни к чему не обяжет. Он сам решит присылать к нам тысячу или тридцать тысяч воинов. Я думаю, Гурхан может упрекнуть великого посла, что он не дал отважным воинам своего посольства проявить настоящее тюргешское молодечество.

Дарник действовал почти наверняка. Как бы Удаган ни старался, но скрыть все сказанное здесь, в Дарполе, у него не получится, а за долгую дорогу это неизбежно распространится и среди воинов посольства. А увезти с собой сундук с серебром и великолепный договор о подчиненности дальних земель ой как хочется!

– Я подумаю и дам ответ завтра.

Едва посольство удалилось, как советники пришли в крайнее возбуждение.

– А если они согласятся?

– До смерти или только до первой крови?

– И как мы выбирать будем эту ватагу?

– Зачем людей терять, если сам говоришь, что победа не будет иметь значения?

Как князь и предполагал, тюргеши согласились, но пошли долгие споры о правилах поединка. Пеше тюргеши сражаться не желали, только конно и в тяжелых доспехах для всадника и коня. Рыбья Кровь не возражал, полных конных броней у них хватало с учетом трофейных лат хемодцев на две катафрактных сотни. От мечей и клевцов тюргеши отказались, предпочли малые железные булавы без шипов. Согласились и на второе оружие: нож или кинжал в одну пядь – вдруг потеряют булаву, просто бороться в тяжелых доспехах будет выглядеть смешно и нелепо. А как определить общую победу? Почему бы не дать, как в настоящем сражении, кому-то спастись бегством? Поэтому надо просто очертить место, за пределами которого поединок прекращается.

Еще день понадобился, чтобы перевезти на правый берег двадцать тюргешских поединщиков с их боевыми конями и сорок тюргешей-зрителей, на чем особо настаивал Дарник, желая, чтобы было больше свидетелей и с противной стороны.

Весь Дарполь и ставка пребывали в крайнем возбуждении. К удивлению князя, охотников биться насмерть с тюргешами вызвалось предостаточно. Правда, кутигурских и лурских крепышей пришлось сразу отставить в сторонку, навыков биться в катафрактных доспехах у них не было никаких. Отобрали четырнадцать словен, четырех ромеев и двух хазар. Все поединщики помнили недавние слова Дарника о неуважении к ничтожным хвастунам, поэтому из кожи вон лезли, чтобы доказать свою отвагу и умение.

Увы, далеко не все из них имели должную подготовку, а те, кто имел, никогда в настоящем сражении, кроме ромеев, не участвовали. Однако князя беспокоили больше не люди, а кони. Испугавшись общей сшибки, они могли утащить всадников прочь. Тогда как тюргешские скакуны, по словам Калчу, были обучены кусать и лягать лошадей противника.

– Тут уж ничего не поделаешь: как будет, так будет, – рассудил сотский Радим, именно ему предстояло возглавить ватагу дарникцев. – Думаю, все так сразу смешается, что коням просто не будет куда убегать. Я сам не собираюсь долго сидеть в седле. Стоя на земле, гораздо удобнее подрубать конские ноги, хотя бы и булавой.

Новые сомнения возникли, когда увидели чужих поединщиков: коренастых, толсторуких, бесстрастных. Кони их были не столь высоки, сколь массивны и ширококостны. Вот кого зерном приходится откармливать, подумал князь. Конный доспех из нашитых на войлочную основу сдвоенных кожаных полос закрывал их от головы до колен. Сами всадники одеты были в войлочные халаты, под которыми видны были железные пластинчатые брони. Со стальных шлемов свисали войлочные бармы, застегивающиеся под подбородком. При среднем росте непропорционально длинный торс превращал их в седле в настоящих великанов. Легкие движения показывали, что им вполне привычно и удобно в своих доспехах, чего нельзя было сказать, глядя на катафрактов, неловко перемещавшихся в своем железе. Половина дарпольцев отдала предпочтение трофейным хемодским латам из белого металла, что, впрочем, не прибавило им быстроты. Словенские поединщики помимо локтевого щита еще надели на левую кисть кулачную скобу, на которую тюргешские проверяльщики не обратили внимания: наверно, никогда не видели, как этой скобой раскалываются щиты и железные шлемы.

При последних приготовлениях Дарник обратился к катафрактам с напутствием:

– Когда поскачете на них, пусть четверо чуть отстанут. Быстро двадцать человек шестнадцать не опрокинут, зато четверо в запасе помогут там, где окажется слабина. Больше бейте по коленям, а их лошадям по головам и помните наше золотое правило «двое на одного».

Вместе с Радимом они назначили четверых для второй линии, а в центре первой линии выставили самых могучих бойцов, которые на короткое время могли выстоять каждый против двоих противников.

Четко выстроившийся строй тюргешей указывал на их отменную выучку. Надеяться оставалось лишь на упрямую словенскую стойкость в бою.

Удар молотом в било – и две ватаги всадников ринулись друг на друга. Исполняя княжеское распоряжение, четверо катафрактов чуть поотстали. Сшибка трех дюжин конников, каждый из которых по весу вдвое превосходил обычного всадника, прозвучала как грохот упавшей в воду скалы. От удара грудь в грудь пятеро катафрактов вылетели из седла, еще трое рухнули вместе с конями. Тюргешские кони лишь кое-где присели, но устояли. Трое из тюргешей прорвались сквозь строй катафрактов, но были тут же смяты запасной катафрактной четверкой. Удары малыми, достаточно легкими булавами следовали с неуловимой быстротой. Лошадей тоже не жалела ни та ни другая сторона, с жалобным ржанием-криком великолепные кони взвивались на дыбы, шарахались в сторону и тяжело падали на землю. Вот уже замертво полегли пятнадцать катафрактов и только десять тюргешей. Казалось, что победа чужаков неизбежна. Лишь шесть лошадей, сбросив всадников, выбрались из этой мясодробилки и были пойманы далеко от ристалища, все остальные вскоре лежали на земле мертвые и тяжелораненые. Несколько человек все же смогли выбраться из-под придавивших их коней и встали на ноги. И здесь чаши весов качнулись в обратную сторону – к пешим поединкам словене и ромеи были подготовлены лучше степняков. Вспомнили и золотое правило – раз за разом спешенные тюргеши получали неожиданные удары по спине или затылку совсем не от того, с кем рубились. Малый локтевой щит дарпольцев имел то преимущество, что им тоже можно было наносить удары, вернее, кулачной скобой, выглядывавшей из-за кромки щита, в отличие от круглых щитов тюргешей, которыми те лишь закрывались. А если еще добавить пинок сапогом, или подсечку ногой, или локтем в лицо!

Сперва против четверых катафрактов на ногах оставалось семеро тергешей. Яростный обмен ударами – и против одного уцелевшего тюргеша уже трое катафрактов. Возникла небольшая заминка: с трех сторон обступив степного батыра, катафракты замерли, прикидывая, как без урона для себя справиться с последним противником. Один из раненых тюргешей попытался прийти ему на помощь и почти поднялся на ноги, когда Радим кулачной скобой проломил ему лицо едва не до затылка.

Дарник сделал знак распорядителю, и тот приложился молотом к билу. Схватка была закончена. Зрители, усыпавшие городской вал, молчали, потрясенные зрелищем беспощадного смертоубийства. Двое катафрактов, державшиеся лишь на силе воли, тяжело опустились на землю. Тюргеш и Радим с булавами продолжали стоять, кровожадно оглядывались вокруг, с трудом возвращаясь к мирной действительности.

На ристалище высыпали сотоварищи поединщиков. Поначалу казалось, что все лежавшие мертвы, но вот одного стали поднимать, другого… Хорошо, что не было секир и мечей, подумал Дарник. От булав смерть была не такой отталкивающей. Притом треть бойцов все же были живы, с перебитыми ребрами, руками и ногами, но живы, спасли крепкие доспехи.

– Ваши воины допустили хитрость: ударили в две линии, а не в одну, – сердито высказался Удаган. – В настоящем бою с луками и копьями победа была бы за нами.

Князь с ним не спорил. Прямо на ристалище выдал четыре серебряных фалеры оставшимся на ногах поединщикам, включая тюргешского молодца.

Не очень понятно было, что делать с ранеными тюргешами. Для дальней обратной дороги годился лишь тот, кто остался на ногах, двое еле дышали, еще трое нуждались в усиленном лечении. Сначала Удаган наотрез отказывался оставлять их в Дарполе, мол, лучше он их сам похоронит по дороге, но потом, видя, как одинаково хлопочут над всеми ранеными дарпольские лекари, чуть смягчился и лишь попросил, чтобы князьтархан взамен послал вместе с ними свое посольство. Всем было ясно, что тюргешам нужны не столько послы, сколько заложники за оставляемых в Дарполе раненых. Тем не менее желающие отправиться посмотреть далекий Суяб среди дарпольцев тоже нашлись.

Посоветовавшись с воеводами, Рыбья Кровь отобрал пятерых: двоих словен, двоих хазар и одного ромея. Достался Удагану и сундук с серебряной посудой, разумеется, не в качестве малой дани, а в виде простого ответного подарка. Ведь высокородный посол хочет подарить князьтархану толмача-ромея, не так ли? Верный своему правилу: никогда не унижать проигравшего, – Рыбья Кровь продолжал вполне искренне изображать радушного и предупредительного хозяина, и Удагану ничего не оставалось, как во всем соглашаться с ним. Вернули тюргешам также оружие и доспехи погибших поединщиков. Их вместе с телами катафрактов сожгли на общем погребальном костре, что тоже свидетельствовало, что никто здесь не делит славных бойцов на своих и чужих.

Через два дня, получив от Дарника послание к гурхану на ромейском языке, тюргешское посольство вместе с дарпольской пятеркой послов-заложников двинулось в обратный путь на восток, оставив после себя большую тревогу.

Полнее всех эти опасения выразил на Ближнем Круге Корней:

– Если рядовые охранники у них так сражаются, то каковы тогда их лучшие воины?

– Точно такие же, – успокоил советников Рыбья Кровь. – Неужели вы думаете, что за две тысячи верст зимой отправляют обыкновенных воинов? Лучших и отправляют. Зато теперь мы знаем, чего от них ждать.

– А что ты написал гурхану? – задала не менее важный вопрос Калчу, она теперь всегда присутствовала на всех советах и в Дарполе, и в ставке.

– Написал, что у нас малое, но крепкое войско и будет неправильно его плохо использовать. И как только мы получим от гурхана разрешение, можем тотчас ударить на магометан с запада, что поможет гурхану справиться с ними в Хорезме с востока.

Советники выслушали князя в недоумении, не зная, как относиться к его словам.

– Ты хочешь помочь тюргешам стать еще сильнее? – упрекнула Дарника Калчу.

– Князю просто хочется получать два раза в год письма от гурхана, – весело заметил на это Корней. – В одну сторону везут письмо три месяца, в другую – еще три.

– Как бы гурхан такой твой военный поход с двумя-тремя тысячами не счел за насмешку над собой… – глубокомысленно заметил Сигиберд.

– Мне когда-то рассказали про одного смерда, который подрядился обучить царскую собаку за десять лет разговаривать. Когда жена стала его ругать, что за обман ему отрубят голову, он ответил ей, что «за десять лет умру или я, или царь, или собака».

Весь второй ярус княжеских хором даже зашатался от громогласного хохота «ближних».

5

Пока тюргешские поединщики частью поправлялись, частью умирали, оставленный при них ромей отец Алексей просвещал Дарника с советниками насчет своих недавних хозяев, у которых прожил три года то ли в качестве раба, то ли как проповедник веры в Христа.

– Вы должны благодарить своих богов, что Империя Тан оттягивает на себя всю силу гурханства, иначе бы спокойно здесь не сидели. Беда тюргешей в том, что ханьцы их всегда побеждают своей лестью. Сначала очаровывают их женщин шелком, украшениями и благовониями, потом присваивают их вождям громкий титул, берут на службу к себе их тарханов, и те, возвращаясь в Степь, становятся верными сторонниками Империи Тан.

– Но как такое возможно? – вперед всех удивлялся Ратай. – Если тюргеши так сильны, то почему не могут захватить ханьские города и навести там свой порядок?

– У ханьцев есть замечательный миф о том, как один дракон угнетал окружающий народ и как к нему во дворец приходил герой и убивал дракона. Но стоило герою спуститься в сокровищницу дворца и увидеть, что там есть, как у него начинал отрастать хвост, во рту появлялись клыки и он сам превращался в дракона. Потом приходил новый герой, побеждал его и тоже превращался в дракона.

– Смысл этого в чем? – Корней посмотрел на Дарника, мол, может, ты догадался?

– Видимо, в том, что устройство государства ханьцев намного привлекательней устройства степных гурханств, – задумчиво рассудил Рыбья Кровь.

– Именно так, – уважительно посмотрел на князя священник. – Истории ханьцев больше двух тысяч лет. Их много раз полностью захватывали степные народы, но все они потом создавали лишь новую ханьскую династию, ни в чем не отступая от принятых там обычаев и правил поведения.

На Дарника этот миф-иносказание произвел самое тягостное впечатление. Он впервые усомнился в успехе своих дарпольских замыслов построить вдоль Яика преграду против вторжения восточных степняков на западные земли. Ведь возможно, что вовсе не словенские бездельники, а сама степная необъятность виновата в том, что, попадая сюда, никто не стремился пахать землю, строить города, заводить ремесла. Зачем, когда есть верный конь, лук и клевец – и все можно добыть простым разбоем, даже молодцом себя будешь чувствовать при этом.

По словам отца Алексея, тюргеши действительно могли собрать сто тысяч конных воинов и двинуть их к намеченной цели не одной массой, а тремя-четырьми ордами. Кто покоряется им, того не трогают, а за малейшее сопротивление наказывают полным истреблением. Пленных почти не берут – в суровой степной жизни они больше в тягость, чем во благо, а гнать их за тысячи ромейских миль к тем же ханьцам – доходы не покроют расходы. Насчет предстоящего лета священник князя немного успокоил: на жарком юге тюргеши предпочитают воевать зимой, так что их большого набега можно ждать не раньше осени.

– В их войске очень суровая дисциплина, у каждого там определенное место. «Никто да не уходит из своей тысячи, сотни или десятка, где он был сосчитан. Иначе да будет казнен он сам и начальник той части, который его принял» – так говорится в своде тюргешских законов.

– Ну вот, а когда я вам говорю, что у нас должны быть незыблемые составы хоругвей, вы нудите про свободу перехода, – позже с укором заметил советникам князь. – Как хотите, а по весне окончательные списки хоругвей будут составлены. Нарушителей казнить не буду, а выгонять с войсковой службы твердо обещаю.

Позже Рыбья Кровь еще не раз разговаривал с ромейским проповедником с глазу на глаз, все хотел выяснить, можно ли вообще склонить тюргешей на выгодную торговлю: их шерсть и кожи – на все, чего им не хватает, но очень хочется получить.

– Это вряд ли, – уверенно отвечал отец Алексей. – Однообразие степи и унылость пастушьей жизни всегда будут побуждать их к сильным ярким действиям, а что может быть ярче, чем военный поход и сражения?

– Но коль скоро они у ханьцев могут превращаться в богатых оседлых вельмож, то почему им не делать этого и в другом месте?

Вместо ответа ромей запустил руку в свой нагрудный кошель и протянул князю маленькую коробочку. В коробочке находилась резная фигурка из кости не более вершка в длину: крошечный домик с загнутой крышей, рядом человек и лошадь. Резчик постарался на славу: на лошади ясно было видно седло, а у человечка небольшая бородка.

– Когда научитесь делать что-то похожее – тюргеши точно будут ваши.

Дарник восхищения священника не разделил: слишком живо представил, сколько недель усердного вытачивания понадобилось на все это. И даже почувствовал обиду, что человека можно принудить заниматься такими жалкими пустяками.

Снова и снова возвращаясь мыслями к ватажному поединку, князь не переставал удивляться, как его по-разному восприняли воеводы и простые воины. Если хорунжие равнодушно пожимали плечами и выражали опасение, что это еще плохо отзовется Дарполю, то для ратников трудная победа явилась истинным военным подвигом. На кутигуров поединок вообще произвел неизгладимое потрясение – оказывается, грозных тюргешей все же можно побеждать! По-своему впечатлены были и ромеи с хазарами – с их князем заключают договоры дальние богатые и сильные народы, открыто заявляя, что нуждаются в союзе и помощи от Дарполя и ставки! Вообще все вдруг вокруг как-то неуловимо изменилось – уважительное признание в чужих глазах заметно повысило и собственное самоуважение кутигуров с дарпольцами, не говоря уже о возросшей готовности слушаться своего разумника-князя.

Рыбья Кровь не преминул воспользоваться выгодным для себя положением, объявил, что надо готовиться к отражению тридцатитысячного тюргешского войска и делать все, для этого необходимое. А при желании в «это необходимое» можно было включить все что угодно, начиная от новых строительных работ до введения заемных лавок, обучения воевод грамоте и закладывания дальних сторожевых веж.

Большое переустройство коснулось и кутигурского войска. По договоренности каждый улус должен был помесячно присылать в ставку по сотне воинов, вот только сладить с ними не получалось ни словенским полусотским, ни ромейским декархам. Слушались они, лишь когда те же команды повторяли их собственные десятские и сотские. Многие из степняков вообще могли позволить себе на два-три дня сбежать домой в кочевье, соскучившись по жене, кое-кто не прочь был поживиться и оружием, выдаваемым для обучения из княжеских оружейниц, не возвращая его после месячной службы. И уж совсем туго обстояло с обучением кутигуров пехотным навыкам.

– Вы сами видели, что побеждать тюргешей может только лучшая выучка наших воинов, – обратился Рыбья Кровь к специально созванному Тарханскому Совету. – Поэтому время уговоров для тех, кто хочет сражаться, а не убегать, прошло. С этого дня вся орда делится на две части: военная и пастушья. В пастушьей кутигуры будут жить своей прежней жизнью, в военной будет введен тюргешский порядок: всех воинов внесут в списки их сотен и хоругвей и они должны будут беспрекословно подчиняться своим сотским и хорунжим. За непослушание во время похода будет смертная казнь, во время обучения – исключение из воинских списков. Чтобы побеждать тюргешей, мне нужны только самые надежные и умелые воины, поэтому обучение отныне будет проходить три месяца, а не один. Отпускать на побывку в кочевья из войска будут, но только в установленном порядке. А лучше, если семьи воинов сами переберутся ближе к ставке, тогда можно будет лучших воинов на ночь и под теплый бочок к жене отпускать.

Тарханы и старейшины выслушали князьтархана в угрюмом молчании. Казалось, прямо в воздухе повисли слова: «Вот оно, первое своеволие нового кагана!» Но Дарник уже не собирался им угождать. После того как все разошлись, он прямо высказал Калчу, что вовсе не против, если ему прямо сейчас откажут в каганском титуле и власти.

– Забудь и думать об этом! – гневно осадила его воительница. – Они недовольны только из-за того, что это не они тебе предложили, а ты сам так решил.

– Выходит, мне сперва надо было тебе шепнуть, чтобы ты их к этому подговорила, – князь не скрывал насмешки над таким ведением дел. – И что теперь дальше?

– Дальше они разъедутся по улусам и кочевьям, расскажут обо всем там. Кутигуры, конечно, заропщут. Затем те, кто видел схватку с тюргешами, по юртам еще по десять раз об этом расскажут. И мнение людей качнется в твою пользу.

Как Калчу предрекла, так все и вышло. И уже через неделю в ставку потянулись «трехмесячники», все на хороших конях, но почти с одними луками и кистенями. Четвертая часть была с женами, а то и с малыми детьми. Выставляли возле ставки привезенные юрты, определяли на зимние пастбища своих овец и шли к Золотой юрте записываться в ряды каганских ополченцев.

Переговорив с Калчу, Дарник хорунжим Первой кутигурской хоругви назначил Радима, что новобранцы восприняли с полным одобрением, как-никак сам Победитель тюргешей. Никуда не делась и Каганская хоругвь, продолжала охранять кагана в ставке и уже ревниво следила, как и чему учатся их прибывшие соплеменники.

Радим деликатностью князя не обладал, поэтому просто отобрал среди словен и луров полсотни самых лучших конников и устроил своим кутигурам большое с ними состязание. Если в стрельбе на скаку из луков и в набрасывании арканов кутигуры были с ними на равных, то в групповых перестроениях, держании строя, владении двухсаженной пикой, метании сулиц, топоров и ножей, набрасывании сетей сильно уступали дарпольцам. Поэтому, оставив в конниках лишь половину кутигуров, Победитель тюргешей всех остальных решительно ссадил на землю. Не один раз пришлось показывать, как неуязвимы и опасны для вражеских конников бывают закрытые большими щитами пешцы и стреляющие из-за их спин пешие лучники, чтобы кутигуры поверили этому.

Окончательный перелом произошел благодаря чудо-мастеру Ратаю, который, вдохновленный большими пращницами на колесах, придумал похожую малую пращницу для пехотных стрелков: крепкий двухаршинный прут, на конце которого закреплялась веревочная праща. Резкий взмах прутом-коромыслом, один ремень пращи соскакивает, и вперед на сто пятьдесят шагов разом летят три-четыре камня обычной пращи. Именно кутигурам приподнес Ратай эту придумку, и степняки, всегда жалеющие свои стрелы, вернее их железные наконечники, охотно взялись за сие новшество, многие позже согласились даже перейти со своими коромыслами в дарпольские сотни.

Эти переходы из одной сотни в другую ближе к весне получили широкое хождение. Хорунжие и сотские, памятуя о распоряжении князя составить окончательные списки хоругвей, пристально следили за всеми воинскими учениями и состязаниями, переманивая к себе лучших бойцов. Согласно принятому в словенском войске уставу, не то что в каждой сотне, а в каждой ватаге должны были пребывать ратники всех пяти видов: щитники, лучники, колесничие, катафракты и легкие конники, чтобы на ратном поле соединяться в нужные подвижные отряды и подразделения, не теряя при этом дружбы и взаимовыручки к другим видам ратников.

Перестановки коснулись и княжеских советников. Сначала само собой получилось, что в дарпольский Ближний Круг вошла Калчу вместе с пожилым тарханом Сагышем, который мог говорить и понимать только по-кутигурски, зато зорко наблюдал за Калчу, как бы она не позволила себе в чем-то слабину и бесчестье. Вроде бы что тут особенного, однако Воеводский Круг выказал недовольство. На одном из рядовых обсуждений дел вдруг поднялся сотский – ветеран Критского похода:

– Ныне у тебя, князь, уже не два, а три совета. И Воеводский Круг стал на третьем месте. Раньше ты говорил, что Ближний Круг у тебя только для решения хозяйских дел, но сейчас он у тебя решает и все остальное. И твоя Беспалая дороже тебе всех нас.

Дарник и сам уже думал об этом, поэтому отреагировал без промедления:

– Агапий, Янар и Нака, встаньте!

Из-за стола в воеводском доме поднялись хорунжии ромеев, хазар и луров.

– Наверно, вы все согласитесь, что именно они в первую очередь достойны быть в Ближнем Круге.

В ответ воеводы одобрительно загудели.

– А теперь посмотрите на них внимательно и скажите, что именно их делает похожими друг на друга.

Воеводы оживились.

– Плохо говорят по-словенски!

– Слишком храбрые!

– Могут своим ратникам за непослушание и по морде дать!

– В твоих мастерских, князь, не работают!

Последнее замечание особенно всех рассмешило. Хорунжие, набычившись, сердито оглядывали весельчаков. Князь жестом восстановил тишину.

– Все дело в моем вредном, как вы знаете, нраве. Я люблю не только жить, но и воевать с удовольствием. Никто никогда не скажет, что я в чем-то был несправедлив или придирчив к этим замечательным воеводам. А похожими друг на друга их делает суровый неприступный вид. Каждого из них я готов закрыть в бою собственным щитом, но закрою и сразу отойду, потому что находиться рядом с тем, кто на все смотрит таким мрачным взглядом, свыше моих сил. Поэтому давайте так, пусть каждый из них в следующий раз расскажет нам любые две смешные истории, докажет, что он мрачным на самом деле только притворяется. И тогда я тотчас же возьму его в Ближний круг.

Ответом князю был новый смех – представить, что не умеющий улыбаться Агапий, звероподобный Янар или всегда чем-то глубоко озабоченный Нака могут рассказывать смешные истории, было совершенно невозможно. Тем не менее, к общему удовольствию, в следующий раз Агапий с Накой действительно рассказали по два смешных происшествия в их родных селищах и были переведены в Ближний круг. Янар же в этом шутовстве участвовать отказался, за что его никто корить не стал: вольному – воля.

– А как ты собираешься справиться со своим каганским судилищем? – не раз спрашивали у Дарника стратигесса и Корней. Жена Корнея Эсфирь даже предлагала свои услуги по этой части, мол, два года была толмачом при хазарском суде в Семендере.

Князь поступил по-своему: дождался появления в Дарполе подсудимого-смертника и уже тогда показал своим кочевым подданным, каким может быть его каганский суд. Хазарский десятский Сенчек был магометанином, и, когда один из дарпольских мальчишек украл у него серебряный милиарисий, он среди бела дня догнал убегающего с монетой воришку и мечом отрубил у него кисть руки. Лекарь явился не сразу, и от потери крови мальчишка умер. На княжеском суде Сенчек себя виновным не считал и даже дерзко утверждал, что поступил так, как подсказывает ему его вера, и никто не вправе возражать против священных законов пророка Магомета.

– А я против этого и не возражаю, – отвечал ему на это Рыбья Кровь. – Руби столько детских рук, сколько хочешь. Вот только по моей вере человек, убивший ребенка, жить не должен.

Хорунжий Янар пытался защитить своего десятского:

– А если мы выкупим его? Или можно и ему отрубить правую руку, и это будет справедливо. Мальчишка ведь никто, сам к нам прибился и сам во всем виноват.

– Он не только к нам прибился, но прошел весь путь от Новолипова до Дарполя. А в наших лесных словенских селищах чужих детей не бывает. Любая хозяйка покормит забежавшего к ней в дом чужого ребенка наравне с собственными детьми.

Калчу и та возражала:

– Не слишком равный обмен: хорошего воина на безродного мальчишку.

– Напротив, из мальчишки может получиться большой воевода, а из хорошего воина уже вышел только обычный десятский.

По приказу князя «Белую вдову» вынесли на ипподром-ристалище, где с городского вала могло наблюдать за казнью почти все население Дарполя. До тысячи зрителей прибыло и из ставки.

Сидевший рядом с Дарником на воеводской скамье Корней скептически бурчал:

– Зря столько народу нагнали. Один короткий скрежет – и конец казни. Народ будет сильно разочарован. Надо было хотя бы еще двух-трех смертников подгадать.

Не учел десяти медных труб, специально купленных у хемодцев, что торжественно возвестили о начале казни, и глашатая с громовым голосом, который на трех языках – словенском, ромейском и кутигурском – предъявил обвинение Сенчеку, так что самые нетерпеливые из зрителей и посвистывать стали, требуя прекращения говорильни.

Скрежет железного полотна по деревянным ножнам получился действительно коротким, но Ратай чуть изменил наклон ножен, поэтому голова казненного не просто упала вниз, а даже чуть взлетела вверх, перевернувшись в воздухе два или три раза.

– Теперь дарпольские мальчишки совсем распояшутся, – продолжил свое бурчание Корней.

– Собери их и предупреди, что друзья Сенчека поклялись поквитаться с ними за смерть своего десятского, – невозмутимо распорядился князь.

Если для дарпольцев казнь хазарина стала больше развлечением, чем горестью, то на кутигуров отсечение головы без присутствия палача нагнало поистине мистический страх. Прежде самым страшным наказанием у них считался обычай тюргешей варить живьем своих врагов в больших котлах, теперь же на первое место вышла «Белая вдова».

Зато все мелкие кутигурские дрязги, по обычаю требующие вмешательства кагана, отныне обходили Дарника стороной – так, на всякий случай. Даже случаи со смертоубийством предпочитали скрывать от своего князьтархана.

Чуть позже обнаружилась еще одна польза от этой казни: кутигуры накрепко усвоили, что их детям от дарпольцев ничего не угрожает, и количество учеников в школах ставки и Дарполя сразу резко возросло. Да и сами дарпольские сорванцы сильно присмирели, ходили по городу только группой и перебрались ночевать в гридницы словенских ратников.

В отличие от кутигуров, всегда скрывающих перед чужаками свои мелкие преступления, дарпольцы славились прямо противоположным качеством. Доносительство тут было ни при чем, их просто всегда подводило собственное тщеславие. Любой молодец по прошествии времени обязательно хвастал кому-то о своем «геройстве», что затем расходилось по следующим ушам и языкам. Корнею, блюстителю тайного сыска, оставалось лишь дождаться, когда не меньше десяти человек пересказали сей секрет (чтобы нельзя было установить конкретного доносчика), и преспокойно вести воришку на княжеский суд. На суде, конечно, можно было клятвенно отпереться от своего проступка, но, когда все кругом знают, что ты виноват, прослыть трусливым обманщиком не всякому хочется. Вот и признавались, и получали причитающееся наказание, еще и удивлялись, как это его смогли столь легко разыскать.

Несколько раз показав себя бесжалостным судьей, Рыбья Кровь в дальнейшем был достаточно снисходителен, нащупав еще один действенный способ наказания: перевод ратников на какое-то время из воинов в простые людины, что грозило отказом в летнем походе. Все уже знали, что в поход пойдут только четыре хоругви, а с учетом кутигурской Орды туда мог попасть лишь каждый третий из дарпольцев.

Такое наказание понесли найденные Корнеем убийцы коровы, и похитители наконечников стрел, и много кто еще. Разыскал-таки воевода-помощник и поджигателя княжьих хором. Один из шестерых охранников, который отвечал на его вопросы наиболее разумно, сразу после допроса бесследно исчез, прихватив с собой двух лошадей и припасы на двухнедельное путешествие по зимней степи. Впрочем, для Дарника это явилось самым выгодным результатом: во-первых, потому что он не ошибся в своих подозрениях; во-вторых, не приходилось всем объявлять, что на него было покушение; в-третьих, избавляло от наказания поджигателю – если он, князь, еще и в такой ерунде будет удачлив, то непременно не повезет в чем-то действительно большом и важном. Да и брезговал он уже как-то узнавать подробности поджога: за что и почему.

– Никакой погони и поисков! – настрого приказал он воеводе-помощнику. – Что сделано – то сделано, будем беспокоиться о будущем, а не о прошлом.

В качестве награды за свой розыск-упущение Корней настойчиво стал просить о включении в Ближний Круг своей Эсфири, мол, она будет еще полезней, чем Калчу. Однажды даже задал этот вопрос на воскресных боевых игрищах, понимая, что, глядя в глаза его жене, Дарнику будет труднее отказать.

– Хорошо, завтра же с утра жду Эсфирь на Ближнем Круге, – охотно согласился князь. – Вот только, увы, без тебя.

– А я что?! – изумился воевода-помощник.

– У меня даже законная княгиня не входит в ближние советники, а ты с женой почему-то там хочешь быть. Выбирай: либо она, либо ты!

– Князь прав, – поспешила опередить возмущенные слова мужа Эсфирь. – Конечно, это ты должен быть в «ближних».

– А как же ты? – обескуражен был ее малодушием Корней.

– Я же умная, что-нибудь придумаю, – с улыбкой пообещала красавица-толмачка.

И придумала: неделю спустя в Дарполе возник еще один княжеский совет.

6

Радимская хоругвь при всей строгости обучения в ней продолжала расширяться, и однажды из самого дальнего улуса в ставку прибыли две сотни пятнадцатилеток, жаждущих приобщиться к большой военной науке: поровну юнцов и юниц. Радим мальчишек взял, от девиц отказался. Калчу попыталась юниц всячески образумить, но те упрямо настаивали на встрече с князьтарханом, который как раз отсутствовал в своих столицах – протягивал Ямную гоньбу на десять конников из ставки по берегу моря в сторону Итиль-реки.

Когда по возвращении князя в Дарполь на Ближнем Круге зашел разговор о пятнадцатилетках, Корней, куражась, бросил, что только Ратай может превратить юниц в отменных воинов. Чудо-мастер, глазом не могнув, вызов принял, лишь попросил себе в помощь ромейского декарха, мол, сам не весь их «Стратегикон» помню.

– Если это не повредит твоим оружейным делам, то обучай, – поддержал шутливость советников Дарник.

Сотня луноликих девиц последовала за Ратаем и декархом на стрельбище в Петле, поставила там свои юрты и ретиво стала усваивать все то, чему их обучали великие иноземные воины. Прозвище Ратая «Второй После Князя», его молодость и веселость настолько очаровали степных учениц, что образовалась целая ватага ярых почитательниц главного оружейника, и по ночам они принялись по двое-трое проникать в его учительскую юрту, дабы осчастливить его своим «обогревом». Девятнадцать лет не тот возраст, когда можно заботиться о здоровье, и к исходу третьей недели такого «обогрева» Ратай стал таять прямо на глазах, стройность превратилась в болезненную худобу, умный взгляд – во взгляд отсутствующий, а живость – в непобедимую сонливость: то с коня, идущего шагом, свалится, то в кровь лицо о столешницу разобьет, то уснет прямо сидя на Ближнем Круге.

Рыбья Кровь, узнав, в чем дело, особого смеха в этом не увидел. Попросил вмешаться в сей постельный разгул Калчу. Воительница с готовностью отправилась на стрельбище и попыталась урезонить прелестниц, но ничего не добилась.

– Он сам хочет, чтобы мы по двое, по трое ночевали с ним в одной постели, – оправдывались шалуньи.

– Проще их всех отправить домой в кочевья, – доложила тарханша князю.

Он и сам знал, что это самое верное, но, имея три жены, считал себя не вправе лишать еще кого-то телесных радостей.

– Женские дела должны женщины и решать, – снова намекнул на свою жену Корней.

Дарнику стало любопытно: а пускай попробуют? Пришедшая на зов Эсфирь сказала, что в Женский совет, кроме нее, должны входить еще Калчу, Лидия и Милида.

– А Милида там зачем? – усомнился князь.

– Без нее все будет не так весомо.

С этим было не поспорить.

– А Евла?

– Можно и Евлу, если ты настаиваешь, – неохотно уступила красавица.

– Только ты сама их всех соберешь, – поставил условие Рыбья Кровь.

На первое свое сборище советницы явились в изрядном замешательстве, которое только усилилось, когда они оказались в воеводском доме наедине с князем.

– Давай, входи, входи! – бодрее чем надо приветствовал Дарник явившуюся последней Лидию. Она нерешительно вошла и заняла указанное ей князем место.

Взгляды четырех женщин немедленно впились в стратигессу, как всегда тщательно и изысканно одетую.

По богатству украшений с ней могла соперничать лишь Милида и то только потому, что заранее раздобыла у своих хемодских подружек дополнительные ожерелья и браслеты. Скромнее обстояло с этим делом у Эсфири, но иудейку выручали яркие цветистые ткани. Совсем плохо было с нарядами у Калчу с Евлой: привыкшие к походной жизни с непритязательными мужчинами, они заботились лишь о полезности и чистоте своих суконных штанов и теплых поддевок.

Позволив первой заминке чуть развеяться, Дарник произнес по-хазарски:

– Мои советники и воеводы, да и я сам, увы, с некоторыми делами не справляемся. Поэтому последняя надежда на вас. Помогите спасти Ратая…

Кроме Калчу и Эсфири, остальные даже не знали, от чего именно надо спасать главного оружейника. Пришлось объяснять:

– Сто юных кутигурок взяли себе в учителя Ратая, чтобы он выучил их сражаться лучше кутигурских юнцов. Поставили на стрельбище юрты и день и ночь упражняются. День с оружием, а ночью с нашим оружейником в постели. Тот уже еле ноги таскает от такого счастья. – Эсфирь быстро переводила Лидии на язык ромеев.

Все советницы сначала тихо захихикали, а потом сорвались на безудержный хохот.

Князь терпеливо ждал.

– А Калчу почему не вмешается? – первой спросила Евла на словенском и повторила свой вопрос для тарханши на хазарском.

– Я могу вернуть их в кочевья, но каган не дает, – неохотно призналась Калчу.

– А если не оставлять его ночевать на стрельбище? – сказала и слегка покраснела от своего совета Милида.

– Пробовали, привозили в Дарполь, так за ним всегда увязываются две-три красотки, – пояснил Дарник. – Мне что, приказывать, чтобы их к нему в дом не пускали? Я и собрал вас, чтобы вы помогли мне обойтись без этого. Всем занимался в своей жизни, вот только девок от парней никогда не отгонял. И не хочу отгонять.

– А если его отослать на дальнюю вежу? – предложила Евла.

– На обучение юниц я дал ему два месяца. Слово княжеское назад не вернешь.

– Должно быть что-то, что помешает Ратаю заниматься соитиями, – задумчиво заметила Эсфирь.

– Согласен, но что именно? – Дарник всех их обвел вопросительным взглядом.

– Пояс верности, – вдруг тихо по-ромейски произнесла Лидия, которая, казалось, мало что понимала из их словенско-хазарской речи.

– А это что такое? – поинтересовался князь.

– Это у константинопольских патрициев такое есть, – проявила осведомленность Евла. – Муж уходит в поход и надевает на жену пояс верности, чтобы не могла изменить.

– А ведь точно! – подхватила Эсфирь. – Если на женщин это можно надевать, то почему нельзя надевать на мужчин?!

– А как он выглядит? Ты сама его когда-нибудь видела? – обратился Дарник к стратигессе.

– Не только видела, но и три месяца как-то его носила. – Лидия сумела даже такому признанию придать некий высокомерный оттенок.

– Нарисовать можешь?

– Могу, – просто сказала она.

В воеводском доме нашлись и пергамент, и писчая краска с гусиными перьями.

Все женщины, окружив стол, приоткрыв рты смотрели, как стратигесса старательно выводит пером две железных ленты одну встык к другой.

– Это по поясу, это в промежности, – разъяснила Лидия.

Чудо-мастеру – чудо-ловушку, в этом было что-то завлекательное.

– А теперь вам всем самое непосильное задание: сохранить про этот пояс все в тайне. То есть можете рассказывать всем, что говорили о Ратае, но ни к чему не пришли и что князь собирается сам потолковать с ним как следует. – Дарник требовательно посмотрел на Эсфирь: – И Корней тоже не должен знать.

На этом их первый сбор и закончился. К чести советниц, ни одна не проболталась. И когда Дарник на Оружейном дворе заказал первому помощнику Ратая пояс верности, тот тоже сохранил секрет, полагая, что самому князю такой пояс понадобился для одной из наложниц.

Правда, когда сей пояс надевали на героя-полюбовника, трем крепким кутигурам каганской охраны пришлось изрядно потрудиться. Присутствующий при этом князь как мог успокаивал бушующего оружейника:

– Ты же знаешь, для меня общие интересы дороже отдельных. Обещаю, что после каждой твоей новой придумки тебе этот пояс на сутки будут снимать.

– А если я жениться хочу и, как ты, еще двух наложниц завести? – разорялся любимец юных поклонниц.

– Ну и заведешь, кто против, – терпеливо увещевал Дарник. – Научишься силы беречь – и все будет!

В городе это событие вызвало целый шквал веселья. Никто не мог смотреть на Ратая без смеха, женщины – те вообще норовили подойти и стащить с бедолаги штаны, чтобы самим посмотреть, что там и как. Удивительно, но этот смех нисколько не повредил главному оружейнику, а напротив, сделал его всеобщим любимцем. Особенно когда выполнение придумок и награждений чудо-мастера заработало на полную силу.

Вчера он поставил съемные повозочные щиты на колеса, чтобы их можно было толкать впереди пехотного строя, – получи ночь без пояса верности.

Сегодня сделал из жердей разборную смотровую полевую вышку, чтобы не надо было искать в пустыне отсутствующий лес, – еще одна ночь безудержных соитий.

Назавтра придумал складывающиеся на петлях ножки под большие пехотные щиты – снова рассчитывай на постельные радости.

Куриным Советом, или просто – Курятником, это сборище пяти куриц и одного петуха назвали уже после третьих посиделок, когда дарпольские и кутигурские воеводы с удивлением обнаружили, что появился еще один центр принятия важных решений. Князь только рассмеялся такому прозванию, советниц же оно страшно возмутило.

– Мы-то потерпим, а тебя, князь, разве это не оскорбляет? – заметила Эсфирь.

– В Романии за высмеивание простого эпарха простонародью отрезают языки, – сообщила стратигесса.

– Мне тоже не нравится, когда меня называют курицей, – пожаловалась Милида.

– Боюсь, что в дальних кочевьях такое отношение к своему кагану тоже мало кого обрадует, – сочла нужным предупредить Калчу.

– Я уже слышала, как меня за спиной называют курицей и причем так, чтобы я обязательно это услышала, – сердито высказала Евла.

Князя их обиды лишь позабавили.

– Разве не знаете, что чем выше человек поднимается, тем сильнее его за глаза стараются принизить? Поэтому предлагаю, чтобы Ратай сделал вам фалеры с изображением курицы и чтобы вы их с гордостью носили. Клянусь, через полгода слово «курица» будет у нас обозначать лишь самую знатную и влиятельную женщину. Кстати, можно сделать, чтобы эти фалеры все были разные, да еще самоцветами их усыпать.

До фалер дело, конечно, не дошло, но с прозвищем «куриц» женщинам пришлось смириться.

Начатое как чистое развлечение, Курятник очень скоро и в самом деле стал играть большую роль если не в дарпольской жизни, то во времяпровождении Дарника точно. С первого же заседания ему удалось подобрать в общении с «курицами» этакий серьезно-шутливый тон, чтобы в любой момент можно было отмахнуться: «Да пошутил я, вы что, шуток не понимаете?» В то время как сам смысл разговоров был далек от простого зубоскальства. Именно «курицы» подсказали князю всю Петлю поделить на малые земельные наделы для будущих хором и садов и продавать их только за деньги, а также клеймить оружие и записывать его за каждым из воинов, дабы не было его продажи, проигрывания или дарения на сторону. Когда же князьтархан ввел запрет по ночам скакать по городу и громко перекрикиваться друг с другом – ни у кого из дарпольцев не оставалось сомнений, по чьей это было сделано подсказке.

Но главное: ретивые советчицы хорошо заполнили у Дарника ту потребность выпускания умственного пара, которого давно ему не хватало. Раньше, еще в княжеских шутах, этому способствовал Корней, задавая Дарнику нужные «сторонние» вопросы. Потом его сменили несколько любознательных ромеев и хазар, которым тоже хотелось поговорить со словенским князем об отвлеченных вещах, но и это в конце концов закончилось. В Дарполе таким полезным собеседником могла бы быть стратигесса со своими жизнеописательными записями, однако она не столько расспрашивала князя о его взглядах, сколько сама указывала, какие взгляды ему нужно иметь.

И вот теперь пятерка советчиц, проникшись своей высокой миссией, ни одних посиделок не проводила, чтобы не выспросить князьтархана о чем-то таком этаком.

Начало положила Эсфирь, сразу после пояса верности поинтересовавшись:

– А правда, князь, что ты приказал за измену разрубить пополам одну из жен?

Казалось, что навострились не только глаза и уши «куриц», но даже их ноздри и языки, чтобы не упустить ни запаха, ни вкуса ответа Дарника.

– Вместе с ней пополам разрублена была ее служанка, а также сам полюбовник со своим побратимом, – невозмутимо отвечал он.

– Значит, раньше ты был еще более кровожадным, чем сейчас? – спросила Евла, не знавшая до сих пор об этом.

– Наоборот, раньше я был само великодушие, всех всегда прощал.

– Расскажи! – обрадованно попросила Калчу – жестокость кагана могла только поднять его вес в кутигурской Орде.

– Ты же помнишь княгиню Зорьку? – обратился к Евле Дарник.

– Конечно. Мать твоего княжича Тура, погибшая от чумы два года назад.

– Когда-то она попросила у меня то, что у вас, ромеев, называется развод. И я его ей дал. И она благополучно вышла замуж за одного из моих сотских, который позже умер.

– А после она приехала в Новолипов с княжичами Смугой и Туром и ты снова сделал ее княгиней? – уточнила, сама с изумлением прислушиваясь к своим словам, Евла.

– Ульна, тогдашняя моя жена, знала о разводе Зорьки, поэтому, пока я был в походе, преспокойно завела себе полюбовника. Чувствуете разницу: Зорька попросила развод и лишь потом завела себе мужа, а Ульна сначала завела себе полюбовника, а потом стала дожидаться, когда я ей дам свободу.

– А дальше что? – вопрос вырвался у Эсфири и Лидии почти одновременно: у одной на словенском, у другой на ромейском языке.

– Две недели по возвращении я ничего не предпринимал, надеялся, что Ульна с сотским догадаются сбежать из Липова. А они не сбегали. Что еще мне оставалось делать?

– А служанку и побратима ратника за что? – опечалилась Милида.

– Как за что? – в свою очередь удивился князь. – За то, что не уговорили их бежать. По-хорошему, надо было казнить еще наместника Липова за то, что он все это допустил, но тут я дал слабину. Говорю же, был тогда ужасно великодушным!

– Хорошо, а ты сам никогда не боялся, что какая-нибудь из твоих наложниц возьмет и из ревности оскопит тебя? – Эсфирь больше сочувствовала Ульне и служанке, чем князю. – Что тогда будешь делать?

– Ну, во-первых, я скорее от этого дела истеку кровью; во-вторых, это будет для меня самая лучшая смерть на свете…

– Это почему же? – возмутилась и не поверила ему Калчу.

– Потому что тогда я умру князем, которого никто никогда не сумел победить. А сумели победить только таким предательством.

– А в-третьих? – с привычной подковыркой полюбопытствовала Лидия.

– В-третьих, мои воины наверняка прикончат не только ту, что убила меня, но и всех других моих наложниц, – любезно улыбнулся стратигессе Дарник. – Думаю, мой погребальный костер будет весьма большим.

Советчицы молчали, впечатленные последним княжеским доводом больше всего.

В другой раз затравку «стороннему» разговору задала Калчу, узнавшая о предстоящем переселении в Дарполь хемодских бондарей. Не стесняясь Милиды, заявила, что по-прежнему не понимает, почему князьтархан с таким уважением относится к хемодцам, к этим ремесленникам, что каждый день четвертовали по кутигурскому ребенку. А сам при этом казнит за убийство малолетнего воришки славного ратника.

– Ты права, я действительно отношусь к ним с большим уважением, – видя напрягшуюся жену, пустился в объяснения Рыбья Кровь. – Дело в том, что я всегда с презрением отношусь к любым простолюдинам. Для меня любой простолюдин – это человек, у которого были ничтожные родители. Они не оставили ему ни богатства, ни чина, ни большого дела.

– Выходит, и ко всем своим ополченцам ты относишься с презрением? – поймала его на слове Эсфирь.

– Вовсе нет. Ведь они вырвались из своих простолюдинских семей и теперь своей кровью хотят подняться на новую, более высокую ступень.

– Это они тебе так сказали? – вставила, равняясь на более умных «куриц», Евла.

– Они этого могут и не понимать, но их поведение говорит именно об этом.

– А при чем тут тогда хемодцы? – напомнила о своем Калчу.

– Понимаешь, все аборики живут какой-то особой жизнью. Это действительно город не воинов, а ремесленников. Там каждая семья владеет отдельной мастерской и зарабатывает так, что им хватает денег и на доспехи, и на боевого коня, и на заморские шелка. Я как-то разговаривал с молодым хемодцем, спрашивал его: не хочет ли он повидать дальние страны, испытать свое мужество, прославиться как доблестный воин? Он говорит: «Нет, не хочу, я и так знаю, что жить в Хемоде – это самая большая честь, которая только может быть». То есть они не те, кто нападает, и не те, кто отступает и покоряется. А живут какой-то третьей жизнью. И мне просто интересно, как на них повлияет близкое соседство с Дарполем и ставкой. Заодно само присутствие рядом Хемода заставляет меня сделать Дарполь гораздо более выдающимся городом, чтобы хоть некоторые аборики сказали, что у нас им намного лучше. И видишь, первые бондари уже хотят к нам переехать.

– Это для тебя действительно так важно? – все еще сомневалась тарханша.

– А разве ты сама хотела бы, чтобы твои дети и внуки испокон веков только и колесили по степи, не имея ничего, кроме военной добычи, да и ту рано или поздно отберет кто-то более сильный?

Уже со второго заседания все «курицы» стали наряжаться и намазываться благовониями так, что все окна и двери открывай, и быстро разделились на приятельские пары: Милида сдружилась с Калчу, а Эсфирь с Лидией, и лишь Евла осталась сама по себе, пытаясь присоединиться то к одной, то к другой паре и всюду получая отказ.

– Я не понимаю, почему они так, – жаловалась она на очередном любовном свидании князю. – Ну, Милида с Лидией меня к тебе ревнуют, а Калчу с Эсфирью почему нос воротят?

– Если хочешь, можешь, вообще туда не приходить, – предлагал Дарник. – Меня когда-то словенские князья тоже за безродного выскочку принимали. Ну и ничего, потом сами с удовольствием в гости приезжали.

– Ага, не приходи… Тогда я вообще кем стану? – возражала Евла.

В этом и состояла главная сила притягательности Курятника, которую Дарник сам до конца не понимал: все советчицы волей-неволей чувствовали себя вершительницами судеб обеих столиц, а их ревности и словесные взбрыкивания лишь придавали этому дополнительную вкусность. То, что Дарник почти всякий раз просил соблюдать секретность их бесед, еще больше подкупало «куриц», и пропустить хоть одни посиделки Курятника вскоре стало для них смерти подобно.

Бесконечная зимовка между тем подходила к концу. Исчез снег, припекало солнце, проклевывалась свежая трава. На Левобережье наконец-то появились пришлые кочевники с отарами овец и коз, желая их обменять на наконечники стрел, топоры и лопаты. Как и кутигурам, наконечники им выдавали широкие и из мягкого железа, пригодные лишь для охоты, а не для сражения. Дарник мог торжествовать – его установка на получение от степняков шерсти начинала действовать.

Начали прибывать и дальние гости. С севера по Правобережью прискакала ватага потеповцев, сообщила, что нашли на Яике в его серединном течении несколько городищ в окружении озер и дубовых лесов, где живет племя рыжебородых гремов, выращивающее кроме зерна и проса много льна и конопли: стало быть, о нехватке полотна и пеньки можно смело забыть. Потепа с Баженом из-за сильных морозов дальше на север не пошли, зато основали рядом с гремами на Правобережье Яика опорное городище Вохна, с тем чтобы летом с княжеским подкреплением двигаться дальше вверх по Яику. А как сойдет лед, ждите плоты с грузами в Дарполе.

Затем по Ямной гоньбе пришла весть о большом торговом караване из хазарского Ирбеня. Возглавлял ирбенских рахдонитов визирь-казначей Буним. Едва услышав о его приезде, князь сразу понял, что речь непременно пойдет о новом походе. И не ошибся.

– Я привез невольниц, зерно и вино, – с ходу сообщил, улыбаясь во всю кучерявую бороду, визирь, поклоном приветствуя присутствующих на встрече Калчу и Корнея, а также десяток толмачей-иудеев во главе с Эсфирью.

– А еще меха, мед и бисер, – ухмыльнулся воевода-помощник, уже хорошо обо всем осведомленный.

– Это немного не для вас. Для Хорезма. Мы же не можем туда идти с пустыми руками, – ничуть не смутился Буним.

– А также наверняка серебро за наше сукно и нашу кровь? – добавил Рыбья Кровь.

– Только за вашу кровь. Кого могут интересовать суконные тряпки… – Визирь был по-свойски бесцеремонен.

– Стало быть, на Дербент? – захотел угадать Дарник.

– Сначала я бы посмотрел на твои биремы, – уклонился Буним от прямого ответа.

Осмотром уже почти готовых двух бирем он остался весьма доволен.

– Ты, князь, на год-два опередил наших тудунов. Они еще только собираются приглашать ромейских корабелов, а ты уже и пригласил, и сделал. Теперь Хазарское море в твоем полном распоряжении.

– Так уж и в полном? – не принял лести Дарник.

– Ну конечно. Ни у нас, ни у Дербента, ни у Гургана таких кораблей и близко нет. Даже двадцати фелукам не справиться с одной биремой. А зная, что ты там еще камнеметы свои поставишь, то и ста фелукам они будут не по зубам.

Это и было главной целью бунимского приезда побудить князя совершить по восточному берегу Хазарского моря нападение на Гурганский эмират, подчиненный дамасскому халифу. А если и по берегу, и по морю, то еще и лучше. Дарник против этого не возражал. Споры, как всегда, возникли лишь об оплате. Сорок тысяч дирхемов, причем только чистой монетой, – на меньшее князь был не согласен. Привезенное зерно, железо, вино и полсотни молодых рабынь в качестве частичной оплаты принимать не захотел: или меняем на наше сукно и войлок, или вези все обратно. Немного уступил, когда визирь предложил прислать словенских ратников.

– Этих давай, только без коней, мне пешцы больше нужны. Но чтобы с оружием и походными припасами. И заранее их предупреди, что у нас тут женщин мало, пускай с собой везут.

Так и получилось, что, проторчав в Дарполе всего три дня, Буним с частью каравана поспешил в обратный путь – ибо до получения всех денег Рыбья Кровь твердо заявил, что против Гургана не выступит:

– Будем использовать биремы только как торговые суда, с тем же Гурганом.

Вместе с Бунимом собрался ехать в Ирбень и отец Алексей, что вызвало у Корнея некоторые подозрения. Дотошный обыск скромного имущества священника обнаружил тщательно зашитые в его одежде с полсотни листков тончайшего пергамента. На трех листках были карты восточных земель, включая Империю Тан, море Орал и северный путь в Индию, остальные были заполнены мелкими ромейскими письменами.

– Ты, я вижу, не только проповедник, но еще и добрый соглядатай, – весело приветствовал Дарник в Золотой юрте приведенного Корнеем испуганного отца Алексея.

– Знание о далеких странах не есть соглядатайство, а просто научное открытие, – оправдывался священник. – Если ты называешь себя верным союзником Романии, то ты должен не препятствовать везти в Константинополь мое открытие, а помогать мне.

– Я и помогу, – охотно согласился князь, – только сначала все это открытие будет как следует переписано и перерисовано. Если бы ты сам предложил мне это, то получил бы хорошую награду, а так, увы, – ничего.

Карты были переданы лучшему рисовальщику, а письмена – Эсфири и Лидии, дабы они их переписали нормальным почерком. На отца же Алексея был наложен новый вид дарпольского наказания: княжеская опала – запрет находиться где бы то ни было в присутствии князьтархана.

Одновременно почти такая же незадача произошла с оставшимися ирбенскими рахдонитами, что собирались отправляться в Хоерз. Сопровождающие караван сорок охранников все как на подбор были в великолепных кольчугах и при украшенном самоцветами оружии. Когда Рыбья Кровь предложил вместо пошлины за проход по землям княжества поменять ирбенских охранников на сорок дарпольских ратников-соглядатаев, выяснилось, что доспехи и оружие ирбенцев были лишь еще одним скрытым от пошлин товаром для Хорезма. Корней удвоил свой сыск и обнаружил тщательно упрятанные в стенках повозок три пуда янтаря.

А вот с этого было уже совсем не грех стребовать десятинную торговую пошлину. Проданный за один день дармовой янтарь принес в войсковую и княжескую казну много денег, и половина всех женщина Дарполя украсили себя дорогими желтыми камешками. Немалая часть драгоценностей досталась и «курицам» за «службу», что сильно уменьшило княжеский прибыток, зато послужило первой ступенькой в создании дарпольской знати.

Пока решалось, чьи ратники и с каким оружием последуют с рахдонитами дальше на восток, объявился еще один караван уже из самого Хорезма: полсотни верблюдов, тридцать ишаков и десять дивных согдийских коней в сопровождении сотни хорезмийцев из их северного Кята. На правый берег Яика караванщики переправляться не спешили, главное, что их интересовало – является ли Дарполь частью Хазарии или нет?

– А если не являемся, они что, и торговать с нами не захотят? – удивился на Ближнем Круге Корней и был тотчас послан на Левобережье к странным купцам вместе с Эсфирью, знающей согдийский язык.

По возвращении они с женой на пару представили исчерпывающие сведения.

– Это не купцы, а послы к хазарскому кагану. Во вьюках не товары, а дары для кагана. Просят пройти через наши земли в Хазарию. Хотят договориться о переселении туда двух тысяч семей из Кята.

– А эти семьи разве не по нашей земле будут переправляться? Мы тоже хотим за это дары получить, – смеясь, объявил Ратай.

– Только боюсь, что в Хазарии вряд ли обрадуются таким переселенцам, – добавила Эсфирь. – Это не воины и не купцы, а простые ремесленники и земледельцы. Если семьи – значит, и старики, и дети. Бегут просто от магометанской веры, думают, в Хазарии им все будет медом намазано, – толмачка не скрывала своего пренебрежения.

– Если мы их легко пропустим – они станут думать, что мы данники хазарского кагана, – глубокомысленно высказала Калчу.

– А если не пропустим, то мы не княжество и не каганат, уважающие чужих послов, а степные разбойники, – заметил на это Сигиберд.

– Но какую-то пошлину за проход ведь можем потребовать? – попытался угодить княжескому корыстолюбию Гладила.

Окончательное решение князьтархан принял лишь на следующее утро: позволил посольству переправиться по льду на Правобережье и дальше на запад, без захода в Дарполь и без встречи с ирбенскими рахдонитами. Многих, правда, удивило, что Рыбья Кровь не захотел и сам встречаться с послами, но Корней их успокоил:

– Отсутствие переговоров с Дарполем развязывает князю руки в дальнейшем, когда дело дойдет до переправы через Яик самих переселенцев.

Три согдийских коня за опасную переправу через реку с плывущим льдом перевозчики для княжеского табуна с кятцев все же содрали.

7

Два месяца, из которых пять недель Ратай проходил в поясе верности, между тем миновали, и настал час представить итоги девичьего учения на войсковой смотр.

Заранее было оговорено, что сотня юниц будет сражаться с кутигурской отроческой сотней в пешем строю, предельно обезопасив себя тупым оружием и войлочными накладками. Все это время юнцов обучали радимские полусотские, и всем было интересно посмотреть, что против них приготовили Ратай с ромейским декархом.

Смотр проходил на ристалище ставки. Посмотреть на потешное сражение прибыли до тысячи дарпольцев, и втрое больше зрителей приехало из кочевий. Ратай настоял, чтобы его юницы изготовились как можно дальше от посторонних глаз, поэтому специально выделенные смотрители отправились к ним, чтобы проверить, нет ли там чего острого и чересчур увесистого, от чего не спасут никакие смягчающие накладки. Только чтобы щиты, копья с обернутыми тряпками наконечниками и палки вместо мечей и булав.

С ними увязался и Корней. Вернулся, ухмыляясь во весь рот.

– Сейчас девки вам покажут! – по-хазарски крикнул юнцам.

Те уже стояли сомкнутым строем: 5 шеренг по 20 человек, выставив три ряда пик по 3, 4, и 5 аршин[3] длиной, что на выходе образовывали непреодолимый колючий еж.

Вдали стронулась с места и девичья сотня, трусцой направилась к противнику.

По мере их приближения стали бросаться в глаза некоторые отличия: вместо больших щитов щиты малые локтевые, короткие копья лишь по краям колонны, а в середине как бы совсем без копий и пик. Обмотанные войлоком торсы делали девушек похожими на речных головастиков, только на двух ножках. Смех побежал по рядам зрителей: то, что на юнцах смотрелось почти нормально, юницам совсем не прощалось. Наконец их колонна достигла края ристалища и остановилась чуть квадратом 10 на 10 человек, ожидая начала схватки. Главный распорядитель вопросительно посмотрел на князя. Дарник против особого построения юниц не возражал. Распорядитель крикнул одним и другим, готовы ли они. Обе сотни были готовы.

Зазвучала хемодская труба, и вперед мелким шагом, чтобы сохранять ровность строя, двинулись парни. А квадрат девушек стал преображаться в острый клин. Никто не понимал, что они задумали, пока к наконечнику клина не начали выдвигаться длиннющие, в 8 аршин, пики, которые до этого скрытно несли в опущенных руках по шесть-семь девушек. Всего таких пик было восемь, и, когда они полностью выдвинулись, их наконечники оказались вдвое длиннее пик мальчишеского ежа. Приблизившись к парням на двадцать шагов, сто юниц заорали-завизжали невыносимым женским ором и бегом со своими великаньими пиками бросились на ребят. От чего именно те дрогнули: от крика или направленных таранов – было непонятно, только непоколебимый строй радимских выучеников в мгновение разлетелся по сторонам от клина. Но это было еще не все. Бросив свои тараны, девушки взялись двумя руками (локтевой щит почти не мешал) за свои палки, которые у них были в полтора раза длиннее аршинных палок юнцов, и бешено закрутили их в воздухе, нанося удары по большим щитам и одним, и вторым концом своего оружия. Визгливый девичий ор не стихал, и парни продолжали дружно отступать под хохот и свист зрителей. Некоторые из ребят, правда, отступив за границы ристалища, стали собираться в отдельные ватажки, чтобы вернуться и оттеснить воительниц. Но для князя было уже достаточно. Он махнул рукой, и звук трубы дал сигнал к окончанию сражения. Горячность поединка тут же утихла. Дарник не поленился подойти к юницам, чтобы поздравить их с заслуженой победой.

– Все, принимаю вашу сотню даже не в войско, а в свою каганскую хоругвь!

За веселым зрелищем не сразу обратили внимание на начало наводнения. Сначала подхватились те, кто сидел на земле ближе к реке, потом пошел плеск от многих ног в других местах, и следом поднялся крик на трех-четырех языках:

– Вода!.. Река!.. Потоп!..

Светило почти летнее солнце, снег оставался лишь в глубоких ямах, речной лед плыл одиночными мелкими островками, а вода в Яике тем не менее медленно, но неотвратимо поднималась и захватывала все вокруг. Ставке что – она на холме, а вот Дарполь?!

– Распоряжайся здесь! – приказал Дарник Калчу и с конными и пешими дарпольцами устремился в город, благо до него от ристалища было не больше двух верст.

Все время думали и готовились к разливу реки, а на деле оказались готовы очень слабо. Вместо того чтобы угонять скотину дальше от реки, половина пастухов направила ее прямо в город, туда же мчалась и толпа зрителей с ристалища.

– Юрты и палатки собирать и увозить! – сердитым голосом ревел Дарник. – Всю скотину вверх на сухое! Сперва овец и свиней! Коров и лошадей потом!

По словенской привычке часть припасов хранилась в крытых ямах, теперь это все тоже надо было спешно доставать и куда-то девать. Многие тащили вещи и из домов, вдруг испугавшись, что вода и дома затопит.

Когда первая суета более-менее улеглась, князь поднялся на сторожевую вышку. Зрелище открывалось захватывающее. Как хемодцы и говорили, русло реки расширилось на две-три версты. Но обозначились и взгорки, ранее совсем неприметные, так в центре Петли получился круглый островок на целое стрелище в поперечнике. А в самом Дарполе северный край совсем не затопило, зато в южной половине, несмотря на земляной вал, люди и лошади ходили по колено в воде, а в отдельных местах погружались в нее и по пояс. К счастью, на этом уровне половодье вокруг Дарполя и остановилось. Серьезно пострадала наружная часть города: Кутигурский посад, ипподром-ристалище, Торжище с купеческими дворищами, начатые постройки в Петле. Сильно беспокоил Затон. Повезло, что все суда там, включая трофейную хемодскую лодию, были загодя надежно закреплены, и лишь две лодки-долбленки оказались сорваны со своих привязей, одну удалось позже найти и вернуть, а вторую плывущие деревья превратили в груду обломков. Ставка, находясь на возвышенности, вообще не пострадала, вода остановилась у ее восточных рогаток.

Теперь оставалось лишь сидеть и ждать, пока вода сама спадет, и ездить на коне по побережью, отмечая места для будущих «сухих» дворищ. Понятны стали и остатки селищ, брошенных прежними жителями в речных тугаях, где все дома были на сваях. Видимо, самим придется либо делать под жилье хорошую подсыпку земли, либо осваивать свайное строительство. Через три дня Яик вошел в свое прежнее русло, явив на обозрение немало озерец, новых речных рукавов и целые горы принесенных течением деревьев и кустов.

На время позабыты были даже боевые занятия – все, включая обитателей ставки, принялись за большие земляные работы: кто готовил к посеву пашни, кто завозил в город и предместья землю, кто копал рвы и канавы, дабы отвести речную воду как можно дальше от реки и обеспечить Дарполь дополнительными пашнями и лугами.

Князь же изо всех сил рвался в море. Первый же заплыв по реке биремы, названной «Милида», показал, что не все в ней как надо: большой крен на левый бок, не все весла нужной длины, кое-где есть протечка воды, паруса не по размеру.

Впрочем, трудности не столько смущали, сколько бодрили. В трюме по-новому укладывался балласт, менялись весла, конопатились борта, разбирались с оснасткой обеих мачт, уверенно хозяйничал на верхней палубе Ратай, устанавливая свои камнеметы.

– Сколько еще ждать?! – разорялся на Никанора и всех, кто подворачивался под руку, Рыбья Кровь. – Повешу, если через пять дней не будет готово!

– А мне нужно шесть, иначе двух камнеметов точно недосчитаешься, – совсем не пугался его окрика Второй После Князя. – Гоняй лучше плотников – не меня.

К сожалению, как следует помечтать о морском плаванье Дарнику удалось лишь первых три дня. На четвертый в Дарполь прибыло новое кятское посольство, на этот раз уже именно к яицкому князю, с самым отчаянным воплем:

– Наши семьи тронулись в путь, но нас преследует войско эмира Анвара. Спаси нас, князь Дарник!

С посольством был один из пяти дарпольских соглядатаев, что два месяца назад отправился в Кят с ирбенскими рахдонитами, он рассказал все более толково и подробно.

Две тысячи согдийских семей, не дождавшись ответа из Хазарии, но многое узнав о князе Дарнике через рахдонитов и «степное ухо», действительно вышли из Кята и направились по старой караванной дороге в сторону Яика. Через три дня их догнал, чтобы вернуть назад, отряд кятского эмира в пятьсот конников. Переселенцы возвращаться наотрез отказались. Казнь десятка их вождей ничего не дала, захват двух сотен детей – тоже, кятцы были непреклонны в своем желании покинуть эмират. Тащить же за собой силой упирающихся десять тысяч переселенцев с их повозками и скотом – на это просто не хватало охранников. Каждую ночь сотни пленников разбегались по пустыне, так что потом их только собирать приходилось по полдня. Устраивать резню арабскому воеводе было строго запрещено, и, промучившись несколько дней, он плюнул на это дело и повел свой отряд назад в Кят, отпустил даже захваченных детей. Но никто не сомневался, что просто так магометане от них не отступят: пошлют отряд побольше с цепями и веревками и обязательно постараются всех вернуть обратно, дабы это не послужило заразительным примером другим хорезмийцам.

– А что за люди ваши переселенцы? – спрашивал Дарник у послов.

– Ученые и ремесленники, – отвечал ему Хосрой, главный посол, худой сорокалетний согдиец с прищуренными глазами.

– А разве магометанам они самим не нужны?

Послы молчали, не зная, как отвечать на этот, по их мнению, нелепый вопрос.

– Я бедных и слабых людей не люблю и никогда им не помогаю, – князь решил зайти с другого бока.

– Мы готовы заплатить за твою помощь, – посмотрев на своих сотоварищей, сказал главный посол.

– По десять дирхемов за каждого взрослого, по пять за ребенка, – назначил цену Дарник.

Послы коротко переговорили между собой на своем языке.

– Это будет почти пятьдесят тысяч дирхемов, – объявил Хосрой. – У нас столько нет.

– Отработаете. Десять дирхемов – это пятьдесят дней работы. Три дня будете работать на свой выкуп, три дня на себя, это тяжело, но можно справиться.

– Но ты не будешь препятствовать нам переселиться в Хазарию?

– Как только рассчитаетесь за мою военную помощь – не буду.

Послы снова посовещались.

– Хорошо, мы согласны, – сказал Хосрой.

– Ты, князь, неисправим, – осуждающе высказалась Калчу, когда послы ушли в гостевые юрты. – На уме только дирхемы и ничего, кроме дирхемов.

«Ближние» с любопытством ждали, что ответит Рыбья Кровь.

– Чувство благодарности – самое ненадежное среди человеческих достоинств, – с удовольствием принялся объяснять ей князьтархан. – Если я их спасу без всякой оплаты, то они, конечно, будут нам благодарны… в первый год. Но со второго года начнут меня уже ненавидеть за то, что я такой щедрый и великодушный. Зато когда требуешь оплату, то тогда уже они начинают себя чувствовать выше корыстного князя, и это поможет им вернуть себе самоуважение и независимость. Разве ты сама со своими кутигурами не прошла через это?

– Признавайся, признавайся! – со смехом поощрил воительницу Корней.

– Так ты еще тогда все рассчитал?! – чуть по-детски удивилась Калчу.

Дарник только рассмеялся в ответ.

О том, кто пойдет в поход, споров почти не было: каганская хоругвь, лурская и две словенские – все те, кто хорошо проявили себя за зимовку. В последний момент к войску добавилась еще хоругвь Радима из кутигуров, ромеев и хазар. В пяти днях пути по карте отца Алексея на Хорезмской дороге на берегу реки находились развалины древнего караван-сарая. Решено было, что две хоругви останутся там возводить опорную крепость и устанавливать Ватажную гоньбу в Дарполе. А три хоругви пойдут дальше. Если магометане окажутся сильнее, походное войско отступит к опорной крепости, а потом с подкреплением снова ударит по возомнившему себя победителем противнику.

– Если возьмешь колесные пращницы, я тоже с ними должен ехать, – напомнил о себе Ратай. – Ну хотя бы в эту опорную крепость.

– В поход будешь ходить, когда чуть-чуть поглупеешь, а пока ты нужен здесь, – не поддался на уговоры Дарник.

Наместником в Дарполе князь оставлял Агапия, забирая Гладилу с собой в будущее пограничное городище.

Учитывая усиливающуюся с каждым днем жару, строгому сокращению были подвергнуты все лишние люди и припасы. Из ста пятидесяти катафрактов в полном снаряжении остался лишь каждый десятый, ватажные мамки, прежде всегда бывшие при войске, оставлены дома, сторожевых псов взята одна дюжина, повозки со съемными деревянными стенами поменяли на повозки с легкими ступичными колесами и полотняным верхом, колесницы за счет колес тоже сильно облегчили, второе ударное оружие оставили в оружейницах, расчет был сделан на луки, самострелы и пращи – ведь вряд ли арабы в погоне за ремесленниками нацепят на себя железные доспехи.

Зато на каждую повозку дополнительно брали по три мешка древесного угля для костров, по связке лопат и кирок и по дюжине сильно обожженных глиняных горшков – последней придумки Ратая. Наполненные землей и запущенные большими пращницами, они при ударе разлетались десятками острых осколков, раня случившихся рядом людей и лошадей. Все походники также несли на себе по две фляги с водой и торбу с сухарями.

На левый берег Яика переправлялись на плотах и нанятых хемодских лодиях. Первой вперед помчалась дозорная сотня Корнея выбирать и готовить полуденную и ночную стоянки. Чтобы сильно не растягиваться, войско двигалось четырьмя колоннами, возле каждой из повозок шествовал десяток пешцев, чьи щиты, доспехи и палатки ехали на повозке. На колесницах спали по три ночных караульных, рядом вышагивали сами колесничие, весьма недовольные своей пешей участью. Конники и катафракты, погарцевав первое время перед пешцами, тоже сошли с коней и шли рядом – путь предстоял долгий и изматывающий, важно было сохранить лошадиную свежесть. Хуже всего обстояло с колесными пращницами, особенно когда дорога проходила по песку, тогда на помощь четверке упряжных лошадей приходила специально прикрепленная ватага пешцев, толкая застревающие пращницы.

Рыбья Кровь и сам нередко спешивался – так сподручней было разговаривать с воеводами и чтобы лишний раз не смущать придирчивым взглядом ратников, еще не втянувшихся в походное движение. Иногда и вовсе отъезжал далеко в сторону полюбоваться на пеструю цветущую степь. Как жаль, что через какой-то месяц все вокруг превратится в выжженную равнину с редкими пучками сухой травы. Но по крайней мере ближайший месяц о фураже заботиться почти не приходилось.

К вечеру на ночном привале сотский замыкающей хоругви сообщил князю:

– За нами от Дарполя движутся две ребячьи сотни.

Это было их явным самовольством и нарушением каганского запрета.

– Пошли им сказать, что не получат ни бурдюка воды, ни фунта сухарей.

Утром сотский доложил, что малолетки на войсковые припасы не претентуют:

– Сказали, что сами дойдут.

Сами так сами, князь решил особо не строжничать.

На второй день вышли к морскому берегу и дальше двигались уже вдоль него, лишь спрямляя извилистую береговую линию. Почти все стоянки оказывались у развалин караван-сараев, что указывало на кипевшую некогда здесь большую дорожную жизнь. Дозорные Корнея заранее выбрасывали оттуда все, что напоминало о недавней чуме, и после ночевки возле каждого караван-сарая оставалось по ватаге ратников с лошадьми для Ямской гоньбы и возведения земляных укреплений сторожевой вежи.

Смешанный состав как хоругвей, так и сотен, против которого всегда возражали воеводы, тем не менее приносил свои плоды – сорокаверстный дневной путь не оставлял ни времени, ни места на племенные землячества: где упал, там и заснул; кто помог поднести твою торбу, тот и друг; кто смешное рассказал, тот и общий любимец. А так называемую толмачку – смесь из словенских, ромейских, хазарских, кутигурских и готских слов – все за год и так хорошо освоили. Кутигурской или лурской сотня называлась в основном из-за своего сотского, при котором непременно находился полусотский словенин или ромей, знающий словенский язык. Пешцами-щитниками и колесничими-камнеметчиками преимущественно были словене – тут как нигде нужна была выучка и слаженность действий. Катафрактами по большей части являлись ромеи, да и сколько там нужно тех катафрактов! В пешие лучники, самострельщики и пращники набрано было всех понемножку. В конники отбор был самый придирчивый, поэтому попадали в основном хазары, кутигуры и луры, кто сумел пройти в Дарполе должные испытания.

Карта отца Алексея не обманула – на пятый день вышли к Эмба-реке. Дарник полагал, что она будет такой же, как Яик: с извилистым руслом и густыми тугаями. Вместо этого перед походниками открылась гладкая, как стол, степь и прямо текущая по ней широкая полоса воды, с мелкими купами кустов по берегам. Брод искать не приходилось – он был везде, мудрено было отыскать хотя бы саженную глубину.

Привередничать особо не стали – наличие воды было самым главным условием для закладки большого опорного городища, поэтому выбрали под него первый взгорок и решили по реке назвать его Эмбой. В нем оставили две хоругви, сломанные повозки и часть припасов, чтобы дальше идти налегке. Явно слабых хоругвей по пути выявить не удалось, и, чтобы никого не обидеть, просто тянули жребий. Некоторые сомнения возникли насчет колесных пращниц, дозорные докладывали, что дальше на много верст будет чистый песок. Но тут Вихура, помощник Ратая, встал на дыбы:

– Если я их не испытаю в деле, Ратай с меня голову снимет! – И твердо пообещал, что из-за его пращниц у войска задержки не будет.

Отдав распоряжение Гладиле, как и что в городище строить, в том числе и сторожевую вежу у впадения реки в море, Дарник повел три хоругви дальше на юг. Из-за жары решено было делать переходы ночью. Высылать вперед через каждых две версты караулы, чтобы те не давали походному войску сбиться с нужного направления. Днем в самое пекло палатки превращали в широкие навесы и отсыпались под ними.

На первое утро выхода из Эмбы Дарнику доложили, что конный отряд кутигурских юнцов их уже не преследует. Вот и хорошо, с облегчением подумал князь. Однако на третье утро выяснилось, что дерзкая ребятня идет не сзади, а сбоку, отдалившись от войска на три версты. Удивленный Дарник послал к ним своего оруженосца. Вернувшийся Афобий сообщил, что их двухсотенный отряд оставил половину лошадей в Эмбе, а на оставшейся половине едут по двое, вернее, вышагивают рядом по двое, нагрузив лошадей бурдюками с водой и переметными сумами с провизией.

– А вид у них какой? – поинтересовался князь.

– Пока еще бодрый, – отвечал ромей, сам уже порядком осунувшийся.

Минуло еще две ночи, и Дарник приказал молодежи присоединяться к основному войску – велика была опасность потерь среди них от изнуренности тяжелой дорогой.

Войско встретило пополнение равнодушно, даже сотня молоденьких кутигурок не вызывала особого интереса – самим как бы не свалиться от усталости.

На шестой день гонец привез записку от Корнея: «Магометан две тысячи, захваченных ими переселенцев тысяч десять – двенадцать. Двигаются назад в Кят медленно и стадом». Гонец на словах добавил, что несколько раз магометане пытались напасть на корнеевскую сотню, но сто дальнобойных луков останавливали их атаки – терять лошадей от назойливых разбойников у арабов никакого желания не было.

– А сами они в доспехах? – поинтересовался Дарник.

– У воевод стеганые доспехи точно есть, простые же воины только со щитами и в шлемах и то через одного. Луки у них так себе, бьют шагов на сто, не больше.

Такое облачение и вооружение вполне уравнивало оба войска в силах и даже давало преимущество дарникцам, не обремененным захваченной добычей.

– Ограду на ночь какую-либо ставят?

– Нет, только дозорных-костровых.

– Где ж они в пустыне столько дров набрались?

– Так совсем маленькие костры горят, на кизяке.

От этих известий князя охватил сладкий подзабытый озноб: ох, давно он ни с кем не сражался в чистом поле!

8

Еще две ночи двигались ускоренным ходом и наконец вышли к сторожевым караулам корнеевцев. Воевода-помощник недовольно бурчал:

– Чего так медленно? Мы уже почти у границ Хорезма. Так они и за подмогой послать могут.

Он, как всегда, нисколько не сомневался в предстоящей победе. Другого мнения придерживался Радим, назначенный в походе главным хорунжим:

– Если у них две тысячи конников на хороших лошадях, им и подмоги не надо.

– Конников, может, и две тысячи, но коней только тысяча, – ответил ему на это Корней. – Я видел, как они по двое на лошадях ездят. Для охраны кятцев им много конницы не нужно.

На рассвете, оставив войско отдыхать, князь с воеводами направились вперед.

Арабы, уже привыкнув к преследованию корнеевцев, совсем не обращали внимания на новых зрителей. Бесконечная, уходящая за горизонт колонна из плененных кятцев, их двуколок, запряженных ишаками и верблюдами, пеших и конных арабов в матерчатых тюрбанах с бармицами медленно двигалась на юго-восток.

– Если ударить прямо сейчас, то охрана разбежится и весь обоз с пленными точно будет наш, – горячо подзуживал князя Корней.

– Тогда мы сами станем неповоротливыми и неподвижными, – возражал ему Радим. – И уже они вокруг нас будут кружиться. А кони у них получше наших.

– Так нам это только и надо. Укроемся за повозками, и пусть себе кружатся.

Дарник не спешил с ответом, понимая правоту Радима: сам когда-то оставил противнику свой тяжелый обоз, чтобы потом наголову его разбить.

Вернулись в стан, так ни с чем и не определившись. Дав войску поспать до полудня, князь повел его за кятцами. Их они нагнали ближе к вечеру, когда хорезмийцы устраивались уже на ночлег. Свой стан Дарник приказал ставить в полуверсте от противника.

– Так они нас увидят и как следует сосчитают, – встревожился Радим. – Потеряв неожиданность, мы потеряем половину своей силы, если не больше.

Другие собравшиеся вокруг Дарника воеводы были такого же мнения.

– Думаете, их воины, уже выполнив свою задачу, захотят драться с равным ему по силам противником? Самое время готовить угощение для арабского мирарха, или как там его еще называют. – Было не совсем понятно, шутит князь или говорит серьезно.

Разумеется, появление так близко большого войска не осталось незамеченным. Как только дарникские повозки стали выстраиваться в квадратный ромейский фоссат[4], по направлению к ним поскакал небольшой отряд человек в двадцать. Когда лучники из пешего охранения изготовились к стрельбе, арабы, развернувшись, поскакали обратно.

Из жердей тем временем в стане уже возвели привычную трехсаженную смотровую вышку, над которой заколыхалось большое Рыбное знамя, дабы арабским дозорным было что сообщить своему военачальнику.

Расчет князя оправдался, вскоре к их стану приблизилась уже настоящая группа переговорщиков: трое воевод в богатых одеждах и знаменосец с желтым кятским знаменем с начертанными на нем арабскими письменами. Остановившись в стрелище от фоссата, они всем своим видом показывали, что ждут таких же послов для переговоров. Делать нечего – Дарник с Корнеем и знаменосцем выехали к ним навстречу. Порывался ехать еще и сотский Ерухим, знающий согдийский и арабский языки, но князь его остановил:

– Если они не знают ни хазарского, ни ромейского, то тогда и договариваться ни о чем не будем.

Афобий постарался на славу, украсил коня Дарника лучше, чем самого князя, но все равно убранство арабских скакунов было значительно роскошней: драгоценные камни и золотая инкрустация не только на нагрудных ремнях и попоне, но даже на уздечке.

– Я Ислах ибн Латиф, визирь кятского эмира, – представился на хазарском языке главный переговорщик, смуглый длиннолицый мужчина лет тридцати пяти. – Наше войско занималось поимкой кятских преступников, и теперь мы, поймав их, возвращаемся домой. Кто вы и почему идете за нами?

– Я князьтархан Дарник Рыбья Кровь и иду не за вашим войском, а чтобы помочь кятским переселенцам, – учтиво отвечал ему князь. – Месяц назад в мою ставку прибыл посол Хосрой из Кята, который посулил мне пятьдесят тысяч дирхемов за помощь кятскому племени пересечь эту пустыню и поселиться в Хазарской земле. Думаю, ваши беглые преступники и есть эти переселенцы.

– Этот Хосрой есть самый главный преступник. И мы просим тебя, князь, выдать его нам, за что эмир Кята Анвар ибн Басим будет тебе очень благодарен. Мы даже можем обсудить, в чем может состоять эта благодарность. Надеюсь, что такая мелочь, как беглые преступники, не может служить причиной раздора между твоим, князь, Яицким княжеством и бескрайними владениями великого халифа Мухаммада.

То, что визирь не клюнул на Хазарскую землю, а прямо обозначил самостоятельное Яицкое княжество, было одновременно и приятно, и как-то обвинительно, мол, знаем, что чистый разбойник и можешь ничем законным не прикрываться.

– Конечно, нет, но все упирается в данное мной слово и пятьдесят тысяч дирхемов. Мои воины не поймут меня, если я не смогу им заплатить. Но если бы вдруг половина этой суммы появилась у меня, тогда все можно было бы наилучшим образом уладить.

Ислах посмотрел на своих спутников и получил их молчаливое согласие.

– К сожалению, сейчас в моем походном ларце таких денег нет, но по возвращении в Кят вместе с твоими, князьтархан, послами мы можем прийти к нужному соглашению.

– Мы можем поступить еще проще, – невозмутимо подхватил Рыбья Кровь. – Вы нам отдадите половину захваченных вами переселенцев и ту казну, которая есть в твоем походном ларце. А мои послы последуют с вами в Кят, чтобы как-то договориться об оставшейся сумме. В этом случае никто не будет ущемлен в своих денежных интересах и можно будет подумать о каких-то уступках.

– Чтобы принять нужное решение, мне нужно переговорить с моими людьми. Уже слишком поздно, и лучше перенести окончательное решение на завтра.

На том они, попрощавшись, разъехались в разные стороны.

Воеводы с нетерпением ожидали результаты переговоров. То, что все может закончиться миром, не всех обрадовало.

– Зачем мы тогда сюда шли, если получим только часть переселенцев без денег – арабы все ценное у них наверняка отобрали, – высказался хорунжий Нака.

– Если их визирю надо поговорить со своими помощниками, то что тебе мешает, князь, переговорить с нами? А если мы все за сражение, то ты вовсе не нарушаешь своего мирного слова, – нашел нужную лазейку Корней.

– Узнать бы, есть ли у них запасы воды, – с сомнением произнес Радим. – Ну, захватим мы десять тысяч кятцев без воды, и через два дня они все у нас перемрут.

Поинтересовались мнением Хосроя. Тот считал, что утром арабы сами нападут на дарпольцев.

– Ну вот, вы сами все и сказали, – подвел итог совету Рыбья Кровь. – Дадим войску как следует поспать, а утром все видно будет. Только выставить двойные караулы с собаками, и в каждой хоругви одной сотне не спать и быть в доспехах.

Однако отдохнуть войску не удалось. Едва князь расположился в своем шатре ко сну, как караульные привели из кятского лагеря двоих перебежчиков. Те через Ерухима рассказали, что арабы готовятся отобрать у них молодых парней и девушек, тех, кто может выдержать трудный путь, посадить их по двое на ишаков и верблюдов, а остальных без воды и еды оставить словенскому войску.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

80 см.

Вернуться

2

75,5 см.

Вернуться

3

Аршин —0,71 м.

Вернуться

4

Фоссат – воинский лагерь без особых укреплений.

Вернуться