Илай Ефимов
Возвращение на паперть

Виктор всю жизнь был странным. В школе был довольно нелюдим, сверстникам и активным играм предпочитал книги, раскраски. Порой мог просто сидеть и смотреть в одну точку – то ли размышляя, то ли изучая игру света и тени, движение мелкого сора в ручейке или очередную букашку.

Отца своего он никогда не видел. Мать, красивая в юности девушка, по первости вполне бодро тянувшая на себе быт, воспитание сына и изнуряющую работу, со временем сгорбилась, сникла, сдалась. Ушла, когда Виктору едва исполнилось 17 лет, оставив после себя пыльную однокомнатную квартиру на окраине города, неоплаченную коммуналку за прошлый месяц, да кучку тряпья, которое, вероятно, так и лежит по шкафам и сейчас, медленно истлевая или покрываясь плесенью.

Иссушенного и бледного подростка мало что интересовало, как и он сам мало интересовал окружающих. Редкие подработки разнорабочим по чистой случайности вывели его в мелкие клерки в позабытом людьми и начальством отделении городской почты, приткнушвемся с торцевой стороны печально-серого панельного дома. В отделение ходили исключительно старики, да и то больше по старой памяти нежели по делам. Бывало, Виктора, бредущего от почты или к ней, узнавали в лицо. Впрочем, имя сутулящегося мужчины в поношенном старом плаще, свитере и брюках явно не по размеру мало кто помнил.

Женщины Виктора интересовали мало. Девушки его возраста платили той же монетой. Отказываться от внимания дам когда-то молодых он, впрочем, ленился. Ни одно из таких знакомств, как правило начинаемых за почтовой стойкой пятничным послеполуденным дождливым днем, не привело к сколь-нибудь серьезным жизненным свершениям. Соития, к которым встречи вели, казалось, сами собой, были мимолетными и мало вдохновляющими. Женщины, жаждущие хоть толики восторга своим потертым безрадостными годами телом, получали слегка отстраненные неуклюжие ласки, которые в ключевые моменты сменялись нервным, почти злым минутным натиском, который после себя оставлял только ощущение пустоты, испорченности, использованности. Кому-то в слабо-подметенном райончике даже могло показаться, что Виктор ловелас: дважды его с одной и той же спутницей никто не видел. Если бы тому было до этого хоть какое-то дело, он бы даже, возможно, чем черт не шутит, ухмыльнулся бы.

Провожали на пенсию Виктора всем коллективом. Приехал даже какой-то мелкий начальник с тортиком, покрытым глазурью. 45 лет на одной должности, без больничных, выговоров, даже жалоб. Событие. При ближайшем рассмотрении, правда, выяснилось, что глазурь того торта тоже была в свою очередь сама покрыта каким-то серовато-белым налетом, что, однако, мало смутило и Виктора, и двух его коллег неопределенного возраста и чуть более определенного, женского, пола. Сам начальник от чая отказался и, сославшись на занятость, быстро ретировался, в дверях снова поблагодарив Виктора за службу, назвав, почему-то, Андреем.

В первое пенсионерское утро Виктор (по словам вчерашних коллег, кстати, Борисович), привычными движениями приведя в условный порядок мятые шевелюру, костюм и лицо, забрав тощий повидавший виды конверт из ящика с носками, отправился второй раз в своей жизни, но новой для себя тропой в большое белое здание, окнами выходящее аккурат на крыльцо почтового отделения. Путь не занял много времени. В груди болело. Виктор встал на третьей ступеньке, чтобы перевести дух.