Руслан Илаев
Хмурый Ленинград

На волге широкой

В июле 1975 года я и еще семь моих однокурсников перевелись из Северо- Осетинского государственного медицинского института в Горьковский государственный медицинский институт, на военно- медицинский факультет. Каждый из нас принял непростое решение- сменить «гражданку» на службу в Вооруженных Силах СССР. На военно- медицинском факультете формировались подразделения будущих военных врачей: десять взводов первого курса, шесть сухопутных и четыре морских, всего 240 человек. Но у нас еще такое же количество слушателей второго курса. Итого получается, что на факультете постоянно обучалось до 480 человек.

Территория, занимаемая нашим факультетом, имела в своем составе три огромных трехэтажных корпуса и обозначена у населения города как Красные казармы. Наши учебные корпуса находятся практически на набережной. Слева в четырехстах метрах великая русская река Волга, справа возвышается Нижегородский Кремль. Город Горький, раньше, до революции назывался Нижний Новгород, но в тридцатых годах его переименовали на имя выходца и уроженца здешней местности, революционный и писательский псевдоним которого «Горький», хотя настоящее имя и фамилия его были Алексей Максимович Пешков.

С нами учились такие же молодые ребята- наши сверстники из совершенно разных медицинских ВУЗов страны. Были среди нас и слушатели из медицинских институтов Одессы, Ужгорода, Днепропетровска и Чернигова. Вот тогда- то я впервые и воочию увидел украинского хама. А произошло вот что. Стояли мы как- то вечером втроем в курилке, на втором этаже общежития, когда к нам подошел слушатель из Одесского мединститута (так мы различали поначалу друг- друга) и совершенно спокойным голосом попросил дать закурить. Ближе всех к нему стоял Аслан Карсанов, он его и угостил сигаретой, и мы продолжили наш разговор.

Одессит, опять же, совершенно спокойным голосом, просит нас угостить его сигаретой, но уже добавляет слово «с анашой ». Нам стало интересно, кто надоумил его подойти к нам с такой просьбой. Ведь было ясно, что акция преднамеренная и явно готовится провокация, масштабы которой мы тогда даже не представляли. Предполагая какую- то гадость, отвечаем вежливо, что таких сигарет нет у нас.

Просящий смотрит в лицо Толпарова Тимура, затем, неожиданно, наносит удар кулаком по лицу Карсанова, и сразу же пытается бежать в сторону выхода. Мой кулак догоняет его челюсть, и он падает на кафельный пол. Как по команде в курилку врывается человек пятнадцать–выходцев из украинских ВУЗов. На мгновение они замерли, их остановило бренное тело товарища, неподвижно лежащее на полу. Этого мгновения мне хватило, чтобы кулаком разбить стекло пожарного щита и успеть выхватить брезентовый шланг с тяжелым бронзовым наконечником.

С криками и воплями орда бросилась на нас, у некоторых в руках древки от швабр, а у одного из нападавших, открытый перочинный нож, о чем немедленно я предупредил своих товарищей. Противник был удивлен нашему спокойствию, однако уверенные в численном превосходстве, казаки продолжали наседать. Выбрав в толпе самых сильных и крупных представителей, двумя точными ударами бронзового наконечника вывожу их из строя. Сразу не заметил, но почувствовал резкую боль в тыле правой стопы, это значит, меня ножом, через ботинок, ткнули.

Рана, впоследствии, воспалилась и я попал в травматологическое отделение Горьковской областной больницы, где пробыл две недели. Причиненное ранение взял на себя, как случайно нанесенное мной же. Было проведено курсовое комсомольское собрание, где мне объявили выговор за нанесение побоев. О полученном мною ранении знал лишь наш начальник курса. Но он также был осведомлен, что, находясь в больнице, я скрыл факт нападения на меня однокурсника с применением холодного оружия. Лев Борисович Савенков был мудрым начальником курса, и пригласив меня к себе в кабинет, предложил перейти на жительство в съемную квартиру. Так я попал в Сормовский район, на улицу 22-го Партсъезда, бывшую Сталина, где и прожил до окончания учебы на военно- медицинском факультете.

Жизнь в Сормово протекала спокойно и без напрягов. Приналег на учебу, стал больше уделять времени для развития культурного досуга. Сам себе удивляюсь, но стал посещать всевозможные музеи и даже два раза сходил в Горьковский драматический театр, где обнаружил среди театральной труппы фамилию одного нашего земляка, Демурова, приятно было. Город Горький делится притоком Волги Окой на две части. Сормовский район, где я проживал, относился к рабочему району. Одних заводов и фабрик здесь видимо- невидимо, многие из них работают на оборонку. Горький считался закрытым городом, потому иностранцев сюда и близко не подпускали. Все административные учреждения, Нижегородский Кремль и восемнадцать ВУЗов, а также драматический театр и здание цирка, и областная больница находились на правой стороне от Оки в так называемом культурном центре города.

В этом культурном центре, параллельно Волге, через весь город тянулся широченный проспект им Ленина, район и проспект назывались одинаково- Щербинки. Филиал Горьковского медицинского института- наш военно- медицинский факультет- располагался в огороженном кирпичной стеной комплексе зданий под названием Красные казармы. Наверху, справа, возвышалась крепостная стена нижегородского Кремля. Слева, выше по течению, в пятистах метрах от факультета – Речной вокзал на берегу Волги, при ней же- гостиница Речная. Справа, в километре ниже по течению Волги, знаменитая Чкаловская лестница, чуть поодаль от лестницы ресторан «Берлога». А всё вместе- территория Кремля, Речной вокзал, Красные казармы и Чкаловская Лестница относились к Нижегородскому району города.

В одной популярной песне «На Волге широкой» (Сормовская лирическая) район даже указан в словах «на стрелке далекой». А еще на пересечении проспекта Гагарина и Анкудиновского шоссе находилась Горьковская академия Министерства внутренних дел Российской Федерации им Ф.Э.Дзержинского, где обучалось немало наших земляков. Некоторых помню до сих пор: Сослан Сикоев, Казбек Царахов, Кодзаев Валера. Тогда они носили форму курсантов, много времени позже я встречал их во Владикавказе в гораздо высоких званиях и должностях- генерал- майор Сикоев Сослан –заместитель министра внутренних дел РСО- Алания, Казик Царахов – полковник, кандидат юридических наук, заведующий юридическим факультетом ГСХА, Валера Кодзаев, долгое время возглавлял службу судебных приставов республики. Сейчас, все они старшие офицеры в отставке – на заслуженной пенсии, а тогда они запросто приходили ко мне на квартиру, где мы отмечали многие юбилеи. Ныне и академия название сменила, и именуется Нижегородской академией Министерства внутренних дел Российской Федерации.

Над Чкаловской лестницей большая асфальтированная площадка, где стоит бронзовый памятник легендарному летчику. Вид с площадки открывается великолепный- внизу медленно течет Волга, местами шириной более километра, за рекой на десятки километров тянутся леса и степи. Велика Россия!

Однажды, прогуливаясь по алее, недалеко от памятника Чкалову, обратил внимание на двух девушек, явно студенток, судя по тому, что в руках у одной был тубус. Меня заинтересовала высокая стройная девушка со смуглым лицом, с тубусом в руках. Была она внешне, чем- то похожая на осетинку. Я познакомился с девушками.

Учились они на втором курсе технологического факультета университета, кажется, имени Алексеева. Звали студенток Лена и Надя. Так вот, когда Лена улыбалась, на ее щеках появлялись две ямочки, и мне было приятно, не отрываясь, наблюдать и любоваться ими и ею. Одета она была в коричневую футболку, плотно облегающую ее стройную фигуру, и такого цвета юбку- шотландку. Я же был одет в форму моряка- курсанта пятого курса военно- медицинского факультета, и, наверное, им хорошо было известно о слушателях этого учреждения. По крайней мере, вопросов по месту учебы и странному моему одеянию они не задавали. Прогуливаясь с девушками по парку, выяснил, что фамилия Лены Стеховская, у нее есть младший брат, а мама преподает в университете, где она учится на втором курсе… Мы гуляли более часа, а я уже точно знал, что с этой девушкой расставаться желания не имею. В то же время чувствовал, что и Лена не хочет меня отпускать, как будто ожидая чего- то.

Наконец до меня дошло, что девушка ждет, когда я предложу проводить ее домой. А я не предлагал, по причине того, что, кажется, окончательно потерял голову от ее глаз и ее самой. До дома мы шли около двух часов. Выяснилось, что она младше меня на четыре года, любит смотреть мультфильмы и что папу она любит больше мамы. Это наивное существо рассказывало о себе столь откровенно, что обидеть ее было бы большим преступлением. Но и заметил, что она старательно обходит вопросы про место работы своего папы и аккуратно дважды отвлекла меня от разговора на эту тему, как будто чего- то опасалась. Ах ты хитрюшка! Спрашиваю внезапно девушку:

– Лена, а что, твой папа работает в КГБ?

Она густо краснеет. Пауза затягивается. Наконец она поднимает удивленные глаза и настороженно спрашивает:

– Руслан, откуда тебе это известно? Мы ведь с тобой только сегодня познакомились. Ты что, следил за мной?

Успокаиваю девушку:

– Лена, посуди сама. Как только я задавал вопрос по твоему папе, ты всячески уклонялась от информации по нему. Вот я и подумал, что твой папа работает в какой- то силовой структуре. А это могла быть прокуратура, МВД или КГБ? Начал с КГБ и не ошибся. Вот и вся задача.

Ответ Лену удовлетворил и успокоил. А я прикинул, что наверняка папаша ей не раз инструктажи давал по коварным «красавцам» – шпионам и особенно по запланированным «случайным» встречам, вроде нашего знакомства. Но когда Лена, объяснила в каком звании и должности ее папа, пришло время беспокоиться мне. Ни много ни мало, но папа Лены был в звании генерал- лейтенанта и возглавлял управление КГБ Горьковской области и самого города Горький.

Встречались мы с ней уже более месяца, когда, однажды она решилась пригласить меня к себе домой, познакомиться с родителями. В Северной Осетии девушка никогда не осмелится пригласить домой парня знакомиться с родителями, у нас так не принято. Но в России это в порядке вещей- знакомиться с родителями девушки. Поэтому я даю свое согласие Лене, к ее удовольствию. Произошла встреча сторон субботним вечером. Одевшись в цивильное –выходной костюм серого цвета, на шее синий в полоску галстук, темные румынские штиблеты- встретился с Леной у ее дома, ибо не раз ее провожал. В руках розы и конфеты в красной коробке для мамы, в целлофане завернут армянский коньяк для нас с папой.

Дом явно ведомственный, под охраной. На лифте поднялись на пятый этаж. Двери двойные открыла мама, интересная красивая женщина, лет за сорок. Улыбнулась, приглашая войти. Поздоровался и передал ей розы и коробку конфет. Прихожая большая, избавился от обуви. Лена подала тапочки. А тут конфуз, я не ношу домашних тапочек. Поблагодарил и вежливо отказался их обуть. Объяснил причину отказа- ноги должны дышать. Наконец вышел папа Лены, на ногах у хозяина дома тапочек тоже нет. Знакомимся:

– Александр Павлович.

– Руслан.

По внешности определяю, он ненамного старше жены. Александр Павлович приглашает посмотреть квартиру, отсекая женщин. Прошли в гостевую, на стенах- охотничьи трофеи, головы медведя, лося, кабана, косули и волка. Александр Павлович интересуется, не увлекаюсь ли охотой, отвечаю, что не очень, времени мол не хватает на охоту, все уходит на учебу и посещения музеев и драматического театра. А про себя думаю: «Ну да, скажи я тебе, что охотой увлекаюсь – значит я кровожадный, хладнокровный убийца. Нет уж, лучше я буду о музеях и театре говорить, но не об охоте». В квартире – пять комнат, как и положено генералу. Вышли на балкон, покурили. Вернулись в зал, родители посадили меня в кресло, сами, напротив, на диване устроились, и разговор стал общим.

      Вошла Лена, присела на соседнее кресло рядом со мной. Состоялось знакомство и с младшим братом Лены, но ему с нами было явно неинтересно, и он вскоре ушел на улицу к своим сверстникам. Судя по лицам, родители Лены ранее об осетинах и близко не знали и не ведали, почему мне пришлось около тридцати минут рассказывать о Северной Осетии и отвечать на их вопросы. Во время беседы Лена практически молчала. Одновременно, внимательно рассмотрел маму и папу. Исходя из внешних данных, мама явно из местных. А вот с папой сложнее, внешность явно европейская, лицо продолговатое, правильные черты лица. Нос прямой, череп вытянутый, верхние скулы явно неазиатские.

      И тут меня осенило. Фамилия Лены ведь Стеховская, явно польского происхождения. Вот откуда у Лены красивые черты лица, и смуглость кожи. Когда сели за стол ужинать, не удержался и поинтересовался у хозяина дома:

– Александр Павлович, судя по Вашей фамилии и внешности Вы потомок польских дворян- шляхтичей, высланных под надзор в Нижний Новгород, после подавления восстания 1863- 1864 годов под водительством Ярослава Домбровского и Адама Мицкевича. Тогда в Российскую глубинку было выслано двенадцать тысяч участников польского восстания, а четыреста наиболее активных участников казнены, в том числе руководители восстания Калиновский, Сараковский и Камлинский. Хотя, возможно, Ваш предок вполне мог относиться к ранее высланным участникам первого польского восстания в 1830- 1831 годах под предводительством Тадеуша Костюшко, Черторыйского и Мирославского.

Произнеся все это, наблюдаю реакцию Александра Павловича на мой монолог.

      Глаза генерала на мгновение вспыхнули, ноздри хищно раздулись на доли секунды, затем он вновь стал Алексадром Павловичем. «Точно потомок шляхтичей, – подумал я, – а ведь прошло больше века с их переселения в Нижний Новгород. И ведь православие приняли, а все же, видать, от отца к сыну передавалась их семейная история». Стало интересно, знала ли Лена о своих корнях и придает ли этому значение. По лицу Лены понял, что знает. Она слушала мое выступление молча, с большим интересом. Но более всего их удивили мои познания в истории польского государства. «Откуда этому выходцу с гор, известны такие подробности?» С большим вниманием они всматривались в меня, словно открывая для себя что- то новое. А ведь я стал нравиться хозяину дома. Александр Павлович вдруг спросил меня просто, по- домашнему:

– Руслан, что ты будешь пить- водку иль коньяк?

– Водку, – коротко отвечал я.

Из гостей я вышел где- то в десять часов вечера. Тепло попрощался с родителями Лены, и она вышла меня провожать до такси. В лифте я ее сгреб и перекрыл дыхание до первого этажа. Такси было недалеко, в ста метрах от их дома. Немного постояли на свежем воздухе. Лена отмалчивалась, прижавшись ко мне и крепко обхватив мою руку. Перед тем как уехать, поставил ее в известность, что где- то через неделю все морские взводы факультета направляют на практику «на флота», время практики будет длиться два месяца. Затем нам, слушателям, предоставляется месяц отпуска «по домам», и лишь в сентябре мы возвращаемся на факультет.

      Через несколько дней меня пригласил к себе начальник курса. В кабинете, когда мы остались одни, Лев Борисович поинтересовался, на каком флоте я желал бы практику проходить, довел до меня информацию, что им уже формируются списки по группам. Я отвечал, что желал бы на Черноморском флоте, если это возможно. Объяснил, что все же ближе к дому. Симферопольский поезд проходил через Минводы на Москву. Двое суток и я дома. У «осетин» на факультете с Савенковым сложились дружеские отношения после случая с «нападением» в курилке. По сути, дисциплина и исполнительность у нас в крови. Решения Льва Борисовича никогда нами не оспаривались, все его поручения выполнялись точно в установленные сроки. Мне не раз приходилось бывать у него дома. Приветливая небольшого роста супруга и еще двое маленьких несовершеннолетних детей, мальчик и девочка.

      Видимо, он поздно женился. Как- то наедине поинтересовался, не родственник ли ему Борис Викторович Савенков? Лев Борисович потерял дар речи. Речь шла о левом эсере, арестованном ВЧК в 1923 году и приговоренному к десяти годам тюрьмы. В 1917 году Савенков был военным министром у Керенского Александра Федоровича, а в 1918 году организовал восстание в Ярославле, Муроме и Рыбинске. После подавления восстания бежал в Уфу к генералу Каппелю. Однако меня больше интересовала литературная деятельность Бориса Савенкова. Я читал его некоторые произведения: «Конь бледный», «Конь вороной», «Воспоминания террориста».

      Стиль его письма и изложение написанного мне нравились. И еще, его первая жена была дочерью писателя Глеба Успенского. Так вот, на мой вопрос по поводу родства между ними Лев Борисович ответил утвердительно, что говорило о высокой степени доверия ко мне.

В июне 1976 года половина нашего взвода на поезде была направлена в Севастополь, для прохождения практики на кораблях. Руководил нашим отделением капитан первого ранга Новиков – преподаватель с кафедры ОТМС на факультете. В Севастополе нас разбили еще на две группы. Наша группа попала на большой противолодочный крейсер «Керчь». Медицинскую службу на БПК возглавлял капитан медицинской службы Володя Плотников.

      Он тоже был выпускником нашего Горьковского факультета. Через два месяца он убывал на учебу на факультет руководящего медицинского состава военно- медицинской академии им. Кирова в г. Ленинград по специальности «Эпидемиология», чему очень радовался. Он объяснил нам, что лейтенант медицинской службы должен отслужить на кораблях не менее пяти лет. До получения очередного звания капитан он сам лично побывал на четырех боевых службах в Средиземном море. И только через пять лет можно говорить о каких- то перемещениях по служебной лестнице. От Володи мы узнали, что боевая служба проходит в Средиземном море в составе Пятой Средиземноморской эскадры, штаб которой находится в Сирийском порту Тартус. Боевая служба длится от шести до восьми месяцев постоянного нахождения в море.

      Плотников Володя учил нас всему, что знал сам, а знал он много. На корабле ежедневно проводятся пять больших приборок, в которых участвует весь личный состав корабля. На корабле пять боевых частей и четыре службы. Первая боевая часть (БЧ)– штурманская, вторая БЧ –ракетно- артиллерийская, третья БЧ- минно- торпедная, четвертая БЧ- связь, пятая БЧ- электромеханическая. А также химическая служба, медицинская служба, радиотехническая служба и боцманская команда. Володя показывал на порог и говорил «комингс», лестница- «трап», стенка – «переборка», потолок – «подволок», зад корабля – «корма», и многое другое. Каждый день натаскивал нас, как бы заранее готовя уже сейчас к трудной флотской жизни. Хороший человек был Володя Плотников. Многому нас научил. Никогда более я его не встретил, но в моей памяти он остался хорошим другом и старшим товарищем.

      Каждый офицер, прибыв на корабль, через три месяца сдает экзамен командиру корабля на самостоятельное управление своим заведованием или на допуск своим заведованием. Володя выводил нас на палубу, топал ногой и спрашивал, показывая рукой на палубу, что под этой палубой находится. Допустим матросский кубрик №4. А что находится под четвертым кубриком? И сам же объяснял- питьевая цистерна №6. А под питьевой цистерной- находится цистерна с дизельным топливом. А еще ниже находится коффердам, и начинал смеяться, потому что понимал, что понятие «коффердам» для нас новое слово. Володя терпеливо объяснял, что пустое место между обшивкой корабля и цистерной называется коффердам. Два месяца он добросовестно натаскивал нас, затем, не попрощавшись, внезапно исчез. Все поняли, Плотников Володя уехал в Ленинград.

      Мы и так ему были очень благодарны за его терпение и багаж знаний, которым он нас загрузил. А еще через неделю наш руководитель капитан первого ранга Новиков разрешил убыть всем в отпуск домой, обозначив нам вслух время возвращения на военно- медицинский факультет. На розданные военные предписания мы оформили билеты на плацкартные вагоны и благополучно разъехались по домам. Через двое суток я встретился с родителями. По тому, как они радовались моему приезду и как по мне соскучились, я понял, что ближе родных нет никого! Наверное, кровное родство – это самое сильное чувство, связывающее людей неразрывными узами.

      Я отслужил на военно- морском флоте двадцать пять лет, но никогда не позволил себе отдыхать в санатории или доме отдыха. Только рядом с родителями проводил свой отпуск. Сейчас папы и мамы уже нет в живых, но мне не бывает стыдно, когда думаю и вспоминаю о них. Я всегда старался быть рядом с ними, если такая возможность появлялась. Вместе с отцом я объездил и посетил своих родственников в Ардоне, Алагире и Суадаге. По родственникам надо ездить периодически, а когда их посещать, ты сам должен чувствовать и понимать. Теперь по родственникам я езжу с сыном. А когда меня не станет, будет ездить он со своими детьми. Родственники мною гордились, как- никак- будущий офицер военно- морских сил, и носит одну фамилию с ними. Тридцать дней отпуска пролетели, как мне казалось, очень и очень быстро. Пора было возвращаться на военно- медицинский факультет.

      Что и было сделано. В одном поезде со мной оказались Слава Алборов и Тимур Толпаров, они тоже проходили практику, один- в Краснодарском крае, другой – в Ахалцихе. Обменялись впечатлениями, вспомнили институт, кто- то кого- то встретил из тех, с кем ранее мы учились. Через двое суток прибыли в Горький, с пересадкой в Москве. От Москвы до Горького – всего каких- то триста километров. И вновь потекли будни учебы, перемежающиеся с коллективными выездами на природу, катанием на теплоходе по Волге, посещением театра и музеев. А также банальных пьянок у меня на квартире в прежнем осетинском составе, их никто не отменял. Музеев в Горьком оказалось более тридцати, к концу учебы на факультете, я уже спокойно ориентировался в улицах города во всех шести районах. Однако надо было что- то решать с Леной Стеховской. Володя Плотников в Севастополе ясно обозначил нашу перспективу, что лейтенант медицинской службы не менее пяти лет проходит службу на кораблях Пятой Средиземноморской эскадры.

      Как- то зимним субботним вечером Лена пришла ко мне с явным намерением окончательно определиться в наших отношениях. Она и раньше предпринимала попытки в этом направлении, но безуспешно, ибо я знал, как закрыть ей вовремя рот и чем. Но в последнее время отношения пошли в несколько обостренном варианте. Думаю, без ее мамы не обошлось, в этом случае она и явилась катализатором. Понимая, что дальше тянуть нельзя, обратился к Лене со следующим предложением:

– Лена, разница в возрасте у нас с тобой – четыре года. Тебе- восемнадцать лет, мне- двадцать два. Ты перешла на третий курс университета, то есть надо еще учиться полных три года. Я выпускаюсь в этом году лейтенантом и направляюсь на Черноморский флот для прохождения дальнейшей службы на кораблях Пятой Средиземноморской эскадры, сроком не менее пяти лет. Если мы с тобой поженимся сейчас, в любом случае ты забеременеешь, а это будет твоя инициатива- я достаточно хорошо тебя знаю. Ты берешь академический отпуск, а потом мы уезжаем жить в Севастополь. Я ухожу в Средиземное море на восемь –десять месяцев, ты одна с ребенком в Севастополе не останешься и поедешь к маме в Горький. В Средиземном море буду находиться не менее пяти лет, каждый раз на срок от шести до восьми месяцев. В Севастополь мы будем приходить наездами на два –три месяца. Итак, учеба в университете сорвана, меня будешь видеть всего лишь два месяца в году.

      Тебя такая перспектива устраивает? Думаю, нет. Поэтому предлагаю тебе наши отношения прекратить в виду абсолютной бесперспективности.

На этой фразе с Леной Стеховской мы и расстались и более я никогда ее не встречал. Летом 1977 года состоялся выпуск нашего курса, и мы все разъехались по гарнизонам и флотам. Квартиру в Сормово я передал нашим очередным слушателям из Северной Осетии. А через пять лет Лев Борисович Савенков скончается на плацу военно- медицинского факультета от кровоизлияния в мозг. У него была наследственная болезнь- аневризма сосудов головного мозга. В Средиземном море я пробуду ровно пять лет, как Плотников и предсказывал, затем переведусь в Кронштадтскую военно- морскую базу, где отслужу еще двадцать лет. И лишь в 2002 году вернусь в родительский дом. Но скажу так, о годах, проведенных на Военно- Морском флоте никогда не жалел.

Лейтенант

Апрель 1977 года. Я в кабинете начальника нашего выпускного курса на втором этаже военно- медицинского факультета. Полное название факультета – Военно- медицинский факультет при Горьковском медицинском институте. Нас два года называли слушателями указанного факультета, а до этого мы были студентами своих медицинских ВУЗов. Каждые год на факультете осуществляется выпуск лейтенантов медицинской службы. Этому предшествуют описываемые события, в которых участвуют начальник курса Лев Борисович Савенков и очередной слушатель, вызванный им на индивидуальное собеседование по поводу предстоящего распределения на флот. Флотов всего четыре: Черноморский, Балтийский, Тихоокеанский и Северный. Я уже заранее оговорил со своим начальником курса, что служить буду на Черноморском флоте. Однако надо соблюсти все правила и формальности бюрократии, то есть на выпускной комиссии дать официально свое согласие по предложенному месту дальнейшей службы. Я его дал и был свободен.

      В начале июля мне выдали отпускное и командировочное предписания, то есть вначале я убывал в отпуск домой к родителям, а затем через месяц отправлялся к новому месту службы в Севастопольскую военно- морскую базу Черноморского флота. За месяц, что я находился в отпуске, объездил всех своих немногочисленных родственников, как по отцовской, так и по материнской линии и обязательно чтобы в парадной форме морского офицера, и чтобы с боку кортик висел, как положено по военно- морскому уставу. Ну а папа сопровождал меня во все поездки и, конечно, вслух мною очень гордился. Меня это, несомненно, смущало, но я терпел – папа ведь. Он умрет через двадцать лет от рака, и будет похоронен в Ардоне, где лежат представители нашей фамильной ветви.

      Однако отпуск вскоре закончился, и я вылетел на самолете из аэропорта в Беслане на Симферополь. В Симферополе воспользовался такси до Севастополя, время переезда составляет не более часа, расстояние между городами всего восемьдесят километров. Сдал чемодан в камеру хранения на железнодорожном вокзале, и устремился в комендатуру поставить штамп на командировочное предписание о своем прибытии. Комендантом Севастополя оставался тот же грозный майор Шульгин, мой старый знакомый по прошлому году. В прошедшем году Шульгин умудрился задержать меня с группой больных матросов, которых я вел с Северной стенки во флотскую поликлинику на консультацию. Я тогда проходил летнюю практику на БПК «Керчь». Продержав нас в комендатуре с полчаса, комендант был вынужден отпустить всех по прежнему маршруту, матросы действительно были больны, а двое из них точно нуждались в госпитализации на стационарное лечение. Тогда перед Шульгиным стоял слушатель шестого курса, а сейчас возвышался лейтенант медицинской службы.

      Петр Васильевич внимательно рассмотрел мое командировочное предписание. Он вообще все документы, что проходили через его руки, досконально изучал, а вдруг найдутся фальшивые или исправленные рукой нарушителя. «Красномордый», так за глаза звали коменданта, всегда был в состоянии легкого опьянения, что, однако, абсолютно не мешало качественному исполнению своих служебных обязанностей. Комендант был чертовски исполнителен, обладал великолепной памятью и интуицией, а еще он был стремителен в действиях и редко ошибался в людях. Откуда я это знаю? Как только я вошел в кабинет, он сразу же обратился ко мне по фамилии. А ведь встречался я ним ровно год назад, когда он меня с матросами задержал. Что касается остальных его достоинств, их я позже оценил, когда дежурил в комендатуре в качестве врача. Все корабельные врачи заступают дежурить в комендатуру в соответствии с графиком, который утверждается начальником медицинской службы Черноморского флота. Каждому офицеру медицинской службы приходилось дежурить один- два раза в месяц. Днем ты находишься под контролем коменданта, а после шести часов вечера подчиняешься дежурному по комендатуре. Утром приходит твоя смена – следующий офицер медицинской службы.

Дежурить с Шульгиным было интересно, всегда расскажет и объяснит причину того или иного задержания матроса, мичмана или офицера. Шульгину не откажешь в наблюдательности. Вот, например, привезли однажды двух среднего возраста мужчину и женщину, а с ними вместе еще и молодую пару, и у всех лица и одежда в крови. Петр Васильевич мне разъяснил ситуацию, когда их через час отпустили по домам:

– А, знаешь, Руслан, они же не первый раз сюда доставляются. А по причине какой знаешь? Пара постарше- это тесть и теща, а молодая пара –их дочь и зять. Но тесть не родной ее отец – отчим. И вот представь картину: тесть, то есть отчим, спит с падчерицей, а зять – с тещей. Затем идут скандалы, и их привозят сюда для успокоения и восстановления порядка и временного перемирия. Дочь недавно родила, но от кого – от мужа или отчима, никто не может понять из этой великолепной четверки. А тут еще выясняется, что и теща забеременела от зятя! Отчим- командир части, где зять служит его заместителем! Ну как тебе этот натюрморт? Весь флот уже в курсе их отношений…

      Но это будет все потом, через полгода, а сейчас, после регистрации в комендатуре, мне еще предстояло проехать на проспект Острякова к знакомым по Северной Осетии. Отец и мать Александра Дубовика живут с моими родителями в одном подъезде, на втором этаже. Их сын Саша Дубовик, капитан второго ранга, живет и служит в Севастополе уже двадцать лет. Он преподаватель Черноморского высшего военно- морского училища им. П.С. Нахимова. Саша женат и имеет двух дочерей. Жену зовут Люда, она преподает в музыкальной школе по классу пианино. Я должен был передать какую- то посылку от родителей, поэтому и еду на такси, потому что направляюсь к ним впервые. Ориентируюсь по адресу, переданному мамой Саши, ее Нюсей зовут. Посылку я передал, но вначале, полчаса потерял на поиски цветочного магазина, зато осчастливил супругу Саши букетом из семи роз. Люда меня обрадовала вестью, что, они всей семьёй едут в Евпаторию домой к ее родителям. А мне они решили ключ оставить от квартиры на время, пока будут отсутствовать, заодно и для того, чтобы я жилье себе подыскал. Такого везения я не ожидал, однако искренне поблагодарил ее за ключ.

      На предложение пообедать с ней я вежливо отказался и откланялся – хозяина семьи не было дома. Пообещал вечером зайти пообщаться с ними и заодно ключ забрать. Я вернулся на Графскую пристань, откуда начал сегодняшний день, решил первым делом осмотреть город и его достопримечательности. Севастополь действительно был хорош – белые дома и множество зелени, везде – чистота и ухоженность. Здания государственные и многоэтажки в центре города были построены из местного камня- известняка, добываемого здесь же в Инкермане, а вот на окраинах жилые кварталы были выстроены из привозного красного или белого кирпича. Своих кирпичных заводов в Севастополе никогда не было.

      В центральных районах города в архитектуре домов преобладал сталинский ампир с богатой облицовкой от цоколя до крыши. Часть дорог еще была вымощена аккуратно выложенным булыжником, но большинство покрыто асфальтом, от которого исходила нестерпимая жара. Беда всех южных городов – жаркая погода и увеличение отдыхающего населения летом в три- четыре раза. Что касается коренного населения Севастополя, то оно до войны было чисто русским, город был закрытой военно- морской базой и его население составляло не более ста пятидесяти тысяч человек.

      После освобождения от оккупации население Севастополя едва насчитывало три тысячи. Часть жителей умерло от голода, многие севастопольцы были казнены в период оккупации, а многие угнаны на работы в Германию. За сотрудничество с немцами крымских татар с крымского полуострова выслали в Узбекистан и Казахстан. Но многим не ведомо, что армяне, болгары и греки Крыма также заключили соглашение с фашистами, договорились, что не будут поддерживать партизан в крымских горах и лесах, за что также были высланы в Среднюю Азию.

      Севастополь считался закрытой военно- морской базой, однако Хрущевым этот статус был снят в 1954 году после смерти Сталина, а сам Севастополь передан единоличным указом Никиты Сергеевича вместе с Крымским полуостровом Украинской ССР. Украина, естественно, во все гражданские учреждения стала насаждать своих выходцев, попыталась повторить это безобразие с военными учреждениями и структурами, но потерпело полное поражение – на должности военных специалистов назначало Министерство обороны СССР. Я еще тогда понял, что добром это не кончится и обязательно будет военное продолжение спора. Так оно и вышло через тридцать лет…

Сейчас, когда я пишу эти строки, наш ограниченный контингент войск четвертый месяц проводит мероприятия по демилитаризации и денационализации на территории Украины – бывшей когда- то нашей союзной республикой. За какие- то восемь лет Украина превратилась в реаниматора и генератора неонацизма. Идут тяжелые бои под Лисичанском, Бахмутом, Краматорском, Славянском и Авдеевкой. Враг несет потери. Жертвы Вооруженных Сил Украины исчисляются десятками тысяч, наша армия также несет немалые потери, хотя и гораздо меньшие. Хуже всех приходится гражданскому населению, которое оказывается в зоне боевых действий- гибнут старики и дети. Но нет сомнений, что победа будет за нами и неонацисты будут разбиты наголову. В плен сдаются уже целыми подразделениями. И общее количество плененных приближается к десяти тысячам. Фашизм на Украине необходимо уничтожить…

      Между прочим, прогуливаясь по городу я не раз обращал внимание на то, что на части государственных учреждений надписи слева от входной двери печатаны были на русском, а вот справа дублировались на украинском языке. Население Севастополя выглядело следующим образом: днем преимущественно мелькали фейсы украинцев и лица явно семитского происхождения, а вечером город приобретал черты русского и надежного постоянства. А дело тут заключается в следующем, последние преимущественно работали в социальных и бытовых сферах, расположенных чаще всего в местах общего пользования, то есть в учреждениях «на виду»: на почте, телеграфе и телефоне, в парикмахерских, музеях и театрах. Украинцы же устраивались целенаправленно из Киева. Раз территория принадлежит им, значит и руководство должно быть украинским, а где руководство, там замы и помощники, которых руководитель должен выписать «з украины».

      Что же оставалось на долю русских? Должности флотских офицеров, офицеры запасники и офицеры в отставке с семьями, руководство, рабочие и служащие судоремонтного и севастопольского морского заводов, военно- морской госпиталь и флотская поликлиника. Ну и еще Черноморское высшее военно- морское училище им. П.С.Нахимова и Севастопольское высшее военно- морское инженерное училище (Голландия). Но с середины семидесятых евреям разрешили выезд в Израиль и количество их в Севастополе заметно убавилось. А вот количество хохлов стало в геометрической прогрессии стремительно возрастать, что было уже весьма заметно.

      …На улице Ленина обратил внимание на двухэтажное здание художественного музея. Заинтересовавшись, зашел взглянуть на картины местных пейзажистов и маринистов, мое внимание привлекли всего лишь две картины из всех просмотренных. Обратился к симпатичной девушке за разъяснениями, вероятнее всего, она была служащей музея. Интуиция меня не подвела:

– Скажите пожалуйста, девушка! Эти две картины Айвазовского оригиналы или копии?!

– Конечно, оригиналы, – отвечала девушка, смеясь, – самые, самые оригиналы Ивана Константиновича!

– Да что Вы говорите, неужто действительно, это картины мариниста Айвазяна Аванесса Геворговича?!

– Какого Айвазяна…Георгиевича? Вы что, шутите?

Так я познакомился со Светой Самуиловной Симхович, гидом художественного музея, и наша дружба продолжалась вплоть до моего отъезда в Кронштадт, когда на прощание она произнесла полные негодования и уничтожающего призрения слова:

– Я, дочь капитана первого ранга, потратила на тебя осетина задрипанного пять бессмысленных лет…, – затем продолжительное рыдание.

Но это будет через пять лет, а на шестой она переедет с мамой и сестрой в Израиль на постоянное место жительство. Папа Светы умрет за три года до их переезда на землю обетованную…

Однако наступает вечер, и мне пора к Саше с Людой на приглашенный ужин и инструктаж на время их отсутствия, ключ от квартиры они мне сегодня передадут, а затем – я в гостиницу отдыхать до завтра. Утром мне надо явиться на собеседование в отдел кадров флота к начальнику отдела кадров медицинской службы Черноморского флота полковнику медицинской службы Андрееву Николаю Николаевичу. Меня будут распределять на корабль. Во время ужина Саша учит меня разговору с кадровиком:

– Скажешь ему, что еще не готов к самостоятельному управлению заведованием, поэтому попросишь назначить тебя дублером начальника медицинской службы корабля, или, если выражаться по вашей медицинской терминологии, врачом –хирургом корабля.

Я внимательно слушаю и запоминаю его наставления. Саша службу начинал на кораблях и очень хорошо знает военно- морскую кухню, он много дельного и полезного подсказывает. Когда все инструктажи и наставления им были изложены, а мною запомнены, я поспешил в гостиницу с ключом от квартиры Саши и Люды. В гостинице меня ждал сюрприз: оказывается, с водой в Севастополе проблема и в это время ее уже для душа или ванны не подают. Плохо, придется протираться водкой.

Утром в семь часов, как и предупреждала дежурная по этажу, воду в ванную комнату дали на тридцать минут. Проблемы с водой были серьезные, город разрастался, население увеличилось вдвое и составляло уже триста тысяч человек. Вода в Севастополь поступала из Бильбекского водохранилища, а также из Инкерманского, Вилинского и Орловского водозаборов. Это меня Шульгин из комендатуры просветил, сказал, что в ближайшей перспективе из Днепра хотят канал провести до Севастополя, причем длина его составит восемьсот километров.

      В отдел кадров флота прибыл к девяти часам. За столом сидел матрос с журналом посещений, куда он меня аккуратно занес, затем вежливо указал на дверь начальника отдела кадров и зашел в эту же дверь, видимо, доложить о моем прибытии. Через секунды предложил мне войти, меня уже ждали. В просторном кабинете находился мужчина выше среднего роста, плотный, совершенно лысый с зеленными глазами. На плечах – погоны полковника медицинской службы, внешне весьма интересный. Я еще тогда подумал, что этот товарищ, скорее всего, белорус. Звали его Николай Николаевич Андреев. Несколько позже меня познакомили с супругой Николая Николаевича – красивой, эффектной молодой женщиной. Она работала в нашей системе здравоохранения – врачом- оториноларингологом поликлиники военно- морского госпиталя 1472. Через десять минут разговора, мановением руки и твердой волею начальника отдела кадров медицинской службы Черноморского флота, я был назначен на должность врача–хирурга на корабль управления – плавбазу «Виктор Котельников», где прослужу под руководством начальника медицинской – службы капитана медицинской службы Сигалевича Владимира Леонидовича два полных года. Командиром плавбазы был выходец из западных районов Украины (Хмельницкой области) Куприй Владимир Стефанович. Старшим помощником – капитан третьего ранга Курочкин Николай Павлович. Заместителем по политической части у него числился капитан третьего ранга Плисс Андрей Степанович. А вот особистом на корабле был капитан – лейтенант Ткаченко Геннадий Анатольевич. Итак, четыре украинца, а русских один.

Через два года я перешел служить врачом- хирургом на крейсер «Жданов», где командиром был капитан первого ранга Анатолий Моисеевич Шакун, его заместителем по политической части – капитан второго ранга Толкачев Владимир Ильич. Старшим помощником командира – капитан второго ранга Чегринец Виктор Прокофьевич. А мой непосредственный начальник медицинской службы крейсера – майор медицинской службы Шалейко Александр Сергеевич.

Еще через год я был назначен начальником медицинской службы эсминца «Сознательный», где командиром был капитан третьего ранга Сидоренко Лев Борисович. Старшим помощником командира корабля- капитан второго ранга Лату Василий Семеновича. Заместителем по политической части командира был капитан – лейтенант Погорелко Алексей Николаевич – молодой незлобивый офицер.

А через два года я с трудом перевелся в Ленинградскую военно- морскую базу в Кронштадт, где прослужил еще двадцать лет.

За пять лет службы на Черноморском флоте трижды был участником боевых походов в пятой средиземноморской эскадре в Средиземном море, всего в общем исчислении восемнадцать месяцев. Теперь о съемном жилье. Жить на корабле можно, у тебя каюта, и никто тебя из нее не гонит, однако металл корабля гнетет, хочется домашнего уюта и периодически телевизор и женщину. Квартиры сдаются в Севастополе недорого, однако со смыслом. Если квартиру или комнату сдает молодая женщина в разводе, значит ей стало невтерпеж одиноко, и она надеется на время или навсегда сковать тебя узами дружбы, а затем и любви. Только за первые полгода я сменил девять квартир и комнат в частных домах на окраинах Севастополя. И везде одно и то же: «А Вы не женаты?», «Женщин сюда не водить!», «Я тут душ приняла!», «Не думала, что Вы так быстро вернетесь, и еще одеться не успела!» И везде расставлены сети и капканы на молодых неженатых офицеров.

И дело тут не только в жилье.

С Галей Духовой я познакомился на улице Большая Морская, она шла с подругой и обернулась раза три, пока мы с ней взглядами не встретились. Глаза у Гали были наивные и доброты полные до краев. Четыре года я с ней встречался, как говорится, души не чаял. Я служил тогда на эскадренном миноносце «Сознательный», и стояли мы на причале на Северной стенке, напротив корабельной бухты.

      Дежурный по кораблю приглашает меня по громкой связи на корму, и когда я подошел, таинственным голосом сообщает, что на КПП у ворот меня ждет жена, хотя, мерзавец, отлично знает, что я не женат. Не скрою, меня охватила легкая тревога, когда я направился в сторону ворот, теряясь в догадках. На КПП стоял младший офицер с моего корабля и странно ухмылялся, видно было, что он с кем- то общается на улице, но мне- то не было видно, пока я не вошел в помещение дежурной. Через распахнутую боковую дверь рассмотрел Галю Духовую. Выйдя из контрольно- пропускного пункта, я увлек ее за собой в сторону, легонько подтолкнув за талию:

– И когда мы с тобой расписались, что ты стала зваться официально моей женой?

И тут Галя показала себя со стороны, о существовании которой я даже не представлял и не предполагал:

– Я в положении уже второй месяц, аборт делать не буду. Даю тебе две недели, потом вызываю родителей из Новороссийска. А если ты на мне не женишься, я обращусь в политический отдел и особый отдел флота и сломаю тебе дальнейшую карьеру.

      Галя Духовая родом из Новороссийска, окончила музыкальную школу по классу пианино и аккордеон, и ведет уроки со школьниками в музыкальных классах при Доме офицеров. Но нелегально, после обеда, там же дает частные уроки. Частников у нее обучается шесть- семь человек. То есть, без денег Галя не бывает. Она хваткая и продуманная хохлушка. Попросила у начальника Дома офицеров отдать ей подсобную комнату, забитую всяким хламом, и преобразовала себе под жилье. Прошло много лет с разговора на КПП Северной стенки, и, если Галя не стала моей женой, значит я смог придумать такое, что все осталось в прежнем раскладе без изменений.

…Последний раз я снял комнату в Севастополе у Некрасовой Маши, она работала в РайПо, и, наверное, ей было скучно одной в четырехкомнатной квартире. Мы быстро оговорили ее условия сдачи жилья, на которые я сразу же согласился. Единственным препятствием была ее кошка. Я вообще противник содержания в квартире собак и кошек. Это негигиенично – шерсть на всех предметах быта, и вообще чувства любви к домашним животным у меня никогда не было, скорее чувство брезгливости к ним. Приходил я со службы, чаще всего, вечером и постоянно обнаруживал ее рыжую кошку у себя в комнате, почивавшую обязательно на покрывале моей кровати. Я ясно помнил: утром уходя, всегда закрывал двери на автоматическую защелку. Откуда же мне было знать, что эта кошка могла сама открывать двери, давя передней лапкой на ручку моей двери.

Я заметил это однажды, когда пришел раньше обычного. Она, открыв двери комнаты, не обращая никакого внимания на меня, спокойно улеглась на мою подушку. Этот случай игнорирования моего присутствия тотчас вывел меня из себя, страшно обозленный я стал стыдить и выгонять ее со своей постели. Но кошка была убеждена в силе своей хозяйки и своей хамской безнаказанности, поэтому не обращала на мои сердитые реплики никакого внимания. Переполненный чувством негодования и презрения к самому себе из- за невозможности как- то повлиять на поведение животного, неожиданно для себя ухватил кошку за хвост у основания его и коротким взмахом выбросил в форточку, прекрасно осознавая, что действие развивалось на девятом этаже. Бедняга от удивления даже мяукнуть не успела. А я с удовлетворенным чувством выполненного долга и с удовольствием моим принял приглашение хозяйки попить с ней чаю, что ранее ею никогда не предлагалось. И вот обольщенный ее предложением по поводу чая, вдруг начинаю понимать, что хозяйка–то моя пьяна в дугу. Это я понял по тому, как она без обиняков пригласила меня к себе в комнату. Кто же откажется от предложения молодой и только что разведенной женщины? Я согласился душой и телом.

И именно в тот момент, когда мысль должна была материализоваться, мы оба услышали страшное мяуканье ее любимицы на лестничной площадке. Когда Маша на руках занесла свою любимицу с перебитым хребтом и парализованными задними ногами, я понял, что сейчас лишусь и жилья, и хозяйки. Это же надо было так меня ненавидеть, чтобы с перебитыми ногами доползти до девятого этажа! Кошка не могла говорить, но по ее ненавидящему взгляду, с которым она, не отрываясь, смотрела на меня, хозяйка догадалась обо всем. Пришлось ночевать на корабле в каюте.

      …С приемом пищи тоже возникали проблемы. Кормят на корабле четыре раза в день, это очень хорошо и высококалорийно, однако, когда вместо натуральных жиров и сливочного масла, коки на камбузе запускали маргарин или какой- ни будь другой эрзац в проекции желудка у меня появлялись рези. А это в конечном итоге мешало качественному выполнению работы. Но выход все же был найден. За полгода моей службы я познакомился более чем с десятью осетинскими семьями, постоянно проживавшими в Севастополе. Вроде как–то само собой получались эти знакомства или же меня знакомили, сейчас и не вспомню, но я всегда был сторонником общения со своими земляками и охотно встречался с ними.

      Первая фамилия, с которой я познакомился в Севастополе были Колиевы, жили они в частном доме, практически рядом с набережной, где стоит памятник затонувшим кораблям. Хозяин дома Канико Колиев работал в органах МГБ и умер рано, еще в шестидесятых годах. У него было два сына и дочь, со всеми я был знаком и часто посещал их. Жива была еще их мама, звали ее Деменка, ей было далеко за восемьдесят. Что меня удивило: столько прожить среди русских и не уметь разговаривать по- русски – это надо суметь. Старшего сына Канико звали Сергей, он жил в Ленинграде вместе со своим сыном и в чине капитана первого ранга преподавал в академии Кузнецова. Младший сын Канико Валерий, он работал дерматовенерологом в гражданской поликлинике Севастополя. Самой младшей была дочь Канико Света, она работала в городском ЗАГСе. Сергей был в разводе, Валера не был женат вообще, Света была замужем за капитаном третьего ранга Жариковым- армянином.

Вторая осетинская семья, с которой я имел счастье познакомиться, была семья Цара Бабуевича Гайтова, командира плавбазы «Волга» капитана первого ранга. Жену его звали Валя, их дети, дочь Света и сын Олег, были еще несовершеннолетними.

      Семья командира полка морской пехоты, дислоцирующегося в Каче (Северная сторона) полковника Гаглоева Николая Петровича проживала в Камышовой Бухте на проспекте Октябрьской Революции, его оба сына- морские офицеры – окончили Севастопольское высшее военно- морское инженерное училище «Голландия».Но лихие девяностые внесли свои жестокие коррективы. После того, как Николай Петрович уволился по выслуге лет в звании полковника, оба капитана третьего ранга Володя и Вадим Гаглоевы, приняли решение приостановить службу в военно- морском флоте и перейти на работу в народное хозяйство. В конечном итоге вся семья выехала в начале девяностых домой в Республику Северная Осетия –Алания. Супругу Николая Петровича звали Рая, она мастерски пекла осетинские пироги.

      Вместе со мной в тридцатой дивизии служил флагманским врачом майор медицинской службы Славик Корнаев, он был женат и имел двух малолетних детей. На проспекте Острякова жила молодая семья Калоевых Аслана и Заремы, Аслан- инженер севастопольского морского завода, а Зарема – продавец магазина, где директором была осетинка Галина Абаева. У них было двое детей – школьников дочь- Света и сын Заур. Зарема также великолепно пекла осетинские пироги. Директором военторгов в Севастополе была Зоя Зангиева.

      Молодая семья Габараевых Алексей и Залина проживала на улице Вострякова, супруг работал на гидрографических кораблях разведки, и у них была маленькая голубоглазая девочка. Последний раз я случайно встретился с ними на проспекте Мира во Владикавказе, они рассказали, что вернулись в Северную Осетию, когда дочь закончила среднюю школу в Севастополе. Но основной причиной своего отъезда считали начало территориальных претензий Украины к России. В Октябрьском районе Севастополя работал следователем Ревазов Таймураз. Помню, что у него было два малолетних сына. Много лет спустя я узнал, что он с сыновьями выехал во Францию на постоянное место жительства.

      В военно- морском госпитале работали врачами- терапевтами в терапевтическом отделении, дочь героя Советского Союза Астана Кесаева Светлана Астановна и ее подруга Ирина Гуцунаева. Самого Астана Георгиевича я видел всего один раз, нас познакомил Валера Колиев в 1976 году, когда я был на практике в Севастополе. В этом же году он скончается, и его похоронят в Севастополе, по желанию его супруги и дочери. Гуцунаеву Ирину я встретил в 2003 году в поликлинике города Беслана в Северной Осетии, она работает врачом- лаборантом в поликлинике. У нее два взрослых сына. Рядом с Севастопольским военно- морским госпиталем 1472 на Корабельной стороне в частном секторе проживал мичман Валера Гацалов с семьей, он и сейчас там проживает и у него трое внуков.

      Когда через двадцать пять лет службы на военно- морском флоте я вернулся домой в Пригородный район Северной Осетии и начал работать в районной больнице, я и предположить не мог, что встречу матроса с эскадренного миноносца «Сознательный» Зелима Карсанова, ныне прокурора одного из районов республики. По долгу службы мне приходилось длительное время находиться за пределами нашего государства и быть свидетелем, как, по воле случая и судьбы, многие из моих земляков –осетин заканчивали свой век на чужбине и там же в чужой земле были захоронены не по обычаям нашим.

Однажды в портовом городе Сплит Хорватии я обнаружил надпись на таблице у дверей национального музея, из которой следовало, что директором его с 1922г. по 1934г. был царский генерал Цаликов. И похоронили его на католическом кладбище, хотя по вероисповеданию он был, скорее всего, магометанин. Но хорватам это было неведомо и, наверное, глубоко безразлично, кто он был и откуда. Я лично уверен, где бы не находился осетин, сердцем он всегда среди своего народа и его последним скрытым желанием является быть захороненным рядом с представителями своей фамилии.

На боевой службе

Приказом Командующего Черноморским флотом № 0363 от 08.08.1977 года я был назначен врачом- хирургом плавучей базы подводных лодок «Виктор Котельников» 63- бригады строящихся и ремонтирующихся кораблей, входящей в состав 30- дивизии противолодочных кораблей. Корабль стоял на Угольной стенке рядом с Килен бухтой, что на Корабельной стороне. Попасть на судно можно было и морем, и по суше. От Минной стенки, что рядом с Графской пристанью, рано утром до подъема флага отходил баркас до «угольной». Второй вариант – на троллейбусе на Корабельную сторону, а там – пешком до Килен бухты, что было, однако по времени гораздо длительнее. Оптимальным был первый вариант, и я им воспользовался.

На баркас я взобрался со своим чемоданом, чем привлек внимание всех попутчиков. Ответил на вопрос одного старшего офицера, но так, чтобы слышали все присутствующие, что назначен на «Виктор Котельников» врачом- хирургом. По взглядам окружающих офицеров и мичманов понял, что врачей на кораблях уважают и любят. Через пятнадцать минут подошли к причалу под названием «Угольная стенка». К пирсу кормой стояло около десятка кораблей бригады. На носу кораблей приварены красные звезды, ближе к корме- выпуклые буквы названия корабля, также приваренных к бортам с обеих сторон. Поэтому легко нашел свой конечный пункт назначения по его выпуклому названию. И еще одна характерная деталь: все боевые корабли выкрашены в серый цвет шаровой краской. Прибывшие поднимались по довольно широкому трапу на ют, где стояли вахтенный матрос с автоматом и дежурный офицер с пистолетом в морской кобуре.

Если в армии классическая кобура петлями приторочена к ремню намертво, то морская свисает до колена, свободно болтаясь на двух кожаных шнурах. Также свободно висит кортик, но уже с левой стороны. Это сделано с целью, чтобы они не цеплялись за выступающие на корабле предметы такелажа – проверено временем и утверждено. Докладываю дежурному о цели своего визита и показываю мандат на назначение в должность. Командира и старпома еще нет, придется подождать. Отхожу с чемоданом к левому борту под вертолетной площадкой, осматриваюсь. Корма «Виктора Котельникова» весьма широкая, вровень с бортами, значит качка меньше будет ощущаться в шторм …

Три пронзительных звонка по кораблю возвестили о прибытии командира корабля. По трапу поднимается капитан второго ранга. Дежурный производит доклад о происшествиях за ночь. Матросы замирают, руки по швам и лицом в сторону командира. Офицеры, вытянувшись во фронт, отдают честь и ждут окончания доклада. Командир здоровенный мужчина с усами, а- ля Радж Капур, после доклада дежурного направился к себе в каюту в сопровождении старшего помощника. А я остался стоять вместе с вахтенным матросом на трапе. Прошло еще минут пять, пока меня не спросил подошедший офицер:

– Товарищ лейтенант, это Вы назначены к нам врачом- хирургом?

– Да, товарищ капитан, вот мое предписание от Андреева, – протягиваю ему вдвое сложенный пергамент, данный мне вчера Николай Николаевичем.

Незнакомец представляется:

– Начальник медицинской службы этого корабля, а с сегодняшнего дня и Ваш непосредственный командир Владимир Леонидович Сигалевич. Ну что же, берите свой чемодан и следуйте за мной. Сразу за пристройкой спускаемся по трапу на вторую палубу, здесь располагается медицинский блок или помещения медсанчасти: кабинет начальника медицинской службы, затем амбулатория для приема пациентов и одновременно мой постоянный кабинет, изолятор на двух больных, лазарет на шесть коек и помещение для хранения дезинфицирующих средств. Третий представитель нашей медицинской семьи санинструктор Никитин Виктор. Родом из Смоленска и полностью предан Владимиру Леонидовичу и душой, и телом. Ростом невелик, но широк в плечах, глаза мутные, бесцветные. С Владимиром Леонидовичем продолжили беседу у него в каюте. Он напомнил, что мне дается три месяца для изучения корабля и допуску к самостоятельному обслуживанию своего заведования:

– Через три месяца Вы будете сдавать командиру зачет по знанию расположений помещений, предназначению механизмов и оборудования, а также по знанию своих обязанностей. А этот зачет буду принимать я сам…

Затем Владимир Леонидович продиктовал мне имена, отчества и фамилии всех офицеров их звания и должности, все сказанное им я аккуратно записывал и старался с первого раза что- то запомнить. Командиром плавбазы был капитан второго ранга Куприй Андрей Степанович. Старшим помощником – капитан третьего ранга Курочкин Николай Павлович. Заместителем по политической части числился капитан третьего ранга Плисс Владимир Андреевич. Сигалевич подсказал, что командир обязательно спросит, кто такой был Виктор Котельников, основные технические параметры и историю корабля, а также положения морского устава в части касающейся.

Но самое главное он припас на конец разговора, когда объявил мне, что через четыре месяца корабль выходит на боевую службу на восемь месяцев, и что я буду ему активно помогать в подготовке медицинской службы. Я сразу же инициативно поддержал эту идею. Затем санинструктор Никитин проводил меня в мою каюту, постельное белье и остальные принадлежности были уже аккуратно уложены на столике. Я открыл чемодан и разложил содержимое по полкам платяного шкафа, развесил на вешалках военные и гражданские костюмы. К двенадцати часам вернулся в медицинский блок, как мне приказал Сигалевич, а спустя полчаса мы поднялись в кают- компанию, где Владимир Леонидович представил меня офицерскому составу. Показал мое постоянное место за столом. Персонально представил меня старшему помощнику командира и замполиту. Все ждали командира, без него за стол никто не садился. Когда вошел командир, старший помощник громко и четко скомандовал:

– Товарищи офицеры!

Все автоматически развернулись лицом к командиру. Командир окинул взглядом всех неторопливым взглядом и затем негромко произнес:

– Товарищи офицеры, прошу к столу.

Трапеза началась и через пятнадцать минут закончилась. А спустя два часа вестовой пригласил меня в каюту командира, где я подробно ответил на все интересующие вопросы Андрея Степановича. Так началась моя корабельная жизнь.

Тем временем началась подготовка к боевой службе: корабль пополнял запасы, осуществлялась полная комплектация личным составом. В подразделениях проводились ежедневные тренировки- отрабатывалась слаженность в действиях личного состава при аварийных ситуациях и при ведении боевых действий, а также сокращение времени выполнения нормативов. Все движения и действия на корабле доводились до автоматизма, вот почему на флоте высочайшая дисциплина и взаимоподержка. Матросы три года живут в одном кубрике, естественно, что знают друг о друге практически все, и флотская дружба порой длится всю жизнь.

Что касается меня, то я добросовестно готовился к зачету по самостоятельному обслуживанию своего заведования: изучал параметры корабля, структуру боевых частей и служб, расположение подразделений, предназначение видов оружия. Вскоре я узнал, что плавбаза «Виктор Котельников» имела полное водоизмещение 7150 тонн. Длина корабля – 140 метров, ширина – 18 метров, скорость полного хода 16 узлов (30 км/час). Дальность плавания – 3000 миль (5500 км), автономность – 40 суток. Экипаж состоял из 350 человек, в том числе 28 офицеров. На второй палубе располагалось множество кают по обоим бортам. Поэтому офицеры корабля шикарно проживали по одному человеку в каюте. Но плавбаза являлась кораблем управления 5- й оперативной средиземноморской эскадры, и когда штаб тридцатой дивизии совместно с офицерами эскадры переходили на плавбазу, нам, корабельным офицерам, приходилось убираться на свои боевые посты и находиться там денно и нощно. Наш корабль предназначался также для скрытного обеспечения в Средиземном море дизельных подводных лодок торпедами и аккумуляторами. Оборудование в его мастерских позволяло обеспечить средний навигационный и аварийный ремонт корпуса, механизмов и вооружения подводных лодок.

История корабля меня особенно заинтересовала. «Виктор Котельников» и пять подводных лодок были переданы Сталиным Народной Республике Албания еще в 1952 году, а в бухте Паши- Леман залива Влёра был оборудован пункт постоянного базирования наших подводных лодок и надводных кораблей. Гениальность Сталина выразилась в данном случае в его дальновидности. 6- ой оперативный флот США после войны быстро обустроился в Средиземном море на военно- морских базах Италии и Испании. И как только Турция и Греция вступила в НАТО в 1952 году, Сталин стал искать пункты базирования нашего флота на Средиземном море. Продажный хорват Иосип Броз Тито отказался предоставить СССР пункты базирования на территории Югославии.

Оставалась маленькая Албания с великим вождем Энвером Ходжа. Он- то и предоставил свои пункты базирования нашему военно- морскому флоту. Все бы хорошо, но в 1953 году умер Сталин, а к власти в СССР пришли недобитые троцкисты во главе со своим лидером Никитой Хрущевым. Этот иуда с когда- то «верными сталинистами» типа Маленкова, Булганина, Микояна, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Сабурова весьма решительно и жестоко расправились со своими бывшими соратниками, многих физически уничтожив. Затем на двадцатом съезде обгадили имя великого Сталина в присутствии лидеров вновь образованных стран Социалистического лагеря.

В Венгрии, бывшей союзнице гитлеровской Германии, в том же году разрушили все памятники Сталину и погибшим воинам Советской Армии. Мир пошатнулся от предательства «последователей». Оставшиеся верными сталинскому учению Китай, Северная Корея, Албания и Румыния практически прекратили любое сотрудничество с СССР. Пункты базирования эти бывшие наши союзники отказались предоставлять. Отношения окончательно испортились после выноса тела Сталина из мавзолея и сноса тысяч памятников Сталину в городах и селах Советского Союза. Албания вернула все надводные корабли и подводные лодки Хрущеву и попросила покинуть все пункты базирования. А наши бывшие уже пункты базирования на ее территории были переданы военно- морскому флоту Китайской Народной Республики. Ущерб, нанесенный Хрущевым нашей стране, невозможно оценить. Развал государства и реставрация капитализма, о которых предупреждал Сталин, практически был осуществлен «врагами народа» – последователями Никиты Сергеевича Хрущева- Михаилом Горбачевым, Андреем Козыревым, Эдуардом Шеварднадзе, они, как истинные предатели- инсургенты стали соответственно гражданами Германии, США и Грузии. А после «Хрущевской оттепели» наш военно- морской флот только в 1967 году (через 15 лет) приобрел, наконец, свою первую морскую базу в Тартусе Сирийской Народной Республики. Все это я переоценил гораздо позднее, а тогда в 1977 году, занимался сбором информации и простой констатацией фактов.

Итак, шестого ноября мы вышли из Севастопольской бухты и направились в сторону Босфорского пролива. Владимир Леонидович объяснил, что как только корабль вышел из Севастопольской бухты и прошел боновые заграждения, то есть вышел за пределы Севастопольской базы, экипажу корабля начинают начислять валюту. Начисляемая валюта плюсуется к нашей месячной зарплате, а там еще разные надбавки идут, например, за допуск к оружию и секретность. За восемь месяцев боевой службы набегает весьма приличная сумма. А это уже что- то!

Через двое суток мы подошли ко входу в Босфор, я надеялся, что, пролив будем проходить в дневное время. Спросил об этом у Сигалевича. Ответ его меня успокоил, оказывается, все военные корабли проходят Босфорский пролив только в дневное время. По кораблю прозвучала команда: «Задраить все люки, двери и иллюминаторы. Офицерам корабля собраться в кают- компании». Особого значения этой команде я не предал, но как оказалось зря, ибо, в ней был глубокий зловещий смысл. В кают- компании старший помощник приказал всем офицерам получить личное оружие – пистолеты Макарова, без кобуры. Я был несколько в недоумении командой старшего помощника, но лишних вопросов задавать на флоте не принято. Надо без кобуры – значит надо. Все определилось с появлением Гены Гончаренко – особиста корабля. Капитан- лейтенант Гончаренко довел до нашего сведения порядок расположения офицерского состава по обоим бортам корабля, расчет шел от кормы к носу. Затем Гончаренко провел короткий инструктаж присутствующим офицерам:

– Пролив Босфор разделяет Стамбул на европейскую и азиатскую части, соединяя Черное море с Мраморным, это самый узкий пролив между континентами, растянутый в длину до 30 километров. Расстояние между берегами в самом узком месте составляет 700 метров, в самом широком месте – 3500 метров. Всем офицерам стоять на расстоянии двух шагов от леерного ограждения и семи шагов друг от друга. Боковым зрением охватывать соседа справа и слева. В случае, если на верхней палубе появится офицер, мичман или матрос немедленно его блокировать (сбить с ног) и обездвижить, громко оповестив меня голосом. Все остальные стоят на местах, ибо возможно, что это отвлекающий маневр для совершения побега лица или группы лиц. Если изменник родины или изменники бегут в сторону борта для совершения прыжка в воду, стрелять на поражение, хоть всю обойму. Если они все же спрыгнули за борт, стрелять всю обойму в голову, шею и туловище на поражение. Предатель уйти не должен. Сейчас, когда мы начнем движение, за кораблем пристроится американский быстроходный глиссер – катамаран. Он будет стараться прикрыть корпусом спрыгнувшего за борт. По катамарану стрелять нельзя! У кого есть вопросы? Да, еще вот что, рука с пистолетом засунута за пазуху в левый борт шинели, руку все тридцать километров держать на пистолете, вытаскивать руку запрещено, все ясно?! У меня все. Товарищи офицеры, пожалуйста, по местам.

Слева от меня старший лейтенант Канцыреев, справа – старший лейтенант Аксанич. Лица у всех серьезные и несколько ошалелые, ведь не каждый день получаешь такие партийные приказы. Время было такое, и стреляли будьте здоровы, если возникла бы необходимость. Однако на этот раз «измена Родине» обошла нас, и мы благополучно прошли всю дистанцию без приключений. Зато я смог спокойно и внимательно рассмотреть восьмое чудо света со всех сторон- мост через Босфор. Этот великолепный Босфорский мост построили немецкие и английские инженеры, архитекторы и строители в 1973 году. Протяженность конструкции составляет 1560 метров. Когда мы проходили под ним, чувствовалась масштабная мощь этого сооружения. Сейчас, через тридцать лет, я с улыбкой вспоминаю, как восхищался этой махиной и гением немецкой науки. Через пятнадцать лет через Босфор был построен второй мост на севере Стамбула имени султана Мехмеда Фатиха. Того самого, который завоевал Константинополь. Протяженность его простирается на 1510 метров, а строили его уже японцы. Однако в 2016 году был построен третий, самый большой из троицы – мост имени султана Селима Грозного, длинной 2164 метра и шириной 59 метров. И чтобы окончательно закрыть тему о Босфоре, хочу доложить, что под проливом турки проложили два тоннеля. Тоннель Мармарай, железнодорожный, проходит на глубине 60 метров как под землей, так и под водой. Строили его тоже японцы. Второй тоннель, автодорожный, был открыт в 2016 году и называется Евразия… Вот и считай турков тупыми кретинами, пять строек века!

Однако вернемся в 1977 год. Прошли Мраморное море и пролив Дарданеллы, и вот мы в Средиземном море. Сколько же воды на земле! Поверхность земли на семьдесят процентов занята водой. Средиземное море красивейшее из морей и, несомненно, самое чистое и прозрачное. Мы бросали монеты за борт и не меньше трех минут наблюдали, как они опускаются на дно прозрачного моря. Но эта лирика.

Боевая служба 5- ой оперативной эскадры была осложнена полным отсутствием в Средиземном море советских военно- морских баз для защиты от штормов, пополнения запасов провизии и воды, отдыха экипажей или проведения межпоходового ремонта. Эскадра располагала лишь ограниченным числом пунктов базирования, к числу которых относились Александрия, Порт- Саид (Египет), Бизерта (Тунис), Триполи, Джуфра (Ливия), Тартус (Сирия). По этой причине корабли эскадры оставались на якорях и бочках, установленных на отмелях в определенных местах –«точках», предоставленных по милости руководства этих арабских стран. Штаб командующего эскадрой находился у берегов Туниса в «точке 3» Хаммамет, куда скрытно заходили приходившие с Северного флота атомные подводные лодки. В заливе Мерса- Матрух на границе Ливии и Египта находилась «точка 52», где собирались надводные корабли Северного, Балтийского и Черноморского флотов. В «точке 10», расположенной у греческого острова Лемнос, отстаивались советские разведывательные корабли. «Точка 70» располагалась у берегов Франции и Италии.

После поражения Египта, Иордании и Сирии, нанесенного им Израилем в 1967 и 1973 годах, нас «попросили» с территорий Египта, Туниса и Ливии. Единственный руководитель, кто разрешил СССР построить в пункте базирования Тартус военно- морскую базу, был Хафез Асад, президент Сирийской Арабской Республики. Сын Хафеза Асада Башир Асад впоследствии разрешил строительство авиабазы Хмеймим, но более у нас нет ни одной базы в этом регионе. Как правило, в составе оперативной эскадры насчитывалось до 30 надводных боевых кораблей,4- 5 атомных подводных лодок и до 10 дизельных подводных лодок,1- 2 плавмастерские, 3- 4 морских танкера, корабли минно- тральной группы и около 30 кораблей вспомогательного назначения.

А что имел в Средиземном море наш потенциальный противник, представленный 6-ым оперативным флотом США: 2 авианосца, 1 десантный вертолётоносный корабль, 2 ракетных крейсера,18- 20 кораблей охранения, до 6 атомных подводных лодок и корабли обеспечения.

По прибытию в «точку 52» мы ощутили «внимание и заботу» кораблей блока НАТО. Ежедневно вокруг соединения наших кораблей, построенных в боевой ордер, сновали французские, испанские, израильские, итальянские корабли и катера. Они постоянно что- то высматривали и вынюхивали, но, когда они подходили чересчур близко, наши эсминцы отгоняли их, словно отмахиваясь от назойливых мух. На наш корабль управления перебралась часть офицеров штаба оперативной эскадры. Пришлось потесниться, то есть отдать свою каюту вышестоящим начальникам. К нам на корабль перешел флагманский врач 5- ой оперативной эскадры полковник медицинской службы Анатолий Самуилович Марков, его сопровождал заместитель полковник медицинской службы Виктор Маркович Свительский. Они часто устраивали мне различного вида зачеты, обучали меня правильному ведению документации по получению и списанию расходных материалов, операционных наборов и наркотиков; осуществлению контроля за приготовлением пищи на камбузе; соблюдению коками норм меню- закладки продуктов в котлы; соблюдению коками и рабочими по камбузу чистоты на камбузе и в содержании своей формы одежды; способам приготовления осветленных дезинфицирующих растворов. Короче, они меня достали, но потом, много позже, до меня дошло, что полковники натаскивали меня по теории и практике медицинского обеспечения корабельного звена.

Из наших корабельных офицеров ближе всех я сошелся с командиром группы электромеханической боевой части старшим лейтенантом Сашей Канцыреевым и командиром группы ракетно- артиллерийской боевой части Славой Аксаничем, и еще с нами проводил время капитан- лейтенант Николай Руденко – штурман корабля. Разница в возрасте, между нами, не превышала пяти лет, и мы прекрасно ладили друг с другом. Обычно офицеры на кораблях дружат не по смежным специальностям или каким- либо другим интересам, а именно по возрастным. На корабле приходится месяцами общаться друг с другом, конфликтовать не принято, вот и подыскиваешь себе друзей одного возраста для вечерних посиделок. Теперь – о форме одежды на корабле. Выходили из Севастополя в ноябре одетыми в шинели, на голове – пилотки черные. Но когда пришли в Средиземное море – жара тридцать градусов, нас сразу переодели в форму одежды «тропическая»: синяя безрукавка, синие брюки и синее кепи с длинным выдающимся козырьком. У личного состава аналогичная форма, но вместо брюк – шорты. Офицерам шорты носить не разрешалось. На ногах – черные тапочки на толстой подошве с выбитыми дырками на тыльной стороне.

Как–то раз один из штабных адмиралов решил искупаться за бортом. Для него повесили штормтрап, чтобы он опускался и взбирался по нему. Мы наблюдали за ним с борта – мокрые и потные от зноя, идущего из пустыни Сахары, а этот адмирал плавал на наших глазах, да еще с кубинской сигарой в зубах. Мы молча стояли и завидовали. Он это заметил, и, вызвав дежурного по кораблю, через него передал командиру корабля свое разрешение – плавать шести офицерам и мичманам вместе с ним. Мне повезло, я в эту шестерку попал. Мгновенно скинув свое синее облачение, я махнул с борта в воду, но нырнул так, чтобы не обрызгать адмирала, он ведь продолжал курить сигару. Тридцать минут мы резвились в соленной воде Средиземного моря. Чтобы размять мышцы, я начал плавать дистанционно, как в бассейне – двадцать пять метров туда и обратно, постепенно наращивая скорость. Адмирал к тому времени поднялся на борт по штормтрапу. И когда я в очередной раз отплыл от корабля, мой слух вдруг уловил тревожный крик с корабля: «Акула!». Я находился в тот момент на большем удалении, чем кто- либо из плавающих. Все ринулись к штормтрапу, активно загребая руками и ногами, ибо страх перед этим хищником очень велик. Мы ведь часто рассматривали их с борта корабля, отмечая, что некоторые экземпляры достигали от трех до четырех метров в длину, а весом могли быть и до трехсот килограмм. Мне повезло меньше, чем остальным, ибо я находился дальше всех от спасительного борта. Но произошло чудо- «и пошел я по воде, аки по суху», но не пошел, а скорее побежал- поплыл. Пришел в себя я только на борту корабля. Под ногтями у меня были чужие волосы, содранные остатки кожи. Не знаю, как, но на корабль по штормтрапу я взобрался первым, не обращая внимание на законы Ньютона о сопротивлении тел, гравитацию и жалобные крики офицеров и мичманов. Вдруг ясно слышу, смеющийся голос этого корабельного офицера:

– Ребята, я ведь пошутил…

До сих пор не пойму, мощный выброс адреналина или обостренный инстинкт самосохранения повлияли на мое следующее действие. Пальцы правой руки намертво сдавили его шею, пальцы левой руки сделали то же самое с его правым бедром. Не знаю, откуда взялись силы, но подняв его тело над головой, через мгновение выбросил его за борт… Этот случай на корабле никем более не обсуждался, его просто приказали забыть. По – разному проходили наши будни.

Каждый вечер, с двадцати до двадцати двух часов, заместителем по политической части капитаном третьего ранга Плисс Владимиром Андреевичем проводилась спевка. Два часа, стоя на юте, мы пели песни морского содержания: «Экипаж одна семья», «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», «Севастополь легендарный», «Последний моряк Севастополь покинул» и.т.д.. Присутствие офицеров обязательно, мало того петь должны все присутствующие. Наличие офицеров на юте и обязательное пение проверялось лично Владимиром Андреевичем. Бывало, пересчитает офицеров, затем станет рядом и слушает, ведь многие слов не знали или надрываться не хотели. Стоит Плисс рядом, в рот офицеру заглядывает и слушает действительно он поет или только рот открывает. А вокруг стояли корабли НАТО и, наверное, их экипажи предполагали, что это вечерняя молитва коммунистов.

От скуки я вдруг начал писать стихи и у меня вроде стало неплохо получаться. Женщин на корабле нет, поэтому слушателями моих первых произведений стали вначале матросы, а затем и корабельные офицеры. Это я к чему говорю, стихи- то у меня были нецензурные, но уж больно всем корабельным нравились. Так в народ ушли мои «Морская баллада», «Скука», «Служил Гаврила в РТСе» и другие стихотворные произведения. Мне много раз предлагали опубликовать их, но я категорически отказывался и отказываюсь. Я был абсолютно уверен, что в Северной Осетии их явно не одобрят, уж больно они морские –матерные. Что касается прозы, то моим первым рассказом, как раз был «Один день из флотской жизни», который я написал на «Викторе Котельникове» в период пребывания на боевой службе.

      Как- то утром я застал в медсанчасти Маркова и Свительского, они в два голоса воспитывали моего начальника. Владимир Леонидович вяло от них отбивался. Сделав поворот через левое плечо, я хотел было уже тактично смыться подальше от греха и гнева начальников, как прозвучала команда Анатолия Самуиловича:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.