Аркадий Горизонтов
Нечаянное зло

© А. Горизонтов, 2023

© Художественное оформление серии «Центрполиграф», 2023

© «Центрполиграф», 2023

* * *

Глава 1

Ровно в девятнадцать часов она выключила компьютер: нажала клавишу, подождала несколько мгновений, пока не погас экран, слегка потянулась и пружинисто встала из-за стола. Подошла к одежному шкафу-пеналу, сняла с плечиков норковую шубку и набросила ее на плечи. У двери повернулась и внимательно оглядела кабинет. «Кажется, все», – подумала она и выключила свет.

Быстро шагая по длинному стеклянному коридору, женщина морщила нос. «Поздновато идешь, на тебя не похоже», – обратился к ней молодой человек с дымящейся сигаретой в зубах. С взъерошенными волосами и кофте-толстовке с капюшоном, он скорее походил на уличного хулигана, чем на офисного сотрудника. Она не ответила, только махнула парню рукой на прощание. На выходе сдала ключ и поспешно вышла на свежий воздух.

Сегодня она решила обойтись без такси – хотела прогуляться по городу и полюбоваться зимним пейзажем. Кто знает, когда она увидит их снова? Ее дом был в получасе ходьбы, поэтому незнакомка шла не торопясь, рассеянно скользя глазами по сторонам. А вот встречные прохожие посматривали на нее с любопытством, эффектная и со вкусом одетая женщина обращала на себя внимание. Она не переносила пристальных взглядов, поэтому свернула на другую улицу – потемней и малолюдней.

Женщина поворачивала еще несколько раз, словно запутывала следы или отрывалась от слежки. Дорога ей была хорошо знакома. Сейчас, за углом, покажется остов полуразрушенного двухэтажного дома с типовой табличкой «Памятник архитектуры» на почерневшей от времени стене. А за следующим поворотом откроется панорама широкого проспекта с потоком разномастных автомобилей и огнями неоновой рекламы преуспевающих компаний и банков.

Вот так и в человеческой жизни, подумалось ей: поворот – и ты оказываешься в глухом тупике, где темно и страшно, другой поворот – и выныриваешь на широкий простор, где светло и спокойно. Она всеми фибрами души желала себе спокойствия и беззаботного существования. Да, именно этого, чтобы никуда не спешить и никому не быть обязанной. Наслаждаться каждым днем, дышать полной грудью, смаковать жизнь, а не скакать по ней галопом, как она это всегда делала.

От этой мысли ее окатило теплом, она пошла еще медленнее, чтобы растянуть удовольствие от приятной прогулки. На светофоре перешла на противоположную сторону, снова повернула за угол и оказалась в фешенебельном квартале, где находился ее дом. Крупные снежинки кружились в желтом свете кованых уличных фонарей. От этой красоты незнакомка приостановилась и вновь окунулась в раздумья. Пожалуй, ей хотелось испытать себя в новом литературном жанре. Хорошо бы писать романы. Но не слезливо-сентиментальные, называемые в обиходе «женскими», а глубокие – «философские», которыми бы зачитывались интеллектуалы. А что, стоит попробовать, твердо решила она, крепко сжав кулаки в карманах короткой шубки. Женщина даже улыбнулась: «Обязательно возьмусь за книгу и произведу фурор. И сюжет, кажется, есть».

Пятничный вечер обещал быть веселым. Ближайшие рестораны заполнили гости, оттенками разных огней сверкали украшенные новогодней иллюминацией магазины – повсюду царила атмосфера приближающегося праздника. На чистом от облаков небе взошел месяц, яркое сияние которого еще больше добавило ей настроения. Сколько же осталось до Нового года, прикинула она? Ух ты, всего двадцать дней! Ей показалось символичным войти в новую жизнь вместе с Новым годом. Хорошая примета, – решила она, – на удачу!

Войдя в подъезд, женщина по привычке поднялась по широкой лестнице на свой этаж: лифтом она никогда не пользовалась. Спускавшийся сверху сосед поздоровался, она с улыбкой ответила на приветствие и подошла к своей квартире. Секунду постояла на красивом коврике, доставая из сумки ключи и стряхивая с модных сапог налипший снег, потом повернула ключ в замочной скважине. Вошла, сказав по давно заведенной привычке: «Здравствуй, дом!» – и бесшумно затворила за собой дверь…

Глава 2

Профессор Хабаров испуганно подскочил от крика жены, доносившегося из соседней комнаты. Господи, опять ей приснился кошмар, с раздражением подумал он. Они были женаты много лет, но Кирилл Борисович так и не свыкся с этой странностью супруги.

Был шестой час утра, вставать, конечно, рановато, но сон слетел окончательно. Профессор начал энергично растирать уши и виски, прижимать ладони к устававшим от компьютера глазам. Эти манипуляции, называемые почему-то «тибетской гормональной гимнастикой», он почерпнул из Интернета.

Несмотря на ранний час, Кирилл Борисович включил телевизор. Собираться на работу в полной тишине он так и не научился. На центральных каналах начинались утренние передачи: «Веселое настроение», «Доброе утро», на местном канале – «Бодрое утро», с участием кукольной вороны Каркуши, в задачу которой входило будить несчастных детей. Другие каналы, будто сговорившись, показывали приготовление завтрака. Повар, с татуированными от запястий до локтей руками, жарил яичницу с «бэконом» – так он выговаривал это слово. Другой кулинар, находившийся на улице, готовил говяжьи стейки на барбекю, от которого валил густой дым, кажется застилавший собой все Останкино. Повар с церковного канала выпекал аппетитные оладьи. Уверял, что они постные, но почему-то обильно сдабривал их сливочным маслом.

Хабаров искал сюжет с астрологическим прогнозом. Интересоваться гороскопами его приучила жена, встававшая в одно и то же время, чтобы послушать звездочетов. «Вашему знаку день сулит удачу, только избегайте конфликтов», – проворковал женский голос за кадром. «Чур-чур меня». – Кирилл Борисович в испуге отшатнулся от телевизора. Его рабочий день обещал быть хлопотным. Любой из пунктов насыщенного расписания мог обернуться неприятностями. Но главное, как к ним относиться? Вздохнув, Кирилл Борисович начал собираться:

«Надо работать над собой». – Он мысленно составил десятибалльную шкалу настроения. По внутренним ощущениям оно находилось на уровне пяти-шести баллов, не выше. Чтобы поднять дух, начал напевать маршевые советские песни. В особенности ему помогала «Эй, товарищ! Больше жизни!».

Понажимав по инерции кнопки пульта, профессор наткнулся на программу «Семь с четвертью». Ее ведущий – журналист с говорящей фамилией Шершень, безжалостно жалящий острым словом всех без разбору, анонсировал очередной выпуск: «жуткая авария на кольцевой дороге», «кончина журналистки», «смерть от передозировки», «коммунальный апокалипсис», – перечислял он заголовки новостных тем. От нарочитой артикуляции его щеки то раздувались, то сдувались попеременно, губы сжимались и разжимались, будто выплевывая слова. Кирилл Борисович хотел было сменить канал, но заинтересовался первым репортажем: «Вчера в квартире элитного дома на улице с неподобающе революционным названием Красногвардейская обнаружен труп журналистки Светланы Каретной. Пропажу работницы пера не сразу обнаружили, помогли «энэны» – энергичные энтузиасты из числа соседей, которые во вторник почувствовали неладное, разносящееся не парфюмерными ароматами по вентиляции буржуазного гнездышка. Каретная, прославившаяся авторством криминального чтива, вела замкнутый образ жизни, поэтому правоохранителям для проникновения в квартиру пришлось обращаться к труженикам элитного ЖЭКа. Труп журналистки оказался давнишним, что потребует дотошной экспертизы для установления причин внезапной смерти. По словам коллег трупа у Каретной было немало недоброжелателей, желающих ей скорейшего путешествия в мир иной. Редакция „Семь с четвертью“ соболезнует близким покойной, которых у нее, как говорят, нет».

«Хм… Коллег трупа», – произнес про себя Кирилл Борисович. Шершень то ли сбрендил, то ли «блеснул» очередным неологизмом, на которые он был мастак. Профессор не знал Каретную лично, но имя журналистки было ему знакомо. Он даже читал парочку ее статей. Что-то об уголовных делах из далекого прошлого.

Хабаров начал собираться. Тщательно отглаженные брюки, свежая, светлых тонов рубашка, на которую он аккуратно повязал красивый галстук, плотный пиджак из хорошей шерсти, с вошедшей в моду крупной клеткой – он хотел выглядеть эффектно. Этому его научил один старый профессор: «Когда идете на занятия, надевайте самое лучшее». Сколько лет прошло, а Кирилл Борисович неукоснительно следовал этой установке.

Из своей комнаты появилась заспанная жена.

– Гороскоп уже был? – торопливо проговорила она не поздоровавшись. – Или еще рано?

– Нет, ты его пропустила, – холодно ответил Кирилл Борисович, вспоминая прерванный сон.

– Что у Козерогов? – продолжала выпытывать супруга.

– Не объедайтесь на ночь, – съязвил он в ответ. – Ты опять кричала благим матом.

– Извини, как всегда, испугала тебя. Ты же всего боишься…

– В особенности криков ночной совы…

Первый за этот, едва начинавшийся, день обмен любезностями состоялся. Кирилл Борисович называл это «пикировкой», вычитав в юности понравившееся ему словцо у какого-то французского романиста. Он не мог вспомнить имя автора. Кажется, это был Андре Моруа… Следивший за фигурой Кирилл Борисович легко позавтракал. Поспешив удалиться из дома, он на прощание чмокнул в щеку жену, которая привела себя в порядок.

– Good bye my love. – Хабаров имел обыкновение разбавлять свою речь обиходными иностранными словами.

– Ты целуешь воздух, а не меня, – возмутилась супруга.

– Ну что ты, – с деланым недоумением возразил он и посмотрел на себя в зеркало. Улыбнулся своему отражению и был таков…

Глава 3

На улице было темно. Вторую зиму в их городе светало в одиннадцать утра, и все из-за того, что власти распорядились о смене часовых поясов. Люди изнывали от такой нелепости, жаловались на одолевавшую их депрессию и вспоминали «добрым словом» реформаторов. Журналисты, мучившиеся наравне со всеми, нагоняли жути, дескать, плохо доятся коровы и несутся куры. Написать о неважном самочувствии людей, видимо, побаивались. А может быть, об этом следовало читать между строк…

Хабарова обгоняли спешащие по делам прохожие. Сперва это задевало его, но потом он свыкся. С незаметно подкравшимся возрастом куда-то исчезла былая легкость в движениях, зато, успокаивал себя Кирилл Борисович, он научился правильно дышать при ходьбе: вдыхал носом, выдыхал через рот – ровно и ритмично. В молодости он всегда ускорял шаг, когда его нагоняли, сейчас отдавал предпочтение качеству ходьбы, а не ее скорости. И так во всем: качество собственной жизни стало с недавних пор его кредо.

Хабаров находился в возрастной категории 50+, но в это с трудом верилось. Поджарый, подтянутый, он выглядел моложе своих лет. Да и по факту плюс был всего лишь маленьким плюсиком, который можно было не замечать. Во всяком случае, пока.

Его устраивала профессорская должность на кафедре, поэтому он не искал повышения по службе. Будучи молодым, занимался в университете общественной работой, трудился на разных административных должностях, но желаемого удовлетворения не получал. Обязанности были не то что хлопотными, скорее бестолковыми, к тому же они отнимали много времени от науки, а Кирилл Борисович дорожил ею. Кроме того, у него была большая учебная нагрузка, воз которой он тащил с терпением и выносливостью вьючного животного. В перерывах между бесконечными лекциями и семинарами защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию.

Служившие в силовых структурах однокашники периодически привлекали Хабарова консультантом по разным уголовным делам. Однако постоянное напряжение вконец измотало и задергало его. На этом фоне появились признаки болезней. С возникшими проблемами со здоровьем Кирилл Борисович, к счастью, справился, радикально поменяв взгляды на жизнь. Буквально-таки приказал себе не суетиться. Стабильный эмоциональный фон и психологическая устойчивость, которых он осознанно добивался путем нехитрых дыхательных практик и физических тренировок, перестали быть для него отвлеченными абстракциями. Ранние отбой и подъем в одно и то же время, умеренное питание, регулярные пешие прогулки и позитивный настрой, над выработкой которого ему пришлось потрудиться более всего, сделали свое дело. Кирилл Борисович поправился, окреп, обрел второе дыхание.

Полчаса неспешной дороги по свежему воздуху взбодрили профессора, шумно отряхивавшего обувь от снега на ступеньках здания юридического факультета Камского университета, в котором он трудился. После недавнего капитального ремонта оно обрело вполне респектабельный внешний вид. Предъявив пропуск дежурному, Кирилл Борисович поднялся по лестнице на третий этаж. Новые ступеньки, сверкающие перила из нержавейки, ровные стены лестничных маршей – все указывало на качественный ремонт. «Ай, молодец», – одобрительно подумал он о ректоре университета. Тот большую часть своей жизни преподавал диалектический материализм, но, вопреки распространенному мнению о философах как о людях непрактичных и даже со странностями, зарекомендовал себя руководителем крепкой административной и деловой хватки. Он долгое время успешно возглавлял вуз, но теперь на его горизонте замаячили грозовые тучи. Молодое руководство министерства образования – все сплошь выпускники московского инновационного центра «Скопцево» – с подозрением взирало на ректора Камского университета, недавно отметившего свое 65-летие. Это был предельный возраст нахождения в ректорской должности, и потому-то в коллективе упорно гуляли слухи о его предрешенной отставке.

К тому же ректор имел собственное мнение, а по поводу скопцевских управленческих новинок, навязчиво требовавших «внедрения лучших практик стратегического развития вузов», открыто подсмеивался. Трескучий язык свежей поросли министерской бюрократии о «профессиональных компетенциях», «обучающих платформах» и «дискуссионных панелях» его даже не раздражал, а коробил. Может быть, он потому был откровенен в высказываниях, что чувствовал скорый уход на пенсию?

При всем уважении к ректору, Кириллу Борисовичу было ясно, что с такими «взглядами на жизнь» тому не удержаться. Собственное мнение сейчас никого не интересовало, правильным считалось уловить тенденцию, поймать волну или, как выражались скопцевские, – «мэйнстрим». А жаль, ректор мог бы принести еще много пользы, размышлял Хабаров, подходя к кабинету. Правда, осведомленные на факультете люди уверяли, что с ректором обязательно продлят контракт. «Вот увидите», – многозначительно подмигивали они. Дилемма «оставят – не оставят», «продлят – не продлят» стала главной университетской сплетней последних месяцев.

В кабинете кафедры криминалистики Кирилл Борисович нос к носу столкнулся с доцентом Эфировой. Нехорошее начало, молниеносно пронеслось в его голове.

– Доброе утро, профессор, – с долей фривольности поприветствовала она. – Какие новости?

Этот вопрос Дана Васильевна задавала каждому встречному. Кирилл Борисович хорошо понимал его подтекст, означающий желание выудить что-нибудь «горяченькое».

– Какие новости в девять утра?! – кивнув в ответ, сухо заметил он.

К Дане Васильевне он относился ровно, дружбы с ней, однако, не водил, так как едва выносил колючий взгляд ее темных глаз, как ему казалось, прожигающих насквозь. В общении с доцентшей он приспособился смотреть поверх ее испепеляющих очей, глядя на тщательно запудренный эфировский лоб. И только.

Сославшись на занятость, Кирилл Борисович не поддержал разговор. Через пять минут начиналась лекция. Он догадывался, что его ждет полупустая аудитория, так как вольготно чувствовавшие себя старшекурсники, за глаза звавшие его «КэБ», нередко пропускали занятия. А утром и подавно. Одни уже работали, другие спали, третьи опаздывали. Кирилл Борисович решительно вошел в аудиторию и шумно закрыл за собой дверь. Заняв место за кафедрой, буднично поприветствовал лениво привставших со своих мест студентов: «Доброе утро!» В благодушном настроении он порой обращался к ним: «Здравствуйте, мои маленькие друзья!» В минуты раздражения ему хотелось, подражая Остапу Бендеру, громко воскликнуть: «Здравствуй, толстомордая юность!» – но каждый раз благоразумно сдерживался. Шутка была явно грубоватой. Ему, в отличие от «великого комбинатора», ее вряд ли бы простили.

Начал он бодро, но уже через пять минут в дверь постучали. На пороге появилась девушка, спустя некоторое время другая, потом третья. Кирилл Борисович, помня о гороскопе, без комментариев показывал им рукой, мол, проходите. Помимо опоздавших, его злила студентка, сидевшая в середине зала, аккурат напротив него. Девица всякий раз занимала одно и то же место, словно оно было именное. Все бы ничего, но у нее был немигающий, исподлобья взгляд. Полуприкрытые веки делали его особенно тяжелым. Перед студенткой, как обычно, стояла пластиковая бутылка воды «Шишкин лес», из которой она периодически делала медленные глотки: размеренно, не торопясь, напоказ. Надо же, как старательно она соблюдает питьевой режим, ловил себя на мысли вдруг захотевший пить профессор, сколько же в нее входит?

От раздражения и жажды Кирилл Борисович сбился, на мгновение потерял нить рассуждений; взявшись за мел, чтобы нарисовать на доске «дорожку следов», раскрошил его, обсыпав пиджак белой пылью. Вот оно, пронеслось у него голове, сбылось предсказание, не соврали астрологи, черт их подери. Вконец расстроенный, он не помнил, как закончил лекцию.

Глава 4

По пути на кафедру Кирилл Борисович встретил профессора Кораблева – человека столь же пожилого, сколь и уважаемого. Он был факультетским достоянием, чтимым и упоминаемым по любому поводу, ученым с громким в юридической науке именем. За ним, правда, водился один грешок, но кто не без греха? О достоинствах Кораблева свидетельствовали изданные большими тиражами учебники, по которым занимались студенты нескольких поколений, а также многочисленные звания. На его недостаток указывали набрякшие под глазами мешки и красновато-синее разноцветье склеротических прожилок, испещривших профессорскую физиономию. Несмотря на свое пристрастие, Кораблев сохранил ясность ума, отличную память, а по живости характера мог дать фору любому. Как ни странно, сберег он следы и былой внешней импозантности: величавую осанку, густые с проседью волосы.

КэБ ценил Кораблева, в первую очередь, за темперамент, а уж потом за все остальное.

– Здравствуйте, Тимофей Иваныч, – тепло поприветствовал он мэтра. – Как всегда, рад вас видеть.

– Привет, дорогой, – услышал он в ответ. – Почему такой вялый? Может, недоспал?

– И это тоже. – Кирилл Борисович в двух словах поведал о неудачной лекции.

– Это что, – охотно откликнулся Тимофей Иванович, – я сейчас рассказывал о возбуждении уголовного дела.

– И как?

– Слушай, два часа молотил, но так и не возбудил, – громко рассмеялся Кораблев. – Ты, Кирилл, кончай рефлексировать, – заговорил он серьезно. – Молодежь не исправишь. Привыкай.

Коротко взмахнув рукой, Кораблев степенно удалился, напевая себе под нос: «И все-таки море останется морем, и нам никогда не прожить без морей…»

Разговор со старшим товарищем приободрил Хабарова. Действительно, сказал он себе, нашел о чем переживать, выше голову. В конце концов, спокойствие и благополучие, ставшие его кредо, превыше всего.

На кафедре было тихо. Эфирова носилась по кабинетам в поисках новостей, заведующий отбыл на очередное заседание, а недавно устроившаяся лаборантка, забившись в углу, что-то печатала на компьютере. Длинные, накрашенные ногти ярко-синего цвета не давали ей этого делать, поэтому она вооружилась двумя карандашами, которыми ловко отбивала по клавиатуре. Кирилл Борисович с трудом сдержался, чтобы не съязвить по поводу этого ноу-хау.

Он машинально оглядел кабинет. Взгляд остановился на шкафе для корреспонденции с ячейками, подписанными фамилиями членов кафедры. Опытные люди хорошо понимали его значение, поскольку шкаф являлся не просто предметом мебели, а негласным кафедральным табелем о рангах. Чем выше располагалась в нем фамилия сотрудника, тем значимее был его статус. Первым, естественно, шел заведующий, следом за ним он – профессор Кирилл Борисович Хабаров. Доцент Эфирова значилась четвертым номером. Последняя ячейка принадлежала ученику Кирилла Борисовича – Максиму Авдееву – единственному на тот момент аспиранту кафедры криминалистики.

Расположившись за длинным столом, КэБ от нечего делать взялся за оставленную кем-то газету. Это был номер «Вечернего Камска» – официоза городской власти. Судя по гладким, не измятым страницам, ее содержанием до него никто не интересовался. КэБ выписывал газету домой, но этого номера не получал. Опять соседи сперли, решил он.

Как и подобает рупору власти, «Вечерка» подробно освещала ее деятельность. Статью о разъезжающем по закоулкам Камска мэре, который резко активизировался в преддверии выборов, Кирилл Борисович оставил без внимания. Зато вник в детали репортажа из зала заседаний городской думы: депутаты при одном воздержавшемся утвердили городской бюджет, как обычно дефицитный.

Кирилл Борисович хотел было отложить газету, как его взгляд поймал заголовок небольшой заметки: «Смерть журналистки». Он быстро пробежал ее глазами: «В среду, 17 декабря, в собственной квартире обнаружено тело известной камской журналистки Светланы Каретной. Подробности трагедии до сих пор остаются невыясненными, а причины неожиданной смерти молодой женщины устанавливаются». Далее сообщалось, что компетентные органы возбудили уголовное дело – обычная в таких случаях процедура.

Это о ней сегодня жужжал Шершень, вспомнил телевизионные новости КэБ. М-да… Он снова углубился в чтение. Ярко рисовался образ покойной: душа-человек, гордость журналистского сообщества, увы, теперь осиротевшего, талантливое перо, блестящий мастер криминального очерка. «Профессиональная специализация Светланы невольно побуждает ее коллег из информационного агентства „Говорит Камск“ усомниться в естественных причинах ее преждевременной смерти» – такими словами заканчивался этот импровизированный некролог. Под коротким текстом помещалась фотография Каретной. Улыбающаяся, она обнимала светлого окраса собаку. «Последнее фото Светланы», – гласила надпись под снимком миловидной женщины лет не больше тридцати пяти.

Раздался телефонный звонок. Жена… Она имела обыкновение спрашивать супруга среди рабочего дня о чем-то пустячном. Увидев, как навострила уши лаборантка, до того самозабвенно стучавшая по клавишам, Хабаров вышел в коридор. Шли занятия, поэтому было тихо и пустынно. Да… Хорошо… Еще не обедал, односложно отвечал он. Обязательно зайду, какого взять, белого или черного, переспросил он о хлебе, который ему заказали. «Бородинский», с семечками, отрубями, бездрожжевой, он настойчиво уточнял просьбу супруги, измотав ее своими вопросами. «Любой!» – крикнула она в трубку и отключилась. Прерванный на такой ноте разговор служил гарантией, что звонков сегодня больше не поступит.

Кирилл Борисович двинулся обратно на кафедру, но заметил махнувшего ему рукой из другого конца затемненного коридора мужчину. Он приостановился, вгляделся, но сколько ни силился, не мог узнать подававшего ему знаки человека. Незнакомец тем временем приблизился. Им оказался его бывший студент Дымов.

– Здравствуйте, профессор! – в стиле Эфировой поздоровался он. – Вы совсем не изменились с нашей последней встречи. Помните, вы выступали на курсах повышения квалификации следственных работников. Давненько, правда, лет пять назад, – продолжал уточнять Дымов, тряся своими ручищами узкую ладонь Хабарова.

Господи, не оторвал бы руку. Как же его зовут? Не Сергей ли? Нет, Вячеслав. Точно, Слава, вспомнил профессор. Он улыбнулся одной из своих фирменных улыбок – радушно и весело, – хотел, чтобы Дымов немного ослабил хватку.

– Зато вас я узнал с трудом. Вы так возмужали.

Дымов действительно раздался вширь – черное, с воротником-стойкой пальто, хотя и расстегнутое, туго обхватывало его мощные плечи.

– Пройдемте на кафедру, – пригласил он нежданного визитера, – расскажете о себе.

Кирилл Борисович миновал общий зал, где проходили кафедральные заседания, и провел гостя в кабинет заведующего. В отличие от других коллег у него была такая преференция.

– Располагайтесь.

Дымов одним движением скинул пальто, под которым оказался форменный китель сотрудника следственного комитета.

– Ба, да вы уже майор, поздравляю! Мне сразу захотелось обратиться к вам по имениотчеству, – ловко нашелся Кирилл Борисович. – Вячеслав… – начал он.

– Владимирович, – подхватил Дымов. – Для вас просто Слава.

– Ну что вы, – учтиво произнес профессор, – а по должности, должно быть, старший следователь?

– Угадали.

– Ну, почему угадал, совсем нет. Учились вы хорошо, возраста соответствующего… Наверное, около тридцати пяти, – вопрошающе вскинул он брови.

Майор юстиции кивнул в знак согласия, мол, так и есть.

– Энергии и расторопности вам не занимать, это я помню, – продолжил излагать свои умозаключения профессор, – значит, в должностях и званиях растете. Так что, дорогой Вячеслав Владимирович, это не догадки, а логика…

– Сдаюсь, – Дымов вскинул обе руки, – все правильно. Логика безупречная.

– А что вас привело в университет? Боюсь спросить, не служебные ли дела?

– Скажу как на духу: у следствия претензий к alma-mater нет. Просто начальство просило принять участие в совещании по поводу студенческой практики у нас в отделе.

Разговор перешел в плоскость взаимных расспросов. Как нынешние студенты? Что пишете? Когда в отпуск? Оба посетовали на занятость. Дымов пожаловался, что редко видит сына, которому скоро шесть лет, а он и не заметил, как тот вырос.

– С вашей работой вы не заметите, как парню стукнет восемнадцать. А криминала, к сожалению, меньше не становится, – хмуро обронил Кирилл Борисович. И тут он, похлопав себя по карману, мимоходом упомянул о прочитанной газетной заметке.

– Это вы о Каретной? Нет здесь никакого криминала. Знаю точно, поскольку ее дело веду я! – Дымов машинально понизил голос: – Признаков насильственной смерти не обнаружено – ни ушибов, ни ран, ни переломов, вообще ничего подозрительного – есть официальное заключение судебной экспертизы. Это раз. Правда, труп «лежалый», с момента смерти Каретной прошло не менее пяти дней. А в таких случаях ошибки исключать нельзя. Но это так, к слову. Что важнее, на месте происшествия все чисто, осмотр квартиры ничего не дал. Это два. Квартира была закрыта изнутри – это три! – Старший следователь улыбнулся неожиданно вырвавшейся у него рифме. – Что еще сказать? Суицид мы исключили. Предсмертной записки не было, да и какой мотив? Успешная, обеспеченная женщина… Это четыре.

«Э, да он, кажется, подражает Фандорину», – пришло в голову Кириллу Борисовичу. Этот, все еще популярный у читателей герой акунинских книг, имел обыкновение считать, методично перечисляя установленные факты и собранные доказательства. Может быть, Дымов, пытаясь сконцентрироваться, еще и иероглифы пишет, вспомнил профессор о другой фандоринской причуде. Нет, это было бы слишком!

Кирилл Борисович деликатно промолчал о своей догадке, вслух же осторожно обронил:

– Такая молодая. Вот и журналисты сомневаются. Шершень, к примеру, говорит о недоброжелателях, которых у покойной было через край.

– Так это он в погоне за сенсацией. Специально накручивает, злодей, чтобы поднять рейтинг своей программы. Поменьше его слушайте, Кирилл Борисович.

Профессор хотел возразить, дескать, он случайно видел сюжет (в интеллигентских кругах Камска смотреть развязные репортажи Шершня считалось моветоном), но не стал этого делать.

– А потом, – гнул свое Дымов, – инфаркты, инсульты, знаете, как сейчас омолодились? Постоянно об этом говорят. Стрессы, нервы и все такое…

– А кто ее обнаружил? Родственники?

– Нет, она живет одна. Жила, – поправился старший следователь. – Ни мужа, ни детей, родни в Камске вообще нет. Есть «седьмая вода на киселе», но где-то далеко.

– Угу, вспомнил. В передаче упоминались бдительные соседи. Это они вызвали полицию?

– Так и было, тут Шершень не врет. На площадке всего две двери. В квартире напротив никто не живет. На запахи обратили внимание соседи этажом ниже. Они-то и просигнализировали.

– А на работе ее не теряли? Или у нее свободный график?

– У них в агентстве вообще вольница. Когда захотел, тогда и пришел. Материал только сдай вовремя. Творческие люди, свободные художники, так сказать.

– А дальше, – мягко, но настойчиво продолжил расспросы Кирилл Борисович.

– Дальше было так. В среду, 17 декабря, ближе к обеду, приехала полиция. В присутствии соседей и нескольких сотрудников агентства слесарь управляющей компании вскрыл дверь, а там…

– Вы говорите, труп пролежал дней пять? Многовато…

– Ну да. В пятницу 12-го числа Каретная была в офисе, чему много свидетелей. Нашли ее в среду, вот и выходит, что пять дней. Труп начал разлагаться – регулируемые радиаторы работали на всю мощь. Мы подумали, как она выносила такую жару? Духота, кстати, могла спровоцировать внезапный приступ удушья…

– А время смерти установлено?

– Приблизительно. В промежутке между пятничным вечером и утром субботы.

– И ничего подозрительного?

Дымов пожал плечами:

– Скорее странное… Понимаете, никогда не видел таких чисто убранных квартир. Все на своих местах. Повсюду какой-то… – Дымов подыскивал подходящее слово, – тотальный порядок. Немного мебели. Вещи расставлены и разложены по полочкам, ящичкам и шкафчикам. В тумбе письменного стола раздельные папки с документами на квартиру, счета и квитанции сколоты степлером, старые записные книжки сложены в стопку. Идеальная чистота. Холодильник вымыт и почти пуст. Если бы не зубная щетка в ванной и недопитая чашка чая на кухонном столе, я бы подумал, что здесь никто не живет. Определенно, Каретная была аккуратисткой, – закончил свой рассказ майор.

– Чашку на следы ядов проверили?

– Первым делом. Все ОК.

КэБ откинулся на спинку кресла. Он понимал следователя. Однажды ему довелось побывать в таком доме. И хотя в нем проживала семья из трех человек, жилище напоминало музейную экспозицию. Настолько все было прибрано: ни соринки, ни пылинки.

– А собака? – неожиданно спросил профессор.

– Какая собака?

– На газетном фото Каретная обнимает псину, – уточнил Кирилл Борисович. – По-моему, это лабрадор. Был он в квартире? Или что-то с ним связанное? Ну, не знаю, миски там всякие, поводки, ошейник?

– Ничего близко. Говорю же, идеальная чистота.

– А вы, Вячеслав Владимирович, все же уточните в офисе или у соседей. Держала ли Светлана пса?

– Однако какой вы настойчивый, Кирилл Борисович! – Чувствовалось, Дымов пожалел о визите к бывшему преподавателю.

– Не подумайте, ничего личного. – Хабаров всплеснул руками. – С Каретной я незнаком. Так, больше профессиональное: отработка версий, гипотез… У меня это на рефлекторном уровне.

Тем временем в кабинет вошел заведующий кафедрой – Александр Петрович Коромыслов – высокий, моложавый, но уже с заметным животом, нависшим над брючным ремнем. Мужчины обменялись рукопожатиями.

Дымов набросил на руку пальто и попрощался.

Кирилл Борисович проводил его до дверей.

– А чем занималась Каретная в профессиональном плане?

– По большей части копалась в криминальном прошлом Камска. Так, «предания старины глубокой». – Дымов еще раз пожал профессорскую руку.

Глава 5

На следующий день Хабаров не пошел на работу. Во-первых, у него не было занятий, а во-вторых, после вчерашнего совещания идти в университет совсем не хотелось. Надо было осмыслить сказанное и переварить услышанное.

В теории все было гладко да сладко, на деле же – запутанно и туманно. Пламенная речь декана о преимуществах чужеродной системы перед нашим образованием, нашпигованная заезжими словами о «новых методиках и технологиях», вызвала вопросы, оставшиеся, увы, безответными.

Кирилл Борисович слушал декана и удивлялся произошедшим в ней переменам. До назначения на должность это была настоящая серая мышка: застенчивая, угловатая и неухоженная. Сейчас перед ним стояла почти светская дама. Уверенные манеры, расправленные плечи, гордо вскинутая голова и поставленный голос – ни дать ни взять телевизионная дива. Метаморфозы затронули гардероб декана и ее внешний вид. На смену невыразительным нарядам пришли элегантные деловые костюмы. Собранные в неряшливый пучок волосы заменила аккуратная продуманная стрижка. Умело наложенный макияж дополнял общую картину превращения гадкого утенка ну, если не в прекрасного лебедя, то хотя бы… КэБ не мог подобрать подходящего сравнения. Может быть, в чайку? Чеховскую? Нет, слишком громко сказано! Возможно, в иволгу? А что, птичка яркая, отличающаяся к тому же непомерной активностью и шумным поведением. Пожалуй, да.

Все это были перемены, которые стоило поставить декану в заслугу. Но вот что Кирилл Борисович не мог ей простить, так это смену ее отношения лично к нему. Прежде она едва не раскланивалась с ним при встрече, теперь же снисходительно кивала ему. Впрочем, не один он заметил эту особенность ее начальственного поведения. Но откуда все это взялось, недоумевал он?

Что касается компетентности, то здесь декан далеко не продвинулась. Вот и сейчас она «поплыла» от посыпавшихся на нее вопросов. Не зная, что ответить, больше отсылала к мнению столицы, из которой в ближайшее время следовало ожидать конкретики. Уклоняясь от расспросов, как от назойливых мух, акцентировала внимание слушателей на перспективах «академической мобильности» – возможности поработать или поучиться в европейских вузах.

– И все благодаря Болонской образовательной системе, – всякий раз назидательно подчеркивала она.

Этот прием, служивший, по видимости, заготовленной приманкой для аудитории, возымел действие. Часть зала возбужденно задвигалась. Глаза преподавателей заблестели, они, вероятно, мысленно прокладывали маршруты своих будущих поездок.

Деканша едва не попалась на заданном кем-то вопросе о распределении предметов между бакалаврами и магистрами. Не сразу, но она нашлась: «Предлагаю включать в программу магистратуры проблемные темы, а бакалавров обучать азам юридической науки».

Ей тут же парировал заведующий кафедрой конституционного права, ходивший на все совещания с конституцией:

– Вы что же, думаете, бакалаврская программа может быть беспроблемной?

В зале повисла тишина. Всем было интересно, как начальница выйдет из положения. Неожиданно на помощь ей пришел профессор Кораблев, переключивший внимание публики:

– У вас – конституционалистов – только одна неразрешенная проблема. К какой отрасли власти отнести главу государства? Обсуждайте ее, а бакланов этих или как их там… бакалавров – не трогайте! Пусть ими экологи занимаются!

После этого декан окончательно утратила контроль над совещанием. Участники, разбившись на отдельные группы, говорили о своем, обсуждая статус президента, хитрость Кораблева, шопинг в Милане, погоду, словом, все, но не реформу. Совещание превратилось в балаган и закончилось само по себе. Люди расходились в недоумении, что делать и с чего начинать, они так и не узнали. Деканша казалась взбешенной своей неудачей, конституционалист пытался оправдаться перед Кораблевым, мол, по его глубокому убеждению, президент стоит выше всех властей.

– Он как бы над всеми, вне системы, – горячился он.

Домой Кирилл Борисович добирался, как обычно, пешком. Было еще светло – сдвиг часовых поясов обернулся для здешних мест поздними закатами солнца. Накануне Нового года в Камске темнело не раньше семи вечера. Чудеса! А все безудержный зуд преобразований, сказавшийся даже на природных явлениях.

Шел он не торопясь. Дышал по системе: вдыхал воздух носом, ртом – выдыхал. Под ногами в парке приятно хрустел белый снег. Лучи уходящего за горизонт солнца золотили верхушки старых сосен. Было красиво, легкий декабрьский морозец бодрил… Живи да радуйся, думал Кирилл Борисович. Но нет…

Именно сегодня он отчетливо осознал, что над его благополучием, частью которого являлось тихое университетское существование, появились тучи. Ему все труднее стало находить общий язык со студенческой молодежью. Лекции, всегда бывшие его коньком, утратили значение приятного события, некогда состоявшего из смеси приподнятого настроения, легкого волнения и удовольствия от удачного выступления. Сегодня оно не заладилось, в чем не было ни капли его вины, а что в следующий раз? Быть держимордой? Без конца одергивать студентов? Призывать их к порядку? Этого ему совсем не хотелось. Какой же выход? Он пока его не видел. Подстраиваться – не хотел, плыть, как все, по течению – не желал. Идти против течения – себе дороже! Получался замкнутый круг.

Основательно утоптанная парковая дорожка поворачивала в сторону дома. Мысли вновь завладели профессором. Относительно поездок за рубеж можно не обольщаться, они в лучшем случае коснутся избранных. А вот чем реформа неминуемо затронет всех, так это кучей бумажной возни: новые учебные дисциплины нужно будет снабжать методичками, пособиями, практикумами и еще бог знает чем. С появлением магистратуры как пить дать увеличится приток студентов, а с ним вырастет и учебная нагрузка преподавателей. Все это видимые последствия нового эксперимента над образованием. А сколько их еще скрыто? Как говорит его мама: «Вагон и маленькая тележка». Плюсом надо учитывать служебное рвение министерских чиновников, готовых реформировать даже… здесь Кирилл Борисович вновь вспомнил цитату из Моруа… «Солнечную систему».

Открывая ключом дверной замок, профессор сообразил, что забыл купить хлеб. Определенно, это был не его день…

За ужином Кирилл Борисович поделился с женой своими раздумьями. В подробностях рассказал о лекции и заседании методсовета.

– Вот и не знаю, чего ждать, – заключил он невесело.

– Главное, не нагнетай! – категорично отрезала супруга. Далее последовали «откровения» о материальности мыслей, позитивном мышлении и доброжелательном настрое к окружающим. КэБ едва дослушал до конца эту популярную лекцию по прикладной психологии.

Они перешли в гостиную: жена при мягком свете торшера читала томик стихов Пастернака, он равнодушно листал тысячестраничный учебник, присланный коллегами из другого вуза. Вечер так и прошел бы в молчании, если бы не телефонный звонок.

– Извините, Кирилл Борисович. Это Дымов. Удивлены?

– Не скрою, – протянул тот, – удивлен, и немало. Здравствуйте, Вячеслав Владимирович.

– Звоню по поводу собаки, которая действительно оказалась лабрадором. Лабрадор-ретривер. Это мы выяснили у одной соседки – тоже собачницы. Светлана ей все уши прожужжала о своем питомце. Любила очень. Держала его не меньше года. Но дня за два до случившегося собака исчезла.

– Потерялась, что ли? – уточнил профессор.

– Соседка говорит, что Каретная садилась с лабрадором в такси. Куда они направлялись, она не в курсе. Светлану она больше не видела.

– Well, well, well… – протянул КэБ. – Собака пропала, Каретная умерла… Туманно все это, согласитесь, Вячеслав Владимирович.

– Думаю, стечение обстоятельств. – В голосе следователя уже не было прежней уверенности. – Да и что доказывает пропажа пса? Ровным счетом ничего. Дело Каретной я закрываю. Поверьте, Кирилл Борисович, у меня на столе ворох бумаг, не терпящих отлагательств. Причем с реальными преступлениями, – с легкой укоризной добавил он. – Чего только стоит мошенничество с долёвкой, о котором в Камске гудят со всех щелей…

– Понимаю вас, процессуальные сроки, начальство, опять же текучка. – Профессор поблагодарил Дымова за звонок. – У меня высветился ваш номер, не возражаете, если наберу вас при необходимости.

– Ну что вы, – живо откликнулся майор, как показалось, довольный завершением разговора. – Всегда рад…

Лежа в постели, Хабаров не мог уснуть от одолевавших его мыслей. Чутье подсказывало: в деле журналистки не все так просто, как представляется Дымову. Следователь – несомненно, добросовестный сотрудник – в данной ситуации рассуждал явно стандартно, по заведенной на службе инерции. Раз ничего подозрительного не выявлено, дело с концом. Закрыть его поскорее, и точка. Еще не вполне осознанно, больше на эмоциях, Кирилл Борисович захотел покопаться в истории Каретной. Возможно, думал он, это отвлечет его от университетских проблем.

Приняв решение, он заснул безмятежным сном.

Глава 6

На следующий день Хабаров по собственному почину завел беседу с Эфировой:

– Дана Васильевна, какие новости? Та, озадаченно тряхнув головой, пронзила его взглядом-лазером. Кирилл Борисович едва успел отвести глаза.

– Что именно вас интересует, дорогой профессор? – польщенная вниманием, она разлилась соловьем.

– То же, что и всех. Что с ректором? Он остается с нами или уходит на заслуженный отдых?

– С чего это вдруг? Мне казалось, вы избегаете таких разговоров. – Эфирова, не моргая, смотрела в его сторону.

– Планирую занять ректорскую должность. – Кирилл Борисович произнес это с видом человека, принявшего для себя трудное решение. – Собираюсь выставить свою кандидатуру на конкурс. Уже начал набрасывать программу первоначальных действий. У меня и название ее готово – «100 ректорских дней». У Явлинского, если вы помните, была программа «500 дней», но я не могу позволить себе так долго раскачиваться. Сто, и ни днем больше!

В руке печатавшей лаборантки сломался карандаш. Расширившая до сверхъестественных размеров глаза Эфирова задохнулась от нахлынувших на нее эмоций:

– Смелое решение, но вам придется подождать. Говорят, все случится не сегодня завтра. Я обсудила со всеми кафедрами, обзвонила все факультеты. Информация стопроцентная. Но вы… я никогда бы не подумала. Надо же, столько лет вместе работаем, а я вас, оказывается, совсем не знала.

– Напрасно, я честолюбив, хотя до поры старательно гасил в себе это качество. – Он с трудом сдерживал смех. – У меня к вам, Дана Васильевна, просьба. Держите меня в курсе событий, от них будут зависеть мои дальнейшие действия.

– А заведующий знает? – Эфирова подалась вперед.

– Сегодня скажу, – как будто сделав над собой усилие, признался Кирилл Борисович. – Как вы полагаете, он примет мое решение?

– Для него это будет шоком. – Она драматически вскинула руки к небу. – Из начальника он станет вашим подчиненным, не всякому понравится. – Весь ее вид выдавал нетерпение от желания поделиться «сенсацией» с университетскими подружками.

– Ну, до этого далеко. Еще надо выиграть выборы. Если они, конечно, будут. – Он напустил на себя вид глубокой задумчивости.

Эфирова хотела что-то ответить, но в широко распахнувшейся двери показался рослый парень с густой шапкой темных волос. Это был Максим Авдеев – аспирант Кирилла Борисовича.

– Начинаю формировать предвыборную команду, – кивнул на молодого человека профессор. – Проходи, Максим, в кабинет заведующего, потолкуем.

Эфирова пулей вылетела с кафедры. Лаборантка взялась за трубку стоявшего на столе служебного телефона. КэБ понял, что его «секрет» через пять минут станет факультетским достоянием.

– Что с ней? – спросил Максим, с удовольствием располагаясь в мягком кресле.

Кирилл Борисович передал содержание разговора.

– А вы это всерьез или разыгрываете?

– Мистификация чистой воды, – признался профессор, – тебя ведь не проведешь! А Эфирова, кажется, поверила. Сейчас разнесет по секрету всему свету.

С Максимом или Максом, как иногда называл его КэБ, можно быть откровенным. Он знал парня, когда тот был еще студентом, а за последние три года, в течение которых Максим под руководством Кирилла Борисовича писал диссертацию, они так и вообще сблизились. До того, что Хабаров позволял тому несколько фамильярно называть себя шефом. В Максиме было то, чего не было в характере профессора, – железной уверенности в себе и собственной правоте. Сообразительный и находчивый, он быстро принимал решения, тогда как Кирилл Борисович всегда подолгу раздумывал, взвешивая все за и против. На первых порах он, как научный руководитель, помог парню полезными связями в правоохранительных органах, необходимыми для сбора уголовной статистики, но, слегка оперившись, Максим постарался взять собственную научную судьбу в свои руки.

Быстро оценив силу социальных сетей для собственной раскрутки, Максим освоил их на практике. Кирилл Борисович знал о них только понаслышке. В отличие от шефа Макс не прятал глаз под взглядом Эфировой, а, напротив, смело смотрел на нее. Экстраверт по натуре, он был открыт людям, в то время как КэБ сосредоточился на собственном внутреннем мире. Объединяла их, пожалуй, только наука, в которой у Максима, по мнению профессора, было большое будущее.

Правда, его ученик, как представлялось учителю, разбрасывался. Зачем-то взялся за изучение португальского, завел знакомства в цыганском таборе, консультировал по юридическим вопросам какие-то фирмы и частных лиц. Последнее Кирилл Борисович объяснял желанием молодого человека подзаработать – надо же на что-то жить! Но для чего водить дружбу с цыганским бароном, профессор понять не мог. «Мне интересно», – всякий раз отвечал Максим на его недоуменные вопросы.

– Как поживает твоя диссертация? – Кирилл Борисович для начала хотел обсудить тему, волновавшую аспиранта. – Ты каждый день занимаешься или от случая к случаю? В библиотеке бываешь? Я рекомендовал тебе книги. Или ты больше обретаешься в таборе? Извини, но я не понимаю твоего интереса к этой публике. Наверное, ты уже бренчишь на гитаре и скачешь на лошади… Или того хуже…

Максим заразительно рассмеялся:

– Да, гадаю на вокзале! У меня, Кирилл Борисович, цель – собрать материал о цыганской жизни. Напишу книгу. Будет бомба, вот увидите. А рекомендованные вами монографии я прочел – они пригодились. А что касается последней главы, то к праздникам закончу! – Макс клятвенно положил руку на сердце, как это делают иностранные футболисты перед ответственной игрой.

– Знаешь, Максим, что я думаю. – Профессор прищурился. – Обсудить твою работу на кафедре весной, а перед летним отпуском сделать это повторно. В следующем декабре выпустим тебя на защиту. Тянуть нельзя, скоро нас загрузят бестолковой бумажной работой, будет не продохнуть. С заведующим я договорюсь, уверен, он не откажет, на кафедре давно не было такого талантливого аспиранта. Нет сомнений, ты ее будущее.

– Шеф, надо определиться: будущее кафедры или надежда табора?!

Выражение лица Кирилла Борисовича изменилось. Выждав немного, он сказал:

– Собственно, вот о чем я хочу с тобой поговорить. Послушай внимательно.

Кирилл Борисович встал и прикрыл дверь. Вернувшись на место, он в мельчайших подробностях поведал о Каретной и разговоре со старшим следователем. Упомянул об исчезновении собаки.

– Не зря я посоветовал майору заняться лабрадором! – Было видно, что профессор доволен своей догадкой. – Не подвела интуиция!

Во время рассказа он поглядывал на собеседника: хотел понять, интересны ли Максиму его рассуждения? Молодой человек слушал в оба уха.

– Фактов у меня никаких. Откуда им взяться? Но смущающие обстоятельства в этом деле все-таки имеются. Будем объективны: Каретная умерла ни с того ни с сего. Вряд ли это смерть по естественным причинам, на чем настаивает Дымов. Либо суицид, либо, – в этом месте Кирилл Борисович прибавил в голосе, – хорошо замаскированное убийство. Другого варианта не дано.

– Вы подозреваете последнее?

– Ну да, – на удивление беззаботно ответил профессор. – Надо бы проверить, не страдала ли Светлана какими-то хроническими заболеваниями. Думаю, нет. А вот в пользу версии убийства говорит ее журналистская специализация. Каретная сделала себе имя на забытых преступлениях, но по случайности могла откопать что-то из нашего времени. Как считаешь?

– Исключать нельзя, мало ли, – поддакнул Максим.

– Рассуждаем дальше.

Кирилл Борисович снова встал, подошел к окну и раздвинул жалюзи. На улице шел снег, сквозь который пробивались слабенькие лучики солнца.

– За пять суток нахождения тела в хорошо натопленной квартире возникли выраженные трупные явления. А это в свою очередь могло отразиться на выводах судмедэксперта. Дымов думает, что жара как раз и спровоцировала приступ удушья и остановку сердца. Но температурный фактор мог использовать убийца, чтобы замести следы. Он знал, что Каретную кинутся искать, поэтому выставил температуру на максимальный режим, пытаясь таким способом ускорить процесс органических изменений. Разве не так?

– Именно. – Казалось, Максим готов согласиться с любой гипотезой руководителя. Даже если бы тот вдруг заявил, что Земля плоская.

– Ну и напоследок – собака. Куда она подевалась? Если бы с ней что-то произошло, Каретная не стала бы скрывать от знакомых. Как ни крути, такая реакция укладывается в логику поведения человека, привязанного к своему питомцу. Резюмирую, – бодро завершил свои умозаключения КэБ. – В деле Каретной не все гладко. Поэтому я хочу предпринять собственное расследование и по возможности помочь Дымову, хотя он об этом не просил. – Профессор посмотрел на аспиранта: – Вот такая история. Ты ведь любишь все таинственное и неизвестное? Поможешь мне?

– Шеф, я обеими руками за, – затараторил Максим. – К вашему сведению, я бывал в офисе Каретной, и меня ей представляли. Я и с главным редактором знаком…

– Ба! – Хабаров развел руками. – Наш пострел везде поспел, как говорит моя мама.

– Не знаю, как мама, но вы уверяли, что следите за моими публикациями! Цыганские очерки выходили на сайте информагентства «Говорит Камск». Вы же читали их?!

– Конечно, – заверил его Кирилл Борисович, хотя на деле даже не пытался этого делать. Уж очень ему не нравилась связь аспиранта с табором. – И как тебе Каретная? – Профессор обратился в слух.

– При первой же встрече устроила форменный допрос, спросила о моей научной специализации, о чем пишу. Я сказал, что вы мой научный руководитель.

– И что она?

– Отреагировала восклицанием: «О, Хабаров!» И дальше типа: «Вам повезло». А вы знаете, что Каретная работала у нас в универе? На журфаке вела спецкурс «Журналистское расследование».

– Надо же! Эта Каретная – девушка-сюрприз!

– Хотите, я сейчас же поеду к знакомым на факультет и расспрошу о ней больше? – Максим уже видел себя активным участником расследования.

– Отлично! Гони на журфак и потом перезвони мне.

Аспирант пошел к двери, на ходу набрасывая куртку, но внезапно обернулся:

– Кирилл Борисович, правильно, что вы занялись этим делом. Честное слово. Еще десять лет назад ваше имя в Камске было на слуху – мне рассказывали. Но почему вы отказались от практики, не понимаю. Вы заточили себя в университетских стенах, стали затворником. Мое мнение, зря!

– Мне было не до этого, – поморщился профессор. – Поезжай-ка лучше, да разузнай подробности. И… – Кирилл Борисович сделал паузу. – Спасибо тебе за понимание и согласие помочь…

В дверях Авдеев подчеркнуто громко, с тем чтобы слышала лаборантка, обронил:

– Обязательно включите это в свою предвыборную программу.

«Конспиратор, – одобрительно подумал КэБ об ученике, – хорошо подыграл»…

Глава 7

Все следующие дни ему непрерывно звонили. Первой была декан, набравшая его через пару часов после озвученного Кириллом Борисовичем «решения» баллотироваться в ректоры. Скороговоркой поздоровалась, говорила неприязненно, сквозь зубы.

– Вы надеетесь, что будут выборы? Зря, – металлическим голосом сказала она. – Нового ректора назначат, даже не сомневайтесь! А вы со своими амбициями только факультет подведете.

Под факультетом она имела в виду, конечно, себя.

– А как же вузовская демократия? Неужели ей пришел конец? – возразил Кирилл Борисович, через силу изображавший серьезность.

– Это оттого, что вы мало загружены на кафедре. Я поговорю с заведующим, – будто не расслышав его, злобно выговаривала деканесса.

– Сейчас мне особенно некогда: заканчиваю предвыборные тезисы.

Следующий разговор был с заведующим.

– Кир, привет! Что за чушь несет Эфирова? Трубит, ты идешь в ректоры. Это правда?

– Саша, признаюсь тебе: я все выдумал.

– Но зачем?

– Разыграл Дану, – беспечно ответил он. – Решил, наконец, вывести сплетницу на чистую воду.

– Ну, если так, – с ноткой недоверия откликнулся завкаф. – Хотя мог бы предупредить. Эфирова, пока рассказывала, просверлила меня глазищами. Все всматривалась, не заодно ли я с тобой? Декан вообще рвет и мечет, говорит, я потакаю тебе. В ультимативной форме потребовала: «Загрузите его работой».

– Я впахивал, когда она еще не родилась.

– Вот вспомнишь теперь молодость.

– Хорошо, – примирительно ответил Кирилл Борисович. – Пусть так. Мне не привыкать.

– На всякий случай я всем отвечаю, что не в курсе твоего решения. До свидания.

Непонятно, поверил ли он ему?

Звонков было много. Часть коллег рекомендовала ему заблокировать Болонский процесс в родном университете. «Не надо нам иностранщины», – твердили они. Другая часть была склонна адаптировать его к камскому менталитету: «Мы должны показать гибкость, приспособив лучшие зарубежные практики к исконным корням». Кирилл Борисович делал вид, что внимательно слушает и даже записывает. «Минутку, я пишу», – через раз повторял он.

В эти дни он лишь однажды появился на факультете, чтобы прочитать лекцию. К его изумлению, аудитория была до отказа набита студентами – слухи, очевидно, дошли и до них. Казалось, их пришло даже больше, чем было на потоке. Хабарова поразило и то, что никто не опоздал, ему с жадностью внимали, а волоокая слушательница в середине зала припрятала «Шишкин лес» куда-то под стол. Ради лектора она пошла на нарушение питьевого режима. С ума сойти…

Самый ожидаемый звонок поступил от Максима.

– Шеф, вы были правы, – выпалил Макс, – с Каретной не все однозначно. Вообразите, незадолго до смерти она ушла с журфака.

– Не может быть!

– Еще как может. По собственному желанию. Подала заявление в конце ноября. Просила отпустить без отработки. Во как! – Дистанция, разделявшая собеседников, не могла скрыть довольство Максима собой.

– А причины объяснила?

– Говорила, по здоровью. Сильно настаивала, приперла декана к стенке. Тот возражал и, как считают, не очень-то ей поверил. Да и другие тоже. Но деваться некуда – просьба уважительная!

– Мало ли. О таких вещах не говорят на каждом углу.

– Как сказать. Думаю, это зависит от человека. – Макс сослался на свою тетку, много лет озабоченную то ли мнимыми, то ли настоящими недугами. Она каждый год собиралась умирать, но живет до сих пор, как будто с сожалением заключил он.

– Если Каретную на самом деле беспокоило здоровье, то моя версия летит к чертям, – засомневался Кирилл Борисович, – но факт остается фактом, Светлана скоропалительно уволилась, что еще больше наводит на подозрения. Удалось узнать что-то еще?

– Немного, – откликнулся Максим. – С ней расстались с сожалением, поскольку считали классным лектором. Да и самой ей работа в универе, по словам коллег, нравилась. А потом, увольнение между семестрами поставило факультет в трудное положение. Замену преподавателю в это время найти не просто.

– А прежде она не заикалась об уходе?

– В том и дело, что нет. Полная неожиданность.

Кирилл Борисович помолчал. Он обдумывал дальнейшие шаги. Следует разузнать о состоянии здоровья Каретной. Но каким образом? Заглянуть в ее карту в поликлинике, почитать анамнез? Или расспросить близких знакомых? Определенно, их можно найти в редакции.

– Максим, слушаешь? Я должен встретиться с директором агентства. Ты же знаком с ним? Позвони и договорись о встрече. А я поговорю с Дымовым, он удивится увольнению Каретной не меньше нашего.

Предположения насчет Дымова оказались напрасными. Старший следователь стоически выслушал Кирилла Борисовича, но остался равнодушен к новости об увольнении Каретной.

– Разве это опровергает или хотя бы колеблет вывод следствия о скоропостижной смерти? – был непреклонен майор. – Каретной просто не повезло. Она умерла молодой, во цвете лет. И здесь ничего ни убавить, ни прибавить. Это факт, подтвержденный экспертизой. Я сто раз говорил вам об этом.

– Смерти журналистки предшествовали малопонятные обстоятельства, количество которых с каждым днем растет, – возразил профессор. – Сначала пропажа собаки, сейчас – скороспелое увольнение.

– Тут вы передергиваете. Его-то она как раз объяснила. Сами же сказали, что Светлана мотивировала свой уход плохим самочувствием. Кирилл Борисович, при всем уважении к вам, но дело закрыто! – От былого радушия следователя не осталось и следа.

– No problem. – КэБ раздумывал, стоит ли сказать Дымову о предстоящем визите в агентство. В последний момент он все же решился: – Я хочу встретиться с редактором.

– Прогуляйтесь, – повеселев, ответил Дымов, – он произведет на вас впечатление.

Глава 8

На встречу Хабаров направился со своим помощником. Это будет не лишним, решил он. Макс не чужой в агентстве человек, что упростит разговор и сделает его более доверительным. А кроме того, у них появится возможность обсудить услышанное и наметить новые шаги.

Аудиенцию назначили на одиннадцать утра. Кирилл Борисович надел хорошей вязки темно-зеленый кардиган с двумя рядами пуговиц, который как влитой сидел на его ладной фигуре. Подобрал в тон темного цвета рубашку, оттенил ее красным галстуком, подаренным ему супругой к 23 февраля. Выглядел он вполне презентабельно, однако чувствовал себя более непринужденно, нежели в строгом костюме.

Оказавшись в редакции, Кирилл Борисович понял, что здесь его гардероб вряд ли оценят. Все, кого он увидел, сплошь были в видавших виды свитерах, поношенных кофтах и затертых джинсах. Максим, свободно ориентирующийся в лабиринтах агентства, вел его по длинному коридору, с обеих сторон которого за стеклянными перегородками, прилипнув к мониторам, работали сотрудники – немногочисленные и преимущественно молодые.

– Не офис, а аквариум какой-то, – бросил он шагавшему впереди Авдееву.

В этот момент КэБ вник в истинный смысл понятия «творческий беспорядок». На рабочих столах вперемешку с бумагами, карандашами, скрепками и прочей канцелярской дребеденью находились банки кофе, пачки с чаем, коробки рафинада, сухари, баранки и другой перекус в целлофановой и картонной упаковке. Стены кабинетов были густо завешаны календарями, фотографиями, постерами, приколотыми кнопками с разноцветными пластмассовыми головками. В воздухе витал запах отвратительной смеси из табачного дыма, дешевой еды и заношенной одежды. Если СМИ все-таки четвертая власть, подумал Кирилл Борисович, то очень неряшливая. И эти люди формируют информационную повестку в городе? Не много ли берут на себя эти ребята?

Окончательно его добил главный редактор – здоровенный детина в безразмерных джинсах и черной футболке с надписью, едва не заставившей Кирилла Борисовича расхохотаться: «Icon Style». В левом ухе главреда поблескивала золотая серьга.

– Альберт Николаевич Рассказов, – представился он тонким голосом, забавно диссонирующим с его огромными размерами. – Для вас просто Альберт… – Рассказов учтиво протянул руку профессору. – Располагайтесь.

«Хорошо, что он еще не разрешил называть себя Аликом», – прикинул Кирилл Борисович.

Пока чувствовавший себя вольготно в знакомой обстановке Максим перебросился с редактором несколькими фразами, Хабаров огляделся вокруг. Рассказовские пенаты ничем не отличались, а то и превосходили по степени захламленности кабинеты его подчиненных: те же горы бумаг, утыканные булавками стены, пирамида из немытых чайно-кофейных приборов. Что же, каков поп, таков и приход.

– Может быть, чай или кофе? – предложил Рассказов.

– Нет-нет, – чересчур торопливо ответил Кирилл Борисович, на секунду представивший, что ему придется пить из грязной посуды. – Не беспокойтесь.

В знак солидарности с шефом отказался и Максим.

– Ну, смотрите. А я дерну кофейку.

Главред потянулся за пузатой, как он сам, банкой «Jacobs». Сыпанул на глазок в огромную кружку порцию кофе, способную свалить с ног слона, добавил пять или шесть кубиков рафинада, залил смесь крутым кипятком и стал громко помешивать ложкой. Все это время гости молча смотрели то на Рассказова, то на его рабочий стол, заваленный кипами газет и журналов.

– Слежу за событиями в стране и в мире, – скромно сказал Альберт Николаевич, поймавший профессорский взгляд. – «Форбс», – он взял в руки толстенный журнал, – уважаю за серьезные экономические и политические статьи, а также независимую редакционную политику. В мире СМИ она высоко ценится.

– Мы у вас по поводу Светланы Каретной, – сказал о цели визита профессор, – приносим редакции наши соболезнования.

– Благодарю вас. Все это очень печально. А вы пришли в приватном порядке или надоумил кто? – перешел на расспросы Рассказов.

– Исключительно по собственной инициативе, – сообщил Кирилл Борисович, – хотя я предупредил старшего следователя Дымова о визите к вам. На всякий случай…

– И что он, как воспринял?

– Выказал равнодушие, – не стал таить Хабаров.

– А вам, значит, не все равно?

– У меня есть предположения, что смерть Светланы не была случайной. Не скрою, они довольно хлипкие, но косвенно указывают на то, что дело не столь явное. Собственно, поэтому мы здесь. Расскажите нам о Каретной. Какой она была, о чем писала?

– Эхе-хе, потеря страшная. – Редактор взял со стола пачку «Marlboro». Что вам сказать… Света была исполнительной, но не это главное. Понимаете, я считал ее журналисткой от Бога: въедливой, настырной, компетентной. Любое дело доводила до конца. Вцепится в материал и грызет его как бульдог или питбуль, не знаю, кто из них страшней?

– Сама она предпочитала собачек поспокойнее, – ввернул Максим, по-прежнему изучающий стол Рассказова, – лабрадора держала.

– Да, так говорят. Сам я не вникал, поскольку собаками и прочей живностью не интересуюсь. – Рассказов смачно затянулся сигаретой. Не спеша выпустил тонкую струйку дыма в потолок. – Ну, и без сомнения, у Светы было талантливое перо, – продолжил он. – Мы так и написали в некрологе. Сочный язык ее очерков изрядно добавил нам аудитории. К тому же она умела интриговать читателей.

– О каких преступлениях она писала? – вставил Кирилл Борисович.

– О громких, естественно. Взять хотя бы дело маньяка Фофанова. В восьмидесятых он держал в страхе весь Камск. Помните такое?

– В деталях, – сообщил профессор. На занятиях он неоднократно обращался к этому случаю. Его коллеги-криминалисты повели себя тогда не лучшим образом, а следствие, несмотря на противоречивые показания подозреваемых и недостаток улик, упорно подгоняло выводы под требуемый начальством результат.

– Так вот, Каретная написала серию материалов об этом душегубе. Там было все: и триллер, и экшн, и драма. Получился классный детектив, не хуже Агаты Кристи.

– Кристи о маньяках не писала, – поправил Максим.

– Ну, может, Сименон или кто-то другой. Наши рейтинги тогда резко подскочили. Светлана не просто живописала эту жуткую историю, но нашла некоторых участников тех событий: кого-то из родственников жертв, бывших ментов, причастных к расследованию. Включила в текст их прямую речь. Это был ее фирменный журналистский прием – связывать прошлое и настоящее. Вышло что надо – актуально, ярко, остро!

Рассказов отхлебнул кофе, да так, что опустошил половину кружки.

– Чтобы вы знали, Каретная раскрутилась именно на этом материале, – продолжил он. – Из-за нее у нас тогда с правоохранителями вышли трения. Те посчитали, что Светлана выставила следователей в черных красках. Только что тупицами не называла. Недоразумение удалось замять лишь потому, что речь шла о событиях тридцатилетней давности. Но неприятный осадок все равно остался – редакцию попрекали тем, что раскопанная Светкой история бросила тень на систему. Понимаете меня? Необъективное следствие, смертный приговор невиновному, другие подозреваемые, в итоге оказавшиеся непричастными, а настоящий убийца разгуливал на свободе. Любой мог предположить, что такое возможно и сейчас. Именно это и задевало наших критиков в погонах…

– Следствие велось из рук вон плохо, – поддержал редактора Кирилл Борисович. – Маньяк орудовал несколько лет, а зацепок, указывающих на него, так и не нашли. Его задержал сотрудник милиции, возвращавшийся с дежурства. Чистая случайность. Не окажись он в тот момент в нужном месте, Фофанов, возможно, до сих пор оставался бы безнаказанным. Что ж тут обижаться?

– И тем не менее обижались. Все упреки из серии: подрываете авторитет, порочите честь мундира, сеете недоверие среди граждан… Тогда ведь нашелся один сотрудник, заподозривший серийного преступника, но ему не то что не поверили, а чуть ли самого не обвинили в этих убийствах, которые он якобы совершал с целью доказать свою правоту. Воображаете? Бедолагу отстранили от расследования, а потом и вовсе уволили из органов. Каретная в особенности нажимала на данный факт, даже пыталась разыскать этого парня, но так и не нашла. Чему, признаться, я удивился…

– Да, дело такое, что нарочно не придумаешь, – согласился Кирилл Борисович, – сплошь заблуждения и ошибки. Причем все фатальные.

– Вот-вот. Повторюсь, цикл, написанный Светкой о деле Фофанова, читался на ура. Аудитория ей рукоплескала. С тех пор о ней только и говорили. Даже в полиции у нее появились свои читатели. Похоже, там решили, что с такой журналисткой лучше дружить, чем ссориться. Себе дороже…

– По-моему, здравый подход, – поддержал редактора КэБ. – Альберт Николаевич, а что представляла собой Каретная как человек? Выражаясь научно, меня интересуют ее характерологические особенности.

– Характерологические, говорите… – Он задумчиво затушил сигарету. Потом, будто вспомнив, воскликнул: – Ну, конечно, она была страшно скрытной. Я, например, ничего не знаю о ее личной жизни. Притом что я в курсе дел большинства своих подчиненных. Здоровье родителей, рождение детей и все такое… А о Светке ровным счетом ничего не знал, кроме того, что она выпускница нашего журфака, и даты ее рождения. У нас в коллективе принято отмечать днюхи. Она же никогда этого не делала. Отнекивалась, говорила, чему радоваться, когда на год становишься старше. Да и мы свыклись, перестали приставать с расспросами.

– Ее скрытность касалась и рабочих моментов?

– Целиком и полностью. Все держала при себе – клещами не вытянешь. Я спрашиваю, чем занимаешься, какой материал ожидать? А она улыбнется только и скажет: «Будете довольны». Вот такой была наша Света, – на лице Рассказова появилась отрепетированная маска печали.

– Судя по реакции агентства, коллектив не очень-то поверил в озвученную следствием причину смерти? – задал главный вопрос Кирилл Борисович.

Рассказов моментально среагировал:

– Откровенно говоря, нет. – Судите сами: на здоровье Света не жаловалась, нервы – железные, если не стальные, выглядела прекрасно. Не знаю, была ли она «зожница», но не курила точно. Алкоголь почти не употребляла. Сам не раз видел: на мероприятиях подержит бокал в руке, чуть пригубит да и поставит обратно на стол. Да и не любила она посиделки. Но все это слова, а у следствия, понимаете ли, на руках заключение экспертизы. И хоть кол им на голове теши! Между прочим, в деле Фофанова были десятки заключений, да только все оказались ошибочными.

– Вы не одиноки, – уверенно проговорил Кирилл Борисович, – мы с Максимом тоже сомневаемся. Но у нас помимо эмоций появились факты, указывающие на то, что со Светланой происходило что-то непонятное. Она, к примеру, нежданно-негаданно ушла с журфака. Вы не в курсе?

– Ни сном ни духом. То, что она сотрудничала с университетом, я знаю – просто забыл сказать об этом. Но про увольнение слышу впервые. Странно, что мне оттуда не маякнули, – я там многих ребят знаю.

– Дело в том, что причиной ухода Каретной стало состояние здоровья. Во всяком случае, она так объявила, – вклинился Максим.

– Тогда не понимаю. Может, студенты допекли? Они кого хочешь доведут. Но у нас она работала в удовольствие и на самочувствие не жаловалась. Отвечаю.

– Альберт Николаевич, можете показать кабинет Каретной? – попросил КэБ.

– Почему нет. Я так понимаю – мы единомышленники. Поэтому готов оказать любое содействие. Ключ от ее кабинета у меня. – Рассказов выдвинул ящик стола. – Пойдемте.

Он двинулся первым, за ним Хабаров, чуть замешкавшийся Максим замыкал шествие. Оказавшись в стеклянном коридоре, редактор как бы между прочим сказал:

– Дымов приходил сюда, но, в отличие от вас, особенностями характера Светланы не интересовался. Задавал дежурные вопросы: чем занималась, были ли у нее враги?

– А и вправду, что насчет недоброжелателей? – уточнил профессор.

– Не в этих стенах точно… Здесь у Каретной не было соперников.

– А Шершень другого мнения…

Главред с досадой махнул рукой:

– Слушайте вы его. Он и не такое наплетет, чтобы заманить зрителей…

– Тогда, может быть, завистники?

– Мне кажется, из зависти не убивают.

– Ну как же? А Моцарт и Сальери? – нашелся Максим.

– Так ведь это все выдумки… Доказано же, Сальери не травил Моцарта.

Кирилл Борисович, осведомленный о подноготной «дела Сальери», знал, что в 1997 году суд Милана оправдал опороченного ложными слухами композитора «за отсутствием состава преступления».

Ведомые Рассказовым, они свернули направо и попали в тупик.

– Странный выбор места для кабинета. Глухой угол с единственной дверью. – Кирилл Борисович обвел рукой окружающее их пространство.

– Сама его выпросила. У нас тут раньше подсобка была, но Светке я пошел навстречу. Она убедила меня, что это идеальное место для творчества: тишина, никто и ничто не отвлекает, опять же подальше от начальства. – Рассказов сверкнул золотой серьгой в свете коридорной лампы. – Каретная к тому моменту настолько увеличила аудиторию наших читателей, что я готов был согласиться с любой ее прихотью. Лишь бы работала…

Главред открыл ключом дверь и пригласил гостей войти. Первое, что бросилось в глаза, – стерильный порядок. Минимум мебели, чистый стол, не считая сиротливо стоявшего на нем компьютера, шкаф для бумаг с аккуратно расставленными папками. Кирилл Борисович вспомнил дымовское описание квартиры Каретной. Аналогия полная. Единственной, с позволения сказать, вольностью была рамка, висевшая на противоположной от стола стене, с набранными крупным шрифтом словами «Мы видим преступление везде».

– Серьезная заявка, – прокомментировал журналистский девиз КэБ, – интересно, он авторский или Каретная его позаимствовала? – Он обернулся к Рассказову: – Альберт Николаевич, а следователь сюда заходил?

– Даже не подумал.

– В таком случае, не возражаете, если мы заглянем в компьютер Светланы. – Профессор вопросительно посмотрел на Рассказова.

– Валяйте!

– Максим, взгляни, ты у нас мастак по части техники. – Кирилл Борисович слегка подтолкнул аспиранта к столу.

Макс, не тушуясь, уселся и приступил к манипуляциям с компьютером. В это время Кирилл Борисович подошел к шкафу, открыл дверцу и достал одну из папок. Она оказалась пустой. Он потянул за вторую – результат тот же. В следующей папке он обнаружил вырезки из криминальной хроники. Все они были разложены по датам и ровно подшиты. По всей видимости, особо интересные материалы журналистка помечала цветными стикерами. Все, как и рассказывал майор. Педантизм журналистки одинаково распространялся на ее домашний и рабочий быт.

На средней полке Хабаров заметил советских лет «Справочник следователя»: страниц на сто пятьдесят, карманного формата, в твердой обложке кирпичного цвета. На титуле значились выходные данные: «Москва, Госюриздат, 1957 год». На оборотной стороне книжки КэБ увидел наклейку интернет-магазина, датированную ноябрем 2011 года. Недавно приобрела, отметил профессор, значит, понадобился справочник.

– Надо же, – проговорил он, – у меня такого нет. По сегодняшним меркам раритет.

КэБ пролистнул несколько страниц с карандашными рисунками, содержащими описание деталей воровской фомки, ножа-финки, анатомических частей человеческого тела и многого другого. Находка заставила задуматься: «Обстоятельная дама эта Каретная». Он вслух поделился своим наблюдением. Рассказов с удовольствием подхватил:

– Настоящая профи.

Продолжая листать справочник, Кирилл Борисович наткнулся на листок перекидного календаря от 25 декабря прошлого – 2010 года.

На его оборотной стороне обнаружилась сделанная гелевой ручкой надпись: «КДЛ» и далее через запятую: «Марина», «Что дальше?». КэБ покрутил листок в руках и вложил его обратно в книжку, которую вернул на полку.

Максим тыкал в кнопки клавиатуры, скользил взглядом по экрану в поисках любой ниточки, за которую можно было бы потянуть клубок. Кирилл Борисович между тем открыл одежный шкаф-пенал. Кроме трех болтавшихся на поперечной перекладине плечиков под одежду, ничего не нашел.

– Здесь не убирали? – решил он выяснить у Рассказова, присевшего на стул у двери.

– Нет, я распорядился ничего не трогать. Мало ли!

– А вам не кажется, здесь пустовато для рабочего кабинета? Ни личных вещей, ни деловых бумаг… Такое ощущение, что их вынесли…

Редактор помотал головой:

– Похоже на то…

– Но кто это сделал? Сама Каретная? Или кто-то посторонний?

– Не знаю, что и думать…

Максим между тем оставил компьютер в покое.

– Ничего не обнаружил, – доложил он обоим. – По-моему, все основательно подчищено.

– Несуразица какая-то, – Кирилл Борисович повернулся к Рассказову, – ваша Каретная загадала трудный ребус.

Искать больше, в общем, было негде. Кроме… ящиков стола. КэБ попросил разрешения у Рассказова заглянуть внутрь. Тот кивнул:

– Чего уж там, давайте. Ройте по полной.

Максим уступил шефу стул. Кирилл Борисович начал с нижнего ящика. Стопка писчей бумаги. Немного… В среднем нашел нераспечатанный канцелярский набор. Повертев его с разных сторон, положил находку на место и задвинул бесполезный ящик. Оставался последний шанс. Верхний ящик и вовсе оказался пустым, не считая трех ручек. Гелевой среди них не оказалось.

– Кажется, все. Скажу так, Альберт Николаевич. Это кабинет, хозяйка которого собиралась съехать… Из личных вещей обнаружен «Справочник следователя»… Ни гребней, расчесок или заколок, указывающих на то, что здесь до недавнего времени работала женщина. Ровным счетом ничего…

Он разочарованно поглядел на главреда.

– Да, вот еще что. Не подскажете, с кем из сотрудников дружила Каретная?

– Не уверен, что у нее вообще были подружки или друзья… – хмыкнул Рассказов.

– А была ли в ее окружении некая Марина? – спросил КэБ, вспомнив о надписи на календарном листке.

– Есть такая. Маринка Белоглазова – наш администратор. Поговорите-ка с ней, они общались. Ее сегодня нет, приболела, но я дам номер.

Гости стали прощаться с главным редактором. Последовали приличествующие в таких случаях слова благодарности, поздравления с наступающим Новым годом и пожелания успехов…

– Вас не затруднит информировать меня? – обратился Рассказов к Хабарову.

– Непременно, – заверил Кирилл Борисович.

Они вышли на улицу. Припорошивший город свежий снег искрился на солнце миллионами сверкающих кристалликов.

– Давай постоим, – попросил КэБ, – мне нужно отдышаться после здешних копчено-квашеных ароматов. Одно непонятно, как чистюля Каретная могла работать в этих «авгиевых конюшнях»? – Кирилл Борисович несколько раз втянул носом холодный воздух камской зимы. Вдох – выдох, вдох – выдох… – Скорее всего, она специально отгородилась от этого «розария», а редактору наплела, что ищет в уединении творческого вдохновения. Я бы так же поступил…

Максим терпеливо наблюдал за дыхательной гимнастикой шефа.

– Вы прямо как йог. – Затем без всякого перехода предложил «подбить бабки».

– Подвести итоги, – поправил его профессор, – начну, пожалуй, с кабинета. Его осмотр почти убедил меня, что смерть Каретной не была случайной. Это она сама вынесла все вещи. Но для чего, сказать пока не могу… Может, нанюхалась в редакции и решила уволиться и оттуда? Шучу… Принимая в расчет, что с ней произошло, причина была посерьезней…

– Только не ругайте меня. – Макс, переминавшийся до того с ноги на ногу, скинул с плеча рюкзак, расстегнул молнию и извлек толстый блокнот в сафьяновом переплете с тиснением «Каретная – Говорит Камск».

– Что это?

– Думаю, ежедневник Каретной.

– Где ты его взял? – На скулах Хабарова заходили желваки.

– Спер с редакторского стола, – с виноватой улыбкой ответил Максим. – Рассказов его не скоро хватится. Разве можно что-то найти в его бардаке. А я тем временем изучу и верну…

– Кто же так делает? Доказательства, изъятые с нарушением закона – доказательствами не являются! – рявкнул профессор. Он вышел из себя, сопровождая возмущение фразами: «ну и ну», «вот это да», «кто бы мог подумать».

– Шеф, вы так-то тоже не следователь. Все, что найдете, – уликами не является.

– Еще учить меня будешь! Я просто в шоке! Ты… – КэБ задохнулся от нахлынувших эмоций, – авантюрист!

– Кирилл Борисович, а ваше надуманное выдвижение в ректоры, разве не авантюра? – защищался Макс.

Эти слова возымели эффект и заставили профессора немного поостыть.

– Это всего лишь розыгрыш, понимаешь? А ты стащил чужую вещь. Да как ловко! И когда ты только успел?

– Когда мы пошли смотреть кабинет Каретной. Схватил, сунул в рюкзак. Одно движение…

– Догадываюсь, откуда эти навыки… А я все не мог взять в толк, почему ты пялишься на стол Рассказова? Не представляю, как ты вернешь ежедневник, но найдешь способ. А пока, – нехотя сказал он, – изучи его содержимое. Обрати внимание на повторяющиеся записи, и нет ли там чего насчет медицины? Не поймешь эту Каретную. То она хворала, то была здорова… Кому верить? Запутала всех эта любительница детективов…

«Мы видим преступление везде», – вспомнил он слова в настенной рамке. Это что, жизненный принцип? Не заигралась ли она в криминал? Раздобыла какую-нибудь информацию, начала копать да и влипла в историю… Она ведь была въедливой – так, кажется, ее охарактеризовал Рассказов.

– И как ежедневник оказался у него? – подбросил в его рассуждения новую загадку Максим.

– И это тоже… Каретная экстренно уволилась с журфака, полагаю, без огласки решила уйти из редакции. Рассказов смутился не меньше нашего ее пустому кабинету, заметил?

– Да, на глазах сник… А не мог он ей помогать?

– Если она планировала уходить из агентства, почему не прихватила ежедневник? Подчистила кабинет до мелочей, а собственные записи, фактически хронологию последнего года своей жизни, оставила? Не клеится одно с другим.

Профессор и аспирант кружили по центру города.

– Будем завершать, я замерз. – Кирилл Борисович зябко поежился. – Твоя задача основательно порыться в блокноте. А я поговорю со знакомой Каретной, с той самой Мариной! Auf Wiedersehen, mein Freund.

Глава 9

Тридцатого декабря пришел министерский приказ об увольнении ректора Камского университета. «В связи с достижением предельного возраста», – гласила казенная формулировка. В тот день Кирилл Борисович случайно оказался на факультете – подменял внезапно приболевшего заведующего кафедрой. Эфирова, не таясь, обвинила Хабарова: «Это он по вашей милости заболел», – вперилась она в него немигающим взглядом. Наверное, так перед атакой сова смотрит на полевую мышь. А затем с наигранным сочувствием к завкафу добавила: «И все из-за вашего эгоизма».

– Прекратите нести чепуху, вы мне надоели, – без церемоний ответил Кирилл Борисович.

Не ожидавшая отпора Эфирова на миг оторопела, затем сорвалась с места и с всхлипываниями кинулась в коридор. На кафедре воцарилась тишина. Лаборантка, орудовавшая маникюрной пилкой, от волнения поранила палец. Присутствовавшие коллеги, пряча улыбку, потупили глаза, а сидевший в углу доцент Бояринов, бывший номером три в кафедральном табеле о рангах, незаметно для остальных в знак одобрения поднял вверх большой палец. Хабаров в ответ подмигнул ему. «Я не одинок», – обрадовался он.

Взбудораженный новостью юридический факультет гудел как пчелиный улей. Или как осиное гнездо – оба сравнения точно соответствовали обстановке. До Хабарова доносились обрывки разговоров. Все сошлись во мнении, что увольнение заслуженного человека, руководителя с большим стажем работы накануне праздников по меньшей мере бестактно. «Поздравили, называется», – разносился голос Эфировой по коридору. Ее поддержал дружный хор:

– Это в духе нашего времени.

– Сейчас никого не ценят.

– Отблагодарили человека.

– Какое свинство!

Когда Кирилл Борисович проходил мимо кучки обступивших Эфирову адептов, все притихли.

– Глядите, самовыдвиженец пошел, – прошипела вслед доцент.

Он даже бровью не повел. Только подтянул и без того плоский живот да пошире расправил плечи, демонстрируя уверенность в себе и в завтрашнем дне. Как и подобает перспективному кандидату на выборную должность!

Зачет в группе заочников прошел организованно, а главное быстро – все торопились по своим делам. Кирилл Борисович спешил на встречу с подругой Каретной, студенты – отмечать наступление Нового года. Судя по разговорам, они намеревались пойти в ближайшую от факультета пиццерию.

Это была обычная группа, каких КэБ за время своей преподавательской карьеры повидал сотни.

Заочники отвечали вполне сносно, пока один из них не допустил ляп. Перечисляя основоположников криминалистики, он назвал австрийца Ганса Гросса «первопроходимцем» этой юридической науки.

КэБ подумал, что ослышался.

– Как? Повторите…

– Первопроходимец…

Отсмеявшись, профессор поправил: «Первопроходец».

На лице ничуть не смутившегося студента читалось: «Какая разница?»

Отпустив его с миром, Хабаров поспешил на встречу с Мариной Белоглазовой.

Еще вчера он звонил ей, и они договорились увидеться в обеденное время в кафе торгового центра неподалеку от агентства. Ее пришлось немного поуговаривать: «Это поможет пролить свет на смерть Каретной». Однако сработал, главным образом, другой аргумент.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.