Эллина Римовна Наумова
Секрет моего начальника

© Наумова Э.Р., 2022

© «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

Дочь
12 июня

Все-таки для того, чтобы завести дневник, нужно впасть в определенный градус сентиментальности. Сегодня двенадцатый день шестого с начала года месяца. Впервые я сделала дневниковую запись в двенадцать лет. Через шесть лет закрыла эту бумажную исповедальню. Потом вернулась в нее на два года. Наконец, решила, что жить интереснее, чем анализировать и описывать жизнь. Это была банальная ложь. На самом деле мыслей о вселенских проблемах в голове роилось все меньше, а бытописание вгоняло в депрессию. Я бесконечно повторялась, жалуясь на судьбу. Дневник становился перечнем неудач, о которых надо было забыть поскорее и навсегда. А я закрепляла свое отчаяние на бумаге, да еще и перечитывала, чтобы вспомнить, как страдала.

Но прошло двенадцать лет, и я снова готова писать от руки, отдаваться подзабытому занятию при свете все той же настольной лампы. Наверняка оно окажется скучным, как любой ритуал. Но я выдержу. Мне бы только не сойти с ума дома с мамой. Ведь даже перекличка чисел шесть и двенадцать слегка отвлекла, удержала на самом краешке тоски. Поэтому не исключено, что идея возродить дневник сработает. Главное – излагать мысли покороче и не умничать. Просто констатировать – этот день начался и прошел, он был, и я его действительно прожила. А то как-то сутки повадились ускользать из памяти – едва вспоминаешь пару событий недели, если не месяца. Надо возвращаться в разум: там спокойно, надежно и безопасно. Да и некуда мне больше податься. Я из тех, у кого все всегда только в голове и никак не материализуется в банковский счет и недвижимость. Кажется, совсем недавно я этим гордилась. Нет, тогда это звучало иначе: «Я из тех, у кого все в голове и вот-вот материализуется в успех»…

Может, дневник мне все-таки не нужен? Я не хочу копаться в себе. Я хочу, наконец, быть собой довольной. Не вина моя, а беда в том, что для этого мною должны быть довольны люди. Мне противопоказано одиночество.

Так, кажется, пора напомнить себе, что я по жизни оптимистка. Просто расписываюсь трудно. А потом само идет – не остановишь.

Дочь
13 июня

Итак, мой первый дневник был тетрадкой, которую мама не использовала на последнем курсе университета. Увидев обложку, похожую на исцарапанную черную клеенку, я удивилась:

– Ты настолько ненавидела лекции или лектора, что купила такое для демонстрации своих чувств?

– Обычная тетрадь – девяносто шесть листов в клетку. Самая дорогая, кстати. Еще темно-коричневые такие были, – сказала мама. – Чаще пользовались более дешевыми – сорок восемь листов и картонная обложка. А разноцветье и разнообразие писчебумажных товаров накрыло нас в твоем школьном детстве.

– Нельзя писать в таких уродинах. Ни во что светлое не поверишь, если откроешь. Можно я возьму ее себе?

– Конечно. Мне-то уж точно не пригодится. Рука не поднимается выбросить чистую бумагу, вот и пролежала столько лет в ящике. Но ведь заинтересовала тебя, правда?

Мама явно радовалась, что пристроила свою тетрадку. Нет, иногда она не тянула на взрослую. Если бы не пыталась ею быть и не упорствовала в своей непогрешимости, наши отношения сложились бы иначе. Я давно сообразила, что девчонкой она была отличной. Почему из нее получилась такая черствая женщина?

Вечером я ушла в свою комнату делать уроки. Это было время, когда мы с мамой отдыхали друг от друга. Поэтому я не спешила заканчивать: читала книжки, быстро расправившись с учебниками. А она – о, чудо! – не раздражалась из-за моей медлительности. Наоборот, чем дольше продолжалось сидение за закрытой дверью, тем лучше становилось мамино настроение.

Теперь я собиралась не только читать для себя, но и писать. Мрачная старуха в черном, которая когда-то была юной советской тетрадкой, вызывала уважение и робость. Она очень долго хранила чистоту своих листов – давно капитализм на дворе, рынок, конкуренция, и дочь купившей ее студентки выросла и обучена грамоте. Мне предстояло торжественно начертать на первой странице какую-нибудь букву. Исписать эту самую страницу и все остальные. Я поежилась и аккуратно вывела на не слишком белой и гладкой бумаге: «Здравствуй, дневник! Рада с тобой познакомиться. Меня зовут Арина Савельева, мне двенадцать лет. Учусь в школе, почти отличница. Почти – из-за математики. Постараюсь не заполнять тебя глупостями. Но вообще-то я не знаю, с какой стати оправдываюсь. Если бы я не попросила, ты так и остался бы лежать в ящике, и мама тебя выбросила бы рано или поздно».

Казалось, дневник поставлен на место раз и навсегда – он просто вместилище моих гениальных рассуждений. Но почему-то со всеми последующими я тоже здоровалась и вежливо представлялась каждому. И вот передо мной неописуемо стильная и яркая красавица с белоснежными глянцевыми листами. Тетрадь, о которой даже я, ценительница хорошей бумаги, могла бы сказать: «Перебор. Она самодостаточна без записей. Ее жалко пачкать чернилами». Специально выбрала такую, чтобы не попасть в обычную дневниковую колею. Правда, я не собиралась этого делать. Я продержалась до конца второй записи. Но не могу больше. Здравствуй, дневник! Меня зовут Арина Савельева. Мне тридцать два года. Отвечаю за связи с общественностью маленькой, но богатой частной фирмы.

Вернее, она – отделение большой международной фирмы, но люди так тщательно скрывали родство этих организаций, что, по-моему, сами уже слегка запутались, что там чье. Солидное название моей должности означает, что я единственный референт трех начальников. Вернее, двух, третий там на подхвате – занимается внутренними делами, не выступает на семинарах и не дает интервью. Я пишу тексты выступлений на русском, перевожу, если надо, на английский и с английского. Еще заказываю рекламу, которая для начала должна понравиться все тем же разным по возрасту, интеллекту и темпераменту мужчинам. А потом заставляю творцов перекраивать одобренный заказчиками вариант, чтобы в нем мелькал хоть какой-нибудь смысл. Поэтому творцы меня ненавидят. Но все же меньше, чем начальники, которым аплодисменты после старательно вызубренных и отрепетированных со мной речей показались жидкими.

Ладно, дневник, познакомились. Ты шикарный, я тоже ничего. В конце концов, кто за тебя заплатил? Меня продавщица спросила: «В подарок? Упаковать соответственно?» Если учесть, что тебе полагается фабричная коробка, то она имела в виду цветную бумагу и ленточки. Сильное впечатление ты производишь. А я небрежно ответила: «Нет, пакета достаточно». Так что жизнь удалась, ох, удалась. Надеюсь, ты понимаешь, что это ирония? Впрочем, главное, чтобы я понимала, а то иногда чувство юмора сбоит от нынешней жизни.

Мать
13 июня

Моя дочка снова взялась за бумагу и ручку, чтобы преобразить неуютную реальность. Выписывание слов остужает кипящие эмоции. Каждая строчка выносит переживания из человека в тетрадь. Наверное, поэтому дневники бессмертны: мало кто умеет «выбросить из головы», «начхать с десятой вышки», «плюнуть, растереть и двигаться дальше». Нужна какая-то корзина для того, что обязательно станет мусором, но человек пока об этом не догадывается. Дневник – часть европейской медитации, постепенного, поэтапного отрешения от боли или тревоги. А заодно и историческая хроника.

Но уже видно – это снова будет мрачная писанина. Юмором моей девочки с детства был сарказм, так что единственная ее усмешка терялась во множестве ее же гримас отвращения. И еще она боялась выражаться просто. Ясно, что в юности человек выпендривается, прежде всего, перед самим собой. Но вряд ли Арина сильно изменилась.

Я печатаю в ноутбуке и пародирую дочь. По-моему, абзац вышел не менее сентиментальным, чем ее начало про «магию чисел». Что дальше? Здравствуй, дневник! Меня зовут Надежда Иннокентьевна Савельева, мне шестьдесят лет, я пенсионерка. По первому образованию – инженер, по второму – экономист. Работала главным бухгалтером на производственном предприятии – сначала частном, потом государственном.

Отлично помню, что дочь взяла у меня ту черную тетрадь через полгода после ухода моего мужа и ее отца к двадцатидвухлетней девке. Я в свои цветущие сорок ему в его дурманящие мозг пятьдесят оказалась не нужна. Сначала Арина выслушивала мои проклятия в его и разлучницы адрес сочувственно. А потом вдруг заявила: «Ни от чьей мамы муж не ушел, только от тебя. Как-то другие женщины держат мужчин, сохраняют семью. Но ты все время пашешь и никак не можешь похудеть. Если папа тебе не был нужен, то ты бы хоть обо мне могла подумать?»

Да, задним умом все крепки. Через десять минут после этих слов я уже понимала, что она защищалась от кошмара. Мы, взрослые, могли действительно возненавидеть друг друга и разойтись. А ребенок любил и маму, и папу, был хорошим, послушным, его просто не за что было бросать. И девчонка предпочла обвинить в разводе меня. Ошалев от детской глупости и жестокости, именно за эти десять минут я успела обозвать ее предательницей и дочерью предателя и влепить крепкую пощечину. Разумеется, потом я объяснялась. Мол, если бы не пахала, не содержала мужа в девяностые, он никогда не выбился бы из нищеты. Каюсь, с диетой и фитнесом затянула, но у меня было всего пятнадцать килограммов лишних, это не тот вес, который вызывает отвращение. Тем более что сам он далеко не атлет. Дочь хмурилась и брезгливо кривилась. Я от души извинилась. Но Арине понадобился дневник для того, чтобы изливать душу. Значит, она меня не простила. Простила ли отца, я не знаю.

Тот случай вправил мне мозги. Я мигом перестала буйствовать в разговорах с уже бывшим, но все еще что-то выяснявшим со мной мужем. И спокойно, но упорно жала в одну точку: «Милый, дитя не виновато в том, что ты меня разлюбил и расхотел. Оно не должно нищенствовать и пропадать пропадом из-за этого». И вообще, уйти от женщины – дело житейское. Но обездолить собственного ребенка может только подонок. Я постепенно угнездила в нем желание откупиться. У него уже подросли двое сыновей от той усиленно молодящейся теперь вертихвостки, но он до сих пор ежемесячно переводит нам с Ариной тысячу долларов. Вот уже двадцать лет я честно делю их пополам и кладу ее долю на ее счет, мою – на мой. Ни она, ни я до сих пор ни разу не воспользовались этими деньгами. Но то, что они у нас есть, придает обеим уверенности. Только не совсем понятно, в чем.

Как бы колюче дочь ко мне ни относилась начиная с подросткового возраста, она доверчивая и легкомысленная. Оставляла все свои дневники в среднем ящике письменного стола. А я их читала и не стыжусь этого. Когда ты одна отвечаешь за ребенка, любой ненавязчивый, то есть, в сущности, тайный, контроль за ним допустим. Я была в курсе проблем, которые возникали у Арины. И полагаю, по-умному направляла ее. Сглупила только однажды. В двадцать лет она решила переспать с сокурсником ради того, чтобы наконец лишиться девственности. Ее рассуждения были жалки: чистая девочка убеждала себя, что ей необходимо немного испачкаться и быть как все. Обычно я выдерживала паузу между чтением ее исповедей и якобы случайным заговариванием на больную тему. И в это время тщательно подбирала и обдумывала аргументы. Но тут запаниковала и грубо высказалась о некоторых дурах, которые готовы к экспериментам над собственным телом и душой, чтобы соответствовать чьим-то идиотским представлениям о возрастной норме. Она удивленно на меня посмотрела, ничего не сказала, но на следующий день я не нашла дневник не только в столе, но во всей ее комнате. Решила, что дочка поняла, откуда я черпала вдохновение для дружеских бесед с ней.

Мне было неуютно все эти годы. Не могла себе простить бездарности, с которой угробила единственный шанс иметь представление о том, что творится в голове Арины. Но вот она снова завела дневник, чтобы не сойти с ума от жизни со мной, снова кладет его в ящик стола. Пишет, что когда-то ее утомило бытописание, и ни слова о моем вероломстве. Забыла? Или тогда не догадалась? А я-то изводилась. Я-то твердила себе, что мы, родители, сами делаем все, чтобы у детей был повод плюнуть на наши могилы. Интересно, какие еще открытия мне предстоят? Я даже не знаю толком, что меня интересует больше – какой стала моя дочь или какой ей видится ее мать? В любом случае я тоже буду только писать. Разговаривать по душам поздно. Мы слишком долго не жили вместе, не сверяли реакцию на новое и не вспоминали наше отношение к старому. Отвыкли друг от друга, попросту говоря. Но тем острее я чувствую, что люблю ее. Это уже не активная действенная, а пассивная сострадательная любовь. Она глубже и нужнее мне самой, чем Арине. И даже вздумай я объяснить ей это, она не поймет.

Дочь
15 июня

Я уже жалею, что вернулась домой. Воистину: «Уходя, уходи». Вчера попыталась быть искренней, хотела доказать маме, что готова обсуждать все на свете. А то она недавно упрекнула меня в том, что я намеренно отмалчиваюсь и скрытничаю. В качестве первого откровения сказала: «Мамочка, это депрессия. Клиника, а не дурное настроение. Раньше поела, встала из-за стола и в отличной форме порысила по делам. Теперь же приходится ждать, пока возникнет ощущение сытости и готовности не то что рысить, а вообще шевелиться. Стоит съесть на полкуска больше, толстею. В общем, я теперь знаю, что такое пищеварение, и это меня сильно угнетает». Ждала сочувствия, поддержки в духе: «Все наладится, мы вместе, желудочные неприятности – это симптом, а не болезнь».

И что же я услышала? Передаю дословно: «Ариша, какая депрессия? Ты посмотри, в кого ты превратилась, пока жила одна! Забыла все, чему я тебя годами учила – клади в рот маленькие кусочки и тщательно пережевывай. А ты запихиваешь за щеку немыслимое количество еды и совсем не жуешь! Три судорожных движения челюстью, и проглотила все. Тут и у луженых внутренностей нет шансов остаться здоровыми». Спасибо, мамочка. Утешила. Оказывается, я жру, как скотина, и в этом моя главная проблема. Ну, о чем нам разговаривать после этого? Во всем, что со мной случается, буду виновата я сама.

Мама и к себе подходит только с этой меркой.

Мне кажется, она даже замуж после развода с папой не старалась выйти, потому что думала, будто причина его измены и ухода в ней. Не хотела второй раз наступать на те же грабли. А это неправильная точка зрения. Пагубная. Глупо и однобоко не учитывать мир вокруг, который не слишком дружелюбен. Нельзя не замечать, что иногда у одних просто нет шансов, а у других есть.

Мать
16 июня

Никак не могу смириться с тем, что дочь запросто называет меня не просто не правой, но глупой. А у моей умницы с детства нежный желудок, только она об этом забыла. И я не могла сказать ей, что он уязвим и первым сигнализировал о… возрасте. Да, милая моя, тебе четвертый десяток, через девяносто дней исполнится тридцать три. Пока ты мнишь себя юной девочкой, организм живет по законам физиологии. Питалась кое-как несколько лет самостоятельности, безрассудно глотала таблетки и шла на работу вместо того, чтобы дня три отлежаться дома с гриппом, и вот результат. Удивительно, но чем позже они взрослеют, тем раньше у них проявляются всяческие нелады со здоровьем, которые к доктору еще не ведут, но настроение уже портят. А ведь я обязана сказать дочке, что в «за сорок» ей уже не удастся изменить привычки, или она заплатит за это слишком высокую цену – узнает настоящую депрессию. Начинать надо сейчас.

Процитировать Бальзака, что ли? Он писал, что женщина начинает стареть в двадцать три года. Но заранее знаю ответ: «Раньше продолжительность жизни была небольшой из-за плохих медицины и фармакологии, сейчас все иначе». Что все? Именно после тридцати меня саму терзал гастрит, одной моей подруге удалили желчный пузырь, у другой вдруг забарахлили почки. Мы добросовестно лечились. Но через десять лет все повторилось в более тяжелых формах. Снова врачи колдовали, снова передышка до пятидесяти, потом до шестидесяти… Что будет дальше, я стараюсь не представлять. Но как, как донести до незамужней и бездетной молодой женщины то, что она уже не слишком молода? Решусь – обидится. Значит, буду нудить про правильное питание и консультацию с врачом хотя бы раз в год. И опять ей со мной станет невыносимо скучно. Мне с самой собой тоже не очень интересно, потому что «ничего нового под солнцем», но куда ж деваться.

Ну а когда я прочитала ее версию причин своего одиночества после развода, едва не задохнулась от возмущения. Это я-то не пыталась устроить личную жизнь, быстро сбросив проклятые лишние килограммы, подтянув первые морщины хорошим кремом и гимнастикой для лица и шеи? Да я минимум дважды могла выйти замуж. Не исключено, что больше, просто дочке было тринадцать, и нужно было быть абсолютно уверенной в порядочности мужчины, прежде чем вводить его в дом.

Первый раз мне очень хотелось утереть нос бывшему мужу, доказать, что и я кому-то нравлюсь до желания сводить меня в ЗАГС. Желающий был приятным воспитанным человеком, ученым-микробиологом, старше на семь лет. Мы неплохо подходили друг другу, потому что часто смеялись вместе. Это, между прочим, большая редкость, когда чувство юмора сочетается. И что? Я приготовила отличный ужин. Он пришел знакомиться с моей очаровательной дочкой, а она начала нам обоим грубить так, как мне одной никогда еще не доставалось. Я старалась ее образумить и только подливала масла в огонь. Он пытался ее отвлечь и развеселить, но услышал, что она на такую дешевку не купится. Когда Арина наконец ушла в свою комнату, хлопнув всеми дверями на пути туда, ошарашенный мужчина сказал:

– Извини, Надюша. Я не был женат, у меня нет детей, и наверняка не получится расположить к себе эту девочку. Просто не знаю, что надо делать. Она явно травмирована моим появлением. И вряд ли согласится привыкать и терпеть, как мы с тобой. Еще наделает каких-нибудь глупостей, я себе этого никогда и не прощу. И ты мне не простишь. Мы с тобой стремились к комфорту, а очутились в адском дискомфорте. Я обязательно позвоню. Ты не расстраивайся.

Он не позвонил. А раз так, я не стала закатывать скандалов дочери. Объяснила, что хамить взрослым, не сделавшим ей ничего плохого, гнусно. И все.

Началась довольно унылая череда знакомств и прощаний. Оказалось, что у мужей моих подруг не пристроенных друзей ничуть не меньше, чем в молодости. И навыков сводничества никто не утратил.

– Откуда столько? – удивлялась я. – Иногда Арина говорит, что в Москве больше чем где бы то ни было незамужних женщин. А я ей всегда бодро отвечаю: «Неженатых мужчин в ней, родимой, тоже полно». Но не думала, что до такой степени.

– Ну, кто-то по второму кругу после развода бежит, кто-то хотел быть старым холостяком, теперь испугался слова «старый» и решил жениться, – усмехались подруги. – Ты отлично выглядишь, сама себя обеспечиваешь, живешь с уже почти взрослой дочкой в трехкомнатной. Завидная невеста. Не волнуйся, мы со швалью и пьянью не знаемся. Нормальные мужики, слегка измученные злыми женами, но уже отходят и верят в счастье.

Они не верили, они его просто хотели ощутить. И никак не получалось в одиночестве съемных студий или бабушкиных хрущевок. В первых приходилось жить тем, кто отдал все семье. Злые жены были еще и безжалостны по отношению к растратчикам лучших лет их жизни. Во вторых оставались те, кто благоразумно не женился и покупкой квадратных метров не заморачивался.

Женщины для секса без обязательств были у всех. Но мужчины хотели романов, чтобы бутон отношений на глазах превращался в цветок. Правда, один красавец чуть за шестьдесят мне так и сказал. Еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Беда в том, что для романа нужны деньги и время. Те, у кого были деньги, не располагали временем – то позднее совещание, то командировка. Тем, у кого было время, не хватало денег даже на приличное кафе. Я работала как проклятая. Кроме того, живя вдвоем с дочерью, не могла пригласить любовника к себе. А забегать к нему в обеденный перерыв или по дороге с работы было неприятно. Вроде и белье отличное надела, и волосы уложила, и накрасилась, но все равно ощущения свежести после часов офисной рутины не было. Что было? Усталая, все еще прокручивающая в голове свой рабочий день, врываешься к мужику, скидываешь одежду и прыгаешь в койку. Потом совершаешь те же действия в обратном порядке. В моем-то возрасте? При их-то весьма умеренной потенции? Ради чего? Чтобы твердить себе, что желанна? Сомнительная мотивация.

Поэтому до постели дошло только с Федором. Он вечно был занят, но редкие свидания оформлял щедро и явно с настроением. Я сказала Арине, что вынуждена буду иногда задерживаться часа на два-три после шести, иногда работать в субботу – начальство зверствует.

– Увольняйся, – предложила дочь.

– Не могу. Ты скоро кончишь школу, надо копить тебе на высшее образование.

– Папа же дает деньги.

– Их мало. Они есть, пока мы их не тратим. Нет гарантии, что он продолжит это благое дело после твоего восемнадцатилетия. Так что придется тебе поскучать без меня над учебниками.

Но девочка обладала каким-то нечеловеческим чутьем. Она звонила мне в самый неподходящий момент и спрашивала, какой лоток разогревать в микроволновке, где ее черные джинсы, серая футболка, батарейки, какая-нибудь книга… Я рычала, просила не отвлекать, Федор морщился. И однажды пробормотал:

– Оказывается, для романа нужны не только деньги и время, но и свобода. А если ты каждую секунду помнишь про свою ответственность за ребенка, то она исключается. Что делать будем?

– Кажется, ты уже решил, что будешь делать, – вздохнула я.

– Мне очень жаль, Надя.

– Мне тоже, Федя.

Узнав, что мы расстались, познакомившая нас подруга впервые в жизни орала на меня матом. Только через пару минут перешла на нормальный язык:

– Ты сумасшедшая? Арине четырнадцать. Еще год-два, и ты не увидишь ее дома, ей будет не до тебя. А потом она вообще уйдет жить к какому-нибудь парню. И ты останешься одна. Тогда повоешь на люстру вместо луны. В наши ли годы разбрасываться редкими экземплярами без импотенции? Тебе и так везет с мужиками, а уж Федор – подарок судьбы. Она не любит, когда от ее даров отказываются. Ну, приструни ты девчонку, объясни ей все, как взрослой.

– Да не поймет она, пока сама не окажется разведенной бабой моего возраста! – крикнула я и заплакала.

Дочке исполнилось семнадцать, мне сорок пять. И я влюбилась в единственного мужчину, который не вспомнил про «ягодку опять», узнав, сколько мне лет. В юности с будущим мужем я ничего подобного не испытывала, хотя жить без него спокойно больше часа не могла. Оба пропускали лекции, заваливали сессии, кое-как пересдавали. Учиться начали, только когда поженились. Гордо доказали, что не были идиотами, просто так сложилось. И все же это был не тот накал, что с Ильей. Одно дело, когда мальчик с девочкой целуются, вместо того чтобы зубрить к экзамену. Другое – когда два взрослых человека лгут на работе, что температурят и чихают, получают добро на три дня отсутствия, уходят из дома якобы трудиться и восемь часов не отрываются друг от друга в съемной однушке. И разговаривают взахлеб обо всем на свете. Нам было интересно, что мы думаем по любому поводу. Мы хохотали от радости, когда мысли совпадали.

Илья разводился с женой, я впервые твердо заявила Арине, что буду отвечать на ее звонки и эсэмэски, только когда они не мешают коллегам и мне самой. Она готовилась к ЕГЭ с несколькими репетиторами и в кои-то веки была слишком занята, чтобы капризничать. Мы с ним настолько тосковали друг без друга, что решили жить у меня, а когда он окончательно освободится, расписаться. На сей раз я готовила дочь загодя и тщательно. Объяснила, что, как и ее отец, имею право на вторую любовь, раз первая не задалась. Что я не только мать, но и женщина, и мне необходимо именно мужское внимание. Что в сорок пять найти мужа в России – это чудо. Что она, в сущности, уже выросла. И скоро множество собственных дел и забот не оставят ей времени на прежнее неторопливое общение с мамой. Что я ее любила, люблю и буду любить всегда: она проросла в душу, сердце, мозг, без нее меня нет.

Арина отмалчивалась, но глаз не отводила. Я почитала ее дневник – ни слова о предстоящей встрече. Подумала: «Илья не может ей не понравиться. Он симпатичный, остроумный, тактичный, умеет слушать. Мы любим друг друга, и это видно. У него двое детей отучились в университетах, для него школьница-выпускница сюрпризом не явится. Все получится, все будет хорошо. Стоило ли нам встречаться и влюбляться до беспамятства, если не суждено быть вместе? Не стоило». И я успокоилась.

Настала заветная суббота. Арина поздоровалась и стала вести себя как нормальный подросток, которому мама и ее гость в общем-то до лампочки. Кратко отвечала на вопросы и поглядывала на дверь. До тех пор, пока Илья не намекнул, только намекнул, что мы хотим быть вместе, но не собираемся ущемлять ее права и мешать ей. Сказал:

– Нам некуда торопиться, узнаем друг друга постепенно и не заметим, как все окажется на своих местах, будто всегда так и было. Главное, что намерения у всех самые добрые.

И тут дочь буквально завопила:

– Кто вы такой, чтобы претендовать здесь на какое-нибудь место? Любовник мамы? Ну и оставайтесь им на здоровье! Часть этой квартиры моя, и я против вашего присутствия. Категорически против!

Мы не успели сориентироваться из-за этого неожиданного визгливого крика. Арина же и не думала понижать голос. Он стал захлебывающимся и сообщил, что ее папа вот-вот вернется домой. Он совершил ошибку, поддался искушению, но он нас с ней очень любит, просто ему неловко говорить об этом со мной. А с дочкой он все обсудил, и она его ждет со дня на день. И я буду счастлива, что не надо искать ему замену, потому что дороже этого мужчины для меня никого не было, нет и не будет.

– Опомнись, жена недавно родила ему мальчиков-близнецов, он доволен и возвращаться не собирается, – попыталась образумить ее я. – Смирись с этим, доченька. И прекрати, наконец, хамить. А то мне очень стыдно за то, как я тебя воспитала.

– Нормально воспитала. Я тебя спасаю, а ты не понимаешь. Стыдно должно быть вам, Илья!

– За любовь к твоей маме? – изумился он.

– Какая это любовь? Просто кратковременная страсть к женскому типу, который был распространен в вашей юности, а теперь вышел из моды. Худенькая невысокая большеглазая брюнетка с короткой стрижкой без укладки. Женитесь сдуру, через год сосчитаете все ее морщины и заведете молодую любовницу. А она останется для разговоров по душам в лучшем случае.

– Ты меня не знаешь. – Илья разозлился, и это настораживало.

– И не хочу знать. Мои одноклассники регулярно видят своих отцов и отчимов с телками, которые им в дочери годятся. А жены, ровесницы мамы, все терпят, потому что никого не найдут взамен неверных мужей. Только мама терпеть не будет. Жестоко второй раз заставлять ее разводиться, любя. Она мне в первый раз заявила: «Если любишь, надо отпустить». Наивная. Будто без ее согласия человек не уйдет. Да я же сказала, вы трахайтесь, держитесь за руки, сияйте глазами, как прожекторами. Только не здесь. Это в принципе тошнотворно выглядит в ваши годы.

Впервые в жизни мне захотелось реветь и лупить ее всем, что под руку попадется. Но тогда плакала она – некрасиво, громко и жалобно.

– Так, давайте прервемся. Для одного раза вполне достаточно, – утомленно сказал Илья. – Мы выяснили, что намерения у Арины благородные, просто взгляд на человеческие взаимоотношения довольно циничный. Успокаивайся, девочка, отдыхай в частично твоей квартире. А мы с Надей поедем ко мне и поговорим.

В машине он извинился за то, что помолчит до дома. Я была ему благодарна – обсуждать случившееся не было сил. Мысли растекались, не сформировавшись, и противной холодной капелью долбили мою несчастную голову. Так, как тогда, мы друг на друга еще не набрасывались. Близость без единого слова мнилась важнейшим актом самосохранения: если не исполним все, чему научились за жизнь в разных постелях, умрем немедленно. Исполнили. Остались живы.

– А девчонке впору спасибо говорить, – промурлыкал Илья. – Такого у меня никогда не было. Я в нирвану, все.

– Я с тобой. Там места много, – вырвалось у меня.

– О да, грустная моя радость, – пробормотал он.

Мне показалось, что мы оба потеряли сознание. А когда очнулись и немного бестолково ласково пошептались, он заговорил первым:

– Наденька, Арина так и не изжила за пять лет горе после ухода отца. Вряд ли она действительно ждет его возвращения. Зато истерически боится потерять еще и тебя. Твое замужество для нее – то же самое, что его женитьба. Предательство дочери. Она тебе уже говорила, что не просила себя рожать?

Я уныло кивнула. И каким-то дурацким робким тоном спросила:

– Что делать?

– Ждать, когда поумнеет, – вздохнул Илья.

– Виновата во всем я. Не смогла воспитать доброго ребенка. Может, поставить ее перед фактом: ты живешь с нами, а она может делать, что хочет?

– Думаешь, мне такая жизнь в радость? Когда на глазах ломается юная девочка? Когда она ненавидит меня и тебя? Кстати, мои собственные дети тоже не молчат по поводу развода. Оба на стороне жены. И ни в чем ты не виновата. Учти, дочь только наполовину мать. А наполовину отец. Генетика упрямая штука.

Он был прав. Я была ему признательна за бережное отношение к Арине. Мне стало неловко не только за нее, но и за себя. Илья впервые упомянул, как трудно ему дается развод. Я упускала это из виду. Думала, если он влюблен в меня по уши, то прежняя жизнь не считается. Что поделаешь, муж именно так и бросал нас с дочкой – лихо, весело, торопливо. У Ильи все было иначе. Из уважения к родительским тяготам я его поцеловала, он ответил. Больше о детях мы не говорили.

В последующие дни мы вообще твердили друг другу одно слово: «Люблю». Он как с цепи сорвался. Поначалу я заподозрила, что эффект обеспечивает «Виагра». Но пара неожиданных столкновений в городе с торопливым: «Успеем ко мне забежать?» мои подозрения рассеяли. И тогда я удивилась. Возникло такое же ощущение, как при злости в его голосе, когда Арина предрекла, что, женившись, он будет считать мои морщины. Казалось, после того, что она уже наплела, сердиться именно на эту фразу было не обязательно. И тут мне начало казаться, что он каждый раз выкладывается, словно в последний. Вот-вот силы иссякнут, захочется отдохнуть от секса не по возрасту, и тогда я услышу что-то вроде просьбы на время прекратить свидания, чтобы обдумать, как нам жить дальше. Но завод все не иссякал. И я почти успокоилась.

Но однажды Илья после способной унять любые неприятные подозрения близости отвез меня домой и в машине душераздирающе грустно сказал, что возвращается к жене. Его дочь была беременна, и ему вдруг захотелось, чтобы у внука были дедушка и бабушка, которые навещают его не по отдельности, а вместе. И еще, раз уж моя Арина не может принять его, то и гробить наши с ней отношения он права не имеет. В общем, любовь со мной – лучшее, что было в его жизни, однако запоздала она лет на десять.

Как водится, я не сразу уразумела, о чем он. Забыла и про предчувствия, и про секс на износ. Просто не способна была взять в толк, как он будет мириться с женой за шаг до развода. Неужели верит в ее прощение? Чуть не ляпнула, что готова остаться его любовницей. И лишь тогда начала соображать. Илья был умен и расставался со мной идеально. Он привел мне те аргументы, против которых не было возражений. Потому что я сама рассказывала ему, что никогда не сплю с женатыми мужчинами. Стоит представить себе грустную женщину, разогревающую такому ужин где-то в городе, и страсть испаряется, будто лужа с разогретого зноем асфальта. Остается только немного грязи на дне, но и она потом высыхает. А одна моя приятельница после ухода мужа, наоборот, блаженствует, когда очередной ее голый трофей звонит жене и шепчет, мол, начальник, идиот, никак не заткнется, фонтанирует бредовыми идеями, так что ложись спать, дорогая, утром все расскажу подробно. Еще я болтала, что взрослым детям можно объяснить, почему расстались мама с папой, как они живут в других семьях, а крохам внукам нет. И печалилась о неизбежном выборе между мужчиной и ребенком, на который обречена любая из нас. Итак, отказаться ото всех своих слов разом было немыслимо. Кое-как выдавила из себя, что, если у него не получится, я номер телефона менять не собираюсь. Илья поцеловал мне руку, обозвал незаслуженным им чудом и уехал.

Через месяц я с улицы заметила его за ресторанным столиком у окна с женщиной лет тридцати с небольшим. Судя по мимике и жестикуляции, он снова был влюблен. Я не пыталась выяснять, что там у него с женой и действительно ли его дочь готовилась к родам. Но пристукнуло меня этой сценой так, что, вернувшись домой, я сама не заметила, как начала разговаривать с Ариной. С момента ее подлой выходки молчала. А тут она спросила:

– Ты не заболела? Бледная какая-то.

И я ответила:

– Нет. Кстати, работа по двенадцать часов в сутки отменяется. Не тяну больше.

– И замечательно. Всех денег не заработаешь, часть из них все равно придется украсть, – неуклюже воспользовалась старым анекдотом дочь и тактично отвела глаза.

Мы стали жить как жили. Ночью я классически выла в подушку, днем ела глицин. Постепенно справилась с собой. От этого, как водится, стала не лучше, а хуже – циничнее, равнодушнее, злее. Самое мерзкое, что Илья забрал с собой мою удачу. Или себе. Наверняка она была ему очень нужна, чтобы привлекать девушек. Да нет, я понимаю, что несу чушь. Просто немного мистики оживляет чувства. Боже, как я хочу чувствовать хоть что-нибудь, а не осознавать все подряд. На самом деле, похоже, меня накрыло всеми прожитыми годами, как взрывом. Я неожиданно заметила, что на меня перестали смотреть мужчины. Не с интересом, а вообще. И не только они. Юноши и девушки, бегло издали взглянув, обозначали, казалось бы, энергичную, с прямой спиной, ухоженную и модную женщину как пустое место. Меня донимало неприятное ощущение, что я существую только для своих ровесниц, и то мимолетно. Я слилась с толпой для всех. Эта напасть, честно говоря, оттеснила Илью. Бывало, обмылком некогда ароматного фигурного куска проскальзывала тощая мыслишка, что ничего этого со мной не случилось бы, останься мы с ним вместе. А если случилось, я бы не заметила. И лишь тогда во мне включился привычный комплекс: винить некого, кроме себя.

Пожалуй, с тех пор я не испытывала такой растерянности, как сейчас. Мы с дочерью жили бок о бок, каждый день общались глаза в глаза, у нас должны быть общие воспоминания. Но мы обитали в разных мирах. Их не слить воедино. Арина уверена, что я не вышла замуж, не желая повторять свои собственные ошибки в первом браке. Знала, что они были, какие именно, не поняла, и струсила. Я уверена, что она неуемным подростковым хамством распугивала моих женихов, а у меня не было сил ее приструнить. И тем более я не могла заставить их ждать, когда она поумнеет или смирится. Люди не обращают внимания на свой рассвет – малы еще. Они мечтают о полдне, для них солнце в зените равно им самим в зените. Сейчас это состояние можно растягивать с шестнадцати до тридцати шести. Но закат все равно наступает. И мои мужчины решили спокойно насладиться его красотой, не упустив ни минуты, ни секунды, изредка веря, что это и не закат вовсе, а рассвет. Чем черт не шутит. Они так же, как и я, нуждались только в желаниях и чувствах. Скандальная чужая девчонка наслаждению мешала. Вот и все.

Но интересно, мы с Ариной хоть что-нибудь помним одинаково?

Дочь
19 июня

Три дня ничего не писала, хотя давала себе слово ежевечерне формулировать смысл дня. А если он бессмысленный, этот самый день? Я снова вязну в маминой заботе – она вытирает пыль, готовит, накрывает на стол, не разрешает мыть посуду. Даже к стиральной машине не подпускает: «Оставь свои тряпочки в корзине, мне все равно завтра бельем заниматься». И все у нее как-то играючи получается. Но то ли я совсем чокнулась и выдумываю, то ли в самом деле ее трудовые подвиги отдают коварным хорошо спрятанным в них упреком. Дескать, я все делаю, чтобы освободить тебе время для личной жизни, а ты и не помогаешь, и не ходишь туда, где можно познакомиться с холостяками.

Так было всегда. Я поэтому и убралась из родного дома три года назад, чтобы, как говорится, самой себя обслуживать. Чтобы стирать не в пятницу вечером, а в субботу утром, черт возьми! Чтобы выбрать и купить готовый ужин по пути из офиса – какой захочется, – разогреть в микроволновке и спокойно есть, глядя в трижды проклятый мамой экран компа. Или жевать и болтать по телефону, зная, что никто потом сутки не будет твердить о манерах и желудочном соке. Причем она хитро капает на мозги: только идеальное поведение обеспечивает здоровое пищеварение. Иначе – смерть. И ведь, кажется, мама была права. Тяжеловато мне теперь даются приемы пищи. Нет, нельзя попадать под ее влияние окончательно и бесповоротно. Я просто боюсь съесть лишнее и растолстеть. Если честно, я всегда голодна, у меня всегда упадок физических сил. Надо сильно увлечься чем-нибудь, чтобы забыть о еде и раздражении от невозможности в любую минуту впиться зубами в горячий пирожок или холодное эскимо.

Между прочим, я и о ней думала, когда переезжала в съемную однушку. Женщина в отличной физической форме, здоровая, энергичная. Ей и то, что она мало ест, не в тягость, а в радость. Говорит, ощутила настоящую легкость, когда перестала зажирать стрессы. Ну почему я не в нее в этом смысле? Почему-у-у? И еще мама тогда увлеченно рассуждала на тему «последнего вагона»: пока женщина работает, она еще может найти мужа. И я, уходя, давала свободу не только себе, но и ей.

Ладно, дело прошлое. Наверное, я зря поддалась на ее уговоры и вернулась. Жила бы одна, шевелилась бы активнее, а не тонула в бесконечных: «Чайку не хочешь, доченька? Первая половина дня, можно и конфету съесть… Не бойся, это низкокалорийная речная рыба, а салат я только сбрызнула оливковым маслом…» Меня сейчас одно настораживает. Мама смотрит на меня пытливо, будто хочет что-то выяснить, но не решается. Последний раз с таким видом она интересовалась, не беременна ли я. Господи, неужели нашла бутылку? Я же спрятала ее в самый дальний угол самого невостребованного шкафчика в ванной. Пью из одноразовых стаканчиков, потом тщательно их мою, чтобы не пахло алкоголем, плотно заворачиваю в туалетную бумагу и запихиваю на дно мусорного пакета. Теперь она решит, что я конченая пьянчужка. И ей не докажешь, что бутылки сухого белого вина мне хватает на три недели. А если нервы на работе не треплют, то на месяц. Но дома я наливаю свои сто граммов в нормальный бокал, ложусь в ванну и не жду, что кто-нибудь будет ходить мимо все чаще и, наконец, крикнет: «Арина, с тобой все в порядке? Ты в сознании? Так долго и так бесшумно моешься, я изволновалась уже».

Это нечестно. Она думает, я не знала, что у нее за холодильником всегда стояла такая же бутылка вина? То есть у меня белое, а у нее красное. Фу, как можно его употреблять не под мясо, а в качестве самостоятельного напитка? Гадость же. И еще в банке для крупы лежала пачка сигарет. Мама всерьез полагает, что ей удавалось незаметно выпить и покурить на лоджии? Да, изредка, да, вероятно, по чуть-чуть, но ведь она это делала. А скрывала, потому что не хотела быть дурным примером для меня. И не стала таковым. Более того, я никотином не травилась, не травлюсь и травиться не собираюсь. В общем, сегодня допиваю свое утешительное французское и больше не покупаю. Найду работу, сниму квартиру по душе, тогда и отмечу. Все, до этих светлых пор у меня детокс.

Мать
20 июня

Не замечала, что бросаю на дочь пытливые взгляды. Надо же, глаза на самом деле – зеркало души? Меня все эти дни, когда она ничего не писала, болезненно интересовало, в одинаковом ли мире мы с ней жили и живем. Ответ я получила однозначный. В разных. Я готова была принять, что Арина блокирует воспоминания о моих попытках выйти замуж и своем ужасном поведении с мужчинами, которые пробовались на роль отчима. Неизжитая детская травма – родной папа от нее отказался. Мама двадцать лет бесплатно врачевала эту рану общечеловеческими доводами и собственными жертвами, но не преуспела. Теперь, наверное, психотерапевт за деньги лихо справится.

Оказалось, что вся наша жизнь в интерпретации дочери какая-то уродливая, кривая-косая. Вся, до мелочей. Я ей представляюсь одинокой бабой, засандаливавшей свой стакан красного и закуривавшей его, когда, наконец, утолкала ребенка. Во-первых, про цвет вина. «Фу… Гадость же…» В моей юности, детка, предпочитавшие белое куколки тоже считали себя очень благородными. Красное тогда вообще все презирали. Докатиться до него было проклятием и любого алкаша, и любой дамы. Только студенты не обращали внимания на эти условности. Потом выяснилось, что красное сухое полезнее для сосудов и гораздо менее калорийное, чем белое. Повзрослевшие и начавшие толстеть куколки заколебались и робко двинулись во вражеский лагерь. Но их место заняли молодые. И сохранилось прежнее деление на девушек высшего класса и остальных, которые могут не запивать стейк красным, а махнуть его просто так.

Ты будешь удивлена, Ариша, но я тоже предпочитала белое. И перешла на красное лет десять назад. Употребляла, ты права, по чуть-чуть по праздникам, чтобы они отличались от будней хоть чем-нибудь. А курила еще реже, когда неожиданно просыпалась среди ночи от ужаса, что старею. Грудную клетку сдавливало неведомыми пыточными тисками. Вот тогда я прокрадывалась в кухню за сигаретой, потом на лоджию… Не понимаю, как ты об этом узнала. Из подросткового любопытства обшаривала углы и шкафы? Дескать, не может быть, чтобы от ребенка ничего не прятали? Теперь вопросы себе задавать бессмысленно. Ответы могут быть такими, какие мне в голову никогда не пришли бы. Жаль, что спрашивать тебя еще бессмысленней. Вылазок в свою душу ты не потерпишь – самостоятельная женщина никому ничего не должна. Придется радоваться тому, что больше спиртного в доме не будет. В принципе, тоже хорошо. Потому что времена нас ждут трудные, судя по началу отношений лицом к лицу каждый день. У обеих есть повод для раздражения. Такое снимается только победой: либо дочь будет вести себя так, как хочется матери, либо наоборот. Если бы мне сколько-то лет назад сказали, что нас с Ариной не минует чаша сия, не поверила бы. Казалось, мы искренне доверяем друг другу. И любим. И дружим. Это должно было избавить нас от того, что сейчас творится. Но, видимо, через реку отделения детей от родителей есть только один брод с каменистым дном и ямами. Придется идти вперед, чертыхаясь и захлебываясь. Назад уже не вернешься.

Я предупреждала, когда девочка уходила: «Только не пей одна. С гостями – да, на вечеринке – пусть, в баре – ладно. Но ты еще не представляешь, каков соблазн расслабиться без свидетелей. И чем это грозит». Она неохотно пообещала. И разумеется, слова не сдержала. А я, как только за ней захлопнулась дверь, вылила свое вино в унитаз и выбросила сигареты. Теперь попытки улучшить себе настроение градусами становились для меня не менее опасными, чем для нее. Нет, гораздо опаснее. Потому что ей было тридцать, мне пятьдесят восемь. Я должна была обживать пустую и холодную территорию одиночества, искать места, куда можно сбежать, хоть ненадолго. И даже представить себе боялась эти вылазки – после них в своей норе должно было стать очень хорошо. Сначала в отчаянии думала, что придется наведываться в бомжатники и на кладбища. Но быстро убедилась, что почти любое наблюдение сограждан вблизи, а тем более разговоры с ними гонят домой лучше пучка крапивы.

Набираю слова, а губы дрожат от обиды на Арину. Она, оказывается, полагает, что давала мне возможность выйти замуж. Да я один раз сказала про этот последний вагон, и то цитировала знакомую, которая через десять лет сожительства, наконец, убедила своего любовника, что пора «оформить отношения», а то «пенсионерам в ЗАГС идти смешно». А у меня с мужчинами все как разладилось после Ильи, так и не налаживалось, хоть плачь, хоть медитируй, хоть кремы меняй ежемесячно на все более дорогие, хоть часами гимнастикой занимайся. Прошептала себе возле ресторанного окна, за которым мой последний любимый так празднично ужинал с молодой красоткой: «А на что ты рассчитывала, дура старая? На то, что он будет ждать, пока у тебя дочь образумится?» И в тот же миг постарела.

Нет, со мной еще изредка пытались знакомиться на бульварных скамейках. Но это была такая мужская ветошь, что лучше бы она не приближалась. Кстати, сорокалетние неудачники, изображавшие вдруг накрывшую их любовь к ухоженной даме с приличной сумкой и на шпильках, вызывали еще большее омерзение. И это у меня-то, у женщины, которая всегда добродушно интересовалась каждым человеком, его историей, взглядами, планами. Все стали на одно лицо, искаженное страхом преклонного возраста или нищеты. А я не хотела быть соломинкой, за которую хватаются, чтобы не опуститься окончательно.

Впрочем, это я уже обобщаю. Тринадцать лет спрессовались, будто и не были секундами, минутами, днями и ночами. На самом деле я до пятидесяти пяти еще надеялась. Думала, все отболит, как раньше, задышу полной грудью, пойму вдруг, что могу улыбаться и, чем черт не шутит, даже смеяться. На кураже оживания встречу самую последнюю свою любовь, ею сердце и успокоится. У приятельниц дети как раз требовали свободы, то есть денег на аренду квартир. Арина поступила в университет и вот-вот должна была заняться тем же. Я предвкушала…

Но не учла, что их поколение – революционеры: они живут так, как считают нужным, благодаря Интернету впервые живут телесно, а не мечтают вслух. Кто-то уходит из дома, кого-то не выгонишь – лишь бы была своя комната для уединения с гаджетами. Кто-то работает в офисе, кто-то фрилансер, и даже споры о том, что выгоднее и удобнее, давно прекратились. Москвички моего возраста считали, что до тридцати надо выйти замуж и родить первого ребенка. Провинциалки смотрели на нас с недоверием и ужасом, дескать, после двадцати пяти у вас водят в ЗАГС? Старых дев? Столичные парни? Умереть не встать! У нас в двадцать пять уже второго аист приносит.

А теперь те же столичные штучки продлили себе время изыскания мужа и рождения первенца до сорока. Только родителей об этом забыли предупредить. И мы, все ближе знакомясь со старостью, гадаем, хватит ли нас на то, чтобы помогать с внуками? Малышам нужно отдавать много физических сил, а они уходят по-английски каждый вечер. И утром чаще всего не возвращаются.

Словом, Арина оказалась не из диких, а из домашних, то есть на волю не рвалась. Я прошла все круги ада. Когда она уходила на вечеринки, психовала и боялась, что с ней случится какое-нибудь несчастье. Когда неделями сидела дома, бесилась и отчаивалась из-за того, что она точно не найдет себе пару. Моя дочь, казалось, не собирается замуж. Ровесники вызывали у нее скуку, мужчины постарше – брезгливость. Про первых она говорила: «Зачем мне дурак, который еще дурнее меня?» Про вторых: «Никогда не покупала товары секонд-хенд. Тряпки хоть подвергают химчистке. А люди со всей своей въевшейся в характеры грязью лезут к тебе и считают свой жизненный опыт подарком. Только он пошлый и убогий, меня от него воротит». Я поняла, что в одиночестве останусь еще не скоро.

Не знаю, влияют ли родители на стремление детей жить отдельно. У одной подруги дочь сбежала после пары лет увещеваний в духе: «Я не отпущу тебя в ад съемного жилья даже для того, чтобы ты поняла, что свое, да еще с мамой – это рай». Другая, наоборот, твердила: «Как я тебе завидую, ты человек двадцать первого века. Имей я в институте возможность убраться из родной двушки, прожила бы другую жизнь. Во всяком случае, не трахалась бы там, где приходилось. И не потеряла бы сказочно богатого мальчика именно из-за того, что не в том помещении ему дала». Воодушевленная дочка ринулась в самостоятельность. Теперь с непутевым мужем и сыном живет у матери, и та воет раненой волчицей: «Неужели я забыла ей сказать, что противозачаточные – это забота женщины, если она не хочет неприятностей? И что мужиков надо выбирать не в койке, а до того?»

Мы с Ариной разговаривали на любые темы спокойно. Однажды она бросила:

– Я предпочла бы гражданский брак.

– Мне в голову не приходило, что ты будешь венчаться, – кивнула я.

– Нет, мам, в смысле жить не расписанными. Это и свобода, и секс не по обязаловке.

Тут меня, каюсь, понесло:

– Что у вас за манера пользоваться знакомыми словами вместо того, чтобы изобрести для своей жизни новые, а? Веганская колбаса, соевое мясо, любая белая растительная жидкость – молоко! Подъем на одну ступеньку раз в семь лет в малюсенькой фирме – карьера! Банальное совместное проживание – гражданский брак! А он оформляется в ЗАГСе. Запись актов гражданского состояния, понятно, да? То, что ты предпочитаешь, называется сожительством. Это когда два молодых здоровых эгоиста спят вместе, умаявшись снимать новых партнеров. И в девяносто девяти процентах случаев разбегаются, стоит кому-то из них намекнуть на окрепшую привязанность.

– Цинично, – запротестовала Арина, – ты не понимаешь главного… У нас действительно все иначе, хоть мы и произносим слова и ваши, и бабушек, и дедушек.

– Угу, первооткрыватели. Сначала появился рынок аренды квартир, потом смартфон, сайты знакомств, новые специальности и зарплаты, которых хватает только на одного человека… Парень себе на эти деньги может позволить все, кроме жены и ребенка… Девушка многое, кроме мужа и ребенка, соответственно. Запад так живет давным-давно. Читайте их литературу: количество брошенных подружек до того, как мужчина сделает предложение самой последней, зашкаливает… Затем идут другие книги – о невыносимости быта и разводе с той самой последней. Могу только признать, что впервые в истории вам из каждого утюга внушают, что это нормально. Я не знаю, нормально ли. Но зато честно. Да, пожениться в юности и дожить вместе до старости удается единицам. И держать людей рядом против их воли уже не получается ни у церкви, ни у государства. По-моему, мы так скоро будем похожи на стаю, если не на стадо. Или большую часть жизни станем проводить в одиночестве. Но мне нравится мощная пропаганда отцовства после развода. Тоже вынужденная, конечно. Денег у нынешних мужчин нет, собственности нет, так пусть хоть воспитывают и развлекают чадо по мере сил…

– Мам, но ведь мужчины сейчас действительно не торопятся жениться, – вдруг тихо и серьезно перебила меня дочь.

– Сейчас? Да когда они торопились-то? Думаешь, раньше «под залет» все свадьбы игрались? Черта с два, извини, пожалуйста. Три четверти героев клялись, что девка забеременела неизвестно от кого, их отцы грозились начистить морды потенциальным мошенникам-родственникам, а их матери уговаривали абортировать будущих внуков у знакомых гинекологов. И никаких денег, заметь. Ну, а главами оставшейся четверти семейств были карьеристы перед самым высоким своим назначением. Эти боялись огласки художеств чада. Готовы были терпеть потаскушку, которая соблазнила легкомысленного бедного мальчика. Соглашались на брак с такой дрянью. А потом очень прикипали к внукам… Но, знаешь, дочка, и без трагических нот в нашем кругу слово «женить» употреблялось гораздо чаще, чем «выйти замуж». Особенно перед распределением. А вот почему у американок бракосочетание – главный праздник в жизни?

– Меняется все и у них, – не захотела обсуждать иноземные нравы Арина.

– Да, все вы то бредете, то скачете галопом в модных направлениях. А в реальном быту модным становится только удобное, – проворчала я. – Сожительство удобно обоим партнерам? Удобнее брака? Дешевле? Значит, ему и побеждать. Дожили: рутинное оформление отношений – свидетельство либо большой любви, либо громадной подлости одного из двоих. Того, кто решил эксплуатировать или монетизировать любовь другого.

– Ты все переворачиваешь, мам.

– Не я. Вы, молодые. А оно стоит, как стояло, в какой бы цвет его ни красило каждое поколение. Пойми, изменить можно все, кроме человеческой природы. Во все века удавалось изменить антураж, причем ценой неимоверных жертв первопроходцев. Начинается всегда с идеи. Потом фальстарт – те самые жертвы. Затишье. Наконец созревают экономические условия и – вуаля! – мир другой. Но только не в части физики, химии, физиологии…

– Все, тебя не остановишь. И не переубедишь, – скучая, вздохнула Арина. – Мамочка, геном расшифровали! Скоро человеческая природа будет такой, как надо.

– Кому? – мрачно спросила я. – Феминисткам или богатым самцам, которые угнетают женщин? При современном оружии – это война полов, кровавая и жестокая. Где гарантии, что в ней победят не мужчины? И какие правила игры они установят после победы? Кстати, большинство баб окажется на стороне этих самых мужиков. Их предательство будет самым горьким уроком тем, кто думал, будто все обладательницы вагин мечтают учиться, делать карьеру, унижать любовников и делить с законным мужем домашние хлопоты и воспитание детей. Природа, девочка моя. Мужчины с удовольствием позволят женщинам работать, обеспечивать себя и детей, менять сексуальных партнеров, изгаляться над словами и вообще речью на любых языках. Они даже согласятся вести хозяйство и возиться с ребенком, если жена обеспечит семью материально. Но попробуйте доказать им, что они люди второго сорта.

– Они же это доказали нам.

– Да, потому что без их физической силы и готовности погибнуть за веру, царя и отечество человечество не выжило бы, не сформировалось. И потому что деньги всегда были у них. А теперь нужны века: мужчины изнежатся, обнищают, разучатся конкурировать между собой буквально во всем. Ну, разве что во внешней привлекательности еще будут соревноваться. Тогда отдавшие им косметику, моду и прочее, что отвлекает от неустанного труда, женщины легко возьмут власть. Только как бы природа раньше не подсуетилась. Знаешь, одна-две вроде невинные мутации – и через тысячу лет мальчики станут девочками, а девочки мальчиками. И самое обидное, что все начнется сначала.

– Ты не консерваторка, мама. Ты ретроградка, – пригвоздила дочь. Она измывалась над русским, то есть была в тренде. Как-то на досуге я ей напомнила, что генеральша – это жена генерала, а докторша – жена доктора. «А, теперь понятно, почему наши говорят „докторка“, – равнодушно бросила Арина. Тут я напряглась. Она не покаялась в досадной ошибке – журфак окончила, между прочим. Нет, девочка просто сослалась на «наших», которые не забыли правил словообразования. Хваленая самостоятельность мышления ее поколения не выдерживала элементарных проверок.

– Ты наверняка обсуждаешь это с подружками, – не повела бровью, в смысле не занялась немедленно лингвистикой я. Современные девушки виртуозно уводят разговоры в сторону и бросают там собеседника петлять в одиночестве. – Вы весело смеетесь над отсталостью родителей. И главное, прекрасно знаете, как жить, чтобы преуспеть во всем. Разбитые лбы, слюни, слезы и сопли будут позже. Годам к сорока пяти, полагаю, когда даже до самых тупых дойдет, что они не всесильны и зависимы, много от кого и чего. Но я прошу тебя, дочка, мое мнение во внимание принимай, ладно? Я всегда буду старше тебя, всегда первая пройду путь, которого ты еще даже не видишь. Ты же умная девочка, понимаешь, что мои путевые заметки надо, как минимум, выслушивать и иметь в виду.

Вот примерно так мы беседовали. Однажды знакомая спросила, о чем мы с дочерью болтаем за чаем. Пожаловалась, что у них с отпрыском темы давно иссякли. Я изложила без подробностей. Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. «Актерствует, – подумалось мне. – Уже блефаропластику пора делать, а дама все магический взгляд очей изображает». Она прищурилась и глядела, молча. Ничего ядовитого мне в голову не пришло. Я сложила руки со сцепленными пальцами на коленях, демонстрируя, что пантомиму до конца досмотрю, но аплодировать не намерена. Моя визави закрыла правый глаз и сверлила меня левым. Потом наоборот. И наконец, спросила:

– Надежда, ты идиотка? Зачем девчонке мозги окончательно сворачивать? Для общих и абстрактных рассуждений у любого поколения есть свои кумиры – пишут, снимают, лекции читают. А мать должна объяснять про реальность, про здесь и сейчас. Как послать надоедливых прилипал в офисе, не дать им выезжать на ее горбу, как улыбнуться хорошему мужичку, чтобы и приличия соблюсти, и заинтересовался. В конце концов, как отвадить женатого козла, если он наглеет и проходу не дает. Ты же умная баба и отлично знаешь, чем все кончится. Пять процентов сделают на «новых веяниях» научную карьеру, пять – блогерскую, пять – предпринимательскую. А остальные, если не придут в разум, будут всю оставшуюся жизнь умножать их благосостояние из своих невеликих зарплат. Так зачем ты тратишь время на дурацкие споры? Выискивай среди ее друзей примеры неудач, смены взглядов и так далее. И тычь в нос без устали. Сама понимаешь, с каждым годом этого добра будет все больше и больше. Эх, мне бы дочку, я ее четко направила бы в сторону достойного мужа, чтобы не отвлекалась на кретинов и подонков. С сыном не очень получается: мало того, что амбиции зашкаливают, так ведь мальчишка может их и реализовать. Тогда мама, которая в него не верила, останется за бортом. Лучше не пытаться ломать. Он умный, жениться сам не хочет, пока чего-нибудь не добьется, а в его проекты я не лезу.

Я успокоилась. Ни у одной мутации не было шанса изменить твердую поступь эволюции к сохранению того, что есть, пока такие семейства блюли устои. Проводила гостью.

– Мам, что это было? – шепотом спросила Арина, подслушавшая часть нашего разговора в гостиной из коридора.

– Человеческая природа во всей красе и мощи. Ты ее собралась менять? Пропагандой? Генетическими экспериментами? Дохлый номер. А сын преуспеет обязательно. Он владеет современным дискурсом, он использует все ваши заморочки для своего обогащения…

– Слушай, она просто отсталая дремучая тетка, – засмеялась моя неразумная дочь. – Ее муж неудачник, срывающий на ней зло. А сын ботан, который вертится под ногами у креативных ребят и называет это своими проектами.

– О, вы все такие проницательные или ты одна? – Я просто обязана была ответить на ее смех хохотом, но у меня не получилась даже усмешка. – Она доктор биологических наук, профессор. Муж – генеральный директор крупной фирмы. Сын – экономист-международник. И есть в России тьма-тьмущая женщин, которые даже не поймут, с чего это вы тут в Москве о них беспокоитесь, и мужчин, которым невдомек, с чего вы на них взъелись. Но это было бы еще неплохо. Скорее всего, они о вашем существовании даже не догадываются. Ладно, девочки, развлекайтесь, сколько влезет. Жизнь все расставит по местам, как обычно.

– Мы с тобой никогда не придем к взаимопониманию, – пылко заверила меня Арина. – Две планеты на разных орбитах. Мне неприятно. Я думала, мы будем единомышленницами.

– По-моему, мама с дочкой могут любить и дружить и в разных галактиках, – закруглилась я.

Всегда твердила про любовь и дружбу. Бывало, хотелось рыдать от отчаяния, потому что она не в состоянии была меня понять. Бывало, непреодолимо тянуло втолковать ей, что она абсолютная дура и угробит свою молодость без надежды на спасение. Останавливало меня то, что гадостей про себя девочка наслушается от чужих людей. Вступать в этот хор, голосящий в основном из зависти и боязни конкуренции, матери было противно. Так я и балансировала годами между потребностью высказать то, в чем жизнь меня убедила, и боязнью снизить самооценку дочери.

В итоге заявила:

– Можешь обижаться, можешь не обижаться. Надеюсь, ты настолько умна, что предпочтешь второе. Я должна, я обязана говорить тебе о тебе все, как есть. Ведь только мне ты потом скажешь: «Мама, почему ты меня не предупредила? Я не хотела слушать, я не верила, но ты не имела права молчать, если знала, что у меня могут быть неприятности». Не обессудь, доченька, мне придется гладить тебя против шерсти хотя бы время от времени.

– Ты только этим и занимаешься вообще-то, – буркнула Арина.

– Да я высказываю вслух меньше четверти того, что приходит в голову. Потому что взрослее, опытнее и мудрее тебя.

– И от скромности не умрешь.

– Сама не умру и тебе не позволю, – засмеялась я. Иногда дочь присоединялась. Но с годами стала все чаще ограничиваться улыбкой, а то и вымученной ухмылкой. Чтобы рассмешить взрослого человека, нужен талант, а не просто бытовое чувство юмора. Это я поняла быстро.

Надо же, оказывается, если сосредоточиться, можно дословно воспроизвести разговоры с Ариной. С приятельницей, которая давно живет в Черногории, с которой мы уже и не переписываемся. Сколько же слов было произнесено за жизнь. И большая часть – напрасно. Я говорила одно, дочь слышала другое. Более того, мои поступки она тоже трактовала по-своему. Интересно, а с ровесницами и ровесниками мы тоже существовали в параллельных мирах?

Как же меня задело то, что в глазах собственного ребенка, самого близкого мне человека, я не такая, какой мне хочется быть! А ведь так часто приходилось себя контролировать, ломать, чтобы быть хорошей матерью. Досадно. Получается, могла бы и не маяться? Все равно оказалась бы во всем не права и много в чем виновата? Если честно, мне очень неприятно кудахтать по поводу разного восприятия прожитых бок о бок с Ариной лет. Все сильнее тянет написать правду: она лжет. Просто врет без зазрения совести. И картина мира у нее, попросту говоря, такая, какая ей выгодна.

Когда я окончательно усвоила, что дома ей хорошо, что уходить она не собирается, я это приняла. Не сразу. Хотелось остаться одной. Мне нужен был водораздел, чтобы прочувствовать, что я вырастила дочь. Я. Сама. Вырастила. Все по-настоящему – она может обойтись без меня. Какой-то второй подростковый период намечался – я жаждала самостоятельности, рвалась делать все, что взбредет в шальную башку, и ни перед кем не отчитываться. Да, еще с собственным замужеством кое-какие иллюзии донимали. Но время шло. Постепенно я смирилась. Затем обосновала сложившийся порядок вещей. И наконец, стала готова яростно его защищать как единственно верный. Нет, серьезно, почему человек должен куда-то перебираться из трехкомнатной квартиры в отличном районе, тратить деньги на заведомо худшее жилье? Почему он должен жить один, а не с мамой, с которой дружит? Зачем лишаться спонтанности бытия, когда можно взять и позвать друг друга на бульвар или в кино на последний сеанс? Двадцать первый век на дворе, кому как лучше, тот так и живет. Нам лучше вместе. А порознь не только хуже, но и глупее…

И тут произошло то, о чем Арина теперь сочиняет небылицы. Она, видите ли, резко захотела стирать белье по своему расписанию. Выбирать еду из той, что утром была приготовлена для толпы голодных клерков навынос и долежала до вечера. И главное, дать маме шанс устроить личную жизнь. Эта самая мама умоляла ее не пороть горячку и обсудить изменившуюся реальность трезво. «Что случилось? Ты же нормальная, объясни», – заклинала я. Дочь так и не призналась в своем романе. Я случайно услышала ее треп с подругой по телефону.

Мужчина предложил арендовать квартиру и начать жить вместе. Оплата аренды, еды и развлечений пополам. Ну, при мне действительно не стоило озвучивать такие условия совместного проживания. Я не ханжа, мальчики в качестве финансовых и бытовых партнеров часто оказываются надежнее девочек. И, если двое приехали с медными деньгами из тьмутаракани, этот вариант смущать не должен. Вопрос один: при чем тут секс? Ради него весь сыр-бор с равноправием нищебродов затевается? Уважающая себя и партнера женщина так низко опуститься не может. И вообще, зачем эта колхозная радость тридцатилетней москвичке? Поздновато экспериментировать. Все получилось так, как я зловеще предрекала. Неудивительно, что дочь предпочла скрыть от меня неполноценные отношения. Я решила излишней осведомленностью не бравировать. Дала ей шанс искупаться в унижении без свидетелей.

Арина переехала, когда я была на работе. Сказала по телефону: «Мамочка, ты желаешь мне счастья? Отпусти. Когда-то ведь надо». Я не стала уточнять, когда именно ее насильно удерживала. Принялась внушать себе, что жить одной упоительно, просто выворачивая наизнанку аргументы, которыми недавно убеждала себя в обратном. В конце концов, в нынешние времена главный ужас одиночек – не с кем словом перекинуться – не актуален. Как я ошиблась. Самым неуютным было открытие, что стоит вам с человеком перестать делить одно пространство, как все его и ваши попытки связаться начинают относиться к разряду «не вовремя». Вот на полчаса, на десять минут позже или раньше оживил бы он твой смартфон, и вы обязательно наговорились бы вдоволь, а то и встретились, чтобы прогуляться или перекусить. А так есть всего минута, чтобы набрать эсэмэску: «Извини, занята, позже». Когда освободишься и сообщишь об этом, получишь уже от другой стороны: «Извини»…

И еще поразило. Когда ты одна в доме, у тебя молниеносно возникают железобетонные привычки. Живя с дочерью, я легко исполняла вариации на тему. К примеру, могла приготовить ужин и вдруг решить, что обойдусь стаканом минералки с лимонным соком. Или предложить изменить маршрут прогулки по капризу. Оставшись без живой души рядом, я почему-то начала свято блюсти собственный распорядок. Не съесть то, что приготовила себе? Немыслимо. Свернуть в заинтересовавший сию минуту переулок? Зачем? Посмотреть комедию вместо мелодрамы? Да ну, еще настраиваться на другой лад, завтра посмеюсь. А я была уверена, что на свободе поведу себя иначе.

Жизнь Арины тоже состояла из открытий, которыми она не делилась. Но на расстоянии все угадывалось гораздо быстрее и точнее, чем вблизи. Насколько я поняла по ее неожиданно ставшими регулярными вечерним звонкам, продержалась она с любовником месяца три. Кудесник секса попался, не иначе. Стоило из-за него перекраивать и мою, и свою жизнь? Похоже, он начал занимать у наивной любовницы сначала четверть, потом половину своего взноса… Затем объявил о поисках работы мечты и жизни за ее счет. Что-то в этом роде всегда происходит с неопытными, но самонадеянными дурындами. Расстаться с ним ума у дочери хватило, однако с первого раза она явно не уразумела, что к чему. Через какое-то время ее занятость вновь начала мешать нашему общению, и длилось это с год. Девушка раздухарилась и намекнула мне, что, кажется, встретила свою судьбу. Вторая судьба делила с ней кров на тех же условиях, что и первая. Следовательно, должна была освободить место третьей. Так она и поступила.

Я насторожилась. Приехала к Арине. Сказала, что расставания с мужчинами даются женщинам тяжело, но зато вплотную подводят к необходимости трудиться и зарабатывать на себя самостоятельно. Она, бедняжка, закатила мне истерику, вопрошая, помню ли я еще хоть что-нибудь про любовь? «Попробуй еще раз еще с одним – и хватит, – вздохнула я. – Чувствуешь же, что надо менять твой подход к отношениям, а не мужчин». Ответ на эту невинную фразу был дан развернутый и грубый. Мне было так жалко дочку, что я не обиделась и не рассердилась. Спросила только, много ли ее одноклассниц и сокурсниц до сих пор не замужем и бездетны? Сколько знакомых разведено? И когда она наконец повзрослеет?

Сердце мое все чувствовало правильно. Измотанная любовными неудачами, Арина стала хуже работать. Поэтому недавно ее уволили. Она, разумеется, утверждает, что достигла потолка. И сама вырвалась на простор. Если не сейчас менять профессию, то когда? Но я не верю.

Не хочется о безработице. Только дочь пишет в дневнике, что напрасно поддалась на мои уговоры и вернулась домой. Одна шевелилась бы активнее. А я в этот раз не уговаривала. Сказала, что времена настали трудные, лучше нам быть вместе – по душе. И экономить деньги – по уму. Вот и все. Через день в ее комнате горел свет. Я возвращалась из магазина, подняла голову, увидела освещенное окно и сентиментально шмыгнула носом. На самом же деле знаю, что девочка уйдет, не оглядываясь, когда ей заблагорассудится. Натренировалась уже.

Арина объявила детокс до того момента, как найдет работу и переедет в хорошую квартиру. Мне очень нравится это модное слово. Мы уныло констатировали – вредно или полезно для здоровья. Отказывались от вредного с понедельника. Словесные конструкции были громоздкими. Пока выговоришь, разуверишься в том, что курить, пить, жрать и смотреть телевизор больше трех часов с расстояния меньше трех метров опасно. Детокс – это же выстрел в смерть. Короткий бодрый призыв к спасению – выплюнь яд, прополощи рот от отравы. Выживай немедленно, здесь и сейчас, а не после Нового года или дня рождения. Да, чтобы по-настоящему заценить молодежный сленг, надо постареть.

Дочь
23 июня

Я больше не могу. Смотрю на очередную девицу, которая грозится позвонить через три дня, и вижу, что лжет. Она уже решила: для должности личного помощника ее начальника или переводчика, редактора или референта я чем-то не вышла. И мне, честно говоря, плевать, чем именно – рожей, фигурой или мозгами. У меня нет комплекса неполноценности. Но, кажется, скоро возникнет. Действительно, как это я без него столько лет прожила? В жизни надо все попробовать.

Мне в голову никогда не приходило, что я буду искать работу долго. Нет, мне в голову не приходило, что я когда-нибудь буду искать работу. Но вот свершилось. И выяснилось, что мои знания и умения никому не нужны. Что сама я какая-то несимпатичная, необаятельная, не в состоянии к себе расположить даже мелкашку, которая отсеивает совсем уж шлак.

Сначала мои подруги яростно возмущались: «Как не взяли? Тебя? Идиоты! Поэтому у нас в стране такой убогий бизнес. Все начинается с подбора кадров. А они лучших бортуют. Уроды. Выше нос. Это недоразумение. Или тренировка. Или проверка. Вселенная часто готовит избранных к прорывам». Через пару месяцев их энтузиазм начал иссякать. Во взглядах читалось сомнение, за ту ли они меня годами принимали? Как вообще нормального человека и приемлемого специалиста могут уволить? Какое непотребство я могла вытворить, чтобы меня послали слишком далеко?

Я перестала рассказывать им о своих поисках. Туманно бросала: «Выбираю. Слишком маленькие деньги предлагают. Но мне торопиться некуда». Вскоре девчонки перестали спрашивать. Даже самая близкая подруга. Хотя она попыталась обосновать: «Арина, какой прок в моих однообразных вопросах. Они тебя бесят. Найдешь что-то подходящее, сообщишь. Имей в виду, я всегда готова поговорить, если тебе будет надо».

Я толка в этом не усмотрела. Но нашла кучу сайтов, где чужие люди подсказывали друг другу, как пройти интервью. Я «Театральный роман» перечитала! Примеряла на себя вариант, когда в реальности у соискателя искажается любезная физиономия, отрепетированная перед зеркалом. Наконец поняла, что надо сдаваться маме. Знала, что она во всех неудачах винит себя. Следовательно, меня тоже не пощадит. Но кто-то должен был живым голосом что-нибудь про трудоустройство мне втолковать. А то возникало чувство полного одиночества. Будто всех брали на хорошие денежные места сразу, и только меня гнали прочь. Я хотела выяснить, почему.

К моему изумлению, мама ласково сказала, что нормальную работу ищут полгода минимум. И надеются на удачу, ничего стыдного в этом нет. Что она уже говорила со всеми своими знакомыми, и теперь они интересуются вакансиями на предприятиях других знакомых. Шанс мизерный, но ведь есть. Что мы вместе все перетерпим и, главное, сообразим, чего жизнь от нас хочет. Вот тут мне бы насторожиться, потому что она не раз повторяла, что ни жизни, ни судьбе, ни вселенной от человека ничего не может быть надо. Человек и есть это все. Моя твердая мамочка противоречила самой себе редко, неспроста и не к добру. Но, измотанная поисками, я утратила бдительность. И доверчиво спросила: «Что мне делать?»

– Взглянуть правде в глаза, – ответила мама уже не елейным тоном. – Времена изменились. Когда ты начинала, под личными помощниками подразумевались доверенные секретари, а теперь – мальчики и девочки на побегушках. Ты для этого старовата. Дальше, переводчики и безработные тоже стали синонимами. Работодатели догадываются, что зарплату толмачам можно платить символическую. Тебя такие деньги уже не смешат, а оскорбляют. Что там еще? Референт? Ну, доклады на конференциях и речи на собраниях нужны в периоды международной открытости, так что тоже мимо. Боюсь, тебе придется тщательно изучить вопрос. Поинтересуйся, кто на рынке труда сейчас нужен? Готовься согласиться на незавидную должность и маленькую зарплату в фирме, где есть перспективы роста. Ну и у вас ведь теперь в чести осознанность. Вот и осознавай, кто ты, где живешь, за что сможешь бороться, на что усилий тратить не намерена…

– То есть десять моих лучших лет псу под хвост? – мрачно уточнила я.

– В смысле карьеры – да, – легко бросила мама. – Но в общем и целом ты молода. Если опомнишься сейчас, еще много всего успеешь. Пенсию вашему поколению, надо думать, раньше девяноста никто выплачивать не станет.

После такого утешения остается плакать. Самый близкий мне человек несет обидную чушь, а я раздавлена и не могу банально возразить. И личные помощники, и переводчики, и референты отлично чувствуют себя в фирмах, холдингах, банках. И прекрасно зарабатывают. Только со мной что-то не так. Я ведь смотрю, как вакансии закрывают другими людьми. Быстро и наглухо. А у меня на лбу клеймо профнепригодности. Я не то что до начальника, до кадровика приличного уровня дойти не могу. Еще немного, и мама предложит мне заплатить за какие-нибудь курсы и демонстрировать там рвение и способности, которые точно будут вознаграждены трудоустройством. Меня заметят и продвинут! Если до этого дойдет, я немедленно уйду из дома. Все-таки привыкла считать себя дочерью умной женщины, и такого разочарования не вынесу.

Мерзопакостно то, как меня уволили. И мама тут ни при чем. Просто один из владельцев уже пару лет живет в Калифорнии. Второй замутил еще один бизнес в Москве и потерял интерес к их общему детищу. Он сменил управленца, а тот в качестве новой метлы вымел меня, отвечавшую за связи с западными партнерами, и Всеволода Сергеевича, курировавшего сотрудничество с теми, кто еще помнил русский язык на территории бывшего Союза. Не предупредив, не дав времени цивилизованно найти работу. Отыскал какой-то мутный пункт в договорах, мол, если мы не будем загружены полностью, то двери на выход распахиваются автоматически. Мы с этим новым третьим начальником даже познакомиться не успели. Так и не узнали, кто нас выкинул. Не хочу об этом ни думать, ни тем более писать. Хватит с меня на сегодня. Ненавижу эту тупую безжалостную мразь. Ненавижу!!!

Мать
24 июня

Как полезно читать дневники. Мне дочка сказала, что их лавочку прикрыли. Всем заплатили, всех выдворили. Я так бесилась. Неужели она даже не догадывалась, к чему идет? Неужели вот так просто можно ликвидировать фирму – всем спасибо, все свободны? В одночасье? Честно говоря, не верилось. Я решила, что она сама ушла. Мало ли, сорвалась, наговорила не то, не тем тоном. Написала заявление, ждала, что будут удерживать пряниками, а ее стегнули кнутом. Это бывает через десять лет так называемой беспорочной службы, когда начинаешь чувствовать себя незаменимой и недооцененной. Поэтому и мне наврала с три короба. Случается так, что правда отвратительна, и выдумать чушь, и увериться в ней легче, чем признаться в собственной глупости. Они ведь не другие, в сущности. Позволили себе оставаться детьми до сорока, и ведут себя соответственно. И вытворяют то, что мы уже в двадцать себе не позволяли.

Но если уволили ее и коллегу, тех, кто интеллектуально обслуживал владельцев, дело другое. Верю, что поступили по-хамски, не стали встречаться и обсуждать. Видела такое, и не раз. Даже облегчение какое-то испытываю. Потому что она ни в чем не виновата. Начальники, один за границей, другой, занявшийся чем-то более выгодным, – не балласт. Моя дочь и, как там его, Всеволод Сергеевич, – балласт. Пусть катятся куда подальше. Ее отец сказал мне давным-давно: «Если бы мне в жизни не повезло, и я стал официантом, то был бы лучшим из них. Пришлось бы быть уборщиком, и более добросовестного на свете не нашлось бы». Я тоже везде пашу на износ. И дочь такая же. Она не умеет, не в состоянии работать плохо. Таких всегда ищут, их остро не хватает, но почему-то не узнают при найме, постоянно путают с халтурщиками и бездарями.

Нет, так я далеко зайду. Уже не могу согласиться с тем, что уволивший Арину человек – тупая безжалостная мразь. У него свои резоны, он выполняет задание оптимизировать деятельность так, как ему проще и легче. Самой о себе надо заботиться. Надейся на лучшее, готовься к худшему. Этого принципа еще никто не отменял. И никогда не отменит. При социализме тоже избавлялись от неугодных. Просто изобретательности и подлости надо было больше. А при капитализме все честнее. И горше. Попробуй-ка смириться с тем, что не нужен именно ты, и только ты. Но ничего, все выкручиваются. И уговаривают себя восточной мудростью: «Прошлое неизбежно, будущее свободно». Ее, мудрости, скопилось неимоверное количество. На все случаи жизни. И вся она применима задним числом.

А фирма, которая рассталась с моей дочерью, значит, собирается процветать? Ну-ну. Так хочется отомстить всему миру. Настроение у меня сегодня болезненное. Вчера звонил бывший муж. И сообщил, что больше не будет переводить нам деньги. Он ровно двадцать лет расставался с тысячей долларов каждый месяц. Достаточно. Я прикинула, действительно ровно двадцать лет. Не месяц в месяц, а день в день. От его скрупулезной точности меня в дрожь бросило. Чуть не ляпнула: «Ну, добавь уж еще десять тысяч, чтобы вышло четверть миллиона, не жмоться. Вырвись на волю красиво». Хорошо, что с возрастом я научилась прикусывать язык. Поблагодарила. Спросила, не хочет ли встретиться с дочерью. Я ей сразу объяснила, что отец мог бы не давать ничего или давать гораздо меньше или только до ее совершеннолетия. Так что она готова сказать ему «большое человеческое спасибо». Он отказался: «Я виноват перед вами, девочки. Но свой долг отдал, что называется, с процентами, условий не ставил, отчетов не требовал. Все, Надя, буду жить настоящим, а вы мое прошлое».

Я попыталась испытать гордость: зарабатывала сама, обошлась без его денег, накопила на черный день и себе, и Арине. Но никак не получалось. Было ощущение, что по-настоящему он нас с дочкой бросил, закончив этот разговор. Меня накрыло иррациональной тоской. Иррациональной потому, что в ней не было ни его предательства, ни моих тогдашних страданий, ни жалости к себе. Только мучительное недоумение: «Как сказать Арине? Когда? Сразу, подкинув дровишек в ее горящее самоедство? Или позже, когда найдет работу, чтобы жизнь медом не казалась? А может, через годик походя бросить: „Твой отец уже давно не оказывает материальную помощь, мы с тобой на полном самообеспечении?“»

«Беда никогда не приходит одна, – взбодрила я себя с другого бока. – Хорошо, что бывший прекратил давать деньги, всего лишь. Хуже было бы, если бы я или Арина серьезно заболели». Но и этот подход оказался неудачным. Во-первых, проблемы со здоровьем равны обнищанию из-за стоимости лечения. Во-вторых, я забыла, что самые жуткие гипотетически несчастья не могут отвлечь меня от крохотной царапины, зудящей и болящей сейчас. Если уж отвлекаться от сиюминутного, то радужными перспективами. А в случае с бывшим и его деньгами – это что? Истратить все к чертовой матери быстро и некачественно? Нет тут ни перспектив, ни радуги. В общем, я сейчас развлекусь чем-нибудь в Интернете, приготовлю ужин. Вечером позову дочь на прогулку. Утром станет лучше, тогда и решу.

И все равно есть что-то трусливое и лживое в откладывании важных решений на утро. Будто вечером можно пренебречь, кое-как его отжить по принципу «скорее бы кончился». Но он единственный, неповторимый и твой. Он – для радости, а не для перетерпеть, чтобы радоваться, что перетерпела. Хотя… Удовлетворение от этого полноценное и долгоиграющее. Можно годами вспоминать и хвалить себя, умницу. Можно поделиться с кем-то, и он похвалит тебя. Что человек вообще делает без расчета на поощрение, а?

Дочь
29 июня

Мама сказала, что папа больше не будет перечислять деньги. Она смешная – мялась, едва ли не извинялась за то, что принесла дурную весть в трудное для меня время. Я почти растрогалась. Но она взяла себя в руки и сурово заговорила об отсутствии жизни без накоплений. В том смысле, что отныне я сама должна о себе заботиться. Как же достают эти бесконечные нравоучения. Она упрямо не замечает, что я давно взрослая. Я сама себя содержу, между прочим. И понимаю, что папе давным-давно пора было решиться на это. Он ни разу не встретился со мной с тех пор, как ушел, даже по телефону не говорил, с днем рождения и Новым годом не поздравлял. Отстегивал тысячу без комментариев, по-деловому прикинув, скольких денег мы лишились с его уходом. Еще, наверное, какой-нибудь процент высчитал. Потом сам себе назначил срок – двадцать лет. Выдержал его. Герой, конечно.

Жаль, что он не узнает, как мне хотелось отказаться от его помощи. Тайной останется и мое вчерашнее желание, чтобы мама вернула ему все до копейки, то есть до цента. Ведь она копила его унизительные подачки, а он все выкупал и выкупал себя. Будто рассчитал, что, пока нам деньги с неба валятся, мы не будем претендовать на него, на человека. Я несколько раз уговаривала маму прекратить эту молчаливую игру. Она в самый первый раз написала ему: «Спасибо». Он ответил: «Не благодари. Вообще не реагируй, будет лучше для всех». Мама набрала: «Как знаешь. Все равно спасибо». Так прекратилось и письменное общение. Самое ужасное в том, что она действительно ему благодарна. Прощение обманутой жены он купил точно.

На просьбы и требования не брать у папы денег мама сначала обещала, что после моего совершеннолетия «золотой дождь» точно сам собой иссякнет. Потом несколько обескураженно бормотала: «Решил поддержать тебя в университете? На тот случай, если ты на платном отделении учишься? Щедро». И наконец, устало отмахивалась: «Пусть разбирается со своей совестью. Мешать не будем. До твоих восемнадцати он поддерживал брошенных жену и дочь, до двадцати трех одну дочь, а потом исключительно себя, это же очевидно». Как очевидно и то, что мне не удалось бы заставить маму швырнуть ему в лицо нетронутые доллары. Она их не просила, она на них не жила, но, по-моему, тайно гордится собой: такого порядочного мужчину выбрала когда-то. Да, разлюбил, ушел, но продолжил содержать. Это ли не чудо в нашей стране и в наше время? В любой стране, в любое время чудо, если добровольно, а не по решению суда. Поэтому все осталось, как есть. У нас счета на черный день, у папы просто счета и чистая совесть. Финита ля комедия. Но я по-прежнему мечтаю сама отдать ему целиком весь наш долг, когда разбогатею. И сказать: «Забери, обрадуй жену и сыновей. Не знаю, как маме, но мне ты был нужен, а не доллары».

Со мной сегодня такое случилось! Голова кругом! Сказала маме, что пойду к себе в комнату, отошлю резюме, если найду вакансии. Так хотелось побыть одной. И вот сижу на кровати дура-дурой и не знаю, реветь или хохотать.

Мне не везло ни с мальчиками, ни с парнями, ни с мужчинами. Они говорили, что я умная, веселая, обаятельная, надежная… Словом, человек хороший. А я еще и стройная, и красивая, и неплохо одетая, и в современной ювелирке, и не фригидная. И выгляжу моложе своего возраста лет на десять.

– Это и подводит, – вздыхает мама. – Тебя долго принимали за несовершеннолетнюю, поэтому не связывались. А потом сразу решили, что такая стройная, красивая, модно и дорого одетая-обутая девушка не может сама себя содержать. Кому же приятно нарываться на отказ. Вот и не приближаются.

– К другим-то приближаются, и еще как, – не верила я.

– Так они демонстрируют заинтересованность. А на тебе, как на трансформаторной будке, написано: «Не подходи – убьет». Расслабься, доченька. Флирт сам собой возникает из легкости настроения и потребности в контакте. Ну, большинство мужчин распускают перья, когда замечают, что женщина готова ими полюбоваться.

– Ага, рационалисты все, как один.

– Не поверишь, но это у них от комплексов. Им легче прятать свои чувства и биться головой об стенку, чем услышать: «Проходи мимо, у тебя нет шансов».

– Нам тоже, мам. Роковых женщин, которых все хотят с первого взгляда, очень мало.

– Умных еще меньше, к сожалению. Впрочем, гормоны лишают разума оба пола.

– Ты намекаешь, что мне пора сходить к эндокринологу? В смысле уровень гормонов низковат?

– Ни на что я не намекаю. Просто реши, нужен ли тебе мужчина, если да, то для каких целей. И проявляй инициативу. Я не о пошлом: «Бегай за ним». Но технически это осуществимо.

Вот такие общие разговоры мы вели. Девчонки с мамами свои любовные приключения не обсуждали, потому что считали их отсталыми. Какой секс в стране, где ни тряпок, ни квартир, ни денег у людей не было? Где тридцатники родителей пришлись на девяностые, когда надо было выживать с маленькими детьми? Где мужчины, у которых что-то получилось, отметили это сменой жен? И то верно, зачем удачливому бизнесмену баба, видевшая его нищим и отчаявшимся, часто намекающая, что две трети его достижений – это ее идеи, терпение и помощь?

А моя для меня не была авторитетом, потому что не удержала любимого в трехкомнатной квартире на троих при строго нормированном рабочем дне и приличной зарплате. Да, она не гадала, что будет, сидя в тине ушедшей воды на берегу. Река сменила русло, женщина проинтуичила – надо плыть, хоть и непонятно куда. И как-то ухитрилась не работать на тех, кто не платил. Разворачивалась и уходила сразу, бросив: «Мне достаточно того, что я, экономист, стала бухгалтером. Это не бесплатно, извините и прощайте». И папа, по-моему, не слишком мучился безвременьем и безденежьем. Накатывали трудные периоды, но родители как-то выкручивались, страхуя друг друга. И все равно папа нас бросил. Поэтому вряд ли советы мамы были применимы, да еще в двадцать первом веке. И вообще мы с подружками думали, что сексуальная революция наших мам не затронула – староваты уже были для расшатывания устоев и бунта против общественного мнения. Они жили по привычке. Но старались нам свои устои навязать. А мы сопротивлялись.

Честно говоря, в основном теоретически. Для практического осуществления наших взглядов не хватало все тех же квартир и денег. Мне, повторюсь, не везло с ребятами. Я в основном сопутствовала подругам. Выслушивала их откровения, утешала, давала толковые советы. Переживала за них, как за себя. Столько эмоций испытала вхолостую. Столько романов прокрутила в голове. Сознавая, что они продвинутые и храбрые, сама не решилась бы ни уехать за границу, ни охотиться на миллионеров. Сейчас уже можно признаться, что испытывала некоторую брезгливость к методам, которыми невесты без места действовали, чтобы заполучить стоящего парня. И еще ждала любви. Полагала, что с ней никакие ухищрения не нужны, все само собой складывается. Подружки клялись, что влюблены до безумия, но слишком резво меняли бесперспективные объекты. Поэтому я им не очень верила. То есть верила, но жалела – не знали они, бедные, что такое настоящая любовь.

Так и не дождавшись своей взаимной, переспала с милым сокурсником. Да, уже неловко было признаваться в собственной девственности. Это следующее поколение гордо именует себя асексуалами, а в нас мамы успели вбить четкое понимание о сроках. О том, что, если пора, значит, обязательно надо. Мы с мальчиком нравились друг другу, но потребности в частом общении не испытывали. А тогда перебрали горячительного на вечеринке. Потом еще несколько раз ложились в одну постель при случае. И как-то незаметно для себя перестали. Мне, наивной, чудилось, будто желающих заняться со мной сексом теперь прибавится. Ведь я, войдя в женскую лигу, отключила тормоза. Мужчины должны были это почувствовать. Но они упорно продолжали игнорировать меня в смысле близости. Изредка доходило до поцелуев, но дальше не шло. Я выслушивала рассказы замужних подруг уже о любовниках, разведенных – о новых кандидатах в мужья, сожительствующих – о смене партнеров. И возвращалась после работы к маме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.