Андрей Мелисс
Вся правда – вся позор

– Слушай, вот ты всё про Бога говоришь, а покажи ка крестик.

– Крестик? Да я его уже давно не ношу…

Предисловие.

Ну какую роль играют лица? Ну были бы лица, что бы изменилось? Ну хоть крестьяне, хоть мещане, хоть дворяне, суть то для всех одна. И тут не важно, есть деньги или нет, красив или урод. Оставьте это на откуп читателям, и я уверяю вас, их фантазия только сильнее от этого заработает!

I.

“Не евши яблок с дерева в раю,

Слепой щенок забился в щель свою.”

©Омар Хайям

Предубежденный и отчаянный
В природной лоне когда он;
Смиренный мирским покаянием
Когда б с любовью вместе брел.
Распутья в жизни приключались,
Ворвавшись в оною с двух ног,
Всегда бы с радостью встречались,
Когда бы Михаил не брел.

Впервые с ним мне повстречаться
Далось в далекие лета
Уж вышло, с батюшкой прощался,
Тогда его я услыхал.

Я в горе был, страшнейшем горе,
Окликнув, стал он мне дерзить,
Мол, что за слезы, что за сопли,
Хандру мне пожелал лечить.
Ответил я, что папа умер,
Он вдруг ответом оскорбил,
Ответил кратко: “Хоть от пули,
Свезло, он не с ножа убит.”

Мне стало дурно, крикнув вслед,
Шатаясь, уходя от хама,
Чтоб он пропал на тыщу лет,
И встретил смерть свою с кинжала.

Домой добравшись спать я лег,
От слез и гнева я устал,
Да сколько б не пытаться мог
Мне сей нахал все спать мешал.

Незримым, чутким вдохновеньем
Предстал он в комнате моей,
Проследовав моим веленьям,
Усесться за столом спешил.

И я уселся на кровати,
Пытаясь выудить признанья.
Невежа, впрочем, стал молчать,
Глаза мои стал изучать.

Хотя и я молчал, признаюсь,
Сказать мне было что-то сложно;
Загадка сея господина
Меня коснулась. Не нарочно
Я вдруг сдерзил ему.
Обида или гнев взыграли,
“Простите” я не снес тому,
Кто смех отцу иль мне кидали,
Ему то вовсе ни к чему,
А мне обидно.

Михаил легко все снес и не ответил,
И даже глазом не моргнул,
И что у франта на примете
Узнать не мог и не хотел
Фантазии спрашивать об этом.

Дерзнул еще раз, слово вставил,
Все ожидая хоть чего-то,
Но он глазел и вновь заставил
Ему сказать, что мне угодно.

Внезапно очи его стали широки,
Зрачок – в пустыне аки ворон,
А перья пышны и черны,
И он кричал, кричал он громко…
Я вжался в стену. От чего?
Я вышел грудью, но без толку,
Жара меня взяла на ноги,
А страх косой уперся в холку.
Стучат часы, пошел вдруг снег,
А господин, упершись в стул,
Мне говорил: “Мне жаль прислугу
Какая служит вам, мой друг,
У вас не вижу ни посуды,
Не вижу в общем я проблем.
Подохнет ведь она со скуки,
Слово попомни, менестрель!”

II.

Реквием, Вольфганг Амадей Моцарт.

Чуть свет, открыл свои глаза,
И нету никого в квартире,
Но на полу лежит бокал,
Я что же, пил вчера? А пил ли?

Вдруг стук, то почтальон прибыл,
Отдал какое-то письмо,
Подписан мелко “Михаил”,
Таких не помню. От кого он?

Письмо Михаила мне

Я унижаюсь перед вами,
Тогда у церкви разозлив
И Вас, и душу отца крайне,
Я был и слеп, и говорлив.
А что же я? Прошу прощенья,
Вину загладить я могу
В баре окраенном “Новоселье”
Я буду ждать в седьмом часу.
Всего хочу я вас занять
На несколько минут недолгих
И вам тем самым приподнять
И настроение, и доходы.

Ах, хочет! По его желанию
Тащиться в сторону другую,
Чем я живу? В ту глушь темную?
Нет уж, избавьте, не хочу
Марать свои сухие ноги,
И для прощения с ним петь
В грязи под утро песни громко!

Отец мой был чинов не видных,
Военный, горд своим мундиром,
Любил со мною в лес езжать,
Все кабана хотел поймать.
Бывало, где-то на природе
Стоял туман, как в сне глубоком,
И легкую своей рукою
Меня над полем поднимал.
Где царство есть мое влечение,
Где линий странствий я избрал,
Законов дикий зверь не знал,
Но падал пред моим стремленьем,
Что я бы оные создал.
Когда в руках сильнейшей масти
Лежит убогий человек,
Он в продолженье хочет пасть ей,
Таков пьянящий дар мощей.
Но только опуститься б с неба,
Почувствовать суровый грунт,
Как пропадет и озаренье,
И звери слабости найдут.
И бывшие теперь рабы
Им в господа легко идут,
Теперь избрать закон – их дело,
Уж Боже дай, коль не убьют!
А не убить они не могут.
Что звери? Люди любят кровь,
Однажды пав пред их велением
Восстанешь ли когда-то вновь?

. . .
Отец восстал. Он ныне кроток,
Пред господами он Иуда,
И больше он не знает красок,
Не живописны ныне утро…

За темной ночью вышел свет,
Хотя, на сколько он был светел
Я разглядеть теперь не смел,
Хотя и краски в глаза били, мне друг ответил:
“Тот силен, кто жертву в тайне не возносит,
Чей дух крепчее многим стали,
Кто страх не видит в самой коде,
И пред глазами Бога просит,
Лишь тот Всевышнего возносит.”
А на веранде, за глаза, я все же думаю иначе,
И, может, в этом я не прав и друг отца умнее многим,
Но в глас кричать; о Боге паче!
Я всяк старался – не мое.

Мгновение, улица кишит безликими прохожими,
А слякоть, снег, ветра и дождь – уж право надоели!
И с ненавистью каждый шаг похож на прошлый,
Мне осточертели великие права и светские утехи.
Чем день от дня бы отличался?
Совсем забыл, что значит “утро”,
В постель после работы лягу,
Проснусь я днем, забуду то, что помнил
И вновь по кругу. Было весело когда-то,
Пока отец меня в руках держал,
Когда-то дума мне была легка, приятна,
Сейчас же стал беспочвенно нахал.
И бьют меня великих потрясений море,
Залило голову и в грязь втоптал мой мозг,
И все, казалось бы, с причины всяк убогой:
Уж кем бы был, уж без отца бы рос?
Я думал, дал мне жизнь сей малый человек,
И с этим аргументом смел ему хамить,
А он мне жить позволил! Какой огромный век!
Но знал ли он, что он в мученья жизнь грозил?

В день похорон его дожди были огромны,
И слезы, даже капая, скрывались ото всех,
Уж сколько горя вызывал
Сей скромный малый век.
Хотя, признаюсь, так да сяк,
Мне эти слезы неприятны,
В сердцах “друзей” сейчас тоска,
А завтра пляшут они в зале.
И обмануться может папа,
Поверив их пустым слезам,
Но я один тебе услада,
Один приемник твой, папа!

Я мысли нежные, забыв,
Уже не думал их вернуть,
Тона на темный сменив
Монахам думал присягнуть,
Но что-то торкнуло меня.
Вдруг красноватая мысля
Меня с собою утянула,
Из мыслей мне пришлось вернуться.

Вот образ некий предо мною,
Лишь очертание фигуры.
Какой-то свет с него исходит,
О чем-то он со мной толкует.
И голос нежный у него,
Красивый. Платье до колен.
Он все поет и все одно:
Романс “Счастливейший люмпен”.
Глаза ее теперь мне ясны,
Те голубы, но светят красным
От ярких солнечных лучей,
Хотя нет Солнца какой день…

А кожа бледна, но приятно
Ее касания ощущать,
Как девственные фибры спали,
Так им пришла пора вставать.
Когда б еще меня кто тронул,
Отца уж нет и вот никто,
Но как-то Бог желания понял,
Навстречу вдруг ко мне пошел.
Но все вот эти описания
Имели силы небольшие,
Чем лишь единственное знание
Улыбка чья теперь любима.
Ну как мне описать те чувства,
Когда особа улыбалась?
То вихрь, буря всех эмоций,
Мне с этим жить вдруг стало в радость.
Лишь видя ее зубы, губы,
Расплывчаты в привычной форме,
Мне полезать обратно в думы
Теперь же вовсе не пришлось:
Мне ныне думать было глупо,
Мое спасение нашлось!
Я, только зная, что теперь
По мне возможно улыбаться,
Красоты жизнь вновь воспел
И в мыслях больше не терялся.
Перепитийные дороги
Глубоких мыслей полюбились,
Но понимание любви
Мне в большей мере покорилось.
Мы время много проводили,
О чем смеясь, о чем молча,
Мы правду говорить учились,
Без нас какую не чая.
Ее улыбка мне есть ветер,
Из-за которого дышу,
Ее слова были опорой,
Стоять без оной не могу.
Сперва мы скромны были, ныне ж
Мы говорим совсем открыто,
Слова – ценность совсем не мнима
И им готов я доверять.
Я сразу, как ее узнал,
Был одарен красивым словом,
До селе слух мой и не знал,
Насколько много их в природе.
Но слышу их теперь всегда:
О храбрости, уме и роде,
И уж забыл те времена,
Когда не видел я их в моде.
Так повстречались родственные души,
И в танце звонком поняли они,
Что чтобы ближе быть могли их судьбы
Соединиться оные должны…

Прошло уж время; я изнежен,
Такой прекрасною любовью.
Рассвет – мы вместе, закат – тоже,
Я дамой этой очарован.
Уж открестившись от монахов
Я думал отпуск предпринять
И всё смотрел: куда бы лучше
Велить мне экипаж собрать?
Может, поехать на загорье?
Совет мне дал друг там бывать,
А может в Крым купаться в море
И много-много загорать?
Иль в заграницу мне поехать?
Там быть ни разу не пришлось,
Хотя… там непогода будет,
От друга мне слушок дошел.
А к черту эту заграницу,
Не буду тратить нервы зря,
Поеду друга навещу
С любимой познакомить надо.

Усадьба белая виднелась
Главою грозною полей.
В своих мощах она держала
Раздутый, пылкий лик Царей.

Сошедши лишь с кареты, мы
В саде райском очутились
И яблоки зарей горели,
Но их сорвать нам не случилось.

Но вот слуга, за ним другой,
И слышу уже голос дивный,
Блестит туфля и светит локон
И вот он, вот – мой друг любимый!

Он статен был. В среде рабочей
Носил он чин весьма большой.
Характер был приятен очень,
Он ласков; а какой душой!
О! Описать сея не просто:
Она кротка, немногословна,
Но если говорит, то полно.
И задевает каждый нерв
Его поэмы славных дней.

И взгляды наши ныне вместе,
Переведя дух от поездки,
Ему я крикнул: “Друг любезный!”,
А он мне: “Здравствуй, Михаил”.

–С дороги дальней градов низких
Ко мне явился на порог
Ты, Михаил. Да как ты мог
Влюбиться, забыв совет мой близкий:
Уж чай судьба над подошлет
Родного человека,
Даже тогда в любви нет толку,
Путь он роднее века.

–Ну стало тебе, брат, серчать,
В любви я вижу много толку,
Мне удовольствие вменять
Она одна лишь может только.

–Да, запустился, брат, смотрю,
Года уж погодя,
Без наших длительных бесед,
Без дружбы очага.
Ну вы же, мисс, меня поймете,
Что я не больше, чем шучу,
Я просто Мишу, равно вам,
В такой же степени люблю.
Так как же вас зовут,
Философа властитель?

–Мария Жануа.

–Прошу ко мне в обитель.

III.

Кориолан (дир. Фуртвенглер), Людвиг ван Бетховен.

Уж вечер. Маша спать пошла,
Была весьма утомлена.
Друг предложил здесь ночевать
И отказать было нельзя.

Трещат поленья в светлой печке,
И искры бегают по полу,
В окне седая ночь летит,
Любовь чувствительна к природе.
А где-то ухает сова, бежит олень,
В просторах вечных линий странствий
Луна нависла. Чьей бы сень
Рисована рукою страстно?
Кто зверям бы закон писал?
От куда чуют воли ветры?
Ужели Бог иль Сатана
Системы предписать хотели?

–Они свободны, это правда,
Однако ж сложная то доля
Свободы вечно не терять
И жить при том, как на свободе.

–“Свобода” разве ж есть свобода?
Сей термин смыслом нарекли,
Как мы с тобою, все господы,
Они не с неба, но с земли.
Бежать за ценность какую
Создали мы с тобой? Зачем?
Бывает, в рабстве кто доволен,
Но он же Божий, как и мы.
И что тогда прикажешь думать?
Уж если б Бог свободы возжелал

–Он разве б рабство создавал?
А от чего свобода – выдумка твоя, а рабство вдруг его?
По мне так очевидно все наоборот.
Ведь звери все его, природу он придумал,
Свободы он желал, людей губить не думал.
Да кто б его спросил, чего же он желал?
Никто ж не спросит! Все о спасении молят,
Все смертных бы спасать… а для чего
Они о Боге без Христа глаголят?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.