# Шестая сказка

Екатерина Анатольевна Горбунова

Я прихожу из книг. Я – живая Сказка. Моя любимая читательница – Аделина.

Пять раз я приходила к ней, когда ей было больно, и дарила добрые истории:

– Страх быть собой? «(Не) упокойся с миром».

– Боль от чужих слов? «Сказки (не) врут».

– Тень несовершенства? «(Не) повернуть вспять».

– Сомнения в выборе? «(Не) настоящая принцесса».

– Потеря себя? «Завтра (не) будет иным».

А в шестой раз… Я нашла ее в ярком, страшном свете родзала. Ее малышка не дышала. Аделина страдала, как никогда прежде.

Тогда я вспомнила все сказки, что подарила ей… и поняла: самая важная сказка – это жизнь.

Я мягко обняла бездыханное тельце… и стала дочкой Аделины.

Мой первый крик: «У-а-а-а!» – был первым словом нашей новой сказки. Нашей с мамой.

Иногда волшебство – это просто готовность стать чьим-то счастливым "Завтра".

Памяти Набиевой Эльзы и Тюкиной Ксюши (Алисы)

Одной всегда будет восемнадцать, второй – лишь восемь.

Я обеим задолжала сказку.

## Встреча первая


Сегодня меня зовут Алиса, и я гоняюсь за белым кроликом.

Вчера была девочкой со спичками, да, еще и в больнице. Надо запретить читать печальные сказки нездоровым детям, мало ли, кого породит их воображение.

Здесь намного веселее. И надеюсь, я застряла на несколько дней – мне все очень нравится: уютно, светло, куча мягких игрушек, расставленных тут и там, фортепиано у стены.

Моя сегодняшняя породительница – ей лет десять – сидит за столом в огромных наушниках, в которых играет… играет… играет… Нет, боюсь, я не сильна в музыке. Но это ритмично, динамично и бравурно.

– Аделина! – доносится женский голос с кухни.

Девочка в наушниках его не слышит, но зато мне теперь известно ее имя. Она покачивает ногой в такт музыке и, высунув кончик языка, увлеченно раскрашивает иллюстрацию в книге. Взрослые считают – это неправильным, а я думаю, если карандаш не рвет бумагу – все отлично.

– Ада! – крик повторяется.

По изменившемуся взгляду понимаю, что она просто упрямится и делает вид, что ее никто не звал. Берет в каждую руку по карандашу, и теперь дело у нее продвигается быстрее. Кажется, Аделина хочет докрасить, во что бы то ни стало.

Книга старая, но относились к ней бережно. Вряд ли Ада – первая ее читательница.

Я пользуюсь случаем и пролистываю память девочки, чье исключительное воображение позволило мне хотя бы на некоторое время ощутить себя настоящей: единственная дочь, поэтому все внимание родителей досталось только ей, занимается на фортепиано, обожает читать и рисовать, любит, когда в доме собираются гости, особенно двоюродные братья, старший и младший… А еще постоянно сожалеет о том, что не оправдывает чьих-то надежд.

Морщусь. Оправдывать нужно свои надежды, и точка. Хотя, может, это мне легко судить, я редко когда застреваю на одном месте больше нескольких дней, и в одном виде. Наверное, надо пояснить? Я – порождение. Или тварь. В смысле, с характером у меня все в порядке, имеется в виду изначальный смысл слова: тварь – творение. У меня нет тела. Но если вы погрузились в книгу, и какой-то герой захватил вас настолько полно, что почти ожил – прихожу я и занимаю эту оболочку. Меня даже можно увидеть: краем глаза, рябью на стене, неясным силуэтом, тенью непонятно от чего – я не жадная, довольствуюсь малым. Скажете, сложно? Не быть кем-то, личностью? Но зато у меня в запасе сотни жизней.

Кажется, мы отвлеклись от моей породительницы. Моя пушистая зайка! Она уже закончила раскрашивать и подошла к той, что ее звала.

– Ада, мы опоздаем! – женщина смотрела придирчиво и строго. – Ты в этом собираешься идти? Я просила тебя переодеться.

– Чем плохо так?

Она недоумевает, я тоже – все отлично: джинсы и футболка с длинными рукавами, спереди яркий принт.

– Мы идем на прослушивание! Я договорилась специально! – женщина говорит тем противным взрослым тоном, от которого тушуются многие дети.

Но не Ада!

– Про-слушивание, – выставляет она палец. – Не про-сматривание. Слушают ушами, а не глазами.

Дерзит, но я-то вижу, что у нее внутри. Она корит себя, что увлеклась раскрашиванием и забыла переодеться. Специально для сегодняшнего дня было выбрано «приличное платье». Не ею. Но Аделина – послушная девочка и не знает, чем ее желания могут отличаться от того, что от нее ждут другие. А уж если это совпадает…

Родители считают, что их дочь – талантливая пианистка, ей надо обязательно поступить в специализированную школу при консерватории, и тогда «ей будет обеспечено прекрасное будущее» – чего бы ни значили эти слова, звучит непонятно. И Ада пока смутно представляет, чего бы хотела в будущем. А сейчас ей вполне нравится школа и класс, в котором она учится. Там у нее друзья, любимая учительница Софья Михайловна, которая как раз и дала Аде книгу Кэрролла. Ничего менять совсем не хочется.

Но ведь родители не могут желать плохого ребенку?

И Ада послушно садится в такси с мамой, играет перед важной комиссией несколько сложных произведений и буквально через день узнает, что с сентября переходит в новую школу.

Ада расстроена. Она не хочет менять школу, расставаться с друзьями и Софьей Михайловной. Не тянет рисовать и слушать задорные песни. Предстоящие каникулы совершенно не радуют. Но ведь мама жаждет, чтобы дочь стала пианисткой.

В книге Софьи Михайловны еще много черно-белых иллюстраций, хотя сама история прочитана. Скоро я, как Алиса, перестану существовать. Мне хочется отблагодарить Аделину за возможность жить, и я дарю сон-сказку, который, возможно, что-нибудь ей подскажет.


(Не) упокойся с миром


Пролог


Прихожанка Храма – женщина с заплаканными глазами – поправила платок, беспокойно оглянулась по сторонам и быстро опустила в чашу для подношений несколько монет. Те звякнули друг об друга и улеглись на дно, только одна задержалась на ребре, а потом мягко легла аверсом сверху. На Мауни вытаращился поблескивающий золотом глаз изображенного божества.

– Можно нам, – женщина запнулась, не решаясь попросить, – особенную церемонию?

Монет было много, не меньше десяти, крупного номинала. Прихожанка тоже выглядела богато: в шелках с головы до пят, маленькие ступни скрывали сапожки из мягкой, расшитой узорами кожи, руки не знали более тяжелой работы, чем держать в руках перо, кисть или иглу. Мауни сделал вид, что задумался, хотя ответ напрашивался сам собой – таким, как эта женщина, не отказывают.

– В чем заключается церемония? – промурлыкал, наконец, кротким взором окидывая ее снизу вверх.

– Ночью преставилась моя дочь, – с тяжелым вздохом начала прихожанка, из ее глаз потекли крупные слезы, она торопливо утерла их, будто считая неприемлемым выказывать на людях эмоции, – девица шестнадцати лет. Ей бы перед захоронением провести обряд венчания, ну, чтобы душе не было так холодно в Вечном Мире, – она неожиданно громко всхлипнула и обеими руками зажала беспомощно искривившийся рот.

– Я понимаю вас, – кивнул Мауни и сочувствующе улыбнулся. – Жених согласен?

Прихожанка сначала вытаращилась на него, а потом замотала головой, так, что даже начал сползать платок, приоткрыв забранные в сложную прическу волосы.

– Нет-нет! Какой жених? Моя дочь давно болела, последние два года совсем не вставала с постели. Нам бы неженатого молодого человека, для обряда, – она завозилась под своими шелковыми покровами и извлекла еще пару монет, – мы готовы щедро отблагодарить Храм.

Теперь уже вытаращился Мауни. Обычно безутешные родственники, дабы ублагостить души не связанных браком почивших, сами приводили жениха или невесту, из числа давно знакомых и любимых, либо венчали с кем-то безвременно ушедшим, но тоже близким покойному. А тут…

Мауни едва проглотил рвущиеся наружу неприемлемые в этой ситуации вопросы. Например, не лучше ли тогда умершей девице спокойно уйти в Вечный Мир одной, чем быть связанной непонятно с кем? Или чем же так насолила матери несчастная, что та готова выдать ее замуж за первого встречного, лишь бы преставившаяся не вернулась?

Вопросы роились назойливыми мухами и мешали сосредоточиться. Женщина не понимала затянувшегося молчания Мауни и смотрела на него теперь настороженно, даже испуганно, не ровен час, заберет из чаши монеты и направится в другой Храм, то-то настоятель обрадуется.

– Мы уже к полудню подберем жениха для вашей дочери, обряд проведет лучший наш служитель, чтобы довольная душа девушки покинула этот мир, – выпалил Мауни, опрометчиво обозначив сроки.

Прихожанка кивнула, поправила платок и сделала пару шагов в сторону, старательно прикидываясь, что не заметила, как ее монеты исчезли с чаши, смахнутые ловким движением. Только потом она молвила вновь:

– Мы прибудем в Храм к полудню, – и пошла к выходу.

Мауни не мог оторвать взгляда от змеившейся по брусчатке длинной накидки. Гордая, почти царственная поступь женщины… И их маленький Храм… Настоятель будет счастлив, получив монеты. И, наверняка, удостоит Мауни награды. Только где так скоро найти того, кто согласится стать женихом несчастной почившей девушки и сам не протянет слишком долго? И как бы сделать так, чтобы он не запросил слишком большую цену?

При Храме находилась небольшая лечебница, там постоянно обитал всякий сброд, из тех, кто не мог оплатить услуги хорошего доктора. Мауни понятия не имел, есть ли там неженатые мужчины, но у него особо и выбора не было, куда пойти на поиски.

Коротко обрисовав проблему встретившемуся ему на пороге лечебницы брату Хейко, огляделся по сторонам. В основном, там лежали, сидели, стояли одни старики, либо больные такого вида, что даже будь они трижды согласные стать чьим-то женихом, их не поставишь рядом с девушкой из богатой семьи. Мауни приуныл, во всех красках представив себя меж двух огней: настоятеля и матери почившей.

– Знаю! – хлопнул себя по лбу неунывающий Хейко, пожалевший собрата. – Третьего дня мы нашли на пороге Храма одного парня. Он совершенно безумен и тяжко болен, но выглядит довольно молодо. Если его отмыть, нарядить в приличную одежду и напоить, чтобы слова не мог выговорить, думаю, это решит твою проблему.

Хейко провел Мауни через всю лечебницу, мимо всех сирых и убогих, мимо стоячих, сидячих и лежачих, мимо терпеливо молчащих и тяжко стонущих, мимо ждущих и требующих, и ткнул пальцем в темный душный закуток, где на куче тряпья съежился в три погибели претендент на роль жениха. Тот был тощ, нищ и бледен, но, действительно, молод.

– Ты женат, сын мой? – поинтересовался, присев перед ним, Мауни.

Парень поднял на него огромные бездонные глаза и выговорил, задыхаясь, но довольно здраво:

– Моей матушке нагадали еще до моего рождения, что у меня будет только одна возлюбленная, которая пройдет со мной земной путь и скрасит пребывание в Вечном Мире. Только я пока не встретил ее. Я покинул родной край, отправившись на поиски своей возлюбленной, но по дороге меня ограбили и едва не отправили на тот свет. Видимо, придется мне и после смерти скитаться неприкаянным, потому что не оправдал я материнских надежд.

– Думаю, я знаю твою невесту, которая скрасит твое пребывание в Вечном Мире, – слукавил Мауни, поглаживая болезного по голове.

Не похоже, чтобы у парня имелось хоть что-нибудь, чтобы привлечь внимание воров и разбойников. С головой несчастный точно не дружил. Мауни понимающе глянул на Хейко, а потом снова обратился к молодому человеку:

– Как имя твое?

– Мирас. Но откуда вам известно, что эта девушка именно моя возлюбленная? – вскинулся болящий. – При виде ее сердце должно отозваться и затрепетать, я услышу пение ангелов и почувствую, как улетаю на крыльях любви!

– Сейчас мы подготовим тебя ко встрече с твоей возлюбленной, – терпеливо перебил его Мауни, – а уже потом, в полдень, ты дашь ей брачный обет, который свяжет вас в этом и том мирах.

Но Мираса это не устроило, он цеплялся за руки служителя и шептал из последних сил, что его не устроит любая девушка, что ему нужна только его суженая.

Хейко красноречиво прокашлялся. Мауни, не оглядываясь на него, бережно обнял больного парня, помогая ему подняться.

– Брат мой Хейко, не мог бы ты подготовить горячую ванну нашему сыну, праздничную одежду и легкий завтрак, – служитель похлопал по спине зашедшегося в кашле Мираса. – Через час юношу ждет судьбоносная встреча! – он только сейчас позволил себе ответить на взгляд Хейко, чуть заметно дотронувшись до звякнувшего монетами кошеля.

Когда полуденное солнце осветило внутренний двор Храма, Мауни вывел едва переставляющего ноги парня навстречу траурной процессии. За богато украшенным гробом, который несли четыре мускулистых раба, следовала скорбящая мать, под обе руки поддерживаемая двумя очаровательными заплаканными девушками, несколько разодетых дам семенили за ними, а также вышагивали мужчины с опущенными головами. Усопшую покрывал расшитый серебром и жемчугом саван.

Мауни подтолкнул вперед Мираса:

– Вот твоя возлюбленная!

Парень сделал шаг вперед, едва удержавшись от падения, приподнял саван… Лицо болезного перекосилось, он отшатнулся в сторону и открыл рот, словно намереваясь закричать, но тут же упал, как подкошенный.

Служитель в обрядовом облачении принялся зачитывать традиционные молитвы. Мауни поймал ободряющий взгляд Хейко, потом поднял лицо будто бы к небесам, но на самом деле к скрытому зеленью балкону, на котором с весьма довольным видом стоял настоятель, уже прикидывающий, куда направит щедрые подношения.


1


Сначала была тьма. Плотная, вязкая, беззвучная. В ней Амаль брела, надеясь найти исход. Вглядывалась широко раскрытыми глазами, но напрасно. Вытягивала вперед руку, пытаясь нащупать хоть что-нибудь – безуспешно. Поэтому девушка двигалась наугад, осторожно, надеясь, что рано или поздно придет куда-нибудь.

Амаль не удивлялась тому, что идет. Она совсем забыла, что еще вчера видела мир, заключенный в ее спальне: квадратик неба за окном, если служанка оставляла штору незадернутой, картины на стенах, шелковый балдахин над кроватью – но была ужасно слабой, даже не способной сесть, а для телесной надобности её приходилось переносить на руках, и поддерживать, как младенца. Осознание того, что Амаль не просто стоит на своих ногах, вертикально, но и переставляет ноги – пришло позднее. Она управляла своим телом, будто долгая болезнь наконец отступила, взамен лишив девушку зрения и слуха. Равноценен ли обмен, Амаль еще не поняла.

А потом поток ослепительного белого света обрушился на ее бедную голову, заставив замереть и зажмуриться. Когда девушка наконец решилась осторожно приоткрыть глаза, то обнаружила прямо перед собой парня, стоящего напротив со стиснутыми кулаками, опущенными вниз, вытянутого в струнку, будто он приготовился взлететь, но не смог оторваться от земли. Больше вокруг ничего не было. Они: Амаль и незнакомец – стояли вдвоем в очерченном светом круге, а за пределами его простиралась тьма. Затем сквозь полное безмолвие прорезался голос, шепчущий обручальную молитву, в ней неоднократно повторилось имя девушки и еще одно – Мирас, кажется.

Когда последнее слово взлетело и погасло, будто искра, стало слышно, как где-то завывает ветер, щебечут невидимые птицы, неумелый музыкант теребит струны. Тишина растаяла.

Парень пошевелился, ошарашенно пожирая Амаль глазами. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной безразличными волнами на берег. По щекам текли слезы. Девушка неверяще подхватила одну на палец, поднесла каплю к губам и слизнула. Слеза оказалась горькой на вкус.

– Кто ты такая? – воскликнул незнакомец.

Она попыталась ответить, но из горла не выдавилось ни звука, пришлось сначала прокашляться:

– Амаль. А ты?

– Мирас.

– Где мы, Мирас? – значит, девушке не послышалось, и в молитве упоминалось имя парня, только почему вместе с её именем, в связке? И в обручальной молитве, которую читают лишь тогда, когда одному или обоим суженым уже не суждено самим произнести друг другу обеты?

– В… Вечном Мире, – с дрожью и неверием в голосе ответил парень.

Еще несколько мгновений назад он находился во дворе Храма, полностью доверившись его служителям, ждал встречи с возлюбленной своей, а сейчас стоит рядом с той девушкой, лицо которой узрел в гробу.

Амаль ощутила злость. Та рождалась внутри, подобно смерчу: с маленькой воронки, кружащей легкие перышки, но постепенно захватывающей в свой плен все больше и больше, накапливающей силы, и обрушивающейся, в итоге, на беззащитный мир со всей беспощадностью стихии. Только девушке не на кого было направить чувство, кроме как на Мираса:

– Проклятье! Так я умерла! А ты тот олух, с кем меня связали брачными обетами?!

Он молча переварил услышанное. Все говорило о том, что девушка права, и, значит, они супруги. Но этого просто не могло быть!

– Ничтожество! Остолоп! И во сколько ты оценил свое согласие?! – продолжала швырять злые фразы Амаль.

– Что это ты имеешь в виду? – нахмурился парень.

– Да кто бы согласился по доброй воле связать свою бессмертную душу с кучей костей, обтянутой неприглядной плотью? Или твои родные решили задобрить тебя в послесмертии? – Амаль кричала и заламывала руки. – Привязать путы к твоим ногам, чтобы ты, не дай Мракнесущий, не явился к ним на землю?

Ей хотелось накинуться на Мираса и убить, только она опоздала в своем желании, да и дело ведь не в нем, а в Рамине – мачехе Амаль, которая, наверняка, и провернула большую часть этого дельца.

– Ты считаешь, что я купился? Что я горел желанием стать твоим мужем? Да, я знать тебя не знал! – вскинулся в негодовании Мирас. – Или что моя мать, с младенчества сулящая мне прекрасную возлюбленную, способна продать сына?

– Прекрасную? Ты уверен, что не ослеп от моей красоты?! Ты безумец? Дешевка! Тля!

– Да, если бы я знал, к кому меня ведут, сбежал бы на край вселенной! Если оставался хотя бы шанс отказаться, я бы не стоял сейчас перед тобой! – парень еле сдерживал себя, чтобы также не ответить оскорблениями.

Он обошел девушку, с неприкрытым отвращением разглядывая ее. Бледная, тощая, невзрачная, ни кос, ни форм, ни обаяния. Нет! Она совсем не походила на предсказанную единственную суженную. Мирас убеждался в этом с каждой минутой все больше и больше! Но теперь ему не суждено встретить возлюбленную, поискам помешали происки бесчестных служителей Храма – Мауни и Хейко. И угораздило Мираса испустить последний дух до того, как он смог отвергнуть эту грубиянку!

Амаль смотрела на юношу с неменьшим неприятием. Слишком высокий, слишком жилистый, слишком смазливый, такой вряд ли в своей жизни прочел хоть пару строк, восхитился хоть одной картиной, наверняка, прожигал жизнь на полную катушку, купаясь во внимании и довольстве.

На ногах обоих новобрачных будто повисли неподъемные гири, а руки оказались связаны нежеланными обетами. Будь их души свободны, мир живых приоткрывался бы им время от времени, поскольку покинули они его совсем молодыми, но сейчас Мирас и Амаль зависели друг от друга, как нить от иглы, как кисть от холста, как перо от листа бумаги, и обязаны были пройти во врата Вечного Мира. Вдвоем! Рука об руку!

– Нет! – гневно вскричала девушка.

– Ни за что! – воздел руки парень.

Они заметались, пытаясь выйти из очерченного ярким светом круга, но тьма за его пределами вдруг стала густой, обжигающе-ледяной, колючей и смертоносной. Теперь Мирас и Амаль ощутили в полной мере смысл проклятия: «Да сожрет душу твою Великое Ничто!» Оно находилось там, за пределами светового пятна. Однако, чем больше молодые люди бросались из стороны в сторону, тем сильнее границы того стягивались и стягивались, скоро оставив лишь небольшой пятачок, на котором молодожены едва смогли уместиться, в бессилии сев, спина к спине, ибо смотреть в лицо друг другу они не могли.

Не верилось, что теперь целую вечность им страдать в ненавистной компании. Амаль бормотала себе под нос все известные ругательства, Мирас лишь вздыхал. Ей в мужья достался слизняк, ему в жены – самая неприглядная девушка на свете. И как с этим мириться?!


2


В Вечном Мире оказалось довольно тесно. Вдобавок, нещадно сосало под ложечкой, что удивило и Амаль, и Мираса. Им всегда казалось, что на этом свете, про который раньше они говорили "тот", голода и жажды не существует. Ошибались! К тому же от сидения в неудобной позе с поджатыми ногами затекали мышцы, хотелось расслабиться, а не чувствовать своими лопатками лопатки другого человека. Сплошные неудобства, а не Вечный Мир.

– Сейчас бы глоток того питья, что предложили мне в Храме! – простонал парень.

Не то, чтобы он хотел произнести это вслух, просто так получилось. Тут же раздался оглушающий хлопок. Обоняния коснулся узнаваемый пряный аромат, слюна затопила горло, и во рту появилось то неповторимое мягкое послевкусие, которое запомнилось парню, а еще ощущение, что после напитка тело стало легким, подвижным, мысли светлыми, мышцы наполнились силой.

– Что это? – удивилась Амаль.

Мирас обернулся, насколько мог, и увидел, что супруга держит чашу с питьем.

– Самый вкусный напиток, который я пробовал, – с некоторым сожалением, что желаемое не в его руках, ответил юноша.

– Когда ты пил его? – непонятно отчего гневаясь, воскликнула Амаль.

– За несколько минут до смерти, – нехотя признался Мирас. – Когда мне пообещали встречу с моей невестой, вымыли, приодели меня и сытно накормили.

– Идиот! – вскричала девушка и выбросила чашу за пределы светового круга.

Мрак тут же поглотил ее, будто и не было. В душу парня на пару с полным разочарованием закралась еще и горькая обида: Амаль и сама не попробовала, и ему не дала испить. Он отвернулся, напряжение до боли сковало его плечи. За что ему такое? Всю жизнь ждал встречи с прекрасной возлюбленной, а оказался навеки связанным с этой неприятной во всех смыслах девицей.

Амаль почувствовала недовольство Мираса. Надо же, какой нежный! Хотелось фыркнуть насмешливо, но что-то мешало. Напротив, внутри откуда ни возьмись, родилось чувство вины. Девушка развернулась к Мирасу и похлопала его по плечу:

– Это был яд.

– Что? – он так резко обернулся к ней, что Амаль отшатнулась и едва не вывалилась за пределы светового круга, юноша ухитрился вовремя подхватить ее под локоть. – С чего ты взяла?

– Знаю. В малой дозе напиток считается лекарством, расслабляющим тело, но я сливала его во фляжку, чтобы хватило для другого, – призналась девушка, потупившись.

Мирас нахмурился, предположив, для чего могла собирать яд эта вздорная девица – явно извести кого-нибудь.

Но Амаль, помолчав немного, добавила:

– Я просто очень устала жить.

Мирас ахнул. Жизнь – свеча, зажженная Богом, и не человеку решать, когда ее потушить.

Амаль вскинулась, защищаясь:

– Не суди. Надев мое платье, ты не станешь мной.

Он смутился и кивнул. В словах девушки была правда. Его душу связали с ее душой, но что творилось в ней – юноша не ведал.

– Тебя растили в богатой семье, я видел. Погребальное покрывало расшито серебром и жемчугом. Мать была безутешна.

Амаль поморщилась:

– Не мать Рамина – мачеха. Моя мать умерла в родах. А Рамина стала женой отца семь лет назад, и привела в наш дом двух своих дочерей. Я не видела от нее ни любви, ни внимания, все доставалось лишь им. Пока отец ходил с караваном, я была сама по себе, но стоило ему вернуться, Рамина находила повод оговорить меня, гадина! К счастью, он не верил. А когда заболел и почувствовал, что дни его сочтены, составил завещание так, что, если мачеха попытается меня ущемить, ей и ее дочерям не достанется ни гроша на содержание. Негодяйке пришлось смириться. Год мы жили с ней в состоянии холодного мира. А потом мое тело разбил необъяснимый паралич. Рамина пригласила кучу лекарей, испугавшись, что в моей немощи обвинят ее. Те единодушно утверждали, что мачеха к болезни не причастна, возможно, причина – тоска по отцу. С того дня я лежала в своей комнате, окруженная десятком сиделок и слуг, беспомощная, как младенец. Лекари прописали лекарство, обещая, что капли яда вытравят болезнь и разгонят кровь по моему телу, но я не чувствовала облегчения. Однажды в особенно тоскливый день мне пришла в голову мысль использовать лекарство для побега. Я не глотала его, а сплевывала во фляжку отца, находившуюся при мне, как память. Когда накопилось достаточно – выпила.

Девушка сникла после своего рассказа. Мирас заметил, как беспомощно, будто сломанные крылышки, топорщатся ее лопатки, как уныло висят пряди волос вдоль бледных щек.

– Твоя душа бы не нашла покоя, – шепнул парень. – Ей бы пришлось вечно бродить по свету, ища искупления за поступок.

– Да, – кивнула Амаль. – Но это ли не свобода, после четырех стен и клочка неба с рваными облаками за окном!

И такое неистовство послышалось в ее словах, что, казалось, повеял ветер. Он звал за собой. Во тьму. Манил бесконечными дорогами, неоткрытыми землями, странствиями и страстями. Только разве возможно прочувствовать их, будучи неприкаянной душой? Зная, что родные при виде тебя ощутят лишь страх и сомнения в своем рассудке? Что в мире живых ты сам живым не будешь!

Мирас не сдержал порыва и обнял Амаль. Она дернулась поначалу, а потом смирилась и доверчиво, свернувшись маленьким клубочком, прижалась щекой к тому месту, где раньше билось сердце.


3


Сидя в объятиях друг друга, Амаль и Мирас задремали. И сон в послесмертии ничем не отличался от сна при жизни, разве что спали они не на перинах и простынях. Проснувшись почти одновременно, обнаружили, что световой круг немного вырос в диаметре, теперь можно было не скрючиваться в три погибели, сесть удобнее, а если не хочется, встать и размяться за пару-тройку шагов.

– А ты, – вдруг поинтересовалась Амаль, – чем жил?

Мирас задумался. Наиглавнейший целью его жизни являлось найти предсказанную суженную, как надеялась матушка. Но правильно ли будет это рассказывать девушке, ставшей его женой в послесмертии? Не огорчит ли ее эта весть?

Пока он размышлял об этом, Амаль, задрав лицо к небесам и воздев руки, попросила яство, которое ее отец готовил лично, и флягу с водой. Мирас едва успел подхватить рухнувший горячий пирог, ароматный, истекающий мясным соком, обжигающий пальцы. Фляга же, запотевшая от ледяной воды, просто свалилась рядом, хорошо, что не на голову.

Амаль разложила на земле платок, Мирас, положил угощение на него, как на скатерть. Молодожены ломали пирог и ели, без ножа и вилки, запивая попеременно прямо из фляги, будто бродяги, не ведающие приличий. Отсутствие приборов их нисколько не смущало. Напротив, происходящее даже нравилось. Или они были настолько голодны?

– Твой отец и правда пек такие пироги? – насытившись, поинтересовался парень.

– Да, – кивнула девушка, – до того, как в нашем доме появилась Рамина. Да и после, когда нам хотелось насладиться общением друг с другом. Мы уходили в путешествие, через лес, по затерянной тропе, к охотничьему домику. Мачеха и ее дочери считали такое времяпрепровождение скучным и плебейским, а нам нравилось. Отец разжигал камин, месил тесто и пек такой пирог, – она со вздохом положила в рот последний кусочек, прожевала. – И запивали мы всегда сладкой водой из протекающего рядом с домиком ручья. Вкус детства. А что насчет тебя?

Мирас вновь посчитал неуместным рассказывать, какими яствами его баловала матушка: припасенными лучшими кусочками для любимого единственного сына – ведь у Амаль материнской любви не было. Юноша просто коротко пожал плечами, мол, ничего особенного.

Настаивать Амаль не стала. Допила последний глоток воды из фляги и без особых раздумий выбросила ее во тьму. Та поглотила вещь с тихим чавком, на миг показавшись зверем, выжидающим, пока его побалуют лакомством.

Но, оказывается, Мирас рано расслабился. Амаль села, глядя ему прямо в глаза, и проговорила:

– Однако хоть что-то же я должна знать о тебе, муж мой, – с особой иронией выделив обращение.

Да, как ни прискорбно осознавать, он супруг этой переменчивой, как погода, девушки, и они заключены вместе в Вечном Мире, ограниченном лишь пятном света. Парень прикинул, что может поведать о себе, не задев тонких струн души Амаль, прочистил горло, будто готовясь к долгому повествованию:

– Я родился далеко от твоего города. Жил не в такой роскоши, как ты, но моя семья не голодала, – он решил упустить тот момент, что его семья состояла лишь из него самого и матери, бывшей единственной дочерью местного учителя и женой не слишком известного в мире художника, умерших в один месяц от страшного мора, и так и не увидевших внука и сына соответственно, но оставивших после себя дом и небольшое наследство. – Мне дали образование. Я любил читать, пытался рисовать. А однажды отправился в путь, – Мирас запнулся, едва не выдав вбитого в голову матушкой несбывшегося пророчества, – повидать свет. На тридцатый день пути на меня напали разбойники, ограбили, раздели донага и бросили умирать. Из последних сил я дополз до ворот Храма, в котором потом нас и сочетали браком.

Парень умолчал еще и о том, что незадолго до путешествия его мать умерла, завещав обязательно найти предсказанную при рождении единственную возлюбленную. Мирас продал опустевший дом, чтобы выручить за него деньги для странствия, подарил книги деда и картины отца местной библиотеке и отправился на поиски, с горечью и надеждой в сердце одновременно.

– Сочетали, – повторила девушка ядовито, – браком. У меня хоть возможности отказаться не было! А тебя привели, как бычка на заклание! Приодели, накормили, опоили…

– Я не успел…, – попытался остановить поток горьких обвинений парень.

Но она будто не слышала его.

– Что же посулили тебе за брачные обеты со мной? – неприязненно поинтересовалась Амаль, отводя пронзительный, будто прожигающий насквозь взгляд в сторону. – Ты же был жив, мог отказать, увидев, что я… Не та!

Мирас смешался от горечи в ее словах и слукавил:

– Я был тяжко болен и увидеть тебя не успел.

– Но ведь так не должно быть! – вскричала в небеса девушка. – Если брак заключен без согласия, должен существовать путь для его расторжения!

В воздухе удушающе запахло цветами.

– Ты чувствуешь? – вновь обратилась к Мирасу Амаль.

Парень кивнул, оглядываясь по сторонам в поисках источника аромата.

Молодым людям было совершенно невдомек, что это Рамина в этот момент усыпала их общую могилу цветами из сада. Срезанные стебли истекали горьким соком, бархатные бутоны же, увядая, испускали яркий, терпко-сладкий запах.


4


Мысль, что брак без согласия можно расторгнуть, показалась заманчивой и легла на благодатную почву.

Мирас задумался, что, в общем-то, ему ведь не пророчили, что встреча с его единственной возлюбленной состоится сразу, что перед ней его не ждут ни испытания, ни злоключения, ни смерть. Пока ничто происходящее не противоречило предсказанию, ведь Амаль супруга ему только формально, он ее не любит. Наверное, встретить суженную можно и в Вечном Мире? Чтобы оправдать надежды матушки стоило постараться.

Амаль тоже прикинула, что после расторжения брака душа ее вырвется из этого плена, бесплотным духом она облетит все земли, которые прошел отец, ступит везде, где ступала его нога, вдохнет воздух, которым дышал он, и не важно, что никто не перемолвится с ней словечком, не прикоснется, не разделит печаль, это и лучше!

Только как провернуть задуманное? К кому обратиться? Где тот судья, что рассудит, объяснит и восстановит справедливость? Мирас и Амаль единственные на этом пятачке.

Они попробовали так и сяк изложить свою просьбу. Однако слова улетали в бесконечность, не давая облегчения, не принося никаких даров, не подсказывая решение проблемы.

– Может все гораздо проще? – неуверенно предположила девушка и бросила на Мираса неожиданно робкий взгляд из-под длинных ресниц. – Нам только стоит решиться.

– О чем ты? – он и предположить боялся, что имеет в виду Амаль, хотя, наверное, догадывался подспудно.

Она указала вперед, туда, где разлилась бесконечная тьма. На миг возникло чувство, что та прислушивается к их разговору, ждет, замерев, боясь разбить их решимость даже легким вздохом.

– Нас не станет, – выдохнул парень.

– А разве сейчас мы есть?

Показалось, или ее глаза цвета янтаря и впрямь заволокло слезами?

– Конечно. Вот мы! – не зная, что еще сделать, Мирас вскочил на ноги и потянул к себе Амаль, заставляя подняться и ее. – Чувствуем, существуем, мечтаем. Ты видишь меня, я вижу тебя. Истлевает наша плоть, но она лишь как старое платье, выброшенное старьевщику. Сама суть не исчезла! – его слова звучали все увереннее. – Посмотри, под нашими ногами тропа, мы можем пойти по ней. Наверняка, впереди окажется тот, кто ответит на наш вопрос. Вечный Мир населён не меньше, чем мир живущих, иначе, куда делись все те, кто умер до нас? Или мы одни так обласканы Создателем?

Амаль, пожалуй, впервые внимательно смотрела на своего супруга и слушала его. В его словах было здравое зерно. И вправду – куда ушел отец, испустив дух? Мать? Тысячи других людей? Они свято верили в Вечный Мир, где встретятся обязательно, когда придет их час. Не может же случиться, что все они ошибались.

Мирас протянул Амаль руку. Девушка взглянула на нее, а потом вложила свою. Пальцы молодых людей скрестились, и, сделав глубокий вдох, Мирас и Амаль сделали шаг вперед. Потом еще и еще. Световой круг растягивался.

Тьма уже не казалась такой зловещей. Казалось, что где-то там она усмехается над пустой осторожностью. Ей-то было давно понятно, что они не враги со светом, а лишь две грани одного целого, им не обойтись друг без друга, и играют они всегда дуэтом, а не соло.

Пройдя уже довольно большой путь, Мирас и Амаль обернулись назад: там тянулась тропа, колосилось поле, вспархивали птицы, спугнутые непонятно кем, бабочки трепетали крылышками. Вполне себе обычный мир, спокойный и понятный. И только осознав это, юноша и девушка решили отпустить руки. Теперь они просто шли плечо к плечу, не особо представляя, куда именно придут, но уже твердо зная, что впереди получат ответ.

Когда на Вечный Мир опустилось подобие земного вечера, молодые люди присели, решив, что не мешало бы устроить привал. Особой усталости они не чувствовали, но и отказываться от телесных привычек не решались.

– Матушкину сырную лепешку! – выдохнул Мирас, уже по опыту догадываясь, что та окажется в руках у Амаль, иначе бы он загадал наваристый бульон, но девушка вряд ли бы удержала большой чугунный котел.

– Ох ты! – поймала та.

Пузырчатая румяная лепешка оказалась весьма кстати. Молодожены разделили ее поровну и с аппетитом съели.

– Птичье молоко! – пожелала с загадочной улыбкой Амаль, и расхохоталась, когда с неба ничего не упало. – Так и знала, что торговец надул Рамину!

Она поведала, как мачеха купилась однажды на россказни мошенника, обещавшего ей необычайное омоложение и красоту, и продавшего ей втридорога целый кувшин якобы редкого напитка, по вкусу и виду напоминающего самую обыкновенную сыворотку. Рамина берегла питье, расходуя по глоточку, пока то однажды окончательно не прокисло. Однако встреченный повторно мошенник клялся и божился, что его вины в том нет, не иначе виновата зависть соседей, увидевшим, как невероятно хорошеет благородная дама.

Мирас хохотал, представляя это. Из глаз его вновь текли слезы, но уже не от огорчения, что ему не суждено исполнить матушкин завет. Амаль тоже смеялась, как-то абсолютно неуловимо становясь довольно хорошенькой. Щеки ее раскраснелись и обзавелись милыми ямочками, губы стали пухлее. Она, устав убирать за спину растрепавшиеся волосы, собрала их в толстую косу.

Юноша нарвал большой пучок травы, смял его наподобие подушки и предложил жене вздремнуть. Когда девушка легла, он снял с себя архалук и укрыл ее. Амаль благодарно вздохнула и закрыла глаза. А Мирас, лег рядом, закинув в рот сорванную травинку, и принялся гонять ее из одного угла в другой. И вдруг в пустом небе начали зажигаться звезды. Он сам не поверил своим глазам: одна, вторая, третья.

Созвездия пересказывали Мирасу материнские сказки и мифы, прочитанные в книгах. Большая медведица шла впереди своего медвежонка, змееносец воевал со змеей, заяц убегал от стрельца, а лебедь улетал от орла. Все оживало, и юноша сам не понимал, спит он или бодрствует, умер или продолжает жить, но в лучшем из миров.


5


Утро разбудило Амаль и Мираса птичьим гомоном. Две птахи вспархивали и камнем падали на землю, били крыльями, разевали клювы и пищали-пищали. Юноша вскочил и бросился было к ним, но остановился, увидев змею. Та шипела и увивалась рядом с гнездом с тремя крошечными птенцами. Разинув рот, высовывала раздвоенный язык. Мирас оказался совсем не готов, что в Вечном Мире может существовать подобное.

А змея уже обратила внимание и на него. Приподняла узкую головку, опустила, приготовилась к броску, сжав в пружину гибкое тело.

Но тут на нее обрушился град ударов. Амаль молотила по хищнице палкой, грозная, как разряд молнии, не замечая, что змея уже безвольно лежит на земле, а птахи разлетелись в разные стороны.

– Гадина! Гадина! – не могла остановиться девушка.

Такая Амаль пугала Мираса, пожалуй, даже больше змеи. Он вновь задумался о своей суженной, которая… Которая, что?

В их земном мире тоже водились змеи. Начни девушка визжать, она бы не помогла ни Мирасу, ни птахам. Но вот вернутся ли они в гнездо после такой фурии в человеческом обличье?

Впрочем, Амаль потихоньку угомонилась. С отвращением на лице отбросила палку и отошла в сторону.

– Струсил?

Представилось, что сейчас супруга набросится уже на него, измочалит, как несчастную змею.

Мирас обиженно нахмурился. Вчера ему показалось, что Амаль – приятная девушка, и они могли бы подружиться. Но теперь он засомневался после такого выпада.

– Струсил? – повторила она.

– Разве я не человек и не имею права бояться? – гордо вскинул голову Мирас.

– Мы оба уже не люди, – вдруг резко сдалась Амаль и, сгорбившись, поплелась по дороге.

Он нагнал ее, только убедившись, что птицы вновь вернулись в гнездо. Для него было важно знать, что птенцы не погибнут, что Вечный Мир не омрачится для него этим дурным событием, слишком жизненным для неживого.

Говорить не хотелось. Но и молчание казалось колючим и неуютным. Уж поскорее дойти куда-нибудь, где можно получить ответ!

А дорога все тянулась и тянулась. Бесконечной лентой стелилась под ногами, ни камешка, ни выбоинки – не упадешь, не оступишься. Вечный Мир удивлял: что-то в нем осталось от того, а что-то резко отличалось. Мирас глянул по сторонам, уже отчаявшись увидеть хоть что-то другое, а не поля, не перелески вдали, и воспрянул: глаз выцепил хижину на поляне. Юноша дотронулся до Амаль, привлекая внимание, и указал на новый объект.

– Не боишься, что там сидят разбойники? – ядовито поинтересовалась девушка.

– Не боюсь, – в тон ей отозвался Мирас, – что с меня взять, ни денег, ни сокровищ, ни удовольствий? Вот тебе бы я советовал поостеречься, хоть ты и невесть какая красавица, – и, не глядя на нее, свернул к хижине.

Снова размолвка. Оба говорили не то и не так, но изнутри вылетало накопившееся разочарование. От стыда затопило жаром, хотелось вернуть сказанное обратно, но даже в этом мире это оказалось невозможным.

Мирас тщетно силился услышать, идет ли за ним Амаль, обернуться же и посмотреть мешал ураган, бушующий внутри. А она не могла пересилить себя и сделать хотя бы шаг, неожиданно обидевшись на слова, что не красива, хотя прекрасно это знала.

Уже почти дойдя до хижины, юноша все же оглянулся: девушка одиноко стояла на дороге, хрупкая и трогательная, как никогда.

– Здесь тихо, – махнул без особой надежды Мирас, – идём.

Она дернулась, как от удара, и отвернулась в другую сторону. Юноша потянулся было к дверной ручке, но дверь распахнулась сама, а на пороге возник молодой человек, не старше Мираса, с любопытством взирающий на гостя.

– Добрый день, уважаемый! Мы с моей супругой, – юноша оглянулся на дорогу, искренне опасаясь увидеть, что Амаль куда-то делась, но она стояла на прежнем месте, – хотели бы решить одну нашу проблему.

– Какую? – бархатным голосом спросил хозяин хижины.

– Наш брак заключен без нашего с ней согласия. Мы люди чужие, незнакомые друг другу при жизни, – Мирасу сложно давались слова, они давили, словно камни, – и хотели бы знать, нельзя ли расторгнуть обет.

– Я понимаю вашу проблему, – покачал головой хозяин хижины. – Но я всего лишь муж, ждущий в Вечном Мире свою жену, обет с которой для меня никогда не был в тягость. Мы расстались совсем молодыми, но она осталась верна нашим клятвам долгие годы, и скоро любимая ступит на этот порог. Впереди по дороге есть поселение, там стоит Храм, в нем сидит служитель. Возможно, он сможет помочь.

Мирас поблагодарил хозяина хижины и вернулся к Амаль.

– Он не знает, – коротко огласил суть разговора.

Девушка вздохнула и молча побрела вперед.

– Я не хотел обижать тебя! – крикнул ей вдогонку юноша. – Извини!

– Я тоже не владела собой, когда назвала тебя трусом, – долетели до него слова.


6


Поселение оказалось довольно большим, даже для того, прежнего мира. Стояли по виду самые обычные дома, между ними стелились выложенные камнями дорожки, росли сады. Но вот в них присутствовали приметы всех четырех времен года: одновременно облетали листья, звенели заиндевелые ветви, лопались почки и созревали плоды.

Амаль сорвала две ягодки: одну положила в рот, вторую протянула Мирасу, однако есть ее оказалось невозможно – она вязала и горчила, как обманутые надежды. Юноша выбросил ее в траву и обратился к мимо пробегающему мальчугану:

– Не подскажешь, где тут Храм?

Пострел махнул рукой и умчался вдогонку за ветром. Мираса же настигла мысль о жизненной несправедливости, из-за которой в Вечный Мир уходят не только старики; в конце концов, и его виски тоже еще не убелила седина, сейчас он особенно остро почувствовал, как недолго прожил, а этот ребенок испытал и увидел еще меньше.

Храм стоял на краю поселения. Белые каменные стены, украшенные изразцами, распахнутые двери и окна, колодец с чистой водой во дворе – всё, как излучало покой, умиротворение, благоденствие. Однако Мирас на своем опыте знал, что это может быть только видимостью. Интересно, какие служители тут проповедуют? О чем вещают? Кому возносят молитвы? В мире живых они восхваляют Вечный Мир, наставляют прихожан, что каждому воздастся по заслугам его. А здесь? Объясняют, чем именно ты заслужил то, что получил? Призывают смириться с несвоевременной кончиной? Возносят хвалу Создателю? Но разве сам Создатель живет не в Вечном Мире?

Навстречу Мирасу и Амаль вышел мужчина в полном расцвете сил. Распахнул руки, как дорогим гостям, которых долго ждал и, наконец, дождался. Однако юноша не мог довериться ему, так и вспоминались служители Храма, умывшие его и разодевшие, будто принца, но напоившие ядом.

– Рад вам! – мягким голосом приветствовал служитель. – Омойте руки и ноги ваши, испейте воды из нашего колодца, дабы узреть то, что привело вас к этому порогу.

– Мы и без воды знаем, что нас привело, – резковато ответил Мирас на приветствие. – Нам нужен совет, как избавиться от брачных обетов.

Служитель Храма склонил голову к плечу и задумался, внимательно глядя на юношу и девушку, в том мире бы сказали, что он изучает их души, читает незримое, что же можно было сказать тут – не ясно. Затем, служитель поманил Амаль и Мираса внутрь.

Мужчина вел их через величественные залы с колоннами, через молебные и трапезные, они спускались по лестницам, а потом проходили темными узкими коридорами, пока, наконец, не оказались в помещении, полном словно растущих на тонких каменных столбах прозрачных шаров, с мерцающей в полумраке жидкостью.

– Возложите руки, на какой хотите, – смиренно предложил служитель.

Амаль и Мирас переглянулись, ни один не понимал, чем это поможет решить проблему. Однако мужчина молча стоял и выжидающе смотрел на молодых людей.

Девушка осторожно коснулась ближайшего к ней шара. Сначала жидкость внутри него помутнела, а потом сквозь белесый плотный туман стала появляться картинка: кусочек неба в раме окна, балдахин над кроватью и маленькая узорная фляжка, приподнятая неверной рукой. Послышался вздох, короткий и слабый, глоток… А после – мрак.

Амаль с ужасом оглянулась на служителя, но тот лишь ободряюще кивнул и глянул с кроткой улыбкой на Мираса. Юноша долго бродил между шарами, не в силах выбрать свой, но потом все-таки решился и возложил руки на один. Когда туман внутри него рассеялся, появилась похоронная процессия. Девушка узнала мачеху, поддерживаемую с двух сторон ее родными дочерями, слуг, и уже примерно догадалась, что именно сейчас увидит. Она замотала головой, но Мирас, как завороженный вглядывался вглубь шара. И вот, рука его приподняла расшитое покрывало, а под ним Амаль узрела свое лицо, жуткое и в жизни, и в смерти. И тьма после.

– Вот, какой ты увидел меня? – пробормотала девушка сквозь слезы. – А говорил, не успел.

– Ты гораздо красивее, – возразил Мирас, но так тихо, что его слова пропали втуне.

– Здесь скрыты самые последние ваши воспоминания, – молвил служитель. – Мне нужно было убедиться, что ни один из вас при жизни не дал обет другому, – сказал он смиренно.

– Так вы поможете нам его расторгнуть? – глухо поинтересовалась Амаль.

Сейчас она особенно хотела этого, увидев себя глазами Мираса. Получив доказательство, что напрасно подозревала юношу в корысти.

А Мирас замер, потупившись, все прокручивая в мыслях последнее воспоминание Амаль. От него веяло одиночеством и безысходностью. Ни поддержки родной души, ни надежды не чувствовалось в увиденном.

– К сожалению, нет у меня власти расторгнуть ваш обет, – развел руками служитель, кротко глянув на молодых людей. – Но если намерения ваши честны и ясны, дам совет: идите к бесконечному озеру, на берегу его найдите престарелого мужа, возможно, он сможет вам помочь.


7


Простившись со служителем Храма Вечного Мира, Мирас и Амаль вновь двинулись по дороге. Уже дважды обманулись они в своих чаяниях, поэтому каждый шаг давался тяжело. Где легкость души, о которой поются песни и слагаются стихи. Испытания и лишения предназначались только грешникам. А разве Амаль успела нагрешить? Или Мирас?

Девушка с неприязнью вспоминала мачеху. Та в свое время не нашла ни ласки, ни добрых слов, ни объятий, чтобы завоевать любовь падчерицы. Но зато похороны обставила с шиком, наверняка просто боялась, что душа Амаль бумерангом вернется к ней и отнимет покой. А подумала ли Рамина о том, кого свяжут с умершей брачные обеты? Тем более, если бы Мирас остался жив, ему пришлось бы хранить верность той, кто по-настоящему никогда бы не стала его женой. Каково это? Заведомо, навсегда отказаться от любви и человеческого счастья.

Парень же вспоминал свою матушку. Хорошо, что она ушла в Вечный Мир задолго до того, как ее сына сначала ограбили на дороге, а потом обвели вокруг пальца лживые служители Храма. Мать всегда считала его отзывчивым, смелым, умным, способным справиться с любыми трудностями. В итоге оказалось, что Мирас слабый, доверчивый и трусливый человек, еще и с чрезмерно завышенной самооценкой. Кем он счел Амаль, впервые увидев ее под расшитым покрывалом – избалованной, не достойной добрых чувств девушкой. А сам бы он вынес хотя бы день в окружении полного безразличия, разбитый параличом и без надежды на толику любви и счастья?

Молодые люди бы очень удивились, узнав, каким гармоничным, витиеватым узором переплетаются их мысли, но оба предпочли держать их при себе.

Когда спустились сумерки, а в траве вдоль тропы зажглись светлячки, перед взорами молодых людей открылось бесконечное озеро. Вода в нем была настолько прозрачной, что даже издали виднелись косяки рыб и каменисто-песчаное дно. На берегу стоял шалаш. Рядом с ним – скамья, на которой сидел пожилой мужчина и чинил сеть. В его пальцах мелькал челнок, помогающий латать дыры. Под ногами мужчины резвился с привязанными к сети грузилами маленький котенок.

– Доброго вечера, уважаемый! – поприветствовал Мирас.

Мужчина с хитрым прищуром оглянулся на подошедших к нему, щелкнул пальцами, и тут же сумерки сменились ночью. Щелкнул второй раз – заалел рассвет. Третий – солнечный свет разлился вокруг, запуская слепящие зайчики по водяной ряби.

– В Вечном Мире время относительно. Вечер ли, ночь ли, утро или день – это все осталось там, за гранью. Сюда мы пронесли только привычки и собственные представления о правильном и неправильном, а также свою правду, позабыв, что правд на самом деле множество, – медленно проговорил мужчина. – Но я рад вам. Зовите меня Зебадья.

Юноша и девушка представились в ответ.

Зебадья покачал головой, многозначительно поджав рот. А потом похлопал по скамье, приглашая присесть и молча вручил по удочке.

– Зачем мне это? – фыркнула Амаль.

– Рыбу удить, – последовал короткий ответ.

– Привычки того мира? – усмехнулся Мирас.

– Почти.

Мужчина без лишних слов показал, как насадить приманку, забросить удочку, а потом продолжил своё занятие, как ни в чем не бывало.

Мирас и Амаль переглянулись, но делать было нечего. Они забросили удочки и стали ждать. Поплавки мерно покачивались на волнах. Над озерной гладью парили невиданные птицы. Облака отражались в воде. И казалось, что время замерло. Даже неуемные мысли покинули голову.

Первым клюнуло у Мираса. Он дождался, когда поплавок уйдет под воду и дернул: на крючке извивалась верткая золотистая рыбка. Мирас вытащил ее, и хотел было снять с крючка, чтобы выпустить обратно, поскольку не представлял, для чего она нужна, но Зебадья схватил добычу, мгновенно распотрошил и принялся изучать внутренности, остальное выкинув котенку у ног – парень и ахнуть не успел.

– В час смерти тебя волновали материнские надежды, – выдал мужчина, а потом прикрыл потроха ладонью и через мгновение у него между пальцев забилась абсолютно живая рыбка, которую он тут же выпустил в озеро.

То же самое Зебадья провернул с уловом Амаль, но девушке он поведал, что ее последние мысли были о наследии рода, которое переходит совершенно чужим людям.

Больше никаких пояснений мужчина не дал, продолжив латать сеть. Сытый котенок свернулся в клубочек и задремал у его ног.

Мирас и Амаль переглянулись и отложили удочки в сторону. Мог ли служитель Храма ошибиться и направить их не к тому, кто может расторгнуть их брачный обет? Или это они приняли Зебадью за другого? Его способности, конечно, удивляли, но что толку – знать, что волновало тебя в том мире, даже в последние мгновения жизни, если туда уже не вернуться?

А Зебадья вдруг взмахнул сетью, та расправилась прямо до самых облаков. На миг стало страшно, что сейчас в нее попадут солнце, луна и звезды, и небосклон осиротеет, а Вечный Мир поглотит непроглядная тьма. Но когда сеть опустилась на землю, в ней перекатывалось и сияло что-то удивительно прекрасное. Зебадья бережно распутал улов, пригладил его руками, шепнул и выпустил в озеро. Тут же оно забурлило, по глади побежали буруны, и из недр поднялся круглый шар: на поверхности его росли леса, плескались океаны и моря, текли реки, вздымались горы. Он поднимался все выше и выше, пока совсем не скрылся из виду.

– Новый мир? – завороженно проронил юноша.

– Или возрожденный старый, какая разница? – усмехнулся мужчина. – А что касается вас, если Амаль – это надежда, а Мирас – наследие, есть ли повод печалиться? Что вас томило в последний час, то вы и встретили тут, – он помолчал, будто давая им время осознать сказанное. – Однако не за этими знаниями вы пришли ко мне, а я не в силах дать вам желаемое. Идите к Драконовой пещере, если пройдете ее насквозь, встретите мудрого старца, возможно, он расторгнет ваш обет.


8


Являясь новыми постояльцами Вечного Мира, ни Амаль, ни Мирас не знали, где находится Драконовая пещера. Они не догадались сразу спросить направление у

Зебадьи, а когда оглянулись, казалось бы, уйдя совсем недалеко от озера, мужчина, котенок у его ног, скамейка и хижина куда-то делись. Только бесконечное озеро так же, как и раньше, лизало берег мягкими волнами, будто ласковый зверь.

– Ненавижу Рамину! – выпалила Амаль, топнув изящной ножкой. – Из-за нее нам приходится бродить туда-сюда и искать непонятно кого!

Мирас не стал говорить девушке, что ведь она сама и хотела путешествовать по свету. Вместо этого парень просто взял ее за руку и потянул к себе. Амаль не ожидала этого, и растерявшись, оказалась вдруг очень близко. Уставилась на Мираса глазищами, в которых янтарь переливался всеми оттенками, и испуганно замолчала.

– Стоит ли ненавидеть того, с кем больше никогда не встретишься? – молвил юноша. – Нам некуда спешить. Наше время уже не подойдет к концу. А твоя мачеха осталась жить в нескончаемом страхе, что о ней подумают люди, что осудят, что ты вернешься вдруг, и что ее собственная жизнь подойдет к концу однажды.

Его губы неуклонно приближались к губам Амаль, он склонялся к ней, как дерево склоняет ветви под тяжестью плодов к земле, тянулся к девушке, как младенец к груди матери, совершенно забыв про недавнее желание отыскать предсказанную возлюбленную. Однако едва Мирасу удалось сорвать невесомый поцелуй, как Амаль отскочила от него, полыхая гневом:

– Ты… Ты? …Ты! – невнятно вылетали слова из ее груди. – Неужели ты готов смириться?! Я видела себя твоими глазами!

– Ты совсем другая, – Мирас сам не понимал, что чувствует сейчас.

Его охватили смущение и растерянность. Стало стыдно, но за то, что он сделал сейчас, или за то давнее – не раскрыл бы и Зебадья.

А потом вдруг тоже нахлынула злость. Внезапно, налетела, как порыв ветра, как ураган, безжалостно срывающий последние листья с ветвей.

– По-моему, это ты смирилась! Готова жалеть себя и ненавидеть мачеху! Она влияет на тебя даже здесь, твоя душа привязана не к моей душе, а к обиде! Этого ли хотел отец? – Мирас отмахнулся от девушки и рванул в сторону.

Амаль почувствовала стеснение и боль в груди. Там будто разлили тягучую смолу. Ее нежеланный муж несет полный бред! И оскорбляет почем зря! Девушка отвернулась и пошла в противоположном направлении.

Несколько десятков шагов дались ей без особого труда. А потом идти стало тяжелее: ноги увязали в рыхлом песке, налетевший встречный ветер заставлял нагибаться вперед и отворачивать лицо, трепал и больно дергал волосы. Хотелось остановиться или, что еще лучше, вернуться назад. Лишь упрямство вело Амаль вперед. Она с усилием переставляла ноги, жмурилась, зажимала на себе одежду.

А потом девушка почувствовала на себе прикосновения. Сначала неуверенные, мгновение спустя они стали настойчивыми. Она не видела тех, кто рыщет по её телу, кто срывает с нее одежду, украшения, нити жемчуга с волос, от того было страшнее, чем если бы Амаль видела напавших.

– Отстаньте! – молила она. – Что вам нужно от меня? – голос срывался на шепот, ее будто снова охватывал паралич, руки и ноги слабели, и уже даже небытие во мраке казалось избавлением.

Мирас же уходил с тяжелыми смешанными чувствами. Почва под его ногами неожиданно стала вязкой, как болото, она с чавканьем втянула ноги парня. Он сам не заметил, как погрузился сначала по колено, потом по пояс, по шею. Мелькнула мысль, что, наверное, это все. Не встретить ему единственную возлюбленную. Однако эта мысль отчего-то не показалась настолько ранящей, как раньше. Мирас закрыл глаза и по макушку погрузился в жижу. И вдруг оказался в мире живых. Он сам не понял, как это получилось, но увидел прямо перед собой дверь в склеп. Та была приоткрыта. Изнутри доносились шорохи и какая-то возня.

В смешанных чувствах юноша спустился по ступенькам. Перед ним предстала усыпальница, украшенная увядающими цветами, два гроба и трое воришек, увлечённо срывающих украшения с тела Амаль, разматывающих с нее расшитый жемчугом саван и обменивающихся похабными шуточками. Тело Мираса их не заинтересовало, видимо, одежда, выделенная Храмом, не представляла особой ценности.

Юноша попытался отпихнуть одного воришку, но руки просто проходили сквозь него. Тогда Мирас взвыл от отчаяния и мерзости происходящего.

Услышав утробный звук, воришки подскочили и принялись озираться по сторонам. Один размахивал ножом, второй поднимал факел выше, третий на полусогнутых ногах прижимал одной рукой к себе дорогой саван, а другой хватался за все подряд.

Воришки выглядели настолько комично, что Мирас не выдержал и расхохотался. Звук эхом отразился от стен. Факел упал из ослабевших рук и погас. Воры заметались по усыпальнице, роняя все подряд, натыкаясь друг на друга и испуская вопли ужаса. Мирас видел всё это очень хорошо, несмотря на отсутствие света, и хохотал во все горло. Быть бесплотным призраком оказалось довольно забавно. У него не получилось прикоснуться к людям, но вот управлять порывом ветра удалось – он захлопнул входную дверь с оглушающим грохотом.

– Никто из вас не выйдет до тех пор, пока не вернете все, что вам не принадлежит! – взвыл Мирас упоенно.

Воришки, с обезумевшими глазами, покидали все, что напихали за пазуху и в карманы, и бросились к выходу. Дверь заклинило. Подельники принялись обвинять друг друга, пока один не содрал с мизинца тоненькое колечко с поблескивающим камушком и не выбросил в порыве ужаса.

То запрыгало по лестнице, пока не оказалось у ног Мираса. Юноша пригляделся и узнал старое колечко матери, украденное разбойниками с его пальца. Рассердившись, он поднял даже не ветер, а настоящий ураган, цветы закружило по усыпальнице. Кувшины с благовониями обрушились на голову воришкам, оставляя глубокие ссадины и синяки. Потом дверь усыпальницы сдалась под напором обезумевших бандитов, и те, с нечленораздельными воплями помчались по кладбищу.

Мирас поднял колечко. Единственная память о человеке, посвятившем ему жизнь, подарившем ему годы безоблачного счастья и любовь. Оно странным образом вернулось к нему, принеся душевный покой и легкую грусть. Юноша припрятал было колечко в пояс, но потом испугался, что вновь потеряет, и надел на мизинец. Внутри сразу разлилось тепло, будто Мираса обняла матушка и шепнула слова поддержки.


9


Амаль сама не поняла, когда прикосновения прекратились. На тот момент ее охватила такая паника, что девушка бы и свое имя не вспомнила. Состояние было такое, словно внутри надувается воздушный шар, еще мгновение, и он лопнет, разрывая ее на кусочки.

Девушка пробовала вспомнить хоть какие-то молитвы, но все слова напрочь стерлись из головы. Она осталась одна. С непослушными губами, обуреваемая неподвластными ей чувствами, во власти непонятно кого.

А потом раздался вой, сменившийся хохотом. Амаль осознала, что липких прикосновений больше не чувствует, осталось лишь ощущение сквозняка, будто с нее содрали одежду.

Девушка присела в полном бессилии. Что делать дальше, куда идти – она не представляла. Вечный Мир оказался не уютнее земного. Мирас пропал. Амаль не удивилась бы и тому. что свет сузился до размеров крошечной тюрьмы.

Хохот перешел в слова:

– Никто из вас не выйдет до тех пор, пока не вернете все, что вам не принадлежит! – произнесенные загробным голосом с подвываниями и несколько нарочитым актерством.

Казалось, это говорит ее муж. Амаль удивленно огляделась по сторонам. Что вообще происходит?

– Мирас! – позвала она сначала робко, а потом повторила уже более настойчиво: – Мирас!!

Но кроме стрекота кузнечиков больше ничего не услышала, похоже, ее нежеланный супруг ушел достаточно далеко. Ей не осталось ничего другого, как подняться и пойти за ним, правда, она совершенно потерялась, в какую сторону двигаться, и вполне возможно, сейчас лишь отдалялась и отдалялась от него.

А Мирас застрял в мире живых. Он прибрал усыпальницу, сложил, насколько мог аккуратно, сломанные цветы, заново обрядил тело Амаль. Оно оказалось высохшим и легким, гниение и распад не коснулись его. Сейчас девушка уже не казалась Мирасу настолько отталкивающе-безобразной, лишь изможденной болезнью, одиночеством, печалью. Недуги и тоска никого не красят. Боль тисками охватила Мираса, когда он вспомнил сцену, увиденную в шаре. В чем вина этой девушки? Чем она заслужила свои страдания? Он поначалу испытывал к ней неприязнь, но разве она выбирала свою судьбу? Хорошо, что Вечный Мир скрыл земное, и с каждым часом, проведенным там, Амаль становилась только милее.

Убедившись, что тело супруги выглядит достойно, Мирас поднялся по ступенькам и вышел наружу из склепа. Сдвинуть с места дверь не получилось, но зато удалось вызвать ветер, который и захлопнул ее. Парень увидел, что замок сбит и валяется в стороне. Поделать с этим Мирас ничего не мог, оставалось лишь понадеяться, что те воришки надолго забудут дорогу на кладбище, а новые не появятся.

Юноша повернулся лицом к рассвету. Как красиво. Яркие краски разливались по небу, солнечные лучи прорезали облака сияющей короной. Бисеринки росы переливались на травинках драгоценными камнями. И в этом прекрасном мире живут люди, совершенно не ценящие эту красоту!

Впитав в себя силу начинающегося дня, Мирас направился к Храму. Не осознавая своих желаний, без определенной цели, возможно, просто посмотреть, как живется Мауни и Хейко, после того, что они натворили.

Служители просыпались рано. Еще до первых лучей солнца они совершали омовение, чтобы не читать утренние молитвы с грязными руками и лицом.

– Еще бы умывали свои души, – проронил Мирас.

Служитель, нечаянно услышавший его слова, вздрогнул и обернулся. Он оказался молод и незнаком. Ни одного волоска не росло на его голове. Безбровое лицо казалось удивленным, но не испуганным, как у расхитителей усыпальниц.

– Кто здесь? – мягко поинтересовался служитель.

Пугать его Мирасу не хотелось.

– Бесплотный дух, – ответил он. – Проведи меня к брату Хейко, – попросил, пользуясь возможностью.

– Конечно! – с восторженностью ребенка отозвался служитель.

Он повел Мираса по тропинкам храмового сада, минуя пристройки, прямиком к кельям. Дойдя до одной из запертых дверей, тихонько постучал.

– Разве брат Хейко не служит больше при лечебнице? – удивился Мирас.

Служитель помотал головой и вздохнул.

Дверь открыл не Хейко, а глубокий старик в храмовой одежде.

– Валид? – удивился он. – Ты пришел навестить нашего брата?

Мирас скользнул в дверь и увидел: Хейко лежал на скамье, прикрытый целым ворохом покрывал, бледный, постаревший, будто прошли десятилетия. Глаза его провалились и смотрели в вечность. Кожа казалась серой. Он вяло перебирал пальцами край покрывала.

– Ты пришел, – прошелестел Хейко.

Мирас оглянулся, думая, что тот обращается к служителю, показавшему дорогу, но Валид еще стоял у двери со стариком.

– Ты пришел за мной, – повторил болящий, и Мирасу стало понятно, что тот видит его. – С тех пор, как я не рассчитал дозу, дающую расслабление телу и языку, невольно став твоим убийцей, моя душа не может найти покоя, совесть истончает кости и травит кровь. Мауни пытался убедить меня, что ты бы и без того испустил дух, но у него не вышло. Мне затмил разум блеск монет в тот день, однако получив причитающееся, я не стал счастлив. Ты проклял меня?

– Нет, – ответил Мирас и понял, что говорит правду.

– Я не верю тебе! – простонал Хейко. – На твоем месте мне бы хотелось тебя наказать! И что, кроме посмертного проклятья, может так истощить тело?

– Поначалу я возненавидел тебя. Но оказавшись в этом мире, осознал, что хочу взглянуть в твои глаза. Ты наказываешь себя сам, не мое проклятие, – молвил Мирас и отступил прочь. – Прощай навсегда!


10


Амаль шла и шла вперёд, привыкая обходиться без воды и пищи, осознав, что не только к прошлому не вернуться, но Вечный Мир мало соответствует ее представлениям о нем. Идти без компании, пусть и навязанной, оказалось тоскливо. Амаль уже привыкла делиться мыслями, впечатлениями, моментами. Наверное, сейчас

девушка не

стала бы противиться даже компании Рамины, появись та в Вечном Мире.

Амаль четко представила ее надменно вскинутый подбородок, расправленные плечи, прямую стать. Рамина будто и впрямь пошла рядом.

– Ты помнишь, – заговорила вслух девушка, обращаясь к воображаемому образу, – как мы встретились впервые? Отец не слишком хотел жениться, но сваха убедила его, что негоже известному торговцу оставлять единственную дочь без присмотра, на нянек-мамок, бесправных рабынь и служанок без рода, племени и воспитания. Сказала, что у нее на примете имеется достойная молодая вдова с двумя девочками, примерно моего возраста. Это после мы уже узнали, что вы со свахой близкие родственницы. Отец согласился на встречу. Мы с ним готовились все утро. Я надела лучшее платье и нацепила все матушкины бусы, надеясь понравиться тебе. Сейчас я понимаю, что выглядела, должно быть, как ярмарочная обезьянка, но отец ничего мне не сказал, а я руководствовалась своим пониманием красоты. Слуги начистили серебро и хрусталь. Рабыни вымели всю пыль. Ты вошла, в сопровождении свахи, – Амаль судорожно вздохнула, будто заново переживая этот момент, – подошла ко мне и заявила, что я девочка, а не балаганный ряженый. Потом провела пальцем по картинной раме и печально выдала, что дом запущен без женской руки. Дальше больше, ты раскритиковала и посуду, и кухарку. К концу встречи я ненавидела тебя. А отца будто заворожили, он соглашался со всем, кивал, повторял, что дом без женщины – это тело без души, взор без огня, песня без чувства. Ты была красива! А он давно вдов.

Амаль замолчала. В горле будто образовался комок, мешающий говорить. Воображаемая мачеха все шла рядом, не отставая ни на шаг, непривычно молчаливая. Девушка продолжила, лишь овладев собой.

– После свадьбы отец тут же уехал с караваном. А я осталась, как и раньше, на мамок-нянек, бесправных рабынь и служанок без рода-племени и воспитания. Ты дарила любовь и внимание лишь своим дочерям. Мне оставались только пригляды за вами и книги. По ним я училась, как себя вести, как одеваться. Но я была подвижным ребенком, надолго в полном порядке моя одежда не оставалась. Ты покупала новую, а потом жаловалась отцу, сравнивая меня и своих дочерей, которые только и делали, что сидели, как раскормленные кошки. Отец выслушивал тебя, но слишком любил меня, чтобы наказывать. Сейчас я думаю, ты вела себя так, потому что боялась, что рано или поздно до него дойдет, что он выше по рождению, что управление таким огромным домом для тебя в новинку, что твои дочери не знают грамоты, а ты сама едва можешь написать имя. Да-да. Это не осталось для меня секретом. И то, что ты тайно занималась с приходящим учителем – тоже. Его посоветовала сваха, старого ученого старика, который, однажды увидев меня, очень удивился, что я не прихожу на занятия к тебе и твоим дочкам. Тебе не осталось иного, как звать и меня.

Амаль с неприязнью посмотрела туда, где шла воображаемая Рамина. Но вдруг глаза ее посветлели:

– А помнишь, как ты пыталась задобрить меня, чтобы я ни о чем не рассказала отцу, перед его возвращением. Это были лучшие дни, хотя я все равно вредничала с тобой, чувствуя безнаказанность. Тогда твои дочери даже играли со мной, и я искренне считала, что мы подружимся. Но потом я нечаянно слишком сильно толкнула одну, несколько раз обыграла в догонялки другую, им не понравилось. А ты, как хорошая мать, встала на их сторону.

Амаль, погрузившись в свои воспоминания, вновь ощутила себя той маленькой девочкой, которую перекидывало от надежды к разочарованию, штормило в чувствах. Мачехины дочери не нуждались в особой компании, они всегда были друг у друга. А вот Амаль оставалась одинокой, и на фоне их чириканья между собой это ощущалось особенно остро.

Эх, попадись они ей сейчас! Уж девушка бы не остановилась на запачканных платьях и поломанных куклах. Сейчас бы она придумала что-то более изощренное. Амаль поймала себя на мыслях, что придумывает, как бы могла досадить тем, кто так и не стал ей ни сёстрами, ни подругами. Они ни разу не навестили ее во время болезни. А в день смерти отца вообще бесхитростно заявили, что теперь все в доме принадлежит им, заступиться за неё некому, у них будут лучшие женихи и наряды… Как будто в тот момент это ее хоть сколько-нибудь волновало.

Дурынды! Глупые кокетки! Как они поддерживали Рамину с двух сторон, как правдоподобно играли скорбь!

Амаль сжала пальцы в кулаки, прижала их к груди и закричала, заливаясь обжигающими слезами:

– Ненавижу!!!

Выплеск ярости утомил и расслабил. Воображаемая Рамина, видимо, испугалась и исчезла, будто ее и не было. А ведь девушке осталось сказать ей еще так много! Все, что накопилось за эти годы, ревность и детские обиды.

Нянюшка, добрая нянюшка! Ее не показал на похоронах прозрачный шар. Разрешили ли ей вообще попрощаться с Амаль? Почему Рамину оказалось вообразить легче, чем добрую старушку?

Теперь по щекам Амаль текли уже иные слезы – светлые, чистые, хоть и не менее горькие. Девушка ведь даже и не подумала о нянюшке, когда глотала яд. Бедная-бедная старушка! Как она, должно быть, ненавидит сейчас свою подопечную!


11


Мирас еще раз оглянулся на Валида, беседующего у двери в келью Хейко со стариком-служителем. Встреча оказалась совсем не такой, какой ее представлял себе юноша. Впрочем, остался еще один служитель – Мауни. Именно он больше всего убеждал Мираса, что именно Амаль его невеста. Этого служителя угрызения совести вряд ли коснулись.

Мирас больше не захотел смущать ничьи умы и пошел наугад, надеясь, что не заблудится на прихрамовой территории. Сад тут был знатный. Плодоносящие деревья, густые аккуратно подстриженные кустарники, овощные грядки. Вдалеке виднелись хозяйственные постройки, и там шла оживленная работа: несколько строителей перестилали крышу, несколько возводили новые стены. Рабочие месили раствор и туда-сюда возили тележки с камнями.

Мирас услышал знакомый голос:

– Бездельники! Храм не заплатит вам за такую работу! Если считаете, что оплата идет за каждый день – ошибаетесь – по факту выполненного!

На Мауни была другая одежда, и обязанности, видимо, стали другими. Теперь он не сидел, собирая подаяния прихожан. Ему поручили стройку, и служитель пыжился перед трудягами. Служитель вещал, вставляя в речь строчки из святых книг, будто намеревался прочитать целую проповедь, перемежал их ругательствами на всех местных диалектах и сыпал обещаниями того, какая кара настигнет несчастных в послесмертии за тяп-ляп сделанную работу.

Вдруг Мауни прервался на полуслове, оглянулся по сторонам и затих, словно у него больше не было причин казаться деловитым и строгим. Мирас успел заметить, как зашевелились густые ветви вдоль тропы: ушел кто-то, перед кем выделывался служитель.

– Работайте, – неожиданно тихо и миролюбиво разрешил он, а потом присел неподалеку, прямо на траву, периодически выглядывая, не появится ли вновь его соглядатай.

Мирас подошел ближе. Мауни выглядел уставшим и разочарованным жизнью, будто на него взвалили непосильную ношу.

– Тебя приставили надзирать, а не прохлаждаться в тени! – выдал юноша, не особо надеясь, что служитель его услышит.

Однако тот взвился со своего места, не оглядываясь, подскочил к работягам, снова начал толкать речь. Те лишь на мгновение застыли, а потом продолжили работу. Мауни оглянулся, вглядываясь в каждую тропинку, тяжко вздохнул и потер виски, будто страдая от головной боли.

У Мираса было много времени. Он еще пару раз подшутил над служителем, а потом ему надоело, ну, право слово, жить в таком напряжении – никому не пожелаешь. К Мауни вернулся бумеранг судьбы.

Мирас вздохнул, на миг прикрыл глаза, и сам не понял, что произошло: прихрамовая территория сменилась незнакомой гористой местностью, где эхо гуляло под руку с ветром, парили гордые птицы, и облака цепляли снежные вершины. Вдалеке, с высоты виднелась лента реки, леса, состоящие из вековых деревьев, и никакого человеческого поселения вблизи.

Юноша понятия не имел, куда его занесло. Если все ранее происходящее поддавалось логике, то сейчас случилось непонятное. Он ни разу не был в этой местности, его ничего не связывало с ней, ни память, ни эмоции, ни мечты. Это Амаль хотелось повидать мир.

Воспоминание о супруге оказало эффект холодного душа. Мирас забеспокоился, как она там, в Вечном Мире. Он не слышал и не чувствовал ее больше, с тех пор как очутился в мире живых. Печаль коснулась юноши, легко, будто перышко, или паутинка на ветру, а как вернуться в Вечный Мир – не известно.

Тогда Мирас просто пошел вперед. За поворотом обнаружилось огромное, поросшее мягкой травой поле, на котором пасся табун. Прекрасные сильные кони с развевающимися гривами и хвостами, изящные кобылы, быстроногие жеребята – не меньше сотни голов. Животные пощипывали сочную зелень мягкими губами под охраной нескольких огромных мохнатых псов и их хозяйки – невероятной красоты девушки в непривычном глазу Мираса наряде: черкески и мужских кожаных штанах. За поясом у незнакомки с одной стороны торчал кинжал, а с другой – кошка-пятихвостка.

У Мираса перехватило дыхание. Его словно одновременно сдавили огромным кулаком и в то же время подарили гигантские крылья. Он забыл обо всем, кроме мысли, что именно эта девушка предназначена ему в единственные возлюбленные. Именно о такой невесте рассказывала ему матушка. Фейерверк чувств обрушился на юношу и захлестнул с головой.

Мирас, завороженный и покоренный красавицей до глубины души, подошел к ней. Пара мохнатых псов повела ушами при его приближении. Один угрожающе зарычал. Девушка обернулась на юношу, посмотрела, немного нахмурившись и удивленно приоткрыв пухлые губы. Будь парень живым, он бы, наверное, тотчас умер на месте. Ее глаза казались бездонными озерами. Длинные ресницы оттеняли фарфоровой гладкости и белизны щеки.

– Кто ты? – спросила незнакомка чарующим голосом.

– Ты видишь меня? – едва выдавил из себя Мирас.

– Да! – выдохнула она.

– Я Мирас, о госпожа души моей! – ему хотелось говорить так, как писалось в старинных сказках. – Как твое имя?

– Далила, – девушка улыбнулась, чем еще больше смутила бедную душу Мираса.

Она настолько же соответствовала его мечтам и представлениям о предсказанной суженной, насколько Амаль противоречила им. И тем не менее, эта встреча произошла слишком поздно. Осознание этого разорвало сердце на тысячу стонущих кусочков.

Далила протянула руку, словно намереваясь прикоснуться:

– Ты сон мой, Мирас?

– Да, – заново отравленный невыразимой печалью ответил юноша.

– Еще при моем рождении гадалка предсказала мне, что единственный возлюбленный мой придет ко мне, – колокольчиком прозвенели слова девушки. – Я не знала, что встреча наша случиться во сне.

Мирас оттер бегущие по щекам слезы.

– Мне тоже была напророчена встреча с моей суженной, с которой мне суждено пройти оба мира – земной и вечный, – с дрожью в голосе проговорил он.

– Так отчего же ты плачешь? – шагнула к нему ближе Далила.

Ему хотелось приникнуть к сладким устам, вдохнуть запах кожи, насладиться живым теплом, позволить себе неизведанное доселе наслаждение. Девушка манила его, как огонь мотылька. Самим своим существом обещала, что выбери Мирас сейчас остаться с ней – и ему дозволят. Он будет рядом со своей возлюбленной, станет тенью ее, хранителем, невидимым людьми, и познает великое счастье.


12


Амаль дошла до быстрой реки. Та перекатывала течением камни, играла ветвями плакучих ив и дарила свежую прохладу. Девушка вспомнила речушку, к которой выводил ручей, протекавший близ охотничьего домика. Отец научил там Амаль плавать. Он позволял дочери раздеваться донага и плескаться шаловливой рыбкой, не испытывающей страха. Учил запускать камнями блинчики. Его – прыгали далеко, как

лягушки, а ее плюхались тут же, у берега. Эти моменты казались настолько полными, беспечными и счастливыми, что не возникало и мысли о конечности жизни.

Погрузив пальцы в воды реки, Амаль не ожидала, что ощутит что-то схожее, ведь рядом не было любимого отца. Кожу приятно защекотало, и захотелось улыбнуться. Под руку попался гладкий плоский камень. Достав его, девушка запустила блинчик. Камень запрыгал по поверхности: раз, два, пять, восемь, десять раз. От берега до берега было неблизко. Но камень легко преодолел расстояние. Амаль завороженно следила за ним глазами. Ей просто не верилось, что такое возможно.

Когда камень, наконец, утонул, девушка подняла глаза и заметила замершую под сенью ивы фигуру. Амаль еще не осознала, кого именно видит, но по щекам уже потекли слезы, размывая мир.

Этого просто не могло быть! Хотя, о чем она! Они же оба здесь, в Вечном Мире! А все служители красноречиво рассказывали о предстоящих встречах.

– Отец! – крикнула девушка изо всех сил, словно боясь, что тот прямо сейчас развернется и уйдет, не дождавшись, а потом кинулась в реку.

Если у берега воды казались теплыми и спокойными, то уже в паре метров обжигали холодом, сковывали члены, и вдобавок так и норовили отнести в сторону. Амаль гребла изо всех сил, но очень мешала мокрая одежда, юбки опутывали ноги, тянули на дно. Приходилось сопротивляться всему: течению, холоду, панике, путающей сознание. Девушка зря посмотрела вглубь, надеясь увидеть камушки на дне, водоросли и рыбешек. Там разлилась тьма, зовущая, терпеливо ожидающая, пока Амаль окончательно выбьется из сил.

Она твердила себе: нельзя, не сдавайся, тебя ждут, видят, если станет совсем плохо, то отец нырнет в воду и спасёт. И эти мысли поддерживали, помогали преодолевать расстояние. Уже почти у берега Амаль взглянула на то место, где увидела отца… И тьма будто вздохнула: там никого не было. Может изначально померещилось? Игра света и тени? И Амаль зря вообще вошла в реку?

Руки и ноги одеревенели. Мокрое платье стало тяжелее железа. Тело пронзила боль. Некому помочь. Амаль опять одна. Никто не протянет руку, не обнимет, не поддержит. Никто не пообещает, что будущее есть. Некому. Сказки служителей оказались только сказками.

Интересно, Мирас почувствует, что узы больше их не связывают, что обет расторгнут? Пожалеет ли он свою нежеланную? Или тут же отправится на поиски своей предсказанной возлюбленной, станет хранителем и тенью ее, дождется в этом мире?

Амаль почти сдалась. Почти. Один раз она уже сдавалась! Думала, что станет лучше, а, в итоге, сделала только хуже, дала Рамине все козыри в руки. Мало ли, может и в этом мире есть своя Рамина.

Девушка из последних сил замолотила ногами и руками по воде. Решила, что все равно доплывет! Пусть на том берегу ее никто не ждёт! У нее ведь впереди вечность! Иди, куда хочешь, все направления открыты, так почему не идти по тому берегу!

А с Мирасом они и так расторгнут обет. Он мог отказаться, но не успел, значит, брак не действителен! Амаль никому не сделает доброе дело, уйдя во тьму. Вдруг, напротив, это еще больше свяжет ее с юношей? И появится еще одна душа, ненавидящая Амаль.

Река сопротивлялась усилиям девушки, пыталась ее сломить, тьма заманивала загадочным шепотом. Но Амаль все плыла и плыла, пока не царапнула коленками по каменистому дну. Не веря, что у нее все получилось, в полном бессилии она легла щекой на берег. Сейчас, отдохнет немного и встанет. Отожмет юбки и волосы. И продолжит поиски Драконовой пещеры.

Амаль только прикрыла глаза лишь на миг, а ей уже снился сон: рука отца гладила ее по голове, и любимый голос звал:

– Доченька моя, Амаль, надежда дней моих!

Это было прекрасно!


13


Мирас не мог налюбоваться Далилой. Хотелось петь и кричать от счастья, что предначертанное свершилось. Что вот она – его единственная прекрасная возлюбленная, прямо перед ним, а рядом только табун лошадей, собаки и горы.

Интересно, не слишком огорчится Амаль тому, что юноша больше не вернется в Вечный Мир, пока его Далила ходит по миру живых? Она не узнает? Если Зебадья сказал правду, и в том мире нет времени, может быть, Амаль даже не заметит отсутствия Мираса?

Мысли мешали. Они ворошили счастье, как крысы мусорную кучу. Хотелось схватить хворостину, прогнать их, но как?

Мирас глянул на свою руку, где на мизинце поблескивало материнское кольцо. Что, если сейчас он наденет его Далиле, это будет новый, настоящий, крепкий обет. И тогда не придется возвращаться в Вечный Мир, оставляя тут без пригляда возлюбленную, искать Драконовую пещеру, объясняться с Амаль. Она-то, конечно, точно будет счастлива избавиться от ненавистных пут.

Юноша потянул кольцо. То сидело на пальце крепко, словно вросшее. И чем больше Мирас пытался его крутить, тем тщетнее казались эти попытки.

– Что ты делаешь? – заинтересовалась его действиями Далила.

– Пытаюсь снять матушкино кольцо, – пропыхтел парень.

– Зачем?

– Подарить тебе! – пылко признался Мирас.

Девушка склонилась над его рукой, выпрямилась и махнула рукой:

– Не стоит. Не люблю украшений. Тем более, оно с чужой руки и слишком простое для меня.

Ответ ошарашил Мираса. Возможно, Далила не поняла мотивов юноши, и ей надо пояснить?

– Но я лишь хотел принести тебе обет любви и верности, а это кольцо будет символизировать их бесконечность.

Далила рассмеялась:

– Ты всего лишь сон, мой призрачный возлюбленный! Подаренное кольцо же растает, когда я проснусь.

– Возможно, я и призрак, но кольцо вполне реально!

И Мирас поведал девушке всю свою жизнь и что случилось после нее. Далилу его история развлекла, девушка раскраснелась, сделавшись еще очаровательнее. Ее губы приглашали к поцелуям, юноша еле сдерживал себя.

– Как увлекательно! – захлопала в ладоши Далила. – Значит ты принадлежишь мне целиком и полностью?

– Так же, как и ты принадлежишь мне.

– Ну уж нет! Я ничья и при жизни останусь свободной. И то, что ты мертв, да еще женат – просто здорово. Как, оказывается, замечательно, когда кто-то посвящает тебе не только свою жизнь, но и свою смерть! – она была искренна и непосредственна.

Но ее слова смущали Мираса. Он повнимательнее вгляделся в девушку. Она оставалась все такой же прекрасной, но произошли какие-то неуловимые изменения. Чем больше он узнавал ее, тем яснее понимал, что Далила не его мечта. Юноша больше не чувствовал крыльев за спиной. Показалось вдруг, что его стреножили, как коня, и заставляют пастись на поле.

– Я никогда не мечтала, как сестры, выйти замуж, – сыпала откровениями Далила. – Меня устраивает пасти табун, управляться с кинжалом и плеткой. Я не какая-то там Амаль! Если тебя не любят, трави их, а не себя! Вот пусть и ноет в Вечном Мире! Ты же туда не вернешься!

Мирас нахмурился. Ему совсем не понравились слова об Амаль.

– У нас будет отличная жизнь! Здесь, среди гор, на просторе, где ничего не стесняет грудь. А когда я состарюсь, ты сопроводишь меня в Вечный Мир, суженый мой! – Далила не замечала перемен в Мирасе.

Девушка уже нарисовала себе полную картину предстоящей судьбы, и оказалась не готова к словам юноши:

– Прости меня, Далила! Думаю, мы ошиблись, – он запнулся, продолжить оказалось нелегко. – Я ошибся! Матушкино предсказание вросло в меня, как кольцо в палец, и мешало увидеть суть. Ты не моя суженная!

– Глупости! – гневно топнула ножкой Далила, потом выдернула из-за пояса плеть-пятихвостку и взмахнула ею, из пленительной гурии она вдруг превратилась в разъяренную гарпию.

Мохнатые псы зарычали, вздыбили холки и стали наступать на Мираса. Он остался стоять на месте, не делая попыток убежать, и не опуская взгляда.

– А ты не трус! – смилостивилась девушка, – Пожалуй, разрешу тебе, сходить в Вечный Мир и сообщить этой Амаль, что она больше никто для тебя! Вернёшься, когда расторгнешь обет, – она снова говорила мягко и нежно.

Но чары слетели с Мираса, как шелуха с луковицы.

– Я не вернусь к тебе, Далила. Тебе предсказан другой возлюбленный. Он наверняка жив и ищет тебя. А когда найдет, вы решите, как вам поступить.

Далила принялась хлестать Мираса плеткой. Если бы он не был уже мертв, ему бы здорово досталось. Но сейчас ни когти на веревочных концах, ни песьи зубы не причинили ему вреда. С печальной улыбкой юноша вскочил на первого пасшегося поблизости коня, пришпорил его и помчался вдаль.

Мирас всем существом пожелал вернуться в Вечный Мир.


14


Амаль поняла, что не спит, когда тон голоса стал беспокойным, а прикосновение более настойчивым, ее уже не гладили, а хлопали по щеке.

Девушка обессиленно приподняла голову и прямо перед собой обнаружила отца, сидевшего на корточках перед ней. Тот казался встревоженным не на шутку, но увидев, что дочь зашевелилась, заметно повеселел.

– Амаль, девочка моя!

Она подскочила, как молодая козочка и, словно в детстве, обхватила отца, тот едва умудрился удержать равновесие.

– Папа! – девушка визжала и хохотала, радовалась и не верила сама себе. – Я думала, мне привиделось! Ты стоял под ивой, а потом куда-то делся. Я чуть не утонула.

– Ты бы не утонула, – ласково увещевал отец, – я же рядом, разве бы я позволил?

Все происходило, как тысячу дней назад, как в воспоминаниях Амаль, только намного лучше, потому что – здесь и сейчас. Она терлась о бороду родителя, чувствовала его запах, поглаживала руками крепкие плечи и нежилась в надежных объятиях, не в силах оторваться. Даже встали отец с дочерью, не разнимая объятий.

– Не ожидал я встретить тебя здесь так рано, – сказал он.

– Нам не дано знать свою судьбу, и когда оборвется линия нашей жизни, – уклончиво ответила Амаль. – Но теперь мы вместе.

Ей было все равно, куда они пойдут, печали и тревоги остались позади, хотелось верить, что Вечный Мир, наконец, стал родным домом, принял заблудшую душу. Ведь отцу можно не рассказывать про Мираса, про навсегда связавший их обет. Промолчать о том, как именно Амаль ушла из жизни. Забыть, что ее уход прервал их род и все наследство досталось чужим людям.

Зато здесь, в Вечном Мире, их с отцом ждут долгие часы общения, они подарят друг другу миллионы улыбок, объятий. Ему не придется уезжать с караваном по торговым делам, а ей оставаться ждать его. Она будет его маленькой девочкой, его любимой дочкой.

К счастью, отец не спрашивал, как прошло время без него, не упоминал Рамину. Та жизнь будто осталась для него за чертой.

Свои же вопросы Амаль: встретил ли тут родитель первую жену, как он проводил дни, кажется ли ему эта жизнь более беспечальной той – держала при себе. Будет еще время, когда она задаст их. А может быть и нет. Не все ли равно?

Мимо девушки проносились обрывки мыслей, утекали, будто по реке, и все больше погружали в состояние полной расслабленности. Амаль едва заметила, что они с отцом сидят в беседке в незнакомом саду, полном благоуханных цветов, рядом наперебой заливаются трелями невидимые птицы, а ветер доносит издалека отголоски песен, обрывки слов и музыкальных фраз.

– Ты живешь здесь? – спросила девушка.

– Нет, прихожу иногда, когда хочу настроиться на определенный лад, – ответил отец.

– А сейчас?

– Сейчас я просто привел сюда тебя. В этом мире ты можешь перемещаться по собственному желаю в разные места, стоит только их представить. Мы можем встречаться с тобой здесь.

– Разве мы не останемся вместе? – надежды Амаль рассыпались сухим листом между пальцев.

– Увы, у нас с тобой разные пути и цели, – со вздохом отозвался отец, погладив расстроившуюся девушку по щеке. – Я почувствовал твои боль и растерянность и пришел к тебе, чтобы поддержать. Любовь к тебе помогла тебя найти.

Теперь, когда Амаль знала, что встреча с родителем обязательно подойдет к концу, ей захотелось поделиться с ним всем, что произошло, рассказать обо всем подробно, в надежде потянуть время. И девушка поведала и о своей болезни, и о выходке Рамины, и о Мирасе, и о том, что уже случилось в Вечном Мире, выложила свои мысли и страхи, сомнения и тревоги.

– Не считай, что твоя нянюшка ненавидит тебя, доченька, – со слезами на глазах обнял Амаль отец. – Ее сердце, наверняка, разрывается от боли. Да и Рамина, хоть и не стала тебе настоящей матерью, устроила твой брак не из худших побуждений. Вдруг бы твоя душа застряла меж двух миров из-за содеянного? Как бы то ни было, если звездный рыбак пообещал вам, что нежеланные обеты можно расторгнуть, так и будет. Но где же тот юноша, который стал твоим мужем?

– Я не видела его с тех пор, как мы поссорились, – призналась Амаль. – Он ушел в одну сторону, я в другую, наши пути разошлись.

– Значит, просто имелось то, что вам надо было решить поодиночке, – с проницательной улыбкой заключил отец. – Драконова пещера она вот тут, – он прикоснулся к груди девушки, – и здесь, – а потом к своей. – У каждого из нас свои драконы, которых мы должны победить. Никто не может помочь нам в нашей битве. Вмешаешься из добрых побуждений, и у дракона вырастет новая голова, больше предыдущей.

Мужчина звонко щелкнул пальцами. Над головой Амаль возник каменный свод пещеры. Сад, беседка, отец – пропали, будто и не было. Только гулкое эхо его голоса гуляло где-то вдали.

– До встречи, девочка моя! Тебе остался шаг, и сделать его ты должна сама!

Девушка проглотила горячие соленые слезы. Ей хотелось броситься назад, еще раз обнять родителя, почувствовать его руки на спине, услышать, что он не обвиняет ее ни за что. Но она все-таки опоздала, слишком рассчитывая на вечность.


15


Мирас скакал на коне из табуна Далилы, пока тот не стал спотыкаться. Юноша спешился и пошел вперед, ориентируясь по сторонам света, чтобы не кружить на месте. Отчего-то, покинув Вечный Мир, Мирас не мог вернуться обратно. В мире живых его никто не ждал, не любил. Это бесплотное путешествие стало наказанием. Юноша устал и разозлился.

Предсказание теперь казалось наивной детской сказкой. А Мирас ведь верил в него! Оставил родной дом, потом потерял все, что имел, даже жизнь! И что взамен?

Перед внутренним взором предстала Амаль. Сначала лежащей в гробу под расшитым покрывалом. Затем озлобленной девушкой, встретившей его в Вечном Мире. Со временем приоткрывающей все новые грани своего характера. Если с других слезает шелуха наносного, то у Амаль, напротив, словно появлялись дополнительные грани. Она не побоялась змеи. Она заливисто хохотала. Она делилась откровениями, мечтами и мыслями. Она удила рыбу, угощала Мираса пирогом отца. И, пожалуй… Стала красавицей.

Теперь юноша окончательно понял это. Вечный Мир изменил ее, в лучшую сторону.

А его?

Неужели Мирасу суждено остаться тем изнеженным, разбалованным матушкой мальчиком, готовым идти вперед, только пока перед глазами маячит сказка?

Он сморгнул подступившие жгучие слезы: какой в них толк. Но когда пелена рассеялась, увидел, что стоит у выхода из пещеры, и его встречают проблески зарождающегося дня. А позади остался долгий, теряющийся во тьме каменистый зев.

– Что это? – эхо тысячекратно повторило вопрос Мираса, слова рассеивались и затихали вдали.

И тут юноша услышал голос Амаль, зовущей его. Мирас метнулся было назад, но пещера тотчас превратилась в зеркальный лабиринт, в котором парень только и делал, что натыкался на собственное отражение в обманчивых тупиках. А эхо дразнило, зазывало, притворяясь потерянной супругой. В ее голосе Мирас слышал страх, растерянность, обреченность. Воображение рисовало ужасы, что могли встретиться на пути девушки. Юноша тоже окликал ее, пытаясь определить, где она находится.

А потом просто схватил камень и принялся крушить зеркала, не обращая внимания на острые осколки, впивающиеся в лицо, руки, усеивающие пол под ногами.

Пока за очередной обманчивой стеной не обнаружил Амаль, которая бросилась ему навстречу и крепко обняла. Камень выпал из его руки за ненадобностью. Оставшиеся зеркала стекли к ногам, как растаявший лед.

Девушка изменилась. И совсем не походила на себя, лежащую в склепе. Из нее новой, как из чистого родника, били жизнь и надежда, а одиночество и тоска отступили.

– Ты понял? – тараторила Амаль, пока Мирас только и делал, что молча любоваться ей. – Это все и есть Драконова пещера!

– И где же ее дракон? – чувствуя, что улыбается, как блаженный, спросил юноша.

– Здесь и здесь, – она коснулась сначала его груди, потом своей. – Наши страхи, наши сомнения, наши печали – драконы, которых мы должны были побороть.

– Но мы все еще здесь, – развел руками Мирас и прокрутился вокруг себя. – Кто знает, вдруг все-таки откуда-то еще вылезет чешуйчатое чудовище!

И тотчас послышался странный звук, как будто чешуя скользит по камню. Он приближался из темноты, неумолимо, грозно, как предвестник чего-то жуткого.

На этот раз Мирас не собирался ударить в грязь лицом, он выступил вперед перед Амаль, подняв острый и длинный, как кинжал, осколок. Волнение зашкаливало и подкатывало к горлу.

Тьма, не моргая, смотрела на молодых людей, застывших в ожидании неминуемого. Это были глаза гигантской рептилии. Холодные, безразличные, они пронзали и выискивали малейшие слабости. Все, что можно использовать против. Что высосет душу противников, высушит, разотрет в прах и развеет по ветру.

Мирас очень боялся! И Амаль боялась. Сейчас, когда выход из Драконовой пещеры был так близок, возможность поражения казалась в сто крат обиднее. Но Вечный Мир не давал расслабляться.

Амаль тоже принялась высматривать хоть что-нибудь, что можно превратить в оружие против неведомой опасности, но все прочие осколки растаяли, камни превратились в песок, будто сама Драконова пещера противостояла двум затерявшимся в ней душам.


16


Мирас и Амаль с резью в глазах всматривались во мрак. Страшный звук приближался и приближался, отражаясь от сводов, рос, бил по барабанным перепонкам. А когда уже стал невыносимым, навстречу молодым людям выползла маленькая безобидная юркая ящерка. Она, приподняв изящную головку, зыркнула на юношу и девушку и исчезла в узкой расщелине.

Мирас переглянулся с Амаль. Осколок, зажатый в его руке, начал таять. Капли воды, срывающиеся с него, стучали все чаще и чаще, словно сердце, заходящееся в волнении. Или это и было сердце?

Взявшись за руки, юноша и девушка вышли, наконец, из пещеры. Пред ними расстилалась пустыня. Песчаные барханы, палящее солнце и яркий, как сама свежесть, мазок оазиса. До него казалось рукой подать. И Мирас с Амаль пошли.

Вечный Мир обманул с расстоянием. Юноша успел поведать девушке обо всем, что произошло с ним с момента их расставания, а она – что случилось с ней, но оазис все также оставался недосягаемым. Молодые люди видели, как под сенью деревьев ходит благообразный старик, подвязывает ветви, кронирует, поливает, собирает урожай. Однако садовник не обращал никакого внимания на путников, зовущих его, машущих ему. Он следил за оазисом, раскинувшимся посреди пустыни, а все, что находилось за его пределами, старика словно не волновало.

Но Мирас и Амаль не сдавались. Лишь когда солнце в пятый раз спустилось за горизонт и на небе зажглись звезды и луна, девушка воскликнула:

– Не понимаю! Нас будто не впускают! Отец говорил мне, что в Вечном Мире мы вольны оказаться там, где захотим! Но к старику, который может расторгнуть наш обет, мы не приближаемся ни на пядь, сколько бы ни старались!

– Думаю, тому есть две причины. Первая – это не тот, кто может помочь.

– А вторая? – нетерпеливо спросила Амаль.

Мирас вздохнул и потупился:

– Один из нас не хочет расторгать обет.

Слова прозвучали робко и едва слышно, но все же прозвучали.

– Что ты имеешь в виду? – глаза Амаль засияли под звездами ярче солнца, губы поманили несказанными обещаниями, кожа засветилась в лунном свете, как драгоценная жемчужина.

– Меня не тяготит твое общество. Не страшит вечность рядом с тобой. Обет более не кажется мне тяжким проклятьем. И мне стыдно за свои прежние слова и поведение, – Мирас смотрел на Амаль и надеялся, что она не решит, что он просто жалеет ее. – Если ты готова поверить и дать мне шанс, возможно, нам и не стоит идти расторгать обет? – Он махнул в сторону оазиса.

– А как же предсказанная тебе суженая? – Амаль очень хотела верить мужу, то, что слова Мираса правдивы, доказывали и его горящий жадный взгляд, и пересохшие губы, жаждавшие живительной влаги поцелуев, и пальцы, не находящие покоя. Но девушка слишком хорошо помнила, как выглядела в его глазах. – Ты готов отречься от надежд твоей матушки? От мечты?

– Ты моя надежда и мечта! – уже не зная, как иначе доказать Амаль, что не желает более ничего, кроме как остаться ее супругом, Мирас приблизился к ней, за маленький шаг преодолев расстояние в тысячу шагов, сотню веков, миллионы причин, и со всей страстью сорвал поцелуй с ее губ, потом второй, третий, десятый, не в силах остановиться и насытиться.

Амаль таяла в его объятиях, как ледник под лучами весеннего солнца, плавилась, как воск от огня, и, не имея возможности вздохнуть, тем не менее, дышала полной грудью.

– Кхм, – раздалось позади молодых людей негромкое покашливание.

Оторвавшись от поцелуев, Мирас и Амаль обнаружили, что стоят прямо посреди оазиса, а его хозяин с хитрым прищуром оглаживает свою аккуратную бороду.

– Что привело вас ко мне? – поинтересовался он после всех положенных приветствий.

– Нас связал посмертный брачный обет. Вернее, для меня он был посмертным, а для моего супруга не совсем, – потупившись, ответила девушка. И замолчала, не зная, как продолжить.

Но Мирас пришел ей на помощь:

– И теперь бы мы хотели, чтобы он прозвучал, как положено. Чтобы мы дали клятвы друг другу, и согласие быть всегда рядом, – парень легко снял с мизинца матушкино кольцо и надел его на палец Амаль.

– Но я лишь садовник для этого сада, я не могу расторгать и возлагать обеты, это делают в стенах земных храмов, – отказ старика прозвучал под стать его прищуру. – Зато я могу угостить вас яблоками из моего сада.

Он подошел к усыпанному одновременно и цветами, и плодами в разной степени зрелости дереву. Прошептал что-то, ласково проведя ладонью по шершавому стволу. И Мирас готов был поклясться, что дерево само склонило ветвь, на которой красовалось два наливных яблока. Старик сорвал их и протянул молодым людям.

Амаль взяла нежно-розовое, Мирас желтое с бордовым бочком. От плодов пахло так умопомрачительно, что закружилась голова и спутались мысли. Юноша и девушка вдруг почувствовали, что голодны, как прежде, в мире живых, или в первые часы пребывания в Вечном Мире, и с аппетитом расправились с угощением.

Но едва проглотив последний кусочек – упали замертво.

Старик с состраданием смотрел на то, как стекленеют глаза молодых людей, как они из последних сил дотягиваются и берут друг друга за руки, как силятся что-то сказать, но уже не могут. И развеиваются золотистыми искорками, оставляя после себя лишь два крошечных семечка.


Эпилог


Из тьмы к садовнику выступила на мягких лапах иссиня-черная пантера, на спине которой мирно спал крошечный ребенок, вылетел огромный ворон с непропорционально длинными крыльями и выползла черная змея с по-человечески мудрыми глазами. Они молча наблюдали за тем, как бережно старик высаживает в землю оазиса два семечка, прихлопывает, рыхлит, а поверх кладет колечко с переливающимся в свете солнечного дня самоцветом.

– И обязательно было проводить их через все это? – промурлыкала пантера, осторожно ложась на землю и начав вылизывать лапу.

Ребенок было завозился на её спине, но снова замер, когда ворон присел рядом и начал обмахивать его крыльями.

– Без жизни нет смерти. Без смерти нет возрождения, – тихо ответил садовник.

– И что теперь? – прокаркал ворон.

– Когда семя проклюнется из земли, в чрево их матерей упадет семя их отцов. Когда появится первая почка, они огласят криками свое рождение. Когда листва зашелестит на ветвях, они впервые увидят друг друга. Когда ростки зацветут по весне, они дадут друг другу священные обеты.

Старик продолжал бы и дальше, но его прервало шипение змеи:

– Можешь не утруждаться, нам прекрасно известны все твои сказки! Мы не первый раз загоняем тебе все новых и новых предназначенных, и выучили наизусть все, что ты можешь нам сказать. Неужели просто нельзя свести их сразу?

Но ответ садовника прервал истошный плач младенца. На этот раз его не смогли успокоить ни ворон, ни пантера. Он оглашал, что помощникам тьмы и света пора встречать вновь прибывшего в этот мир.

– Даже передохнуть не успели! – проворчала змея. – И когда тебе надоест возиться с этими душами! Отпустил бы уже их в Великое Ничто! Но нет!

Старик, игнорируя её слова, взял малыша на руки и унес вглубь оазиса.

Испуганный Хейко, ослепленный льющимся на него светом, застыл в начале своего пути по Вечному Миру.

## Встреча вторая


Мое время измеряется не годами, как у людей, а прожитыми осознаниями. Поэтому по человеческим меркам прошло, явно, несколько лет, прежде чем мы снова встретились с Аделиной, но для меня – всего ничего: парочка героинь сентиментальных романов, Нэнси Дрю, пушкинская Татьяна и самоотверженная Джейн Эйр. Сегодня же я очнулась героиней одной подростковой саги: боевой, в чем-то абсолютно безбашенной, в чем-то неимоверно романтичной, сразу захотелось встать на защиту униженных и угнетенных, схватив лук.

Ада лежала на полу на животе и увлеченно срисовывала символ птицы-пересмешницы с обложки. Уже далеко не десятилетняя девочка, но еще и не девушка.

Вообще вернуться туда, где ты уже однажды была – большая удача. На моей памяти такое случалось только раз, и не со мной. В основном, таких, как я, мотает не только по персонажам, но и по домам. Каналы открываются хаотично, ты не можешь предсказать, куда тебя занесет в следующий момент и когда.

Зазвонил телефон. Аделина мазнула по экрану, не отрываясь от основного занятия.

– Привет, – лаконично ответила на целую пулеметную очередь невнятных звуков, едва доносящихся из наушников.

Я попыталась подобраться ближе, чтобы услышать, но, похоже, невзначай чем-то выдала себя.

– Подожди, – Ада оглянулась по сторонам, потом вообще поднялась, посмотрела за дверь, прикрыла ее. – Показалось, – пояснила звонящему.

Трубка опять разразилась звуками.

– Плевать! – бросила Ада в ответ.

Но собеседника это не устроило, и монолог продолжился.

Мне было очень интересно, что происходит. Но даже охотничья сноровка героини, в которую я воплотилась, мне бы тут не помогла, пришлось воспользоваться своим умением читать память породительницы.

Итак, Аде уже четырнадцать. Она учится в своей старой школе, потому что смогла настоять на компромиссе: занимается с Маэстро пять раз в неделю, несмотря на почти часовые поездки туда-обратно, и старается, чтобы успеваемость оставалась на высоком уровне.

Ох, ты! Ада считает, что принять сложное решение помог сон! Что амбиции родителей и ее желания – могут не совпадать. Или совпадать. В мелочах. Ну, помогла, как могла. Приятно чувствовать себя полезной.

В этом году в класс Ады пришел новенький. Он невероятный! Самый классный! Сногсшибательный! Лучший по всем точным предметам. Подкачали русский с литературой. Не то, чтобы совсем, но… Софья Михайловна, по совместительству первая учительница Ады и крестная (мама, не фея, разумеется!) этого уникума, попросила помочь, подтянуть до старта к Золотому Аттестату.

По мнению Аделины, когда это еще будет… Но в помощи не отказала. И-и-и… Влюбилась.

Дальше в памяти мешанина из красочных единорогов, плюшевых медведей, сахарной ваты и розовой ванильной карамели. Вперемешку. Фигурально, разумеется. Ада и новенький (Гладков Дима) вместе занимались, смеялись, ходили на прогулки в парк и в кино. Долго. Месяц.

Мне хотелось орать и трясти эту девочку! Даже с моим специфическим чувством времени, месяц – никак не может быть долго!

А потом Гладкову Диме понравилась Сабина Мельникова – другая одноклассница и финалистка какого-то там конкурса, что вынесло ее на обложку молодежного журнала. Ада их не застукала, ей рассказали, подружки, которые и до того целый месяц твердили, что этот новенький не так прост, как кажется, что ее он только использует в своих интересах, что он слишком смазливый, что ему вообще на нее плевать, что при случае, Гладков кинет и побежит общаться с парнями, а те – полные придурки. И вообще, когда Аделина расплакалась однажды, Дима повел себя совсем не по-мужски: отвел глаза, и придумал отмазку, что ему срочно надо куда-то идти!

Ну-ну. Подружки, конечно, все знают. И даже возрастную психологию. Разумеется, четырнадцатилетний мальчик должен себя вести, как умудренный опытом многолетних отношений мужчина. Если бы так все и было, писателям не о чем стало писать, подобных мне не существовало, а жизнь стала дистиллированной водицей.

Я нигде не увидела, чтобы Ада хотя бы мало-мальски поговорила с Димой, выяснила правду. Пролистала туда-обратно – ни-че-го. А общаться надо. Хотя это советует та, что за все время существования не сказала ни словечка – самой смешно.

Сейчас на телефоне висела одна из подружек и делилась очередными доказательствами непостоянства парней, частично позаимствованными из молодежного сериала, частично за собственным авторством.

А глаза моей породительницы уже заволокли слезы. Явно, верит. Собрав силу, я шмальнула по телефону. Экран зарябил и погас.

Ада попробовала его перезагрузить, включить подзарядку – глухо.

– Как же так? – Открыв дверь комнаты, крикнула: – Ма-ам, у меня что-то с телефоном.

Вошедшая мама внешне изменилась меньше дочери, поменяла стрижку и цвет волос, но в целом осталась прежней. Взяла аппарат, потыкала, понажимала кнопки.

– Ну, день переживешь? Сегодня точно никуда не пойдем, а завтра съездим в салон, купим новый. – Вынесла вердикт скупо. – Этому сколько? Три года? Пора, больше они не живут.

Ада нахмурилась, но решила, что обижаться себе дороже. Улеглась на диван с книгой, однако погрузиться в сюжет мешали мысли.

Мне они тоже мешали. Меня буквально утягивало, тем более, я потратила много сил на то, чтобы сломать телефон. В последнем порыве затянула Аду в сон, надеясь, что она меня услышит.


Сказки (не) врут


Пролог


В старых сказках говорится, что раз в сто – сто пятьдесят лет в городах и весях появляются гонцы, разносящие дурную весть: дракон объявляет ритуальный сбор несвязанных обязательствами юных девиц. Посланники дудят в черные трубы, походят на людей, но ими не являются, их невозможно убить и оставить без ответа. Приходят они из неведомого края, всегда на рассвете, минуя заставы, ворота и охранительные посты.

Не раз смельчаки пытаются проследить за ними, чтобы вырвать несчастную из лап коварного дракона, но теряют след – разносящие весть будто растворяются в воздухе, выполнив свою задачу – забрав откликнувшуюся на их зов девицу.

Маленькая Яся обожала эти сказки. Взрослая Ясна столкнулась с ними наяву.


1


Гонец – мужчина среднего возраста – прибыл на рассвете. Он был холоден и отстранен. На плечах – бархатный плащ, за кушаком заткнуты с одной стороны труба, с другой – меч, и почему-то не возникало сомнений, что и с тем, и с другим управляются одинаково хорошо. Гонец остался незамеченным двумя городскими заставами, хотя стражники клялись и божились, что ни на миг не сомкнули глаз.

Первым вестника увидел толстый розовощекий пекарь, с первыми лучами солнца распахнувший ставни на улицу. Он толкнул в бок свою, сладко спящую, жену, которая поначалу ничего не разобрала в сбивчивом бормотании мужа, зато потом припустила голыми пятками к дому прачки, что напрямую общалась с королевской посудомойкой и могла ей обо всем поведать. Прачка лишь встряхнула красные натруженные руки и понеслась к своей товарке. Посудомойка, ахнув от услышанного, побледнела было, и схватилась за сердце, но взяла себя в руки, и доложила новость младшей горничной. Та, в свою очередь, передала старшей, которая донесла все экономке. Постепенно, по цепочке известие о появлении гонца дошло до королевской опочивальни, за несколько минут до того, как пронзительные звуки трубы глашатая разлетелись по всему городу.

Ясна будто чувствовала, что должно произойти что-то значительное, и всю ночь не сомкнула глаз. Возможно, конечно, дело было вовсе не в предчувствии, а в захватывающей книжке – разве можно оставить героя на середине его приключения, но, разумеется, матушка посчитала иначе.

– Ясочка! – ворвалась она в спальню дочери, неприбранная, нечёсаная, с некрасиво искривленным ртом. – Он прибыл! – и порывисто обняла Ясну, не обращая внимания, что практически перекрыла той доступ кислорода, крепко прижав к пышной груди.

– Кто? – не поняла девушка, осторожно выбираясь из душных объятий.

– Гонец дракона! – королева заломила руки, совершенно забыв про свое королевское достоинство.

– И-и-и? – многозначительно протянула Ясна.

Нет, дурочкой она не была, поняла все сразу, просто хотелось, чтобы матушка сказала без обиняков, вывалила в возмущении, что если бы ее упрямая дочь не отвергла целых трех женихов, то сейчас бы и вопрос не стоял – отправлять ее к дракону или нет, потому как требовал он только девиц, не связанных обязательствами, одну от города. Но в этот момент как раз зазвучала труба, и королева разразилась рыданиями.

Ясна подошла к окну. Сад купался в солнце. Росинки сверкали, как маленькие бриллианты, и над каждым листочком висела радуга. Красота! И с этой красотой так дисгармонировали врывающиеся в каждый дом резкие звуки. Сказки твердили, что гонец будет безостановочно играть до тех пор, пока девушка, добровольно решившая принять вызов дракона, не выйдет на площадь. Час, день, сутки – он не устанет, не прервется смочить губы, не отойдет справить надобности.

То, что примет вызов именно Ясна не обсуждалось. Она – дочь правителей города, незамужняя, не связанная обещаниями. Официально – не связанная.

Ясна прикрыла глаза и детально представила облик мастерового (не самый красивый, но очень обаятельный юноша с темными кудрями, липнущими на влажный лоб, огромными карими глазами и жилистым гибким телом), нанятого, чтобы привести в порядок их старый замок. Молодые люди познакомились, когда, закончив чинить крышу, он перебрался в сад, где собрался перестраивать поросшую плюшем беседку, а Ясна там спряталась ото всего светского шума с книгой в руках. Оказалось, что мастер – его звали Эйден – любил читать, не меньше Ясны, и знал много сказок и историй.

Принцесса и этот парень встречались каждый день – замок был очень старым, и там постоянно находилось то, что требовалось срочно починить. Разговаривали, делились книгами и мыслями, причем, не только о прочитанном, и довольно скоро убедились, как много имеют общего, почти все, кроме положения в обществе.

Именно Эйден явился основной причиной отказов Ясны выходить замуж, ни один претендент на руку и сердце девушки книгами не увлекался: первый – ставил превыше всего лошадей, второй – битвы и охоту, третий – вкусную еду, модную одежду и светские развлечения – ску-ко-та.

– Не мог потерпеть еще годик или два! – особенно громко запричитала королева, заставляя Ясну вернуться из запутанного лабиринта мыслей и повернуться к матери.

– Кто?

– Дракон!

– И что бы изменилось? – принцесса понимала, стать женой Эйдена ей бы все равно не позволили, а за другого она бы сама не пошла.

Матушка так зарыдала после вопроса дочери, что та, подхваченная неожиданной надеждой, как осенний лист ветром, попыталась заикнуться о своих нежных чувствах к мастеровому.

– Нет! – отрубила королева, моментально успокоившись и вернув себе приличествующую стать. – Лучше дракон!

– Он меня съест, – с притворной робостью молвила Ясна.

– Не факт. Его гастрономических предпочтений ты не знаешь!

И то верно. Не знала. И никто не знал. И понятия не имел, что вообще случается с девушкой, которую в итоге выбирают из всех, принявших вызов дракона. Но домой ни одна не вернулась.

– И ты можешь не пройти отбор! – с каждой фразой матушка становилась все увереннее и спокойнее. – Есть девушки милее и общительнее тебя.

Есть. Нельзя не согласиться. Сидячий образ жизни поспособствовал появлению нескольких лишних килограммов, Ясна ясно видела их в зеркале, а общению с другими людьми девушка предпочитала книги, что значительно ухудшило зрение, заставляя ее либо морщиться, либо нацеплять на нос смешные очочки.

– Ты наш ребенок, мы с папой любим тебя всякой, но ты же должна понимать, что посторонний че… дракон может считать иначе, – безжалостно забивала гвозди в гроб самооценки дочери королева, искренне считавшая, что таким образом только поддерживает Ясну.

– Я поняла, мама, – пыталась остановить ее девушка.

Однако Ее Величество уже понесло: она приводила все новые и новые доводы против того, что дракон оставит ее дочь у себя. Впрочем, та уже не слушала, уткнувшись носом в очередной томик, подвернувшийся весьма кстати под руку – там как раз описывалась история спасения очередной девицы из лап кровожадного чудовища.

– И вообще! – королева, через какое-то время заметив, что Ясна уже не в этом мире, подошла и бесцеремонно вырвала книгу у нее из рук. – Если к глашатаю выйдешь не ты, то это придется делать дочери папочкиного министра! А она, во-первых, у того единственная, а, во-вторых, первая красавица нашего края!

– Яс-но! – четко и раздельно выговорила принцесса и в свою очередь отняла у матери томик.

Разумеется, все решено. Министр не сможет без дочери. Папочка – без министра. Край – без первой красавицы. А без Ясны – все продолжит идти своим чередом. Чем раньше она отбудет, тем лучше для всех.

Оставалось надеяться, что у нее есть время попрощаться с Эйденом как следует. Если доверить собрать вещи горничной, а самой помчаться на его поиски, и, отыскав, убедить, чтобы даже не думал вредить гонцу или отправляться за ней вслед, то к полудню звуки трубы перестанут рвать душу.

Королева же возмущенно тряхнула копной волос и вышла из комнаты дочери, бормоча себе под нос:

– Ясно Ясне, как же! Кто бы сомневался! Ясне ясно!


2


Ясна не успела выполнить задуманное. А вот матушка – очень даже: пока принцесса ждала горничную, чтобы дать той поручение, пока собственноручно ни сложила в стопку самые любимые книги, без которых не сможет отправиться к дракону, Эйдана уже отправили из замка куда подальше, ведь были прецеденты – прощается девица с молодым человеком перед свадьбой с другим, а потом случается всякое.

Девушка безрезультатно обошла весь сад, несколько раз наткнувшись на младшего садовника. Когда это случилось уже раз в шестой, Ясна не выдержала, схватила конопатого мальчишку за шкирку и встряхнула:

– Ты следишь за мной что ли?

Тот шмыгнул носом и признался:

– Ага. Королева приказала. Заплатила, – он выудил из кармана серебряную монетку и показал девушке, – за услугу.

– Продешевил, – бросила принцесса.

Мальчишка насупился и недовольно запыхтел.

– Но если ты мне расскажешь все, что знаешь про Эйдена, я дам тебе золотую.

Младший садовник и рассказал, что королева вызвала к себе старшего садовника, выдала ему полный кошель, повелев рассчитаться с мастеровым. Разумеется, до того дошла лишь половина монет, а остальные осели в другом кармане. Эйден, впрочем, права качать не стал, собрал все свои инструменты и убрался подальше, уже через час миновав северную городскую заставу.

– Ты уверен, что он ушел? И точно ничего не передавал? – искусав все губы, поинтересовалась Ясна.

– Зуб, – мальчишка открыл щербатый рот и картинно щелкнул по переднему зубу, – даю, – а после бесхитростно протянул ладошку за обещанной золотой монетой.

Принцесса заплатила.

На душе было скверно. Может оттого, что ее бередили надрывные непрекращающиеся звуки трубы гонца. Может оттого, что Эйден ушел без последнего слова и взгляда, даже не помыслив, чтобы хоть как-то предупредить Ясну. Может просто оттого, что внезапно налетели серые тучи и закрапал мелкий противный дождь, а в саду сразу стало зябко и неуютно.

Пока Ясна добежала до замка, вся промокла. Подол платья стал тяжелым и грязным и неприятно шлепал по туфлям. Во влажном воздухе все звуки стали четче и острее. Девушке казалось, что она даже на фоне пронзительных призывов трубы слышит шепот горожан: и недовольный, и жалостливый, и равнодушный, ее торопили и задерживали, ею восхищались и презирали, ее благословляли и проклинали.

Ясна вбежала по лестнице на самую высокую башню и вышла на балкон. Отсюда был виден весь город, как на ладони, и даже ближайшие окрестности. В глазах девушки, правда, все размывалось, то ли оттого, что она забыла очки, то ли оттого, что слезы застили ей глаза. Сердце томительно сжималось от трубного воя. Ясна прищурилась и нашла размытую фигуру гонца. Ей представилось, как он стоит под дождем, перо на его шляпе бессильно повисло, а холод, наверное, уже пробирает до самой мелкой косточки.

Но труба все самоотверженно пела и пела, призывая девушку откликнуться на приглашение дракона. В какой-то момент (принцесса сама не поняла, как разглядела), вестник неожиданно развернулся лицом к ней и поймал ее взгляд, глаза в глаза, словно притянув к себе. Ощущение оказалось неожиданным.

Ясна ойкнула и присела на пол, пытаясь унять бешено застучавшее сердце. Но ему вдруг подпела труба, они с сердцем зазвучали, как инструменты в оркестре, а кульминацией музыки стал рокот грома, раскатившийся по небу.

Принцесса медленно поднялась на ноги, подняв руку, махнула всё слышащему и всевидящему гонцу. Потом спустилась в свою комнату, где, по счастью, никого не оказалось, подхватила большую тяжелую дорожную сумку, и, не догадавшись накинуть на себя плащ, не дожидаясь долгих прощаний, выскользнула из замка.

Двор тоже пустовал – дождь полил сильнее, звуки трубы разрывали барабанные перепонки, слуги, наверняка, не собирались высовываться до завершения этого потопа, а родители… Ясна даже предположить не могла, чем они занимаются. Возможно, матушка пытается найти еще тысячу и одно доказательство, что дракон выдворит девушку обратно, как только она явится к нему в сопровождении гонца, а отец отпаивает чудодейственными настойками своего министра, не отказываясь от мысли, что именно тому придется расставаться со своей дочерью.

Ясна коротко вздохнула и, не оборачиваясь, направилась к площади. Сумка задорно прыгала колесиками по мостовой, выбиваясь из общего настроения. Мрачные мысли о том, какое будущее ждет девушку, перебивались «трик-так-так», «тряк-бряк-бумс» – и в итоге полностью развеялись. Ни в одной из сказок не описывалась судьба девушки, выбранной драконом. Все остальные, которым посчастливилось вернуться, да, еще и с солидным кушем, тоже ничего внятного сказать не могли, что же с той произошло. Так чего бояться и переживать? Чем путешествие к дракону отличается от обычной жизни? Ты можешь идти вдоль ветхой городской стены, которая обрушится прямо на тебя, а можешь свалиться в яму, выбираясь из которой, найдешь закопанный клад.

На площади под широкими лавками и деревянными столами засело несколько зевак: кто-то просто прятался от дождя, а кто-то ждал сенсации, которую разнесет первым. Ясна точно не увидела, но показалось, что мелькнула вихрастая голова репортера «Замкового вестника» – известного сплетника, и без того уже прозевавшего появление гонца в городе и не желающего пропустить его отбытие.

Принцесса встала напротив трубача и, задрав голову к нему, крикнула:

– Хватит уже дуть. Я пришла.

Гонец педантично доиграл до конца музыкальной фразы и опустил трубу. Его губы пересохли, Ясна ясно видела, но никакого недовольства или просьбы от посланца дракона не последовало. Он склонил голову и вновь встретился с принцессой взглядом. Она прямо почувствовала, что стала предметом тщательного изучения, лягушкой пред очами мага. По коже забегали мурашки, то ли от волнения, то ли от дождя, девушка поежилась.

– Вижу, – лаконично ответил гонец, голос у него оказался самым обычным, немного хриплым.

Мужчина убрал трубу за пояс, спустился с постамента, обошел Ясну, зачем-то приподнял дорожную сумку, взвесил на руке и хмыкнул. Потом медленно расстегнул фибулу и, сняв с себя абсолютно сухой, словно дождь на него и не лил, плащ, накинул его на плечи принцессе. Она, лишь почувствовав себя в коконе вещи, еще хранящей тепло чужого тела, поняла, насколько замерзла в одном платье.

– Я провожу, – без излишнего пиетета, но с достоинством молвил гонец и пошел вперед, неся дорожную сумку девушки.

– Она с колесиками, – только и смогла пискнуть Ясна, догоняя его.

Посланник дракона неопределенно дернул плечами, продолжая тащить сумку на весу, впрочем, не делая вид, что она для него ничего не весит. Принцесса следовала за ним, замечая на себе взгляды горожан: любопытные, сочувствующие, равнодушные, неприязненные, из-за задернутых штор, из щелей заборов, с балконов домов. Было неуютно. Интересно, далеко поведет ее необщительный гонец? Пешком? Или где-то в укромном месте стоит таинственная карета, запряженная крылатыми лошадьми?

Ясна так расфантазировалась, что не сразу обратила внимание, на то, что дождь уже закончился, а на улице начался какой-то переполох. Девушка врезалась в гонца, и только тогда, проследив за его вытянутой рукой, увидела несущуюся прямо из замка повозку, на которой то привставала, то обратно усаживалась в нетерпении матушка, Ее Величество королева. Правил отец, нещадно настегивающий бедного коня.

– Ясенька! – долетели до слуха принцессы отчаянные вопли. – Доченька! Мы-то думали!… А попрощаться?… А материнское благословение?… А отцовское напутствие?

Ясна смешалась. Одновременно хотелось и броситься родителям навстречу и оказаться где-нибудь подальше, можно даже на краю света.

– Будем ждать? – правильно истолковал смятение гонец.

– А можно…нет? – подняла на него молящие глаза девушка.

– Как скажете.

Мужчина шагнул к ней, обнял свободной рукой, из другой не выпуская дорожной сумки и… Мир начал тонуть в белесой дымке, размываться. Знакомые улицы подергивались туманом, повозка с родителями уже совсем потерялась. Самое последнее, что Ясна успела заметить – Эйдана, выскакивающего из-за угла, и его вытянутые в ее направлении руки.


3


Их оказалось двенадцать – по числу самых крупных городов. Или месяцев в году, если не считать високосный – тринадцатый, случающийся раз в сто двадцать лет, когда раскрываются все порталы и приходят сущности из иных миров. Двенадцать немного растерянных девушек, доставленных к дракону гонцами. Они переглядывались, смущались или вели себя с нарочитой бравадой, бродили по саду, потому что в замок их пока не впустили, рассаживались на скамейки, таскали везде за собой дорожные сумки и знакомились.

Ясна немного понаблюдав за каждой, решила не делать скоропалительных выводов об их характерах, можно было легко ошибиться. Принцесса достала книгу и продолжила читать. Буквы привычно складывались в слова, слова во фразы, те вились строчками – и уже в воображении разыгрывалось действо, не уступающее реальности. Девушка отгоняла от себя мысли об Эйдене, хотя последнее воспоминание о нем то и дело всплывало у нее перед глазами, без книги это бы получалось хуже.

– Что читаешь? – к Ясне подсела одна из подруг по несчастью и немного бесцеремонно развернула к себе обложку. – Интересно?

– Мне нравится, – принцесса понимала, что собеседница просто ищет общие темы для разговора.

– Я Валентина, – та протянула руку.

Ясна пожала ее и представилась в ответ. Говорить не хотелось, но новая знакомая не отставала. Она принялась расспрашивать, откуда принцесса, кто ее родители, что думает обо всей этой ситуации.

Ясна отвечала. Сначала нехотя, односложно, а потом все легче и откровеннее. И даже как-то невольно проговорилась об Эйдене.

– Вот как? – вытаращила глаза Валентина. – Значит, у тебя имелся почитатель? – Показалось, что из всего рассказанного только это ее впечатлило. – А меня сразу растили для дракона. Когда в семье еще пять сестер, мал-мала-меньше, ну, ты понимаешь, сразу предполагается, что надо попытаться сэкономить на приданом.

– А если бы не приехал гонец? – удивилась Ясна.

– Значит, родителям бы не повезло, – отмахнулась Валентина.

Ясна и не думала, что существуют такие проблемы. Ей даже стало любопытно, а как обстоят дела у других девушек?

Впрочем, не прошло и часа, как вопрос отпал сам собой. Всех прибывших пригласили в огромный зал с колоннами, бархатными шторами, канделябрами и прочими атрибутами помпезности и богатства. Незаметно снующие слуги унесли дорожные сумки, а девушкам предложили присесть на расставленные в круг кресла. Одно осталось свободным. Можно было предположить, что там расположится дракон, но кресло выглядело не больше нормального человеческого размера, а хозяин замка человеком не являлся и в него бы не поместился.

Зато прекрасно поместился некто, очень похожий на гонца Ясны. Она даже в первую минуту подумала, что это именно он, правда, в другой одежде, но потом пригляделась, и решила, что этот незнакомец все же младше того, хоть и похож, ему, наверное, еще даже не исполнилось тридцати, а тому было слегка за сорок. Мужчина вежливо, но холодно улыбнулся девушкам, и молвил:

– Зовите меня Распорядитель. Я – связующее звено между вами и моим господином. В мои обязанности входит решать все мелкие вопросы и разрешать бытовые неудобства. Но для начала проверим, насколько верны сведения о вас, – и он принялся по алфавиту называть имена гостий, кем они являлись, и почему именно им пришлось принять вызов гонца, и чувствовалось, что все это не предположения, а знания наверняка.

Принцесс оказалось не слишком много – двое: Ясна и Милослава Зорянская – правда, у последней имелось еще три старших сестры, тоже незамужних, но жребий выпал именно ей. Четверо, включая Валентину (Пенелопа, Жозефина, Юдита), были дочками придворных, одна из них добровольно сбежала от нежеланного брака, двоим приказали, пообещав щедро заплатить семьям. Пятеро (Бася, Агата, Грета, Дана и Фрея) – выходили из более низкого сословия, внятных причин, почему именно их сослали сюда, не прозвучало, кроме той, что – пришлось. Последняя – двенадцатая (Леся) – выглядела и вела себя, как откровенная дурочка, ее Ясне оказалось просто жаль, хоть та хохотала и рассказывала, как счастлива оказаться в числе приглашенных к дракону.

– Есть вопросы? – поинтересовался Распорядитель.

– Что с нами сделает дракон? – воспользовалась возможностью спросить Пенелопа.

Распорядитель хитро прищурился, хмыкнул и уклончиво ответил:

– Месяц вы проживете здесь, потом одиннадцать из вас отправятся домой с дорогими подарками, а одна – останется здесь. Кому выпадет это – решиться голосованием.

– А кто будет голосовать? Что станет с той, которая останется? – одновременно задали вопросы Агата и Фрея.

– Голосовать будете вы. А что станет – отвечать я не компетентен, – мужчина поднялся после этих слов, раскланялся и ушел, словно посчитал свою миссию исполненной.

Девушки остались в расстроенных чувствах, вырывающихся, как лава из вулкана, вздохами, ахами, искусанными губами и обгрызенными ногтями. Пожалуй, самыми спокойными остались безумная Леся и Ясна, снова уткнувшаяся в книжку: первая спряталась в свой внутренний мир, вторая – в мир, описанный на бумажных листах. Но принцесса вообще не привыкла делать скоропалительных выводов. Наверняка, можно найти хоть какие-нибудь записи в здешней замковой библиотеке о том, каким образом проводится голосование, и хоть намек на то, что случается с девушкой, оставленной у дракона. Да, и вообще, не мешало бы увидеть его самого.

Ничто не подсказывало, каким был хозяин этого замка: ни фамильной галереи, ни опаленных стен, ни следов когтей, ни разбросанной по углам чешуи. Казалось, что дракон – еще одна сказка. Пока, кроме бесчисленных слуг, гонцов и Распорядителя никто перед девушками не предстал.

Валентина, подбоченившись, будто сахарница, обошла зал по всему периметру. Она уже пару раз высказалась, что происходящее – просто большая афера или злобная шутка. Несколько девушек ее поддержали. Несколько возразили, упирая на то, что самолично встречали кого-то из тех, кто бывал у дракона, и не в невинном младенчестве, а буквально пару недель-месяцев-лет назад. Ясна подозревала, что они просто привирают, ведь последний раз гонцы являлись больше ста лет назад, а значит, тем прошлым гостьям было бы лет сто пятьдесят или около того – столько не живут.

В замковой библиотеке в городе Ясны хранились летописи с упоминанием о том, что несколько веков назад из их земель была призвана наипрекраснейшая пра-пра-пра-непонятно-сколько-раз-тетка принцессы. И она не вернулась. Ясна видела ее портрет. Очень красивая девушка, с весьма аппетитными, во всех смыслах, формами.

Нынешние подруги по несчастью – принцесса украдкой огляделась, чтобы не слишком привлекать к себе внимание – выглядели абсолютно разными, на любой вкус: блондинки, брюнетки, шатенки, высокие и низкие, худые и не очень. Говорило ли это о чем-то? Вряд ли. Просто мир большой, в нем полно всяких людей – и больше ничего.


4


Дракон объявился на третий день пребывания девушек в замке. Демонстративно покружился в небе, когда они все прогуливались по саду, и опустился на выложенной каменной мозаикой площадке. Появление хозяина впечатлило всех, кого-то даже испугало. Но сам дракон, если привыкнуть, страшным не выглядел: раза в два выше человеческого роста, тем не менее, массивным он не казался; чешуйки переливались цветами от синего к серому, фиолетовому, зеленому; когда он двигался, под кожей перекатывались мускулы; сильные перепончатые крылья сами собой сложились на спине при приземлении; аккуратная голова с большими умными глазами, прищуренными с каким-то удивительно-человеческим прищуром, венчала его пропорциональное тело. Язык не повернулся бы назвать дракона чудовищем – иное, отличное, но не менее удивительное существо, чем все в этом мире.

– Пр-р-риветствую вас! – немного грассируя, проговорил он низким, но тихим и оттого вкрадчивым голосом. – Я хозяин этого замка и этих окрестностей. Зовите меня, – дракон медленно повел головой из стороны в сторону, встретившись глазами с каждой из своих гостий, – Драко.

Имя прозвучало слишком банально, и Ясна сразу предположила, что оно не настоящее. Хозяин замка верил мифам, гласящим о том, что твоей силой может воспользоваться тот, кто тебя правильно назовет?

– Надеюсь, вы комфортно устроились здесь? – продолжал Драко.

Некоторые девушки промычали что-то неопределенное, другие принялись кивать, третьи уже едва не падали в обморок. Только Леся оставалась безмятежно-счастливой и пожирала взглядом дракона с искренним детским восхищением.

Она же первая и подскочила к нему с вопросом:

– А ты со мной полетаешь?

Ясна сначала обмерла, так и представив, что Драко просто возьмет и перекусит сейчас безумицу, но тот лишь по-доброму ухмыльнулся зубастой пастью и как-то особенно мягко, будто ребенку, ответил:

– Конечно. Только не сегодня. Я очень устал.

Леся немного насупилась. Ясна на пару с Валентиной подскочили к ней и поскорее отвлекли играющими на солнце камушками, из которых были выложены мозаичные узоры. Остальные девушки предпочли остаться в сторонке.

– Отныне я некоторое время буду проводить с одной из вас, – снова молвил Драко, обращаясь ко всем. – Распорядитель уведомит каждую о нашей встрече.

– Зачем? – вскинулась Пенелопа.

– Познакомиться, – лаконично ответил дракон.

– И что мы будем делать? – поинтересовалась Юдита.

– Беседовать, играть – я люблю шахматы, да мало ли, – Драко махнул лапой.

Наверное, за стремлением познакомиться стояло что-то иное, кроме разгона аппетита? Ясна очень надеялась на это. Она прикинула, захотелось бы ей узнать поближе еду? Смогла бы она отведать фаршированного поросенка, если за какое-то время до этого возилась с ним и бегала наперегонки? Вряд ли.

Желание наведаться в местную замковую библиотеку росло час от часу. Наверняка она здесь есть. Даже если дракон не любитель чтения, тут полно других обитателей. И кто-то, наверняка, ведет летопись, научные изыскания, дневники. Ясна набралась храбрости, представляя полки с книгами, сделала глубокий вдох и выпалила, пока не передумала:

– Нам позволено ходить в любое место?

– Разумеется, – немного удивился Драко, – в пределах замка и его окрестностей.

– Хорошо, – кивнула принцесса. – Просто нас выводят в сад строем, строем ведут на обед и ужин, и в конце дня провожают в спальни, – она сама не верила своей разговорчивости, – будто мы пансионерки или малые дети. Думаю, не одна я хотела бы получить немного самостоятельности в выборе, куда пойти.

– И куда бы вы пошли? – заинтересовался дракон.

– В библиотеку, – честно ответила ему девушка.

Кто-то позади нее фыркнул, кто-то хихикнул, кто-то, кажется, Бася, сказал, что неплохо бы отправиться на экскурсию, по тем местам, что не входят в ограничения.

Драко пообещал сделать распоряжения. Кому именно, он не уточнил, да, и вообще показалось, что его и так услышали, потому что вездесущих слуг вдруг как-то сразу стало меньше, и девушек перестали постоянно сопровождать – это, разумеется, выяснилось чуть позже.

А Ясне показали местную библиотеку. Она находилась в одной из башен замка, на самом верху. Там было сухо и чисто, знакомо пахло книгами. Полки тянулись от пола до потолка, чтобы дотянуться до верхней, имелась лестница, которая удобно передвигалась по рельсам, проложенным по всему периметру. Толстые фолианты, тоненькие брошюрки, публицистика, периодика и даже новомодные романчики – чего только не увидела здесь принцесса. Все книги оказались заботливо переписаны в солидный инвентарный журнал, им был присвоен номер и обозначено местонахождение. Почерки в журнале разнились, самый последний – убористый и наименее витиеватый – принадлежал хмурому смотрителю, по виду – настоящему сказочному гному, берегущему свои бесчисленные сокровища.

– Скажите, у вас есть записи о предыдущих драконах? – осторожно поинтересовалась у него Ясна.

– Чем тебе не угодил нынешний? – проворчал смотритель.

– Его я тоже пока не слишком знаю.

– Так и знакомься, а не ройся в старых записях, – гном смотрел слишком хитро, чтобы серьезно отнестись к его словам, и принцесса посчитала их проверкой.

– Но они же о его предках, – с нарочитой легкостью ответила она, – начну издалека.

Гном потеребил седую бороду, наморщил без того узкий лоб, потом очень медленно стал перелистывать инвентарный журнал, водя толстым пальцем по строчкам и прочитывая записи. Ясна терпеливо наблюдала за этим спектаклем, разыгрываемым в ее честь. Признаться, смотрителя она понимала, наверное, не часто сюда приходили посетители, библиотека выглядела пустынной и очень тихой, здесь не с кем словом перемолвиться, так почему-то бы не воспользоваться случаем и не провести время с пользой для себя.

– Книги читать тут, – наконец, выдал гном, взглянув на девушку исподлобья.

– Хорошо, – согласилась она.

Смотритель еще подумал, пожевал губы, потом подкатил к себе лестницу и забрался на самый-самый верх, очень долго рылся на полках, но слез с пустыми руками. Ясна ждала. Гном еще раз сверился со своим журналом. Перекатил лестницу и на этот раз забрался буквально на несколько ступенек. Вернулся он с тремя книгами, которые со стуком опустил перед Ясной, из-под обложек взвились тонкие струйки пыли, явно подсказывающие, как давно их не читали.


5


Ясна облюбовала в библиотеке самый укромный уголок: за плотной шторой на широком подоконнике, у зарешеченного окна, в которое можно было разглядеть только небо – так высоко вытянулась башня. Смотритель немного надулся, когда девушка выказала желание изучать книги именно здесь, отказавшись от заурядных столов, стульев, скамеек и диванчиков. Признаться, она просто плохо представляла, что сможет читать под неусыпным оком гнома.

Разложив рядом с собой книги, принцесса почувствовала себя почти как дома. Невольно показалось, что сейчас раздастся голос матушки или отца, а выглянув в окно, Ясна увидит родной двор – оказывается, и по всему этому можно очень скучать. Не говоря уже об Эйдене.

Девушке было очень приятно, что он не бросил ее, без последнего взгляда, без прощания. Но вряд ли бы дракону понравилось, объявись парень здесь, поэтому оставалось надеяться, что Ясну он не ищет, в конце концов, никому до него не удавалось найти место, куда дракон созывает девушек, и, скорее всего, виноваты в том сказки: в них крылатый жил в пещере, или на одиноком острове, или в мрачном замке, посреди туманных пустошей, или в пустыни, а тут – замок, конечно, но совсем не мрачный, утопающий в зелени садов и лугов, вокруг полно уютных глазу домиков, поместий, и несколько озер, в которых просто снуют косяки лакомых зеркальных рыб.

Ясна запоздало сообразила, что бесплотно путешествует на волнах своих мыслей, а не пытается найти хоть какую-то полезную информацию в книгах. Какое бесполезное прожигание времени! Она провела пальцем по корешкам, будто спрашивая разрешение открыть. Книги молчали. Впрочем, говорили они лишь одним способом.

В первой – оказались давно известные Ясне сказки. Даже захотелось позвать гнома и поинтересоваться, что же такое он подразумевал, подсовывая эту книгу? Что Ясна ещё не вышла из детского возраста? Но принцесса подавила этот порыв.

И, как довольно скоро убедилась, зря гнала на смотрителя. Несмотря на яркие иллюстрации, на знакомые названия, на слетающие с языка некоторые фразы, сказки оказались несколько иными, чем помнилось Ясне. И, похоже, это были вовсе не сказки.

В них описывалась жизнь незадолго до появления первого дракона, когда земля стала промерзать, люди умирали от голода, в королевствах процветали воровство, разбой, людоедство. Тогда его появление поначалу воспринялось благом: крылатый смог улучшить климат, вернул процветание и благополучие, а еще он обладал магией, которая уже давно погасла в людях. Дракона восхваляли, пели ему славные песни, приносили дары. Но люди не могут вечно испытывать благодарность – если они перестают побаиваться своих благодетелей, то в итоге их низвергают, считая слабыми и никчемными, приписывая себе их заслуги и забывая дно, на котором бестолково прозябали. Самый первый дракон почти погиб, когда на него вероломно напали, но выжил, а после выжег целиком ближайший город, со стариками и младенцами, прилюдно и показательно откусил голову правителю другого, а в третьем забрал принцессу, зачем – никто не знал.

Он же или уже следующий дракон – поначалу драконов не слишком различали – положил начало традиции призывать к себе девушек из каждого королевства, опять же, для чего, сказки умалчивали. Отчаявшиеся женихи, возлюбленные, родители стремились всеми правдами и неправдами выплеснуть ярость на вестников. Кровавые подробности расправы над первыми гонцами – холодили душу. И дабы защититься хоть от какой-то части гнева, дракон приказал отправлять к нему только тех девушек, которые не связаны никакими обетами и обещаниями и согласны идти к нему сами, а своих посланников наделил магической силой.

Подробности драконьего выбора, когда из многих гостий он оставлял только одну – отсутствовали. Но он упоминался в сказках. Просто. Как факт. Значит, что-то определенное существовало. Какой-то ритуал. И Ясна загорелась его найти. Она перелистала до конца первую книгу, вторую, третью. Ничего. Но из последней выпал пожелтевший листок, хрупкий, как осенний лист – чье-то неотправленное письмо, или обрывок дневника, или размышления, доверенные безмолвному слушателю.

Принцесса воровато оглянулась по сторонам и принялась разбирать бисерный и слишком витиеватый, чтобы его можно было сходу прочитать, почерк. Первые фразы пространно описывали первые впечатления автора от пребывания в гостях у дракона: растерянность, страх и даже обреченность. Ясне даже стало жаль неведомую ей девушку.

Но потом…

– Если не хочешь ночевать прямо тут, советую сдать книги! – совсем рядом раздалось ворчание гнома. – И побыстрее!

Ясна выглянула из своего укрытия. Ей повезло, что штора была плотной, иначе, смотритель бы точно увидел, что девушка увлечена прочтением отнюдь не книг.

– Хорошо. Еще минутку, – взмолилась принцесса.

Ее сердце бешено колотилось в ребра, она старательно сдерживала дыхание, чтобы не выдать волнение. Аккуратно задернув штору и спрятавшись от внимательных глаз гнома, Ясна бережно обернула листок платком и спрятала в корсет, поближе к телу. Потом еще раз перелистнула книги, в тщетной надежде найти еще что-то, но чуда не случилось, они поделились всеми своими секретами.

Девушка спрыгнула с подоконника, дошла до полки, где под вездесущим оком смотрителя, сдала три томика.

– Я приду завтра и продолжу. Если можно, оставьте эти книги за мной, – попросила она.

Гном скривился, как от зубной боли.

– Ну, не знаю даже, – проскрипел он, – а вдруг на них найдутся еще желающие, не могу дать тебе никаких гарантий.

– Пожалу-у-уйста, – как можно милее улыбнулась Ясна. – Я буду вам очень благодарна!

И выскользнула из библиотеки. Трофей почти обжигал кожу, не терпелось оказаться в своей комнате, вдалеке от чужих глаз и погрузиться в строчки неведомой собеседницы. Ясна чувствовала, что неспроста этот листок попал к ней в руки!


6


Ясна только вынула и расправила листок, приготовившись почитать хоть полчасика, как в дверь постучали. Принцесса торопливо спрятала его в стопку книг на столе, оправила платье и крикнула:

– Входите!

В комнату важно вошел Распорядитель. За его спиной маячили Валентина и Агата, едва не подпрыгивающие от любопытства и переизбытка эмоций.

Распорядитель делал вид, что не замечает девушек, хотя этого просто не могло быть. Он церемонно отвесил Ясне поклон, а потом нараспев, с перечислением всех ее имен и титулов, сообщил, что господин дракон ожидает ее на приватный ужин.

Уже? Ясна не думала, что ее позовут так скоро: и времени побеседовать с другими девушками о том, как прошла их встреча, не было; и ничего определенного в сказках принцесса не нашла. О чем можно говорить с драконом?

Ясна немного запаниковала. У нее и с людьми-то общение не слишком складывалось, а тут – иное существо, практически незнакомое. Принцесса захотела прямо сейчас раствориться в воздухе, но, разумеется, это желание пропало втуне. Ладошки неприятно вспотели, девушка незаметно вытерла их о платье и с гордым и независимым видом кивнула Распорядителю на приглашение.

Тот протянул Ясне – сухую, твердую и приятно-прохладную – руку и повёл к дракону.

Драко находился в огромном полукруглом зале, с колоннами, украшенными витиеватым орнаментом. Через открытые двери можно было выйти на широкий балкон, с которого, как мельком увидела Ясна, открывался вид на все окрестности.

Хозяин замка, зажав в лапе невероятного размера перо (страшно представить, из какой птицы его выщипали!), что-то писал в столь же грандиозном фолианте, стоя перед массивной конторкой.

– Кхм-м-м, – очень громко прокашлялся Распорядитель, исключительно чтобы привлечь внимание дракона. – Милорд, я привел госпожу Ясну, как вы просили.

Дракон, принцессе показалось – с некоторым разочарованием, оторвался от своего занятия. Она даже удивилась, а зачем же тогда звать именно сейчас?

– Да-да, – кивнул хозяин замка. – Располагайтесь тут, осмотритесь, я закончу. Извините, очень срочная работа, – и снова погрузился в свои записи.

Ясна, чувствуя, как слегка подкашиваются ноги, огляделась в поисках того, на что можно присесть, но единственное кресло находилось в непосредственной близости от Драко, а настолько подходить к нему девушка еще оказалась не готова. Распорядитель тем временем ушёл, сорвав попытку попросить его принести стул или банкетку, или скамейку – не важно что. Принцессе не осталось ничего, как начать не спеша прогуливаться по залу. Довольно скоро Ясна поняла, что успокаивается. С балкона открывались потрясающе живописные виды. Легкий ветерок развевал невесомые шторы, надувая их парусами, создавая ощущение полета на воздушном корабле.

Только почувствовав на себе взгляд, принцесса поняла истинные мотивы дракона: дать ей расслабиться. Что-то теплое разлилось в душе. Пожалуй, хозяин замка довольно человечен, как бы странно это ни звучало.

Ясна оглянулась на Драко, уже без внутренней дрожи. Он отложил в сторону перо, прикрыл фолиант и наблюдал за гостьей своими странными глазами.

– Здесь очень красиво! – не нашлась, что еще сказать принцесса.

– Где?

– И в этом зале, и в замке, и за его пределами, – Ясна взмахнула руками.

– Благодарю! Хотя моих заслуг в этом практически нет, – признался дракон. – Мне это все досталось от предков.