Чужая истина
Книга вторая
Моррис Джером

© Моррис Джером, 2024

ISBN 978-5-0062-4050-6 (т. 2)

ISBN 978-5-0062-4051-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Высокое жаркое солнце наполняло тело сладкой истомой. Жирная, нагретая земля ласкала босые ноги. Кьяра мягко ступала по обочине дороги, опирая край большой корзины с жимолостью о крутое бедро. Подол лёгкой хлопковой юбки был заткнут сбоку за пояс, чтобы не мешать широкому шагу. И чтобы не скрывать приятно округлых, сильных девичьих икр.

Мимо проплывали плетёные ограды, ровные ряды обработанных грядок, гудящие ульи, крытые изогнутыми пластами дубовой коры. Тут и там работали, согнувшись пополам, крестьяне в соломенных шляпах, у оросительной канавы возились вечно чумазые дети, редкие всадники обгоняли её по дороге в город. Обгоняли обычно нехотя, с ленцой, когда тащиться следом становилось совсем уж невмоготу. Иногда при этом слышались хмыканья, присвисты, приглушённые сальные замечания. А порой, Кьяра сама додумывала их, теша себя вниманием, представляя выразительные взгляды там, где не получалось их заметить.

Сзади послышалось сопение и сдержанный храп, двое мужчин ехали бок о бок, ближайший к ней – на огромном буланом жеребце. Конь активно поводил носом и застенчиво косился из-под тёмной чёлки на корзину жимолости. Кьяра улыбнулась, сначала ему, а потом и обоим всадникам, зачерпнула горсть фиолетовых ягод и поднесла к большой выразительной морде тяжеловоза. Обаятельный здоровяк снова всхрапнул, подбирая угощение с женской ладони мягкими, подвижными губами.

Выше, в седле, Эйден посматривал на приоткрытую смуглую грудь с не меньшим, а возможно – и куда большим аппетитом, чем его конь на ягоды. И, похоже, также надеялся на понимание и щедрость очаровательной крестьянки. Тяжёлая чёрная коса девушки, перекинутая через плечо, напоминала о близости Сарда. Яркая кровь островитян виднелась в селянах тем чаще, чем ближе были городские стены Редака́ра.

– Хе-хе… Вижу, уже поспели, – Аспен, чуть обогнавший товарища, добродушно ухмылялся, приглаживая и без того безупречную медную бородку. – Ягоды, говорю, поспели уж. – Добавил он снисходительно, видя, с каким трудом Эйден оторвал взгляд от созревших прелестей красавицы.

– О да… Жарковато.

– И то нам на пользу, – продолжил маг, направляя лошадь дальше к городу, увлекая за собой спутника. – Полтора месяца с небольшим – и мы здесь. Чудо, не иначе.

Путь от Ли́дхема до Редакара действительно занял необычно мало времени. Дороги подсохли быстро, зимние сугробы практически на глазах превратились в пыльные летние тракты, почти пропустив весеннюю распутицу.

– И не унывай, не грусти, что тебе не досталось жимолости, – развивал тему Аспен. – Впереди величайший порт цивилизованного мира, уж тут мы наверняка найдём приличный бордельчик. Если хочешь – сегодня же вечером. После стольких недель в дороге, позволительно сменить седло на кровать, а общество обаятельного Желтка на не менее обаятельную девчушку.

Малые дороги и тропы постепенно сливались в широкий тракт, кругом тянулись повозки, теснились люди с тюками, мешками и ящиками, сновали полуголые носильщики с паланкинами. И весь этот людской поток впадал, словно сильная река в океан, в широкую арку Старших городских врат. Огромное знамя, чёрная зубчатая стена на красном поле, довлело над текущей толпой, будто скальный утёс над беспорядочными бурунами.

Город был богат. Очень богат. Эйден, повидавший и Лидхем, и Да́нас, пусть последний и не в лучшие времена, вертел головой не стесняясь, не скрывая удивления. По правую сторону улицы, ведущей от ворот к округлой площади, стеной стояли особняки в четыре этажа. Не разделённые ни единым переулком, они различались только деталями фронтонов или рисунком реек в высоких, узких окнах. Время от времени на пути встречались и настоящие крепости, несколько смягчённые внешне барельефами, затейливо обрамлявшими бойницы, стремительными шпилями на сложных, многоуровневых крышах, и нависающими над горожанами фигурами горгулий. Вцепившись высеченной из камня лапой в парапет, невероятно детализированная, словно живая, бестия скалилась в пространство, готовясь расправить тёмные шлифованные крылья. Броская роскошь производила не менее серьёзное впечатление, чем массив толстых известняковых стен, кое-где облицованных гранитом. За всем этим безошибочно чувствовалась грубая военная мощь и богатство – главная сила торговой Лиги Редакара.

Союз купеческих гильдий, позже выросший в Лигу, ещё во времена правления Аргайлов добивался особого статуса для своего города-порта. Торговцы хотели автономии, хотели сами решать, на что идут налоги и кто, собственно, будет их собирать. Сильные монархи такого не позволяли. А вот с феодалами-наместниками, оставшимися после падения королевской династии Бирны, договориться оказалось куда проще. Теперь главы гильдий и сами были ровней знатнейшим из дворян государства. И неустанно множили своё богатство, влияние, возвышаясь над старыми лордами и возвышая Редакар над враждующими графствами.

Бордель, и правда, нашли быстро. Аспен явно знал куда ехать, и через полчаса, проехав серьёзную часть города, всадники спешились в тенистом дворике с изящной каменной колоннадой, увитой старым плющом. Их встретили, как особенно дорогих гостей. В общем-то – по вполне понятным причинам. Мешок с тремя тысячами тейлов, вместе с прочими вещами, доверили внести слугам, сундучок-мимика артефактик, как обычно, нёс сам.

В просторных покоях было приятно прохладно, пахло кедром и камфорой. На столике меж широких кресел поблёскивал серебром запотевший кувшин и стояло блюдо свежих, явно не бирнийских фруктов. Эйден помыл руки в почтительно поднесённой чаше, смочил лицо, глубоко вдохнул.

– Благодарю, – улыбнулся он миловидной служанке. Та поклонилась, вежливо улыбаясь в ответ, и вышла. Эйден проводил её взглядом. – Однако – хоромы. Так богато, так свежо, чисто. Такие женщины. Ты собрался спустить весь мешок прямо здесь?

– Это, в некотором смысле, представительские расходы. – Аспен вышел на балкон, опёрся руками о остывающие кованные перилла, оглядывая видную отсюда часть гавани. – Мы здесь не только за покупками, но и за репутацией. Думаю встретиться с важными людьми, а может – и принять кого важного. Серьёзный человек не может тесниться в душном чердаке, по крайней мере – так могут счесть те… важные.

– Сколько важности. Кругом. А что же девчушки? Обаятельные, холёные, улыбчивые…

– О, это само собой. – Аспен уселся в одно из кресел, налил в два кубка лёгкого охлаждённого вина. Немного посидели, вдыхая запах солёного ветра – Хлопни в ладоши.

– Чёрт… Дай сначала выпить.

– Да хлопни, ну!

Эйден хлопнул. Спустя несколько секунд комнату заполнили девушки. Выбрать было непросто.

Через некоторое время, выйдя из комнаты за пологом в их общий зал, он застал артефактика там же, где его и оставил. В кресле, за низким столиком. Однако, разбавленное молодое вино сменилось стаканом абсента, а на подлокотнике подле Аспена изящно устроилась миниатюрная уроженка Пинь-Иньской империи. Её тёмные миндалевидные глаза смотрели внимательно и сосредоточенно, чёрные блестящие волосы были забраны в высокий пучок, очень белые руки в десятках тонких браслетов неуловимо гладили, ласкали, массировали. Преимущественно – плечи и руки мага.

Отпустив талию смешливой веснушчатой красотки, Эйден игриво хлопнул её пониже спины, подталкивая вперёд. Девушка снова хихикнула, смешком она отмечала вообще всё происходящее вокруг, и, поправляя корсет, легко порхнула к креслам. Заботливо налила из высокого графина, преувеличенно почтительно простёрла руку в приглашающем жесте, состроила шаловливо-соблазнительную гримаску. Эйден прошлёпал босыми ногами по полированному кедровому паркету, в расстёгнутой рубахе, закатанных до колена штанах и с широкой улыбкой на лице. Он был в восторге. Приятная щекотка всё ещё ощущалась по всему телу.

– И таким образом, – вещал вполголоса Аспен своей «подруге», – растущая экономическая мощь Лиги неизбежно нарушит сегодняшний статус-кво. Боргранд, как старший товарищ и патрон Редакара, попытается надавить, придержать стремительное развитие… О, а вот и вы. За приятное общество, – он приподнял стакан, глядя сквозь блеклую зелень напитка на почти утонувшее в волнах солнце. Смело глотнул, втянул носом воздух у самой шеи элегантной брюнетки.

– Смотрю – тебе тоже повезло с собеседником, – улыбнулся Эйден, присаживаясь и принимая стакан. – Красавица любит о политике или просто не может вырваться из крепких объятий?

Внимательные раскосые глаза заинтересованно прищурились. Не переставая гладить Аспена, девушка медленно кивнула.

– Му-удрый гость – ра-адость сердце.

– О да, – артефактик принял похвалу с готовностью и привычкой, – Ю́и прекрасный слушатель. Пока я насчитал семь слов на бирнийском, и надо же – так мастерски их использовать. А ты, прекрасная…

– У́на, – шустро подсказала Веснушка, снова заливаясь серебряным смехом.

– Спасибо. Знаешь ли ты, Уна, с чего начинался Редакар?

Эйден закатил глаза, щёлкнул пальцами над своим стаканом, с лёгким хлопком вспыхнул маленький голубой огонёк. Уна ещё не успела толком рассмеяться, как он посмотрел на стакан мага и коротко выдохнул, абсент загорелся у самой бороды Аспена. Тот поднял бровь, накрыл пламя широкой, чистой ладонью. Добродушно погрозил пальцем.

– Ну и ладно. Я ещё успею, – пожал он плечами, кладя руку на гладкое колено Юи, – начинай сам. Тут с какого края не подступиться – всё интересно.

– А начну. Собственно – почти о том же. Гномы. Гномы, Аспен. Это первый раз, когда я их видел. Может кому и смешно, но для меня – диковинка. Важные такие, особенно этот… посол. Невысок, но надменен, внушителен, горд…

Он помолчал, припоминая детали. Тяжёлый коренастый мужчина в летах, верхом на мускулистом сивом жеребце, шагом выезжающий за ворота одной из резиденций. Здесь, в Редакаре, у каждой заметной гильдии была собственная крепость в черте городских стен. Этот укрепленный особняк имел надвратную башню, уменьшенную копию той, что встречала путников у Старших врат. Почтенная серая борода гнома касалась седла, богатого, широкого и с непривычно подтянутыми стременами. Коротконогий посол держал поводья в одной руке, смотря поверх потоков горожан, как бы не замечая их, правил сквозь толпу гордо и уверенно. Перед ним расступались, быстро и без сомнений. Следом, в колонну по два, шагали шестеро почти квадратных стражников в полных латах, массивные, крепкие, хоть и чуть не на две головы ниже Эйдена – они выглядели более чем серьёзно. Гранёные наплечники, отливающие тусклой тёмной сталью забрала шлемов, стилизованные под гномьи бороды. Высокие алебарды, кажущиеся ещё больше, в сравнении с несущими их. Тогда молодой алхимик засмотрелся вслед чёткому строю, будто заворожённый на мгновение твёрдой, синхронной поступью.

– Да, послы Боргранда – фигуры не из мелких, – начал Аспен, явно готовый развернуть мысль. Однако Уна перебила его таким заливистым хохотом что в искренности смеха усомниться было трудно. – А… ага. Нет, не подумайте, такие каламбуры не мой уровень. Я не нарочно.

Девушка расплылась в улыбке столь застенчивой, будто ей впервые случилось рассмеяться, да ещё в мужском обществе. Приосанилась, теснясь к Эйдену на кресле. Сложила руки на колени.

– Так вот… нам, Эйден, как и большинству наших соотечественников, не повезло застать Бирну в её нынешнем состоянии. Грызня между Уилфолком и Хертсемом, лай Суррая на окраине, суровый гундёж Эссефа, да периодические подначки Леммаса у границы. Бодающиеся графства, свары соседей, внутренних и внешних, сплошной раздрай и разруха. Торговые пути могут впадать в этот водоворот недешёвой вражды, но проходить должны по более спокойным, предсказуемым землям. Морской тракт сторонится границ Бирны, ибо рассудительные леммасийские купцы не хотят участвовать в этом, – Аспен махнул рукой, указывая, должно быть, на прискорбное состояние страны, однако вычурная обстановка борделя ни единой деталью не намекала на бедность. – Железный путь Дахаба теперь не заходит в Хертсем, огибая его через Золотую долину. Единственный город в раздробленном государстве, достаточно надёжный и стабильный для ведения крупных дел с гномами, и тот не подчиняется феодалам-наместникам. Да не кривись ты, не морщись. Знаю, что хочешь сказать. Правители Уилфолка – ширма лайонелитов, пусть это не везде и не вполне так. Пока. Не подумай, я не склонен обелять орден и воспевать его рыцарей. И даже питаю известное уважение к главам Лиги, потихоньку и неизбежно перетягивающим одеяло на себя.

Эйден шумно и глубоко вздохнул. Покашлял в кулак.

– Ладно тебе, я и так сокращаю. А-а-а… абсент да, хороший. Осторожнее. Про Лигу значит… говорить можно много. Сейчас Боргранд использует Редакар, как свой порт, корабли торговых гильдий, флот Сарда, все в той или иной мере служат владыке гномов, пусть и не все признают или понимают это. Но сплочённая, непрестанно богатеющая торговая Лига – это сильный Редакар. Купцы всё больше влияют на политику Уилфолка, а значит и всей Бирны. А Бирна слишком велика, чтобы от неё отмахиваться, и даже Боргранд вынужден следить за ситуацией, охраняя свои интересы.

– Семь гномов – на страже интересов легендарного города-крепости. – Продекламировал, не спеша, Эйден, представляя что-то своё.

– Ну их здесь порядка сотни, если тебе интересно. Просто традиционный почётный караул – всегда шестеро, при основной хранимой персоне. Да и сам Боргранд легенда только в плане размаха. А так он более чем реален. Я успел немало поторговать там, жизнь кипит на гномьих базарах, выпаривая первое оцепенение и благоговение шумом, вонью и толкотнёй. Как и на любом другом процветающем рынке.

– Ох, после этого пойла боюсь не добраться до рынков местных, – Эйден втянул воздух сквозь зубы, после серьёзного глотка. – А мне бы тоже пополнить запасы трав. Наварю нам толкового снадобья, без него верхом не усидим. Уж я точно.

– А ты не спеши, это ж не пиво. Потихоньку, со вкусом, прочувствуя глубокую полынь. М-м-м… мне порой хочется именно такого. Чувствуешь, Юи? – Артефактик чуть наклонил стакан, девушка пригубила, легко облизнула тонкие губы, кивнула. – Вот. Чудесный собеседник. И до местных рынков мы доберёмся, не сомневайся. А кое-что и сюда принесут. Отправлю известить о моём… о нашем прибытии. Будем в меру надутыми гостями, держать верную осанку, но не смотреть свысока. Пару томов Адэлиса я уступлю за бесценок, скорее для контакта. Наберём дорогих мелкозернистых сталей, окислительных, легирующих присадок – уже за серебро. Нужно будет найти добротную крепкую повозку, ведь даже Желток не утащит на спине всех прелестей, которые я планирую привезти к карсам. В Редакаре так же несложно найти достойные камни, ювелиров здесь ненамного меньше, чем кабаков или борделей. Немного животных материалов, рога, зубы, чешуя и плавники – ведь тут хватает всего морского, сардийцы стараются. Травы, разумеется, тоже. И прелесть в том, что не придётся бродить по пояс в болоте или карабкаться на замшелые скалы, аптекарям гильдии можно доверять, снабдят чем надо, даже почти не обвесив.

Солнце почти село. Подвязанный занавес, чуть обрамляющий вид с балкона на гавань, окрасился странно глубокой синевой. Где-то у воды кричали чайки. По булыжникам мостовой изредка громыхали деревянные колёса. Приглушённые звуки просыпающегося борделя едва доносились сквозь массивные перекрытия.

– Местный деловой дух, – начал Эйден задумчиво, – как бы это сказать… вдохновляет. Настолько, что за освежающим ароматом морской соли и будоражащими нотками девичьего пота угадывается обман.

– Или мерещится. – Артефактик смотрел выжидательно.

– Да, или мерещится обман. В глуши Эссефа, в дыре, именуемой То́хмой… в действительно диких чащах – нечеловечески хищные дельцы жрут друг друга, казнят, пряча по безвестным сугробам и полыньям. Так холодно и расчётливо, рассудительно, безжалостно. А здесь – смотрите-ка. Атласная кожа, – он потёрся щекой о голое плечо Уны. Та, вопреки ожиданиям, не хихикнула. – Чистые постели, высокие потолки, надёжные гильдийцы, роскошь и благоденствие. Может, именно это мне и мерещится? Или то была звериная суть северян, не бросающая тени за границы лесов?

– Ишь, как заворачивает, – тепло улыбнулся Аспен, подмигивая молчаливой Юи. – А ещё пойло пойлом ругал. Это ведь не вопросы, а так… копошение мыслей. Вялое, тёмно-тревожное, всё больше пьяное. А лёгкий налёт цивилизации не меняет той, запомнившейся тебе, сути. Да и здесь, рискну предположить, мы видим лишь отлично обученный, вышколенный персонал. Особенное узкопрофильное ремесло. И того больше – витрину этого ремесла. – Маг нежно провёл тыльной стороной ладони по изящной линии подбородка девушки. – И посему – предложу не тратить попусту время и настроение. Лучше налей. Всем… всем только пойдёт на пользу.

На пользу действительно пошло. Эйден успокоился, забылся. Уткнувшись лицом в мягкие прелести Уны, приподнятые корсетом. Вдыхая сладко-терпкий запах её кожи, он почти не слушал товарища, продолжающего рассуждать… или рассказывать о чём-то важном. Поначалу искав покоя в лёгких объятиях, его руки всё более живо и жадно гуляли по молодому телу. Смешки и застенчивые попискивания звучали всё чаще, напоминая игру свирели озорного сатира. После третьего стакана вдруг подумалось, что терпеть нет ни сил, ни смысла. Он поднял чуть извивающуюся красавицу на руки и пошёл, не хромая, обратно к широкой кровати под балдахином.

Аспен же ничуть не расстроился и даже не смутился. Продолжая неторопливо, обстоятельно вещать о перспективах сардийского флота в водах Леммаса, он сдержанно жестикулировал, будто на сцене, как бы подчёркивая тонкость собственных суждений. Юи, кивая, опустилась на колени. Ловко орудуя изящными, очень белыми руками, освободила оратора от лишней одежды. Маг содействовал её благим начинаниям, не спеша гладя по затылку сильной рукой и, разумеется, не прерывая повествования.

Ночь выдалась тёмной, низкие тучи скрадывали просторы огромной притихшей гавани. Если днём, под ярким солнцем, в городе стояла небывалая жара – то теперь стены и мостовые совершенно остыли, а свежий весенний бриз задувал с моря. На низком столике горели две масляные лампы, отгоняя тьму совсем недалеко. Эйден, сидя в своём кресле, с теплотой вспоминал все расцелованные веснушки Уны. А Аспен, наконец наговорившийся вдоволь, молча покручивал в руке курительную трубку из бриара.

– У-у-у… – Прервал молчание Эйден, в задумчивости отодвинув пустой стакан. – Слышишь, собаки воют?

– Слышу.

– На волков похоже.

– Немного.

– Немного… А что там? – кивнул он на трубку. – Лучшая собеседница угостила?

– Да, но я не стал. Просто мундштук интересный, из корня вереска. Горячий, горький. Я сам делал такие, но похуже. Давно.

– А-а… Я тоже тут всякое вспоминаю. Может абсент твой или обстановка способствует.

Аспен кивнул, выражая готовность слушать.

– В Эссефе, в январе вроде, припёрли меня волки в дубраве. Сначала также, как тут – только и слышал, что скорбный вой вдалеке. К полудню уж кружили, к земле припадая, за пятьдесят шагов. Я пробовал разное, не всё получалось, холодно, руки слушались плохо. Решил тогда снова «прыгнуть», сильная техника с печатями крови, р-раз и за мили, и опасность позади, и снова живым ушёл… Так думал, надеялся. И боялся. Не зря. Хоть до того однажды и получалось, но теперь не вышло, ошибся где-то или просто неверно силы оценил, но шваркнуло меня о ствол так, что с минуту в глазах темно было. Очухался, во рту кровь, всё двоится, зубом на тот дуб сплюнул. А волки подтягиваются, рысят. Во… слышишь?

– Да.

– Я ж и говорю – ну точно, как эссефские волчары, вой – аж мурашки по загривку. Подхватил я, значит, ветку. Одну из тех, что лбом посшибал, наверно. Кое-как поджог, со страху ярко вышло. Отогнал самого жадного, даже палью завоняло. Тут-то меня и вывернуло. Не люблю, понимаешь, дух палёной шерсти с некоторых пор. Потом ещё лучше распалил, костёр сложил. Костры. Так и жёг два дня кольцом вокруг себя, чуть не полдубравы спалил, брови вон только отросли. Не спал, не ел, думал – скоро всё. Думал, в лесу и останусь. А нет… Не скажу, что прогнал серых, просто ушли вдруг, может наскучило, может дымом дышать надоело.

– А Бездну не пробовал? – Спросил Аспен, всегда особенно интересовавшийся техниками друга. – Вроде против хищных проверено.

– Не смог сначала. А потом, в дерево шлёпнув, растерял по сугробам часть запасов. И без того скудных. И тех мёрзлых лягушек тоже. Вот. И вот – «могущество» твоё… То, что ты так льстиво нахваливал…

– Ой, не лукавь и не скромничай. – Артефактик даже отложил трубку. – Ты нахватался верхов, но верхов таких, что большинству и не снились. Пусть не всё и не везде разобрал, не всегда толково использовать можешь. Но да ладно, я о деталях расспрашивать не спешу, захочешь – сам расскажешь.

– Да вот, потихоньку.

– Ага. Давай по последней. – Остатки разлили по стаканам, горечь полыни уже не казалась такой резкой. – Но и сам, к слову, о деталях не забывай. Распалил он дубраву… Тоже трюк, да немалый. У меня, заметь, без артефакта пока не выходит. Пока. – Фыркнул маг с игривой кичливостью.

– О… то конечно, не сомневаюсь даже. – Эйден развёл руки, мотая головой. По пьяному лицу было заметно – не врёт, не льстит, безмерно уважает. – Уважаю в тебе это. Ну… это вот всё твоё. Безмерно.

– Ох ехидный. А сам-то? А ну, подпали мне стакан ещё раз. Или глаза в одну точку уж не собрать?

– Ыть, – правый глаз Эйдена закрылся, пальцы сухо щёлкнули. – О как! Пей-пей, да смотри – носом не пусти, красоту свою окладистую спалишь. Да я по-доброму, сам может завидую. И бороде. И мастерству. И… как там её… це-ле-у-стремлённости, – пробухтел он по слогам, стараясь не заговариваться. – Можешь сотворить, продать, наладить. Техниками владеешь, словом, молотом, клещами и скальпелем, пером и… всем прочим. Стрелу из жопных глубин у того бедняги как выудил у-у-у. Хирург с большой буквы! Хэ. А с мечом мастер – ну вот не видел таких наверно. Лайонелиты при мне всякое творили, но ведь обычно в конном строю и там поди разбери, а тут. – Он замялся, заметив вдруг, как недовольно сыграли брови товарища. – Снова прости. Забылся. Понимаю. Но твоей-то вины там не было. Всё как всегда – быстро и полуслучайно. Будешь хмуриться и корить себя?

– Буду. Я уж говорил, да ты, видно, не веришь. Меня не безвинно убиенные заботят. Таких, видят боги, в той харчевне отродясь не бывало.

– Да, – на всякий случай согласился Эйден, неуклюже стараясь обойти острые углы и жалея, что язык завёл именно сюда. – Про цели тоже помню и частично разделяю. Быть может – всё больше. Ну что сказать, случай. А инструмент как раз и носим для того, чтобы при случае выручил, помог. Сам говорил. И если владеешь так…

– Видел я в Боргранде, – перебил Аспен уже спокойно, растирая ладони друг о друга, – одного ловкого рубаку. Выступал в бойцовых ямах, да ярко выступал. Поединки там разные проводятся, на оружии, кулаках, с животными бывает. Так этот агри́нец везде мелькал. Высокий, плечистый, сухой – как их степная колючка. – Маг чуть помедлил, повернул кисть с легким щелчком. – Я, когда к гномам вернулся, после странствий своих, после долины, Пинь-иня, встретил того чемпиона на базаре. Так он мешки на голове таскал, ещё суше стал, подсвернулись заметные плечи, горб наметился. И обе руки в лубках, от плеча сразу. Отошли мы в сторону, поговорили, потом я повязки снял, осмотрел. Внимательно. И вот что мне агринец поведал. В шулерне, куда он частенько захаживал, где его любили и уважали, выдался особенно весёлый вечер. Карта шла, вино лилось, девки плясали. Потом случайный шум, брошенная грубость, пара ударов, стулья летают, в общем – он и сам не заметил, как в заведении оказались гномы из стражников. А не заметив, сослепу и влупил кому не надо. Бойца скрутили, протянули длинные руки на ступени, и от души, методично, без спешки и в назидание, раздробили поленом, подобранным тут же, у дровницы. Обработали на совесть. Ни единого целого пальца, лучевая кость тройным зигзагом, ногтей под отёками не видать. Черным-черно.

Много выше, по коньку черепичной крыши борделя, беззвучно и быстро крался холёный чёрный котище. Мягкие лапы ступали по шершавой глине не разгибаясь, тело вытянулось струной. На трубе дымохода устроились на ночлег чайки, тихонько пощёлкивая клювами и топорща перья, они выглядели лёгкой добычей. Нетерпеливо поведя лопатками, кот бросился вперёд. Шаг-шаг-шаг… прыжок! И больше десяти метров свободного полёта, мимо чаек и прямиком в пышный розовый куст посреди двора. Кот, разумеется, приземлился на лапы. Иначе и быть не могло. Ободрав, однако, холёные бока о шипы и прихрамывая на переднюю лапу, выплюнул пук белеющих во тьме перьев, недовольно тряся мордой. Огляделся по сторонам бледно-зелёными, хризолитовыми глазами. Свидетелей позора не было. Но даже если бы и были – кот ушёл бы восвояси равно также, независимо и неспешно, как и подобает котам. Зная, должно быть, от природы, что даже лучших порой подстерегают неудачи. Или же веря в расхожие байки про девять жизней…

Прибывший в порт в первый раз – не понимает и десятой доли происходящего. Длинные дощатые причалы на костистых ногах-брёвнах, массивные пристани, одетые в камень и кирпич, суда, такие разные, непохожие, диковинные – ловко лавирующие в этом скоплении себе подобных, похлопывая парусиной, скрипя мачтами и гудя натянутыми снастями. В этой странной, величественной картине люди смотрелись мелкими суетливыми пташками, а то и насекомыми, копошащимися на телах гигантов. Одни ползали по реям, что-то перетягивая, собирая и скручивая паруса, другие семенили по сходням, таская на спине мешки, словно муравьи рисовые зёрна, а кто-то громко указывал, распоряжался, сквернословил и раздавал оплеухи. Деловитая, живая атмосфера гавани зачаровывала не меньше, чем её естественные красоты. Резкие рыжие скалы вдалеке, как растущие из воды угловатые башни, с едва заметными отсюда чайками-стражниками. Насыщенно-синие воды, идущие белыми гребешками при свежем ветре… Эйден даже пошатнулся, засмотревшись дальше, в открытое море. Тряхнув головой, собрался. От непонятного и непривычного повернулся к берегу. Где весёлая женщина, обхватив оголённой ногой скульптуру фонтана, совершала весёлые движения, весело напевая что-то на сардийском. Ей ритмично хлопали, подпевая нестройно, десять-двенадцать смуглых сардийских моряков самого паскудного вида. На стене кабака за их спинами была заметная нечитаемая надпись и рисунок кружки с пивом. Пива Эйдену хотелось, но сардийцев он недолюбливал. Бросив последний взгляд на танцовщицу, уже совершенно мокрую в струях фонтана, пошёл дальше. Невольно рассуждая о свойствах промокшей материи, способной показать тело даже ярче, чем полная нагота.

Очередная таверна привлекла внимание алыми лентами. Ими были по спирали обмотаны брусья, поддерживающие крышу веранды, перилла, её обрамлявшие, и девушки, там подававшие. Последние, к счастью, обмотаны были не целиком, широкие ленты исполняли функцию корсета, перетягивая талию и чуть поднимая грудь. Должно быть, владелец заведения где-то урвал крупную партию этой чудесной ткани и использовал её везде, где только возможно. Пиво здесь тоже подавали. Здоровенная бочка у входа, когда-то окрашенная в желтый и белый, очевидно намекала на это.

– О-о, некоторый выбор есть, попрошу. – Сухощавый, почти тощий мужчина с явно перебитым носом указал на ряды бочонков. – Ячменное, тут и тут пополам с полбой, то есть – дикой пшеницей, потому уложено здесь. Дальше, по порядку, пшеничное культурное, из озимых в основном, вот это уже с солодом, четыре бочонка, что потемнее. Там, ближе к стене, интересное леммасийское. На самом деле тоже моё, но так варят под Хо́лскагаром, с добавлением разной хвои и шишек, всё это прямиком оттуда, получается горчинка, душок, куда глубже любого хмеля, но распробовать может не каждый. А вот здесь как раз с хмелем, советую начать с фильтрованного «Предзакатного», подам в стеклянной кружке, сквозь такое на солнце смотреть – ну чисто полированный янтарь.

Пиво Эйдену поднесла не одна из девушек в алых лентах, но в итоге он был даже рад. Сам пивовар, владелец заведения, представившийся Тилхами́ном, оказался интересным и довольно приятным собеседником, собутыльником и человеком. Почти любую тему он сводил, в шутку или нет, непосредственно к пиву. К его варке, распитию, истории или торговле им.

– О-о, да конечно же ты не первый, кто восхищён моим особым вкусом, – проходящей мимо девушке он поправил ленту-корсет, – тут каждый пятый зубоскалит и потешается. Даже и девчонки мои, случается, подтрунивают. Я их, конечно, бью. Не по лицу, конечно. А ярко-алый цвет сего убранства отлично привлекает гостей, ты-то вон тоже здесь, выделяет заведение даже внешне, а уж наполнением мы выделяемся и того заметнее. Ведь особый вкус у меня не только… – пивовар задумался, подбирая слово, – к декораторству, боги, язык сломаешь, а и к чему?

Эйден усмехнулся, согласно кивая и пробуя очередной сорт пива, на этот раз – из отделанного бронзой бараньего рога.

– Именно. Да ты не выплёвывай хвоинки, они ошпаренные, жуются – как укроп. Тем более с хорошими зубами.

– Зубы не такие уж и хорошие.

– Они есть! – Тилхамин широко улыбнулся, зубов у него было совсем немного. – Что уже неплохо. А на границе Агрина и Леммаса пиво мешают с перекисшим кобыльим молоком, получается некрепко, мерзотно на вкус, но, говорят, полезно зубам. И костям. – Он почесал кривой нос. – Ты ведь тоже переломанный?

– Немного. Заметно хромаю?

– Нет. Но я внимательный. И разговорчивый. Бери пример. Рассказал тебе столько о том, что варю сам, перебивай смелее, а то так и до тайн яичного эля недалеко.

– Звучит пугающе, – вежливо согласился Эйден. – Так вот почему ты удостоил меня чести, внимания? Признал, разглядел… кого?

– Не разглядел. – Пивовар забавно зашевелил ноздрями. – Почуял. Десятки сортов пива различу даже по пятнам на столах. Даже по тёмным следам на стене подворотни. А от тебя тонко пахнет серой, сурьмяным маслом, диким виноградом и каким-то алкагестом.

– Даже виноград унюхал. Внушает. Да, я немного занимаюсь алхимией. В Редакаре проездом. Даже и не знаю, что мог бы такого же интересного рассказать.

– «Немного» занимаются алхимией, пожалуй, все, кроме коров с овцами. Ведь эти едят сырое. Проездом, или проходом, здесь тоже почти все. Вон, – он кивнул в сторону пристани. – Да и сомневаюсь, чтобы в мире было что-то интереснее пива. Вдыхай глубже.

Эйден последовал примеру Тилхамина, движениями ладони гоня насыщенный хлебный дух от пенящегося рога к носу.

– Но я бы послушал, – продолжил после паузы, за которую ополовинил кружку, пивовар, – про консервацию. Богатейшая тема ведь, нет? Проварка, дубильные порошки из смеси корней с корой, в конце концов – постоянное охлаждение. Сохранять благородный, но активно меняющийся, живой напиток, так сложно и так хочется. А раз уж тут случайно пускает пузыри проезжий алхимик… Прошу прощения.

Тилхамин за что-то зацепился глазами, поднялся спокойно, но быстро. Подошёл к молодому парню за соседним столом. Аккуратно хлопнув по плечу, указал на зарождающийся дебош. Парень встал, вытирая рукавом рот после жирного мяса, повёл плечами, направился к цели. Источником беспокойства и нарастающего шума был пьянющий сардиец, теснящий к стене одну из прислужниц таверны. Он пытался пальцем поддеть пресловутые ленты, оборачивающие талию, грубо тыкая в рёбра девушки и заливисто хохоча.

Крепкий парень дёрнул хулигана за воротник, оттащил на три шага от веранды заведения, и, не дав противнику даже повернуться, совершенно никого не стесняясь и не пытаясь скрыться, вогнал тому в бок массивный стилет. Сардиец хрюкнул, подавился, обмяк. Также, за шкирку, был оттянут в ближайшую подворотню и брошен небрежно. На улицу торчали босые ноги. Возвращаясь, вытирая о рукав, которым минуту назад утирал губы, свой увесистый четырёхгранный стилет – ро́ндель, парень простецки подмигнул Тилхамину. Тот поблагодарил кивком, прижав правую ладонь к сердцу.

– Сурово. – Тихо подытожил Эйден.

– Что делать…

– А… стража там? Может какие вышибалы?

– Стража с дубинами. Их стесняют гильдицы, вот стражников толком и не боятся. Моему охранителю, – он махнул рукой на толстобрюхого старика в углу, – тоже нельзя действовать резко. Я не разрешаю. Ведь за него отвечаю. А рыцарям купцы не указ. Как купец тебе говорю. И привечать их у себя весьма полезно, в случае чего – дважды просить не надо. А с этими, каждому известно, по-другому никак.

Эйден неопределённо хмыкнул. Только сейчас рассмотрев, на груди парня, сквозь потёки и блеск засаленного вамса, неясным пятном проступала чёрная львиная голова. Герб ордена святого Лайонела. Он смотрел недолго, почти сразу отвёл глаза. Снова вспомнив, почему опасался этого знака.

Людей вокруг стало больше, потом страшно много, так, что сидя – моря было не разглядеть, но заполночь народ стал расходиться, веранда, уже давно поблекшая в прохладной темноте, снова вздохнула свободно. Крики, песни, ругань выпивох стихали. Волны приятно и монотонно шумели, набегая на волнорез. Эйден с Тилхамином успели поговорить о многом, о лайонелитах, о Лиге, о странствиях, опасностях и красотах пути, о женщинах и торговле, и о торговле женщинами, и, разумеется, о пиве.

– Когда факелы гаснут, знаешь, о чём я думаю? – Пивовар меланхолично разглядывал струйку дыма, поднимающуюся от обугленного древка. – О ценах на грёбаные факелы, конечно. Смола, масло, свечи, даже лучины – всё, что только может давать свет, стоит, как куски самого солнца, в этом алчном городишке ростовщиков и спекулянтов. А ещё, думаю о времени. Которое отмерено той или иной свечке.

– Не поверишь, буквально каждая попойка заканчивается именно так.

– Почему же – не поверю? У вас в Уилфолке тоже дорогие свечи.

– И короткие.

– О-о да…

– А откуда ты сам, Тилхамин? По лицу не понять, загорелый или смуглый. Черты неопределённые… да и нос явно был иной формы. Напоминаешь леммасийца, но имя дахабское. И бирнийским владеешь, как родным.

– Гадай-гадай. Всё одно не скажу. Да и сам не вполне понимаю. Отец был не того племени, что мать. А заглянуть в рода на семь колен мне уж точно не светит. Хах… опять про свет. Свечи.

– Тебе случалось убивать, Тилхамин?

– О-о… – трактирщик закатил глаза, пьяно улыбаясь, – буквально каждая попойка заканчивается именно так. – Передразнил он, довольно успешно подражая голосу Эйдена. – Кто не убивал? Нет смысла беспокоиться об этом. Не больше, чем о факелах, масле или смоле. Но все так и норовят вывернуть свою чёрную душу, своими грязными руками, как только выпьют достаточно моего золотого пива.

– И то не случайно. – Нараспев, с натянутой усмешкой протянул Эйден, похрустывая пальцами. – Ведь эти «все» пьют постоянно. А выпив – лезут грязными руками чего-то там кому-то выворачивать.

Сейчас он практически слышал скрип ступеней в другой, такой знакомой таверне «Под головой лося». Слышал скрип койки во втором этаже, и где-то поблизости – приглушённые стоны, крики Кэндис. Ещё немного – и услышал бы скрежет выбиваемой двери. Но вовремя очнулся, сглотнул, отыскал глазами другого задержавшегося пьянчугу, который шатался взад-вперёд на рассохшемся стуле, монотонно скрипя.

– Чушь! – Возмутился пивовар. – Выпивка – дар богов! Как добрая лошадь, металл или колесо. Иной раз какой-нибудь дурак угодит под телегу, а потом всю жизнь смердит на паперти, выставляя на обозрение кривые культи и проклиная судьбу. Но виновата ведь не телега, не лошадь и даже не кучер. Виноват дурак, что не смог уследить за обеими ногами сразу. Кто-то не может уследить за женой, у другого не держится хер в штанах, а дикари-сардийцы, чуть-что случись, хватаются за нож. Люди творят много всякого, весёлого и не слишком, трахаются и режут друг друга, бросаются за горизонт, вплавь или бегом, но выпивка, пусть и всегда неподалёку, не толкает, не тянет никого и никуда. Она лишь поддерживает, ласково раздувая в человеке, да и в женщине, то, что уже тлеет внутри. Не поднятый парус не надуть, дружище.

Тилхамин чуть откашлялся, глядя на подвижную дорожку лунных бликов в волнах, теряющуюся далеко в море, за причалами, кораблями, скалами. Вдохнув поглубже, как мог – продекламировал:

«Глупец опасен у штурвала,
Не знает цели и пути.
Утонет в тишине канала,
А мне что, в море не идти?
Талант и опыт, чистый разум!
Надуют воли паруса.
Всем слабым путь сюда заказан.
Но я здесь – слышу небеса!»

В стороне громыхнуло. Тип, качавшийся на стуле, теперь копошился на куче деревянных обломков. Ругнувшись, облевался шумно, натужно, после чего, не вставая, так на четвереньках и покинул веранду.

– Требовательная публика. – Проворчал пивовар. – Но вывернуло его пиво или поэзия? Наверняка – какая-то собственная нутряная хворь. А ты, мастер Эйден, даже и не думай держаться, как безногий дурак. Не вини телегу. И не бойся её. Все кругом пьют ровно потому же, почему ездят на лошадях. Так лучше, удобнее и приятнее. В конце концов – всё так задумали боги. Подвинь кружку, докончим последний кувшин и время расходиться. Скоро будет светать. Эй, женщина! Быстро сюда! Вычистить всё и…

Эйден не слышал, как Тилахмин ругался на молоденькую девчушку, перемотанную нелепой алой лентой. Не видел тяжёлых подзатыльников и пинка в голень. В голове шумело, шумели волны на берегу, мысли и воспоминания перетекали друг в друга, рождая если и не сон наяву – то глубокое, смутно-тревожное оцепенение.

Ещё через час или два он добрёл до борделя, где ждала шикарная комната с видом на гавань. Просторная и вычурно-броская, с высокими потолками и чистейшей постелью. Эйден не пошёл наверх, не появился даже в пятне света перед главным входом, где изысканно-раздетые женщины встречали гостей. Он обошёл здание слева, нырнул в переулок, по памяти и запаху нашёл ворота конюшни. Желток, как самый крупный здесь конь, торчал из стойла почти на четверть. Эйден погладил знакомую морду, не вполне твёрдо стоя на ногах – упёрся лбом в массивную шею. Жеребец как-то особенно понимающе вздохнул. Наверх, к людям, было нельзя. Девушки, такие чарующие, манящие, остро пахнущие… Уна, Юи и прочие… Были слишком похожи на ту, другую. Не стоило подставлять ветру то, что всё ещё тлело. Свернувшись здесь же, на соломе, под охраной чуткого Желтка, юноша уснул беспокойным, тревожным сном.

И видел крепкий стилет в крови. Босые ноги, торчащие из подворотни. Грохочущий клин всадников – атаку железных господ на строй нимийцев. Видел собственную искромсанную руку и тучи мух над разрытой братской могилой. И видел бога, вбитого глубоко в грязь, сломленного и раздавленного, среди наползающего тумана.

Той же ночью Аспен удостоился аудиенции у влиятельнейших людей. Состоялось целых три встречи, каждую из которых и по отдельности можно было считать небывалой удачей. С помощью старых знакомств, рекомендательного письма, денег и личного обаяния – он умудрился не просто попасть на мероприятие, чужакам совершенно закрытое, но и побывать в личных ложах высоких господ. Глав гильдий торговой Лиги Редакара.

– И таким образом, – продолжал вполголоса маг, с точно отработанной интонацией, выверенными паузами и смысловыми акцентами, – я был на полпути к успеху ещё до того, как удостоился чести познакомиться с вами лично. Мои исследования заметно продвинулись со времён работы в Боргранде. А собранная за это время информация сулит неминуемый и, что не менее важно, довольно скорый результат. Результат осязаемый, наглядный, для посвящённых – ошеломительный.

Флегматичный, совершенно седой старец вежливо слушал, склонив голову набок. Он был очень высок и заметно подтянут. Пурпурно-чёрный камзол его, отделанный золотом так густо, что даже искуснейшая кружевная вязь смотрелась тяжеловесной, наверняка обошёлся в годовой доход небольшого городка.

– Боюсь, мы с вами можем считаться «посвящёнными» в очень разных науках. – Неторопливо проговорил он, также негромко и уверенно. Глядя при этом вниз, на арену. – Дела войны мне чужды. Дела сверхъестественные – не интересны. Я бы с удовольствием погрузился в детали ваших ошеломительных изысканий, пожалуй, лет тридцать назад. Да, все эти дела для пылких молодцов с горящими глазами. Мои же глаза несколько поблекли. Интереса и времени не так много. Ваш «скорый» результат не обгонит и галеру, идущую с половиной вёсел от самого Мелано́ра. Да и что будет у неё на борту – заранее не узнаешь.

– Я знаю. И расскажу вам. В переписке с вашим доверенным…

Снизу раздался вопль такой силы, что негромкие переговоры во всех ложах стихли. Округлый зал под низким куполом будто захлестнуло болью. В углублённой арене дело шло к кульминации. Помятый мужчина в цепях метался из стороны в сторону, прыгал и вертелся, пытаясь хоть немного больше времени провести в воздухе, не касаясь раскалённого котла, к которому и был прикован. До этого он не кричал. Терпел долго, хотя угли под ним раздували кузнечными мехами.

– Одному из моих людей, – первым вернулся к разговору седой гильди́ец, определяя тоном невеликую значимость вопроса, – показались интересными ваши идеи. Ваши начинания. Рассмотрев же дело ближе, я не могу поверить в него. Не верю вам я, разумеется, совсем иначе, чем ему вон. – Мужчина в цепях заорал снова, ещё более протяжно и хрипло. Теперь все реагировали проще, смешками и подначками. – Какой, однако, стойкий человек. Уважаю это даже в подонках.

– Да. Понимаю. – Было не вполне ясно, с чем именно соглашается Аспен. На арену он не смотрел. – Но я и не прошу слепой веры. Я предоставлю доказательства. Для их создания, однако, мне будет нужна некоторая поддержка.

– Кроме стойкости, мастер, я уважаю чувство такта.

– Понимаю. Благодарю за уделённое время.

Разодетая свита почтительно расступилась, выпуская его в общий коридор. Несмотря на парчу и бархат было видно – это серьёзные, бывалые бойцы. Не парадные лизоблюды, а личная гвардия головорезов. Коридор плавно заворачивал влево, у такой же массивной двустворчатой двери ждали такие же фактурные крепыши. Правда эти были одеты заметно строже, скромнее. Аспен чопорно поклонился, назвал себя. Приготовился к следующему раунду.

Выслушивая его несколько рассеянно, маленький человечек невпопад кивал лысеющей, покрытой пигментными пятнами головой. Чёрный сюртук безо всяких украшений висел на его тощих плечах несуразно, будто на спинке стула. Наблюдая за пытаемым внизу мужчиной, он вдруг сделал знак рукой, прерывая Аспена, прося тишины. Тут же возник один из телохранителей, готовый принять поручение.

– Скажи им там, что это не дело. Глупцы ведутся на сжатые зубы, а он того и гляди – издохнет. Не визжит, так как слишком быстро гробят. Покажи неумёхам, что нужно делать.

Телохранитель бросился исполнять.

– А правда, что вы можете плавить золото прямо в руках? – Глава гильдии ювелиров смотрел на артефактика с детской надеждой в глазах. Снова кинув тревожный взгляд вниз, где уже раздавал команды его человек, вдруг извлёк из прорези в рукаве сюртука мелкую монетку. – Вот. Покажите, пожалуйста.

Аспен не выдал нетерпения ни вздохом, ни взглядом. Взял монету, потёр меж подушечками пальцев. Согнул пополам. Чем не слишком впечатлил ювелира, золото было достаточно мягким, а среди его охраны тоже имелись мужики с крепкими руками. Согнул ещё раз, оставив крошечную четвертинку, уже нагретую такой деформацией. Потом втянул носом воздух, приосанился и со всей силы вжал сложенную монетку в свой стальной перстень большим пальцем. Тут же разжал кулак, на полированный паркет упала единственная капля. Маленькое пёрышко дыма поднялось над остывающей золотой кляксой.

– Потрясающе! – Вскрикнул гильдиец, поддевая золото коротко остриженным ногтем. – Невероятно. – Застывшую капельку он убрал обратно, в разрез рукава. – Мой колдун так не умеет. Надо будет вас познакомить. А этот ваш трюк можно масштабировать? Сможете плавить слитки, посуду, руду прикосновением?

– Боюсь, что нет. Именно эта техника не имеет прикладного значения в вашем ремесле. Но у меня в запасе немало других. О главной из которых я и говорил. Если вы…

Аспен пользовался завоёванным вниманием, рассказывал быстро, но с достоинством, подчёркнуто экономя время собеседника. Вдруг со всех сторон, с других балконов, послышались недовольные возгласы, реплики, редкие ругательства. Кто-то даже бросил кубок на арену. В котёл, как оказалось, налили воды. Облаком пара несчастного в цепях немного обварило, но теперь он просто стоял, погружённый выше пояса, и с вызовом смотрел вокруг. Не издавая ни звука.

– Тише, ну тише же! – Закричал глава гильдии ювелиров, свешиваясь через перила и водя глазами по сторонам. – Успокойтесь, друзья! Это по моему приказу. Я знаю, что делаю. Вы же это знаете, ну? Будьте терпеливее, прошу вас. Такое дело не терпит спешки! – И продолжил тише, обращаясь уже к Аспену. – Ну какие торопыги. С женщинами, уверен, всё также. Ёрзают, пыхтят, потеют и злятся, а в ответ – тишина. А если и взвизгнет – значит на волосы локтем встал. Да… женщины, волосы, женские волосы, волосатые женщины… – он снова поднял кисть, другой услужливый здоровяк тут же наклонился к сидевшему господину, выслушивая новые указания, после кивнул и спешно удалился. – А вы, мастер, что думаете, по делу того вон негодника?

– Практически с ним, делом, не знаком. Только в самых общих чертах.

– И всё же?

– Преступления должны караться. И расследоваться.

– Всё верно. Точнее и не скажешь. – Щуплый ювелир довольно улыбнулся, улыбка вышла хищной, отталкивающей. Он понял собеседника так, как счёл нужным. – И кара впереди, а расследование – в самом разгаре. Ну каков каламбур, а? Мне только кажется, те ребятки с мехами притомились раздувать. Пыхтят, аж искры летят. Ха-ха… И ведь этот морячок, неразумная гнида, тако-о-ой прекрасный капитан! Самый результативный, точный, надёжный. Был таковым. Или скорее таковым казался. Умудрился, вот уж удачливый делец, продать минимум троих хозяев разом. И за каждый из таких грабежей полагается самое суровое возмездие. А потому торопиться нельзя. Нельзя с дознанием перегнуть.

Он махнул своему человеку внизу и тот отогнал раздувающих огонь. Вода ещё не начала закипать. Аспен молчал. Здесь он уже рассказал всё, что имел, и терпеливо ожидал ответа. Вникать в чужое правосудие не хотелось.

– У меня семь боевых галер для патрулирования прибрежных вод. – Проговорил ювелир тихо, будто самому себе. – Двадцать три торговых парусника, разного тоннажа, ходят через леммасийские воды до Меланора, или к карсам с заходом на Сард. Все мои сражения на море, понимаете? Наши сухопутные границы стерегут надёжные друзья – рыцари святого Лайонела. – Он снова едко улыбнулся, продолжил. – Или ещё более надёжные наёмники. Сплошь наряженные, по протекции гильдии ткачей-ловкачей, в цвета Редакара, за счёт общих налогов. Я к тому, что ваши… военные технологии и воинские устремления – не вполне совпадают с моими. Но если сможете помочь моему колдуну с его огневым оружием, не поскуплюсь, видят боги, не поскуплюсь. Окажу всяческое содействие. Наше золото не только и не столько украшение. А с огнём надо бы сделать так, чтобы или насылать на расстоянии полёта стрелы, или тушению препятствовать. Тогда наши торговые партнёры немного жадные лица стянут, а боевые галеры перестанут бешеными собаками носиться…

Аспен снова шагал по коридору. Из-за постоянного плавного поворота и однообразной отделки стен казалось, что ходишь кругами. Даже немного подташнивало. Или это чувство не было связанно с коридором?

Новые двери и новые охранники. Теперь – вроде бы агринцы, смугловатые, с раскосыми дикими глазами. Даже вежливо улыбаясь выглядят зло. Пустили не сразу, но пустив – кланялись и кивали.

– Я знаком с трудами Ал Ноха́на, – хрипло подтвердил силач неизвестных кровей, недослушав Аспена, – помню, что того растерзали его же твари. А потом изничтожили ещё пару деревенек в округе. Да, дело давнее, может кто и сочтёт легендой. Но где не тлеет – не дымится. Да и о Ка́стро что-то слышал. Ничего, видимо, хорошего. Учёные, творческие люди опаснее даже убеждённых головорезов. Взять хоть нашего общего друга, – он помахал широкой пятернёй Ювелиру, наблюдающему за ними из далёкой ложи. Тот радостно закивал. – Сколь головастый муж. Опаснее скорпиона. У скорпионов, если не знаешь, чем больше хвост – тем ядовитее, а у людей всё иначе. Мой хер больше него целиком будет, но у людей-то весь яд в голове. В большой такой, умной, лысой. Видимо – мудрость волосы выдавливает. – Силач посмотрел на артефактика, как бы оценивая его умственные способности по шевелюре. Увиденным, вроде бы, удовлетворился. Покрутил немного свои длинные обвислые усы, глядя без радости на арену. – Вода закипала, но капитан не кричал. Не сознавался, не соглашался. Теперь остудили. Что же дальше ждёт капитана?

– Судить не берусь.

– Мудро.

– Но что-то, связанное с женщинами и волосами, бедняге ещё предстоит.

Усатый здоровяк громко хмыкнул, но в глазах мелькнуло одобрение. Вероятно – оценки мага, а не его предположения. Они почти на равных обсуждали проблему големов, концепцию магии творения и возможные перспективы подобных идей, когда на арену выволокли два мешка. Их подтащили поближе к котлу, чтобы скованный мужчина мог видеть, один упал без движения, другой страшно дёргался. В соседних ложах явно заинтересовались, разговоры притихли. Вспоров первый мешок, достали женщину. Грубо, за ногу, оттащили к столбу, привязали на длинную верёвку так, чтобы могла двигаться. Её рыжие волосы кроваво-пыльным колтуном липли к разбитому лицу. Из другого мешка, уже с бо́льшими предосторожностями, выпустили здоровенную, с крупную собаку, обезьяну. Та завизжала, оскалилась и забилась в угол, между аркой дверей и стеной, ограждающей арену.

– А-а. А ты был прав, мастер. Смотри, это меланорский гамадрил. Особо крупный.

– Видал таких. А женщина?

– Да кто ж её знает. Баба и есть баба. У каждого можно найти такую вот, а то и парочку, чтобы на жалость давить при случае. Привычная шлюха, знакомая прачка, пригожая булочница или швея какая. Я уже видел подобные представления. Теперь гамадрил будет её, на глазах побитого капитана, трахать. – Здоровяк заметил удивление Аспена и рассеянно пояснил детали. – Натаскивают таких специально, дрессируют. Чтобы вот такие казни… нет, чтобы позорить как бы, наказывать, постыдное это дело – когда тебя трахает гамадрил. Только зря они это.

Обезьяну копьями выгнали из угла, оттеснили к привязанной женщине. Та уже немного пришла в себя, задёргалась на верёвке, пытаясь спрятаться за столбом, отступить подальше. Не имея возможности напасть на вооружённую стражу и явно опасаясь копий, гамадрил бросился на девушку, испуганный не меньше неё, но и страшно злой, доведённый почти до безумия. Трахать, вопреки ожиданию некоторых, не стал. Был не в духе, не знал бирнийского или просто не любил рыжих… Одним прыжком зверь взлетел несчастной на плечи, вцепился в голову. Не успели они даже упасть, как скальп рыжей тряпкой сорвался с черепа. Вторым укусом гамадрил располосовал оголённое бедро, трёхдюймовые клыки вспороли мясо до кости. Потом ошмётками растрепались пальцы, которыми женщина пыталась защититься. Всё произошло в считанные секунды, под ругательства Ювелира стража быстро отогнала зверя. Кровь растеклась на несколько шагов, швея, шлюха или прачка чуть вздрагивала, шаря растерзанной кистью о лишённый кожи затылок. Она умерла скоро, так и не вскрикнув.

– Сказал же я – зря. – Повторил силач, теперь уже совсем отворачиваясь от арены. – Правда, я-то говорил о том, что тёртый морской волк от такой безделицы и не подумает колоться. У него поди в каждом порту по рыжульке. Но эти безрукие дурни вообще всё запороли. Зверюшку перепугали, в мешке волокли, палками тыкали. Ну теперь им самим придётся гамадрила учить. Любовным утехам. А ты не подумай, тут у нас не каждый день такое, обычно культурнее. Бои по гномьим обычаям, вон, даже ложа специально для посла Боргранда. Пустует сегодня.

– Они, гномы, не поверили мне. Несколько лет назад. Но с тех пор я проделал немалый путь. Идти дальше стоит, заручившись серьёзной поддержкой.

– Иной раз – хороший противник лучше скользкого друга. Понимаешь меня, мастер? Мои караваны ходят через Боргранд, да и здесь, в Редакаре, воля владыки Мо́ддана имеет значение. О чём бы не шла речь, это стоит помнить. Не скрываю, как некие иные гильдийцы, что уже был немного знаком с твоими планами. Но честно начав – честно и продолжу. Полагаю, что «неверие» гномов маска. Они скорее не захотели оказать тебе помощь. Тем самым сокрыв тему от несведущих, а знающим – запретив её. Или нет. Кто знает? Я, разумеется, рисковать не стану. Но знай – верю. Не касаясь руками и репутацией идей, грёз, лишних издержек. – Он отпустил помятый ус, как бы раздумывая, есть ли о чём продолжать. – Собираешься к карсам, как я слышал?

Через несколько минут Аспен откланялся. Уходя, успел заметить, как многострадальный капитан умудрился изогнуться и здорово дать головой о край чугунного котла. Висок промялся. Упрямый мужик так ничего и не выдал. Должно быть, здесь и правда не имели достаточного опыта в пыточном деле. Что хоть немного, да радовало.

Выезжая через высокую калитку верхом, маг обернулся. Стража уже закрыла за ним. Тяжёлые ворота, казалось, и вовсе были заперты всегда. Бойницы и окна этой крепости, одной из многих гильдийских, не светились, не показывали жизни и движения внутри. Словно все события последних часов ему просто привиделись. Тронув бока кобылы шпорами, он неспешно двинулся в седую тьму городской ночи. Подковы тихо и ритмично цокали о брусчатку.

Заводя лошадь в конюшню, Аспен прошёл мимо Желтка, поздоровавшись негромко. Конь тряхнул головой, склонился, но как-то странно, преувеличенно осторожно. Артефактик быстро понял в чём дело. В стойле тяжеловоза, в здоровенном гнезде из соломы, спал человек.

– Кто здесь ходит? А ну, не тронь коняху, лицо откусит. – Прохрипел вдруг Эйден спросонья, не вытаскивая головы из-под жилета.

– Прямо так и откусит? Совсем? – Маг устало усмехнулся, рассёдлывая кобылу, продолжил. – В жизни ведь никого не кусал. Даже когда ты ему жуков под нос совал, хвастаясь.

– А-а-а… Ну значит насмерть залижет. Как там… прошло?

– Кто-то хитрит, подкупает капитанов Лиги, выведывает их секреты, закрытые гавани, «похищая» судовые журналы, а то и пиратствует под шумок. Карсы. Почти наверняка они. Пытаются отодвинуть Редакар подальше. Но тщетно, Редакар растёт и благодаря, и вопреки. Вопреки желанию и интересам Боргранда, что куда важнее карских подначек. Чем кончится – неизвестно, но нас эта возня касается мало. Редакар давно не часть Бирны, купцы Лиги интересуют меня… не больше, чем я их. А гномы… да хер их разберёт. Тоже, наверняка, чего-то плетут. А у тебя что?

– Остерегайся лайонелитов. – Буркнул хриплый голос из-под соломы. – И не бойся выпивки. Или наоборот.

В конюшне послышался храп, и кто-то громко пустил ветры. Аспен спешно зашагал к выходу, уверенный, что Желток так в жизни не смог бы.

Престарелый рыцарь, наблюдавший за борделем из окна в доме напротив, взглянул на карманные часы. Дорогущие, даже в истёртой временем позолоте, они безотказно служили ему уже тридцать два года. А до него – наверняка ещё кому-то, и не менее верно. Механические часы были большой редкостью. Даже теперь, с распространением в Редакаре печатных прессов, паровых молотов, доменных печей, сложных ткацких станков и прочего. Рыцарь потёр глаза. С усилием отогнал от себя пустые рассуждения о техническом прогрессе и скоротечности времени. Глаза сверкнули тускло-зелёным, будто два полированных верделита на строгом, измождённом лице. Обмокнув острое гусиное перо в чернильницу, лайонелит сделал короткую заметку. «Второй в три сорок. Поднялся в покои. Первый в конюшне.»

За дверью послышались шаги, лёгкие и осторожные, потом такой же стук. Условный сигнал, хотя он и по шагам легко узнавал оруженосца. Юноша доложил то, что рыцарь и так знал, после чего поспешил обратно на пост. Всё это почти в абсолютной, непроглядной тьме никак не освещённой комнаты. Полумесяц, теперь сокрытый низкими тяжёлыми тучами, показывал всё меньше. Не помогали светлые, в побелке, стены, редкие на улице фонари, факелы или жаровни. Даже мышь бежала по водосточному желобу у края дороги вслепую, ориентируясь по памяти и запаху. Только чёрный кот видел достаточно. Он рухнул на добычу с высокого забора, как коршун, точно и метко. Уже с хвостом, торчащим из пасти, огляделся по сторонам. Старый лайонелит ухмыльнулся, встретившись с таким похожим, пристально зелёным взглядом.

– Хорош, котище. – Прошептал он себе под нос, снова всматриваясь в конюшню.

Нет, не только кот здесь мог видеть так. Пожилой рыцарь, не спавший и часа в сутки, был даже лучшим, более внимательным, зорким, терпеливым наблюдателем. Подмечал и записывал всё, что только могло иметь значение. Пожалуй – один из самых надёжных соглядатаев ордена. Его укрепляли вера и верность. Вера в такую далёкую, но вездесущую, приходящую во снах, если они достаточно выстраданы, богиню теней. И верность другому, не менее достойному поклонения, но не желавшему оного. Такие разные. День и ночь. Свет и тьма. Рыцарь беззвучно шевелил губами, вознося молитву Арана́йе. Поглаживая пальцами затёртый, но всё ещё явный рельеф на крышке карманных часов. Львиная голова, символ ордена святого Лайонела. Если не спать достаточно долго, лев переставал тикать шестерёнками и начинал глухо мурчать.

*******

Следующие три дня пролетели быстро, шумно и деятельно. Скупали и продавали всякую всячину, спорили о ценах, радовались мелким коммерческим победам и возмущались чужой предпринимательской ловкостью. Шикарные апартаменты с видом на гавань постепенно заполнялись ларцами, флягами, мешочками и свёртками. На пятый день пребывания в Редакаре, Эйден так устал от людей, что не выдержал и практически сбежал за городские стены.

Однако, бегство его было достаточно подготовленным, а значит – вполне могло сойти за тактическое отступление. Старый заплечный мешок чуть оттягивала бутылка тёмного эля и скромный узелок с сыром и яблоками, суля пару спокойных и приятных часов в одиночестве. Подкованные сапоги оставляли характерные следы в дорожной пыли, и вели эти следы всё дальше от суетливых прохожих, с дорог на дорожки, оттуда на тропу и козью тропку, сворачивая каждый раз туда, где бы никто не попался навстречу.

Примерно в часе ходьбы от Редакара, миновав пригородные сады и жиденький местный лесок, он заприметил подходящее каменистое взгорье. Поросший жёсткой тёмной травкой холм как бы отгородился от случайных путников, с одной стороны – труднопроходимым крутым курумником, из крупных, с воловью голову, камней, с другой – негостеприимными зарослями особой муравьиной акации. Она-то и привлекла внимание Эйдена. Остановившись, разглядывая полые колючки и бегающих по ним муравьёв, он вдруг почувствовал на лице исключительно свежий, пахнущий солью ветер, а потом и услышал близкие волны. Уходя дальше от наезженных дорог, он всё больше заворачивал обратно к морю. Усмехнувшись собственному чудачеству, бывалый лесовик уверенно углубился в колючие заросли. Спустя несколько минут и пару неизбежных царапин, он таки добрался до вершины взгорья, остановился перевести дух и, оглядевшись, заулыбался по-настоящему. Открывшийся вид стоил всех трудностей подъёма. Небольшая узкая заводь внизу, также заваленная камнями, тихо плескалась мелкими, хаотичными волнами. До настоящей морской глубины было с сотню шагов на восток и отсюда она казалось ровной гладью, покрытой мелким белеющим орнаментом. Чуть правее, на фундаменте из естественной желтоватой скалы, возвышался обветренный остов старой известковой кладки. Эйден помедлил, предвкушая чистое удовольствие исследователя.

Раньше, неизвестно уж – сколь давно, здесь стояла шестигранная башня, порядка семи шагов в диаметре. Сейчас самый большой кусок стены был немногим выше человеческого роста, а кое-где кладка и вовсе выкрошилась до пояса. Эйден сапогом сдвинул каменное крошево, ветки, листья и прочий нанесённый мусор. Положил пыльный плащ на пыльный же каменный пол. Неспешно уселся, выбирая положение. Дунул на крупную мраморную глыбу перед собой, собираясь использовать её в качестве стола. Выставил в кружок бутылку, оловянный кубок, сыр на промасленной бумаге и маленькое краснобокое яблоко. С моря задувало бодрящей свежестью, от окружающего камня тянуло зябким холодком, но в большом пятне света среди руин было в меру тепло. Он привалился к стене, смотря через полуразвалившуюся арку входа на мелководный залив и дальше, на мельчающие скалы, торчащие из обрывистого берега.

– Ни-ко-го, – шёпотом протянул он.

Хорошее место, после всех этих торгашей, работяг, нищих, солдатни, моряков и проституток. Пахнет морем, а не… людьми. Всегда ли меня так раздражала толпа? И толпа ли меня раздражает? То ли дело Аспен. Вот кто знает, чего хочет. Великие мечты даже просто иметь здорово. Заразительное это дело.

Он с хрустом откусил половину яблочка, вытер с подбородка кисловатый сок. Размышляя о возможном воссоединении Бирны, о прекращении вражды между графствами, о силах Редакара, лайонелитах, небесных и ополчениях Хертсема – вновь вспомнил о Меланоре и его кастах, аранайцах, ирвилитах… А потом, неизбежно, и о Салагате. Богу не удалось примирить враждующие группы людей, ни там, ни здесь. Удастся ли им, тоже всего лишь людям, пусть и не самым простым?

Думать о высоком было приятно. Гораздо приятнее, чем беспокоиться о еде, тепле или ночлеге.

Он запустил руку во внутренний карман жилета, достал прямоугольный кожаный футляр. Новомодный жёсткий кошелёк, недавнее приобретение. Открыв – погладил два столбика серебряных бирнийских тейлов. Достал свой единственный золотой, новенькую редакарскую марку с потрясающе чёткой глубокой чеканкой. Посмотрел на свет, с одной стороны очертания зубчатой стены, с другой – мачта с парусом, и всё блестит аккуратной, промышленной полировкой. Торговля шла отлично, у него никогда не было столько денег. Достаточно было доказать качество эликсиров и местный гильдийский аптекарь пообещал скупить всё, что Эйден наварит. Рецептами тоже интересовался, однако теперь молодой алхимик оставил самое ценное при себе. Что можно было сделать с этаким богатством? Он похлопал ладонью по мощной старой кладке стены. Ну… на небольшой крепенький домик в пригороде уже бы, должно быть, хватило. Свежий сруб, крытый соломой, а если подкопить – и обожжённой красной черепицей… Уж если отъехать подальше от Редакара, вглубь Уилфолка – наверняка бы хватило и на два.

Мелкие чёрные муравьи облепили огрызок яблока и уже покушались на сыр. Один, вроде бы даже – уступающий размерами остальным, усердно тащил куда-то жёлтую сырную крупицу, вдвое больше его и, наверно, втрое тяжелее. До ближайших акаций с полыми колючками, служащими муравьям домом, было больше тридцати шагов. Огромных, для муравья, человеческих шагов.

Эйден рассмеялся, допивая эль и вставая, отряхиваясь, разминая затёкшие ноги. Уж что-что, а шагать он умел. Да и с направлением, обычно, не ошибался.

*******

Протерев сапоги льняным маслом, нужно дать ему немного впитаться, а после насухо растереть чистой тряпицей. А на хорошую телячью кожу, должным образом промасленную и полированную, просто нельзя не засмотреться. Эйден засмотрелся. Обувка что надо. Месяц в седле и пешком не оставили и следа, голенище не потёрлось, маленькая подковка на низком каблуке чуть блестела.

Вернувшись под вечер, он привёл себя в порядок, почистил одежду от пыли пригородных дорог и решил поискать товарища. Служанка, стройная и симпатичная, как и все в этом почтенном заведении, рассказала, что видела мастера на заднем дворе, с железными господами. Эйден заказал в нижнем зале две бутылки вина, которое здесь было просто неприлично дорогим, и, придерживая их подмышкой, отыскал нужную дверь.

Задний двор оказался просторнее переднего, не такой вычурный и помпезный. Никаких роз, колонн или барельефов на фасаде. Крепкие деревянные столы с лавками, начисто метённая брусчатка, да частично затянутая плющом кирпичная стена, с калиткой, распахнутой в узкий проулок. Посреди двора азартно шумели лайонелиты, неодоспешенные, хоть служанка и назвала их железными господами, в форменных серых дублетах с чёрными рукавами и подбитыми ватой плечами. Пять-шесть рыцарей окружали стол, и что там происходило – рассмотреть было тяжело.

– Эйден. Давай-ка лучше к нам, – донёсся слева знакомый голос, – если заинтересуют кости – сыграем чуть погодя. – За одним столом с Аспеном сидел долговязый паренёк с худым лицом и внимательными глазами. – Познакомься, это Лю́тер. Лютер – мастер Эйден.

Паренёк поднялся, вежливо кивнул, приветствуя. Оказавшись повыше Эйдена и чуть не на полголовы выше Аспена. Протянутой руке вроде как немного удивился, но крепко пожал в ответ. От предложенного вина отказался.

– Благодарю, но воздержусь. Отец не велел.

– Юноше четырнадцать, – пояснил артефактик, – выпьем на двоих. Поддержи нашу увлекательную беседу, если случится меня поправить – не стесняйся. О чём это я… Да, при Аргайлах тоже бывали и засухи, и голод, и тому немало летописных свидетельств. Однако, урегулировать такие естественные невзгоды удавалось с куда меньшими последствиями и потерями. Немало мощёных дорог, речная торговля. Поставки из Золотой долины и Леммаса, в конце концов. А ведь хорошие отношения бывают только меж равными соседями. Между теми, чьи силы схожи.

– И велика ли цена таких «хороших отношений», если они заканчиваются, стоит лишь отлучиться отцу семейства? – Лютер чуть сутулился, будто ощущая неловкость от того, что вынужден не согласиться со старшим. Однако и соглашаться явно не собирался. – В вопросах престолонаследия нередко возникают такие…

– Шероховатости, – подсказал Аспен, улыбаясь одними глазами.

– Да. Шероховатости. Но лорды-наместники, безусловно, разобрались бы между собой. Как разбирались много раз до того. Выбрали бы лучшего, имеющего больше прав, поддержки, способностей. А «добрые соседи», леммасийцы и прочие, вогнали нож в спину.

– В спину, уже изрядно израненную заговорщиками-бирнийцами. Мы ведь говорим не о династии Аргайлов. И уж тем более не о конкретных её ветвях. А о стране, которая неизбежно ослабла, утратив управление и управляемость, после смерти десятков представителей высшей знати. Заметь, я не обеляю Леммас, Долину или Дахаб, а лишь отмечаю, что… они наносили удары по уже ослабленной Бирне. А если бы нам не случилось показать свою слабость – кто бы решился на подобное?

– Я вас понял, мастер. – Лютер кивнул, после непродолжительной паузы. Он был серьёзен и собран. – И уже слышал подобное. От купцов торговой Лиги, главным образом. Людям торговли не важно, с кем делать деньги, у них короткая память и… очень гибкие принципы. А рыцарство помнит. Не забывает.

Особая памятливость… а то и злопамятство, мстительность – были заметными, отличительными чертами ордена. Наряду со сдержанным, прохладным отношением ко всем известным религиям, эти неписанные догмы составляли характер и сущность специфического рыцарства Уилфолка. И потому довольно ироничным выглядело то, что основателя ордена, доблестного сира Лайонела, канонизировали вскоре после смерти. Которую он, к тому же, принял от основателей торговой Лиги Редакара.

– Это так, – подтвердил Аспен мягко и терпеливо, совершенно не задетый, – ведь рыцарству непрестанно напоминают. Отцы-командиры должным образом воспитывают не просто воинов, но солдат. Солдат уверенных и убеждённых, готовых выступить на неприятеля в любой день и час. – Артефактик взглянул на Эйдена, будто желая понять, следит ли он за беседой.

Эйден помедлил буквально пару секунд. Он уже некоторое время рассуждал в нужном направлении. Рассматривал прекрасно сшитый дублет паренька, явно исполненный из лучшего сукна. В цветах лайонелитов, с чёрным профилем льва слева на груди, точь-в-точь, как на офицерской форме, разве что без знаков различия.

– Сами же командиры, – поддержал он Аспена, не желающего, должно быть, проговаривать этого вслух самостоятельно, – берут на себя необходимость сомневаться и… прощать. Ради спокойствия собственных людей и во имя интересов графства. Государства.

– Что, разумеется, не означает, будто прозорливый владетель обречён пятнать честь, поступаться совестью и прочее, и прочее… Но не всегда суть и назначение приказа полностью соответствует словам, в которые он обличён. Политика. – И артефактик легко пожал плечами, подчёркивая обыденность сказанного.

– Политика. – Повторил паренёк чуть растеряно. Встретился взглядом с Эйденом, проследил, куда тот смотрит. – Это отец… велел носить не снимая, для тренировки, – он потеребил пальцами плетение кольчуги, выступавшей у расстёгнутого ворота. – Расту быстро, но худ. А тяжёлое железо должно помочь нарастить больше мяса на костях.

Эйден согласился, косясь на потягиваемое парнем молоко. Пил тот явно без энтузиазма. Должно быть – очередной наказ отца. Сменив тему, рассказывая о своей сегодняшней прогулке, молодой мастер мастерски же сменил молоко вином, выплеснув и налив так ловко и неуловимо, что рыцари, шумевшие поблизости, не имели и шанса заметить подмену. Лютер сомневался недолго, стрельнув умными глазами в сторону – благодарно кивнул.

Тем временем, за столом лайонелитов становилось всё жарче.

– Извечный Лем поможет, извечный поддержит, – бормотал вполголоса статный красавец с волосами до плеч, в расстёгнутом серо-чёрном дублете. Он усердно тряс стаканчик с костями, будто стараясь намешать себе удачу. – Дай мне восьмёрку. Дай восьмёрку, и я пожертвую жрецам трёх баранов!

Бросок, кубики застучали по столу, все на секунду затихли. И взорвались удивлённым гулом, когда кости остановились.

– Эге-е-е! – вскричал бандитского вида агринец, скребя грязными ногтями щетину на остром подбородке. – Теперь ничья. Так ты не отыграешься. Перебрасываю в последний раз, и ежели ваши боги на меня осерчали – так и быть, пойду в степь пешком и босой. Играем на всё, коли не убоишься! Давай. Боги любят отважных, клянусь бородой моего отца!

– Клянусь бородой твоей матери – мы будем играть, пока кости не рассудят победителя. – Лайонелит шваркнул кулаком по столу, его товарищи вокруг шумели, соглашаясь.

Агринец усмехнулся, с рыком и вызовом, потёр на удачу тяжёлую золотую серьгу. Сдёрнул с плеч дорогой расшитый плащ, бросив его прямо на брусчатку. Тем самым демонстрируя пренебрежение к деньгам и увесистый тесак на подвесе под мышкой.

– Давай ессахал танилцсандаа э-э-х! – бросок, мгновение тишины, общий крик. – Шесть и три! Девять! Вот оно как! Должно быть, твой бог больше любит меня. Только не плачь, не всем везёт в игре. Зато твои волосы красивее, чем у всех моих жён. Эге-е-е…

Рыцарь был мрачнее тучи. Нетерпеливо дёрнув головой, сгрёб кубики в горсть. Подышал в кулак, сверля глазами соперника. Врага. Бросок, тишина. Девятка. Крик.

– Ах ты ж мать!

– Быть не могёт!

– В жопу ж… чтоб… подряд!

– А я видел подобное, – почти неслышный за криками товарищей, говорил офицер. Невысокий, тихий блондин с бесцветными бровями. – У ткачей играли ещё в зиму. Тогда капитан был…

– Не судьба тебе забрать своё. – Степняк лыбился широко и жестоко. – Ой, то есть моё. Теперь-то это точно моё. Бы зывтай баай. – Он начал сгребать монеты со стола. Горстями, скребя грязными ногтями по дереву.

Длинноволосый лайонелит вскочил, выпятил вперёд волевой подбородок. Двое рыцарей обошли агринца с флангов, будто заранее отработанным манёвром, при первом движении того – схватили, выкрутили руки. Впечатавшись лицом в стол – степняк уже не улыбался. Косил злым чёрным глазом на тесак, извлеченный из ножен и уносимый из поля зрения.

– Произвол творишь, бы таныг оойлгло… – ядовито прошипел он. – Гильдийцы узнают. Не похвалят.

– Да что мне… – начал было длинноволосый.

– Да что мне твои гильдийцы? – Негромко перебил его офицер. Из лайонелитов он единственный всё ещё сидел. Остальные затихли, ждали. – Тебя не грабят, не бьют, не неволят. – Блондин шевельнул белёсой бровью, рыцари отпустили руки, но остались на месте. – Сел играть – так доигрывай. Уверен, в третий раз подряд ничьей не бывает.

– Это серебро мне нужно, – процедил агринец, держась больше озлобленно, чем испуганно. – Ростовщикам ровно столько должен. Был. – Он медленно потянул руку к оставшимся на столе монетам.

– Так ставь золото, – спокойно ответил офицер.

После чего метнулся вперёд, ухватил степняка за ухо и сдёрнул вниз. Через секунду, тихо звякнув, тяжёлая золотая серьга легла на середину стола.

– Баагш, – хрипло протянул агринец, держась за порванную ушную раковину. Кровь текла сквозь пальцы, капала на плечо. – Играем.

Кинули кости. Рыцарю выпало пять, степняку восемь. Сгребая остатки монет и пряча испачканную серьгу, он, хоть и выиграл по-крупному, больше не улыбался. Ему не мешали, не пытались задержать.

– Гхм… – Эйден негромко откашлялся, стараясь не пялиться на группу лайонелитов. – Не люблю азартные игры. Уж слишком они азартные.

– А мне как раз нравится. – Аспен отвлёкся от созерцания дорожки из чёрно-красных капелек. – В смысле… не уши и прочее. Но кости. Кости – это нечто особенное.

– И как бы в подтверждение нашего разговора, – неожиданно уверенно выпалил Лютер, – исход дела зависит от решительности и жёсткости командира. Прояви слабость – и пролилось бы куда больше, чем пара капель. Тесак, стилеты, стража и виселицы… Некоторые приезжие слишком дерзки, наглы и бесстрашны. – Он засопел, смущаясь. Закинув в рот очередной кусочек маринованной телятины – пояснил. – Так отец говорит. Но я согласен, конечно.

Эйден рассматривал красивое тёмное блюдо с ровненькими кубиками сырого мяса. Добротная редакарская телятина, кислый виноградный уксус с Сарда, меланорские пряности… Наигравшиеся лайонелиты за соседним столом пили и закусывали тем же. Традиционное местное блюдо. Называется килёвкой, вроде бы. Закуска моряков, ждущих килевания судна.

– Вспомнилась тут, между делом, – заговорил Эйден, вежливо отказавшись от мяса, но продолжая задумчиво на него коситься, – одна история. Не вполне застольная, правда. Потому заранее прошу прощения. – Аспен и Лютер кивнули, готовые слушать. – Только чуть не дождавшись окончания срока вербовки, повезло мне попасть на Колючие холмы. Про те дела, должно быть, слышали. И встал над нами ротным лейтенант Чейз. Суровый, ох суровый мужик, как дуб твёрдый, а требовательный – прям злая мачеха в мундире. Его боялись больше смерти, а любили не больше поноса. И был при нас же десятником сержант Флемминг. Внимательный такой, понимающий, мягкий человек. Бойцы даже леммингом иной раз дразнили. Но по-хорошему тоже, не зубоскаля. Он ещё как-то родного дядю напоминал. Хотя… может только мне и напоминал, так как был отдалённо похож. Да и особенно понимающим, возможно, казался только в сравнении со сволочью ротным. – Эйден чуть погонял во рту неприлично дорогое вино. Проглотил, вроде бы чуть натужно. – Если десятник позволял разводить костерки из шишек и хвои во второй линии охранения, то при лейтенанте приходилось давиться холодной, а то и вовсе сырой кониной. А ведь та нередко была изрядно подтухшей, так что срались часто. Не ссорились, а просто… буквально. При этом, если сержант Флемминг всё понимал и лишь приказывал закапывать на глубину пары лопат эти… симптомы, то Чейз запрещал гадить вне выгребных ям, коих было четыре на шестьсот человек. От чего гадить, разумеется, не переставали, ибо это желание бывает посильнее приказов, пусть бы даже и целого полковника, а вот наказаний, в том числе и телесных, получали изрядно. И по морде случалось, и по спине, кулаком, сапогом или витисом. Крепкая такая палка, для воспитания, – пояснил он, хотя, разумеется, оба слушателя с вопросом были знакомы. – И вот, во время отражения очередной атаки, когда бойцов уже оставалось поменьше, а дерьма в окопах побольше – ротный пал. Бесславно обделавшись вне выгребных ям, с глубокой вмятиной на затылке. Кто знает, может даже полученной от врага. Хотя, насколько я могу судить, в тот раз небесные так далеко ещё не забирались. – Эйден чуть помолчал, припоминая детали. – Дядюшка Флемминг, правда, тоже не дожил до «победы». Его насквозь пробило рыцарским копьём. Однако из самой толчеи сержанта вынесли любящие солдаты, напоив перед смертью дефицитной водой и прикопав честь по чести, на положенные два метра. В таком месте, где наверняка не было говна. И даже камушками прикрыли, вроде как от падальщиков, но я сам старался, выбирал так, чтобы и покрасивее было.

*******

Проснувшись в сушилах, прямо под крышей амбара, Кьяра некоторое время растерянно моргала, пытаясь припомнить, где же находится. Прошлогоднее сено было сухим и колким, при попытке почесаться, травяная труха посыпалась сквозь щели в дощатом настиле, чуть кружась и вращаясь, на утоптанный земляной пол с редкими следами навоза. Она проследила за полётом этой колючей пыли, чувствуя, как жжение в ссадинах возвращается. Оглядела содранные ладони и локти, удивляясь, что всё же смогла забраться сюда без лестницы, по бочкам и ящикам, да ещё впотьмах. С трудом сглотнула. Пересохшее горло болело, язык высох и распух, левая сторона лица непривычно немела.

Кьяра аккуратно, кончиками пальцев, ощупала скулу и щёку, разбитые губы, потёрла слезящиеся от пыли глаза. С трудом ворочая языком – прошлась по развороченным дёснам, считая пустые лунки. Раз, два, три… четыре. Слева не хватало четырёх зубов. Их осколки порезали щёку изнутри, ту раздуло, и она будто держала во рту здоровенную сливу.

Вчера девушке не повезло. Её спелую, чувственную красоту оценили не те люди. Началось всё привычно, с жадных взглядов и восторженных комплиментов, потом были щедрые угощения, заверения в любви и звонкие монеты. Потом настойчивость, грубость, обескураживающая жестокость. Она еле унесла ноги, уже многократно изнасилованная и избитая. Бежать домой, к мужу, Кьяра страшилась. И не знала, чего боится больше. Того, что угрюмый простак наконец догадается о лёгких нравах супруги, и таки прибьёт её окончательно, или, что взглянув на неё такую, изувеченную и опозоренную, сам скривится в омерзении.

Просидев ещё несколько минут, борясь с отчаянием и беззвучно плача, Кьяра всё же решилась. Кое-как сползла на землю, потревожив грязные ссадины, тут же подобрала большой кусок мешковины, ловко перекинула через голову, завернувшись и подвязав у пояса. Вышла своеобразная ряса чуть ниже щиколоток. Грудь в чёрных гематомах и обрывки юбки скрылись под грубой колючей тканью. Шлёпая ноющими ступнями по грязи скотного двора, придерживая руками низ живота, она спешно засеменила прочь. Выйдя к дороге – обогнала крепкую короткую телегу, запряжённую могучим тяжеловозом. Сутулясь и кутаясь в мешковину, чуть потрясываясь, как в лихорадке, девушка ковыляла на запад.

– И стоило выезжать в такую рань, чтобы плестись неторопливее улитки? – Эйден грыз яблоко, иногда давая кусочек кобыле Аспена, привязанной сзади к телеге поводьями. – Посмотри, нас обгоняют нищенки…

– Будь в домике хоть одной улитки подобное, – артефактик мотнул головой назад, – она бы передвигалась ещё осторожнее. Не слушай его, Желток, скачки ниже нашего достоинства.

Желток пошевелил широкими ноздрями к чему-то принюхиваясь. Флегматично всхрапнул, явно не собираясь слушать торопыг или, тем более, куда-то там скакать.

– Ну так что? Ты ведь понял меня.

– Понял, – согласился Аспен, не без ворчания в голосе. – Сам тогда давай. Раз уж такой внимательный. Да попону достань, хоть укроем, смотри, как дрожит.

– Эгей, женщина, не беги так. Давай сюда, я на козлы пересяду, всё не пешком топать. Вижу – хромаешь. Накормим, не обидим.

Нищенка воровато оглянулась, пряча под рубище чёрные сардийские волосы. Не ответила, припустила почти бегом, только сильнее ссутулившись.

– Ну вот, – буркнул Аспен невесело. – Но догонять не будем, только больше перепугаем.

– Да понятно. Ну что поделать… Всем насильно не помочь.

Большие колёса в железных ободах трещали мелким гравием тракта. Желток тянул ровно и неспешно, изредка встряхивая головой, отгоняя просыпающихся мух. На гружёной телеге всё было наилучшим образом упаковано, уложено, перевязано и накрыто просмолённой холстиной. Общее настроение уверенности, основательности и даже определённого воодушевления – располагало к разговорам.

– Набрали много, поначалу не верил, что всё войдёт. – Эйден поёрзал, удобнее устраиваясь на мешке с фуражом. – А потом не верил, что наш здоровяк такое потянет. Не в смысле сдвинет, то-то и верховая осилит, да даже может и мы сами, а вот в дальнюю дорогу, по колеям да в подъём…

– Потя-я-янет. Ещё как. Почти чистокровный шайр. Да и торопить, повторюсь, не будем. Телегу отыскал что надо, оси крепкие, борта высокие, загляденье. Но и чинить сей добротный дилижанс в пути – задача не из простых. А потому предпочту сделать всё, – артефактик умело поддёрнул поводья, объезжая лёгкую каменистую насыпь, сползшую со склона после дождя, – чтобы с этой задачей не сталкиваться.

– Мудро. Почти как вчера, с Лютером. Ну-у задвинул. Прям как я после абсента.

– Ты ж спрашиваешь?

– Ну да. Интересуюсь. Целая лекция на тему международной дипломатии. Я, хоть и пытался помочь, где спрос на помощь заметить получалось, да ведь и сам в теме немного плаваю. Чуток совсем. В лягушатнике.

– Не прибедняйся и не удивляйся. Я ж через раз эту шарманку завожу, – ехидно усмехнулся Аспен, явно увиливая от подробного ответа. – Отец парня – видный чин среди лайонелитов. Один из тех, с кем не мешало бы контакт наладить. Связи, так сказать. Протекция сильных.

– И как, получилось? Наладить-то.

– Частично, как всегда. Но на месте, как видишь, не стоим.

Ступицы деревянных колёс, хоть и свежесмазанные, монотонно поскрипывали. Мимо тихонько проплывала ясная ореховая рощица.

– Понимаю. Возлагаешь на орден святого Лайонела большие надежды? – Эйден почесал под рубахой, бугорки неровно сросшихся рёбер теперь прощупывались меньше. Сказывалась хорошая еда.

– Скажем так – рассматриваю рыцарей, как одну из заметнейших сил страны. Что очевидно. Собственно, орден небесных так же своим вниманием не обделил. Я ведь из Боргранда через Хертсем иду, помнишь?

– Помню, но ты не стесняйся, ещё расскажи. Тандем умелого рассказчика и не менее умелого слушателя – сокращает любой путь вдвое. – Он широко улыбнулся, закидывая ноги на откидной задний борт.

– Согласен и всегда готов. Вот только, пока далеко не ушли, во всех смыслах, что там про Лютера-то… Вчера не успел спросить, что ты дал парню? Надеюсь, ничего что бы…

– Да ладно тебе, конечно – ничего. Всего-то сбор от паразитов в кишках. Чуть пижмы, побольше алтея и девясила. Хороший такой сбор, хороший такой мешочек. Будет раз-два в месяц отваром чиститься, да глядишь – мясом и обрастёт. Если на сырую телятину слишком не налегать. Ишь… тоже мне – деликатесы. Тьфу…

*******

Продираясь через кустарник, овцы нередко оставляют на цепких ветвях пряди шерсти. Совсем немного, так, что и овца не заметит, и пастух внимания не обратит. Однако эти сероватые клочки, столь незначительные для существ огромных, невероятно ценны для ремеза, крошечной, меньше воробья, шустрой пташки. Он, ремез, постоянно наведывался к этим зарослям на окраине дубравы. Везло не каждый день, но, когда удавалось приметить перегоняемых овец, отличный материал уже наверняка ожидал на кустах вдоль тропок. И сегодня денёк вышел урожайным. Перепархивая с ветки на ветку, ремез ловко подхватывал и складывал шерсть так, что через несколько минут уже нарастил пышные белые «усы», длиной в полтора раза больше самого себя. Лететь с таким пучком было неудобно, ветер сдувал в сторону, но, взмахнув сильными крылышками не одну тысячу раз, птица всё же добралась до дома.

Но дома на месте не оказалось. Стройный высокий дубок, росший здесь уже лет двадцать, то есть совершенно неподвластную пониманию ремеза вечность, свалили и бодро чистили от лишних ветвей лесорубы. На соседних деревьях взволнованно щебетали те его родственники и соседи, что гнездились здесь же.

Кособокий селянин, прохаживающийся внизу, распрямился, кряхтя и ворча что-то себе под нос. Заметил на одном из поваленных стволов новое гнездо. Аккуратно отделил от ветки всё ещё дивясь птичьему мастерству. Гнездо было искусно свито из травы, шерсти и пуха, формой оно напоминало детский башмачок. Таких башмачков в его мешке уже накопилось порядочно, подобные птичьи яйца, хоть и были очень мелки, всё же как-то разнообразили привычную похлёбку, придавали интересный аромат, дух, оттенок вкуса. И кроме того – позволяли собиравшему их отлынивать от работы на общей кухне под достаточно благовидным предлогом.

Селянин заприметил «усатого» ремеза. Растерявшись совсем ненадолго, тот, с подлетевшей тут же самочкой, отыскал новую подходящую развилку в ветвях. Добытая шерсть быстро пошла в дело, ловко переплетаемая сеном и палочками. Мужик, присевший за кучей хвороста и незаметный остальным работягам, так и засмотрелся на них.

«Счастливые. Глупые, простые, неунывающие пичуги, – думал он, высасывая очередное маленькое яичко, – даже не умеют грустить. Не осознаю́т, не знают потери. Дерево пало – найдут… тут же нашли другое. Нет гнезда – вьют новое. Святая простота. Совершенно чистая глупость. Не отличимая от седой мудрости. Исцеление в труде, совсем, как бабка наказывала. Иль нет? Какое же исцеление, тут даже и лучше. Нет увечья, нет и нужды исцеляться. – Селянин попытался выпрямиться, но искривлённый позвоночник ожидаемо не́ дал. – А было время, когда и я также пел, прыгал, ни черта не понимал и гадил с лёгкостью, часто и без натуги. Подумаешь, спина. Подумаешь, детишки. – Мужик припомнил мор, унесший семью. Втянул очередное яйцо. Здесь попался мелкий сизый зародыш птенчика, упруго скрипнул на зубах. – Свил бы… тьфу, срубил бы новую хату. Птенцов-детишек опять наделал. Прыгали бы, пели и гадили уже они. Что помешало? Избыток ли разума, недостаток ли глупости? Когда уже не глуп, но ещё не мудр. А летать, да и стоять прямо, уж и не сможешь. Что остаётся, когда осталось так мало?»

Он тяжело поднялся, вертя в руках пустое гнездо, похожее на детский башмачок. Умиляясь и вспоминая, завидуя птицам, неспособным осознать боль потери, побрёл в сторону полевой кухни. Зная, что и на новом дереве ремезам не будет покоя, но и это их не остановит, ведь впереди ещё целое лето и мягкая осень, то есть целая куча времени. Для такой мелкой пташки.

Тяжёлые волокуши взрывали дёрн, продираясь через сырую низину. Грузные волы послушно тянули вперёд, за бровку взрыхлённой глинистой почвы и дальше, до новой лесопилки. Нейт остановил животных, окликнул помощника. Вместе они сняли цепь с привезённых брёвен, сложили их к остальным, ворочая длинными, в рост человека, деревянными рычагами. Столько древесины… И не какого-то сорного валежника, лучшие пробковые дубы рубили, корчевали, распускали на доски, врывали в землю. Нейта мучили противоречия. С одной стороны – уничтожать такое добро было чистым варварством, он знал цену пробке и всё пытался высчитать, сколько ещё её можно было бы срезать с таких стволов за последующие годы. С другой – неизменно растущие укрепления внушали трепет. Бригады рабочих копошились впереди, как пчёлы в улье, гудя разноголосицей деловитой перебранки, визжа и постукивая инструментом.

– Над этой грязищей кинем мостки, через три дня тут можно будет маршировать, не запачкав сандалий, – Нейт похлопал ладонью по тёсаным столбам, опорам для будущего настила. – И поднимать материалы на ближайшие высоты будем, не огибая оврага, вдвое быстрее.

– Так грязищу мы и развели, – негромко протянул Иоргас, говоря медленно, словно жуя жвачку, похожий на тяглового вола ещё и этим. – Не мы с тобой. А все мы. – Он указал округлой, тяжёлой рукой на лесопилку и дальше, на покрытые людьми холмы.

– Нашёл о чём думать. Травку жалеешь? – Нейт рыкнул на куда более крупного, плечистого помощника, напоминая ещё и самому себе, кто тут главный. И старательно отмахиваясь от мыслей о драгоценной дубраве, расточительно вгоняемой в грязь.

У его семьи были фруктовые сады, оливковая роща и даже виноградники, пусть и не такие плодовитые, как на вулканической почве Сарда. Нейт знал, что деньги таки растут на деревьях, но, чтобы их собрать, бережливости необходимо не меньше, чем труда. Здесь бережливостью и не пахло. Пахло свежей щепой, рабочим потом и промасленным железом. И за всем этим, как-то неуловимо, но очевидно, ещё и удалью, отвагой, славой…

Карсов вал, система старых укреплений, перечеркнувшая от моря до моря узкий перешеек, отделяющий Карский полуостров от материка и бирнийских земель, будто очнулся от многолетней дрёмы. Как после долгой зимы проклёвываются первые побеги, так и окрестные холмы всё заметнее светлели рубленой древесиной. Лучшим пробковым дубом, росшим здесь долгие десятилетия. Рвы углублялись и ощетинивались кольями, земляные валы росли, укрепляясь мощными сваями, дозорные башни тянулись ввысь. Старый каменный форт щерился новыми зубцами стены, будто крепкий старик, исхитрившийся отрастить новые зубы.

Нейт предвкушал нечто особенное. Скорое начало настоящей жизни, полной свершений и смысла. Его не так давно приняли в состав самого привилегированного подразделения армии карсов – «Железные рёбра». И, как истинный неофит, он жаждал скорее показать себя в деле. Тяжёлые фаланги́ты, закованные в лучшие латы местного производства и вооружённые традиционными алебардами – экипировкой они превосходили большинство рыцарей из соседней Бирны. И при случае высмеивали последних, глумясь над славой так называемых железных львов и зовя их тряпичными псами Редакара. Однако, пусть даже не всякий из осмеянных лайонелитов мог позволить себе сразу кольчугу, меч и боевого коня, растущую силу свободного Редакара чувствовали и здесь. Да и весь Уилфолк, возможно – сильнейшее графство раздробленной Бирны, тоже так или иначе выступал на стороне торговой Лиги.

– Господин, быкам бы напиться, – робко промычал Иоргас, вырывая юношу из задумчивости. – И мне бы не помешало. Горло смочить.

– А? Я те дам пьянство! Третьим запрягу, до утра таскать будешь! И не господин я, не с дворян. Поворачивай упряжку!

– Не господин? – Тяжёлые, мясистые черты лица составили пару глубоких складок. – Так почто ж ты, индюшонок злобный, на меня всё утро орёшь? Аж заплевал…

– Что-о-о? – Нейт только обернулся, полный удивления и негодования, как увесистая шершавая ладонь шлёпнула ему по уху. От звучной оплеухи он на секунду потерялся, неловко бухнулся на задницу, прямо в разбитый до грязи дёрн. Тряхнул головой, очумело озираясь и придерживая рукой ушибленное ухо. Сфокусировал взгляд на здоровяке. Потянул из-за пояса плотницкий нож.

– Ты чегой-то удумал? – Иоргас тоже выглядел удивлённым. Он отошёл на шаг назад, неуверенно поднимая деревянный шест, которым ворочали брёвна. – Обиделся? Так я ж тоже обидеться мог, ты меня трижды дурнем назвал. И один раз толстой жопой. А ведь не господин.

– У-ух… Дикари… – прошипел Нейт, поднимаясь на ноги и оценивающе поглядывая на здоровый дрын в здоровенных руках. – Ты откуда к нам такой прибился? Ранимый… – он демонстративно спрятал нож, как бы предлагая перемирие, но держась чуть надменно, подчеркнуто развязно. Чтобы даже сторонний наблюдатель не мог заподозрить его в трусости. – Про Железные рёбра слыхал? Про субординацию?

– Про рёбра – да. – Выразительные коровьи глаза смущённо потупились. – Второго не понял. Сложных слов не знаю. Я правда нездешний.

Волы, неторопливые до крайности, тянули пустые волокуши не быстрее, чем гружёные. Иоргас шёл следом, кивая и осторожно поглядывая по сторонам. Нейт учил, просвещал, рассказывал, попутно похлёстывая воловьи бока хворостиной, без видимого, впрочем, эффекта.

– И-му-щес-твенный ценз, понимаешь? Не «кровное благородство», – фыркнул он с презрительной насмешкой, – а реальные заслуги и качества конкретных людей, способных либо не способных обеспечить себя должной экипировкой. Смекаешь? Там, – карс неопределённо взмахнул рукой, – важнее, кем были твои предки, деды, прадеды. А у нас каждый сам делает свою жизнь. Коли с головой всё как надо, коли трудиться не боишься – всегда себе заработаешь. Да не только на одеться-обуться, а ещё и на латы, оружие. А вместе с ними и уважение. Заработаешь. Смекаешь?

– Да, – робко лгал здоровяк, напряжённо посапывая. В его большой голове пока не помещалось столько противоречий. – Латников видел. Красивые. У тебя тоже такие? Сам укупил, тут плотничая?

– Да! В смысле – нет, – Нейт закатил глаза, живо жестикулируя, – давай снова и по порядку. Я из Железных рёбер. А значит – лучшие латы и всё чин по чину, ещё увидишь. Но купил, конечно, не сам. На них годы в одиночку работать, так скопишь – да уж седой и полулысый, помирать пора. С одного фаи́ма…. А, ну да. Фаим – это как бы клан, община или… не знаю. Три-пять семей, тридцать-сорок человек, работают обычно вместе, сообща одним делом заняты. У моего фаима сады, говорил вроде, хорошие яблоки, орех, оливки. Виноград даже. Неплохой. Так вот с фаима и собирают фалангитов, когда одного снарядят, а когда и несколько, смотря сколько земель, народу, как хозяйство богато. Смекаешь?

– Да, – уже чуть увереннее кивал Иоргас, задумчиво укладывая и закрепляя цепью брёвна. – А как же… знать? Господа?

– А что господа? Живут себе, не слишком задираются, разве что сапожки помягче, да плащи поярче. И средь фалангитов не выделяются.

– В Золотой долине не так. Простолюдины у нас не воюют. До оружия не допускаются. Знать – знай себе скачет туда-сюда, там сшибутся, тут схватятся. Но поля, особенно по осени, не топчут.

– Как у нас – народного гнева страшась?

– Нет. Не портят то, что любому сгодится, кто бы верх не взял. А нам, крестьянам, и всё равно. Какая разница, кому урожай сдавать?

– Чудно́, – хмыкнул Нейт, перепрыгивая грязную колею. – На нашем полуострове от того и изобилие, и порядок, что все при деле, все на собраниях говорить могут. Все имущие. А у вас вон…

– А у нас что? Тоже сытно, тепло. Всех соседей кормим, в хороший год от зерна амбары ломятся. Это в Бирне всё не так, что дожди, что засуха – всё неурожай да неразбериха.

– И то верно, – усмехнулся молодой карс, всегда готовый высмеять бирнийцев. – У этих только грызня на уме, никто работать не хочет – одни наёмники в стране.

– Смотри-ка, и здесь они. – Эйден недовольно оглядывался по сторонам, щёлкал суставами пальцев и бурчал. – Вояки, мать их так. Никто работать не хочет – всюду одни наёмники.

– М-м-м… да. – Аспен тоже был не в лучшем настроении, но держался куда сдержаннее товарища. – Но не стоит беспокоиться. Я кое-что слышал о причинах и поводах этой… возни. Подготовки. Торговая Лига Редакара немного поджимает, чуть поддавливает. Вот карсы и зашевелились. Но ты не думай, они и сами не дураки похвастать. Нахохлятся, нахмурятся, полирнут латы, побренчат оружием. Карсов вал – не только единственные сухопутные врата в их земли, но и заметная вывеска, витрина, лицо. Само впечатление готовности и несокрушимости значит много больше реальной полезности старых укреплений.

– Пошумят, да перестанут?

– Да тут даже до шума дело не дойдёт, я тебе говорю. А мне, в свою очередь, не последние гильдийцы нашептали. Хотя, пожалуй, даже и без них было бы очевидно.

– Дай бог… Вон, смотри, здоровый какой бугай, такие брёвна тягает, у меня при одном виде поясницу схватило. Не хотел бы с таким крепышом в бою увидеться. Да и сейчас их видеть не хочу. И обонять. Может – объедем, да вдоль берега? Всё одно дубраву разворотили, одна грязь да зловоние.

– И правда, – артефактик тронул поводья, безукоризненно послушный Желток свернул с разбитой дороги, по мягкой лесной подстилке колёса пошли ровнее. – Небольшой крюк, но оно того стоит. Чуешь – уже и дышится легче.

Эйден согласно кивнул, вдыхая полной грудью. Ближе к берегу дубы уступали место морским соснам. Тёмные корявые стволы не смотрелись болезненно, даже напротив – были особенно живописны. Их длинные парные иголки давали лёгкую ажурную тень, неуловимо волнуясь при каждом дуновении океанского бриза. От созерцания далёкой синевы воды и неба отвлекла белка.

– Шустра. – Добродушно отметил Аспен, провожая глазами скачущего с ветки на ветку зверька.

– И вкусна.

– Они нередко бешенством болеют. И чумой.

– Все чем-нибудь да болеют. – Эйден вытащил из-под промасленной ткани объёмную торбу и неспешно разбирал, сортировал, перекладывал свои травы. – И я чувствую в себе небывалые силы и даже некоторое желание им помочь. Ну… тем, кто болеет.

Лониа́но, ближайший к перешейку город, особого интереса для магов не представлял. Он напоминал тусклый кусочек Редакара, а точнее – не самую впечатляющую часть его порта.

Собственно, старым портом Лониано и был. Обжитая бухта, рыбацкие и торговые суда, обгаженные чайками скалы да лёгкое ощущение запустения. Чума, пришедшая сюда лет десять назад, здорово потрепала город, который так и не смог полностью восстановиться, и теперь напоминал битого жизнью, обветренного моряка. Однако товары, произведённые на всём полуострове, всё ещё уходили морем именно отсюда. Металл, часто – знаменитое карское оружие и доспехи, ткани, сложные столярные изделия, всё это дешевле и быстрее доставлялось кораблями, чем обозами, хоть до Редакара и было рукой подать.

Проезжая мимо города, Аспен показывал и рассказывал. Сам он тут никогда не бывал, но знал побольше иных местных. Ланиано считался первым карским городом, основанным на полуострове. Давно, века назад, племя карсов было оттеснено с территории современной Бирны более многочисленными и воинственными племенами, тогда ещё не считавшими себя одним народом, но уже говорящими на схожих диалектах. Мигрировав на полуостров, карсы как бы зажали себя в угол. Угол, надо признать, довольно хороший, светлый и удобный для обороны. Преградив узкий перешеек укреплениями, поначалу – примитивными рвами и частоколами, а после и сложной сетью стен, фортов, дозорных башен, они уселись так крепко, что их толком и не пытались сковырнуть. Всё больше обживая полуостров, взращивая новые города и рассыпаясь деревеньками от моря до моря, карсы добились заметного успеха, процветания, которому старые враги могли только завидовать. За своим знаменитым Валом они пережили подъём Бирны, страшную бирнийскую смуту, возвышение свободного Редакара и наблюдали за последующими войнами раздробленных графств со вполне понятной ухмылкой.

И в торговой Лиге Редакара тоже улыбались, подобострастно и заискивающе, кивая и кланяясь. Но с годами улыбки купцов становились всё холоднее, надменнее. Их стены, флот и богатство тоже непрестанно росли. Росли быстрее, чем все ожидали. Теперь гильдийцы раскидывали щупальца своего влияния далеко, имея интересы и вес в Меланоре, Леммасе, Золотой долине, Дахабе и Пиньиньской империи. Разве что Боргранду они всё ещё улыбались по-прежнему, только перед владыкой Модданом кланяясь также низко. Их «щупальца», разумеется, не мог остановить Карский вал, даже и в лучшие свои годы. Как воду нельзя долго сдержать в руках, так и денежные потоки, сливающиеся водоворотом к крупнейшему порту цивилизованного мира, неслись, неуловимо обегая преграды. Мощь Редакара росла. Попытки обеспокоенных соседей ослабить военно-торговый флот – только подталкивали к его усилению.

Однако, ударов с моря карсы не ждали. Юго-восток полуострова прикрывала непрерывная горная цепь, Местэра́до, высокие и резкие вершины которой были непреодолимы для человека. На западе берега так же были круты и обрывисты, прибрежные воды мелки и коварны, неудобные даже для рыболовов на лодчонках с мелкой осадкой и практически недоступные для тяжёлых судов. Единственная приличная бухта на северо-западе, Лониано, была достаточно длинной, но узкой, со сложным входом и подвижными песчаными отмелями, иногда серьёзно меняющимися с отливом.

Горы Местэрадо, кроме естественной защиты от врага, выступали так же природным барьером, задерживающим часть гонимых с моря облаков. Благодаря им, климат на полуострове был мягче, влажнее и стабильнее континентального. Здесь были редки засухи, почти никогда не случалось морозов. Горные речушки и ручьи, бежавшие с острых, белеющих вершин, служили важнейшим источником пресной воды. Колодцы же здесь рылись тяжело, грунтовые воды залегали глубоко, а каменистая почва противилась кирке и мотыге сильнее с каждым пройдённым дюймом.

Так, под увлекательные лекции Аспена, и ехали себе потихоньку. Телега поскрипывала осями, покачивала бортами, мимо рысили редкие всадники, навстречу попадались группы крестьян с лопатами и мотыгами.

– К Валу тянутся рабочие руки. – Малость ворчливо отметил Эйден. – А лучше бы оставались в полях, где и положено.

– Небось повинность отрабатывают. Определённые дни в месяц на общину, на городские советы. Возделывать своё, как видишь, тоже успевают неплохо. Хорошо даже успевают. И возят вон всякие… приятные излишества.

Рядом на большую дорогу сворачивал караван из пяти повозок. Где тянул один вол, где два, возницы на козлах, в основном – разновозрастные подростки, пощёлкивали кнутами, подправляли животных длинными остроконечными палками – стимулами. Аспен вежливо поздоровался со старшим, приветливо махнул остальным, завязался обычный среди попутчиков разговор.

– Да, хороша погода. – Согласно кивал крепкий горбоносый мужичок, правящий головной повозкой. – Не жарко, но уж подсохло. Тракт упруг, не пылен – и катится, и дышится приятно. Да, это все мои, – охотно отвечал он, кивая на бойкий выводок юнцов, болтающих позади, – так с ними и возим от Лониано по округе. В день обычно и оборачиваемся. Если затемно выехать – к закату последнее выгрузим. Телятина редакарская, вяленая, конечно, а там и баранина со свининкой. Сыры головами. Вина бывают, от сардийских до бирнийских. Пиво редко, тут его не сильно жалуют. Мёд ещё, птицу, клети с мясными курами жирными, несушки у нас свои. А гуси у-у-у… помнишь гусей-то, Глазастик?

Девчушка, сидевшая рядом с ним, должно быть – самая маленькая в семействе, застенчиво закивала, хлопая глазками. Рукой изобразила гуся, щиплющего отца за ноги. Тот хохотнул, пригрозил пальцем.

– А ну не балуй. На-ка, держи поводья. Дальше широко, ровно, поучись ещё.

Дорога действительно становилась всё шире, пролегая через долгий пустырь в мелкой каменной крошке. Там, где гонимая ветром пыль могла задержаться в небольшом углублении или меж валунов, рождая клочок почвы получше, яркими мазками зеленели акации и терновник.

– Я не люблю править, не хочу. – Надувшись, бурчала девочка. При этом, разумеется, приняв от отца поводья.

– Что значит – не хочешь? Как это? Да и, – горбоносый карс вроде даже запнулся, подбирая слова, – какая разница? Волов надо вести и всё тут. Направлять, погонять, кормить и обмывать, если слишком жарко. Или в дерьме извалялись. И не строй тут глазки, не хлопай. Что люди скажут?

– Да ничего такого не скажут. – Раздался вдруг дребезжащий голосок. Он шёл откуда-то меж двух телег, так, что говорящего не сразу получилось заметить. – Ох и хороши у вас фургоны, милостивые господа. Один другого больше. Стена стеной. Даже солнце скрывают.

Смешливый старик на ослике наконец втиснулся между Желтком и волами карского возчика. Он, вроде как, подтрунивал над занявшими почти всю дорогу, идущими рядом телегами, но и сам был не прочь удобно поболтать, не повышая голос. На нём была особая коричневая накидка и небольшой мешочек с камнями на шее. Как у любого жреца Лема. А также поставленные глиной волосы, в несколько пучков торчащие вверх. Глиной ставили волосы только карские жрецы.

– Маленькая госпожа не желает страдать. – Продолжил старичок, улыбаясь смутившейся девочке. – Понятно и разумно. Взгляните на её руки.

Эйден, как и все, только сейчас обратил внимание на покрасневшие ладошки со следами содранных мозолей.

– Так всегда бывает, добрый са́ггио, – пожал плечами возница, – чтобы привыкнуть – надо перетерпеть. У всех бывало также, и посмотри – правят прекрасно. – Он кивнул на повозки, идущие следом, ведомые его многочисленными потомками.

– Девчонку по парням мерить – что вола доить. – Подростки сзади громко расхохотались, жрец с улыбкой продолжал. – Да и волов своих, смотрю, ведёшь не так, как господа странники коня. Смирному, деловитому жеребцу и недоуздка может хватить, а твоих упрямцев только за кольцо в носу и вести. И палками вон, и при кнутах. А что будет, если стимулом тяжеловоза кольнёшь?

– Для начала – возмутится хозяин коня. – Отшутился горбоносый, указав бровями на меч Аспена, устроенный на виду, под рукой.

– И то правда, – согласился старик, – очень красивое оружие, господин. И конь. И повозка.

– Благодарю, добрый саггио. – Аспен был несколько суховат, подозревал неясную ему пока насмешку. Саггио, в переводе со старокарского, означало мудрец, и хитрые глаза старикана просто светились глубокой иронией. – Ваш ослик тоже очарователен.

– О, это так. Истинно так. Он, к тому же, ещё и не простой вьючный осёл. Этому длинноухому крепышу выпало несколько лет служить волкодавом, оборонять стадо козочек в предгорьях Местэрадо. Не знаю, сколько на его счету волков, хе-хе-хе, но лично видел, как он чуть не загрыз шакала. А в другой раз – здорово оттаскал за загривок злую деревенскую собаку. – Осёл, вроде бы чувствуя похвалу, довольно замотал головой, застриг действительно заячьими ушами. – Но, возвращаясь снова к людям, – жрец повернулся к возчику, – расскажи мне, в чём цель твоих уроков, преподаваемых девочке?

– В чём цель? Ну как же? Волов вести надо. Груз везти надо. Дело семьи – святое, и учиться ему с молодых ногтей тоже надо. Верно говорю?

– Верно, да слишком быстро. Говоришь. Торопишься, сам себя услышать и не успеваешь. Ты из фаима Нонга́ро? – Мужичок кивнул, слушая. – Хорошие семьи, давно возят здесь. – Пояснил старик для нездешних. – Как поживает ваш старший батюшка? Всё также плодовит? Киваешь, хорошо. Всё хорошо. И что ваших много, и что слушать готов. А цель твоя, и уроков твоих, от волов лишь неподалёку. Но вовсе не в них, и не в грузе, и не в том, успеете ли к закату. Извечный Лем завещал нам, своим детям, просто жить. Долго и степенно, если получится, а нет – так хотя бы стоит стараться. Не тратя времени и сил на напрасные поиски, метания, баловство или бегство. Слышишь? Именно этому ты и должен учить уже своих детей. Фаим Нонгаро занимается своим делом сколько? Полвека? Хорошо, нужно продолжать. И своей ясноокой дочурке ты покажешь, насколько хорош ваш путь и положение, ваша доля, ваша судьба. Но в учении не торопись. Будь терпелив и спокоен. Не толкни её, неразумную пока голубку, выпорхнуть из родной голубятни. Не рискни её долгой жизнью, усердствуя без меры, гоня и требуя, как с жилистого мальчугана. Возьми это, – жрец легко оторвал две полосы от коричневой накидки, – и повяжи ладони. Тихо и ласково, будто подвязываешь хрупкий цветок. И повторяй раз за разом. Тогда и распустится цветок в твоём доме, и принесёт фаиму ещё множество новых хороших людей. А волы будут напоены и омыты.

Все вежливо одобрили мудрость жреца. Эйден передал возчику баночку охлаждающей мази, чтобы нанести на содранные мозоли. Показал, как лучше наложить повязки, чтобы почти не сковывали кисть, но при этом не спадали. Так ехали ещё с полчаса, широким рядом, расслабленно беседую обо всём, изредка уступая дорогу встречным путникам. Старый жрец расспрашивал детей возчика о том, умеют ли они написать свои имена, и громко восхищался ответами, когда путь преградили трое. Юнцы, немногим старше тех, что только что выписывали в воздухе неясные литеры.

– Кто такие? Куда идёте? – Спросил самый высокий из них, со смешным пушком над губой. И с мерзкого вида косой, насаженной на древко торчком. – А ну стой, сказал! Не то нос твоей корове обрублю. А то и не только корове.

Повозки остановились, не ожидавшие подобного спутники переглядывались. Аспен смотрел не прямо на троих, ставших на дороге, а правее, в колючие заросли акации. И зорким глазом различил там не меньше пяти человек.

– Это мы кто? – Нашёлся, наконец, горбоносый возчик. – Это вы кто?! – Его возмущало всё. И такая встреча там, где всегда было совершенно спокойно. И то, что его холёного вола обозвали коровой. Да и любые замечания про нос он с самого детства воспринимал остро. – А ну пшли с дороги! Вопрошают здесь. Мы фаимом тут ездили, когда ваши отцы у дедов в яйцах сидели. Страже донесу, что шастаете.

– Зря разорался, курносый. Мы-то как раз порядок охраняем, от бирнийский шпионов тракты и селения стережём. Твои телеги проверить надо. А то смотри – за грубые слова и ответить случится. Тем более, что и рожи у некоторых тут довольно бирнийские.

– Юноша прав. – Вдруг громко, резко воскликнул жрец, вперившись серьёзным уже взглядом в возчика. Он удержал распаляющегося мужика глазами, продолжил спокойнее. – И мы все, и даже господа рыцари очень благодарны вам за бдительность, за внимание. – Эйден с Аспеном, неожиданно произведённые в рыцари, слушали с интересом. – И вашим друзьям, спасающимся от жары в тени деревьев, мы признательны тоже. Призовите же их, всех их, благодарность за такую службу должна быть весомой, вещественной, достойной. А сообща мы выгрузим повозку скорее.

Из-за акаций на зов вышли ещё пятеро. Все почти ровесники, кто с длинным цепом, кто с вилами. Эйден соскочил с борта телеги. Аспен недовольно цыкнул на это, начал было говорить, но жрец решительно перебил его.

– О сир, прошу вас, не утруждайтесь. Не вам таскать мешки и торбы. Друг мой, – теперь он обращался к возчику, – выдайте же юным защитникам достойную оплату.

Возничий проследил за взглядом жреца, секунду с сомнением разглядывал мешочек сбоку от себя. Пожал плечами, кивнул, поднял. Простовато улыбаясь, понёс плату за проезд высокому. Теперь все восемь юнцов косились на сетку с тремя крупными луковицами.

Не доходя шага, горбоносый коротко ухнул и залепил, что было мочи, этаким луковым кистенём прямо в ухо высокому парню. Тот пошатнулся, выронил косу. Получив снова по затылку – пал на четвереньки. Получил ещё. Луковый сок смешался с кровью.

– Плата, – завопил жрец, пугая и завладевая вниманием молодых разбойников, – сообразна службе. Ваш юный предводитель с детства слаб глазами, как, впрочем, и умом. Не признал меня, хотя я-то знаю и всех его родичей, от уж давно беззубой прабабки до пока беззубых племянников. Прозывают бедолагу Колоском, так как вытянулся рано, да высоко. Что ж, теперь и у Колоска зубы будут пореже, почти как у бабули. Надеюсь, жива старая, прошлой весной ещё благословлял. – Тем временем возчик продолжал усердно лупцевать беднягу. Сетка, должно быть – крепкая рыбацкая, и не думала рваться. Расквашенные ошмётки лука летели в стороны, старые узлы драли лицо и руки. – И вас, отроки, благословляю тоже. А добросовестный Нонга́ро предостерегает примером. От ошибок молодости. Но пока довольно, друг мой, довольно. Твоя плеть уже пуста, а разум Колоска, надо думать, хм… преисполнился.

Возчик остановился, глубоко вздохнул, его лицо снова стало довольным и чуть простоватым. Крепко дёрнув за грудки, поставил высокого на ноги. Отвернув от себя – легонько пнул, побуждая двигаться. Подняв косу, вернулся к повозке.

– Да, всё правильно. – Согласно кивал жрец. Пристыжённые юнцы один за другим исчезали в акациях. – Этот растяпа неправильно насадил косу. Мог и поранить кого. Ну ты-то исправишь, знаешь, как надо.

Эйден только сейчас немного расслабился, незаметно спрятал нож, стал посмеиваться вместе с сыновьями возчика. Аспен что-то ворчал, поглядывая по сторонам. Дороги случайных попутчиков скоро разошлись, далее ехали тише, спокойно, без происшествий.

Спустя неделю, передвигаясь неспешным челноком от трактира к трактиру, выведывая по пути всё то свежее и актуальное, что было недоступно издалека, наши друзья добрались до пригорода Маньяри́. Средоточия ремесленных общин, в том числе – кузнечных фаимов, а также самой процветающей провинции полуострова.

– Да, впечатление произведено. Определё-ё-ённо. – Удовлетворённо тянул Аспен, запивая яблочным компотом вкуснейшую запеканку и поглядывая в окно на телегу, оставленную на попечение конюха. – Изобилие выдаёт рачительных хозяев, каждый второй постоялый двор – приличен и чист, кругом ровно нарезанные поля, образцовые оросительные каналы, радующие душу чёткой и правильной геометрией. В конце концов – компоты!

– Угу. Неплохо-неплохо. Ярмарка, что проезжали вчера, напомнила Кро́лдэм. Только ярче, разнообразнее, живее.

– В самом Маньяри, должно быть, и того лучше. Карсы известные ремесленники. Без размаха Редакара, пожалуй, но уж нам-то хватит. Тут можно было бы припомнить, что серьёзная часть кузнечных товаров, от оружия с латами до подков с гвоздями, поставляется в Бирну. Разными путями и в Уилфолк, и в Хертсем, и до Суррая доходит.

– То есть – они вроде как наживаются на бедах соседей. – Ядовито усмехнулся Эйден.

– Да, я понимаю, я же и сказал – «можно было бы». Всерьёз дуться на местных мастеров абсурдно. Но осадочек, осадочек-то, а? Разбогатели на войне, при этом держась от неё на почтительном расстоянии.

– Что, лично у меня, вызывает понятное уважение.

– Оно и понятно.

– Да не бурчи, – Эйден добродушно отмахнулся, сразу от товарища и от мухи, кружащей над кружкой. – Пей вон… компот какой. Давай точнее о планах. Кузнецы Маньяри – это прекрасно, вот только мне интереснее другое. Видел прилавок у входа? Смугляк какой-то торгует, в халате цветастом.

– Помню только, что петрушкой несёт. Я больше на конюха смотрел, уровень благонадёжности оценить силясь. Вроде стоит вон на посту, блюдёт, в носу ковыряет, под тент почти не заглядывал.

– Мне тоже показалось, что малый хороший. Не боись так. А тот смуглый, кроме пахучей петрушки, ещё и женьшенем торгует. Там же успел кипрей разглядеть, чабрец и, вероятно, лимонник. Чуешь, чем пахнет?

– Пахнет петрушкой, но ты молодец, глазастый, внимательный. Для мужской силы такие травы, сочетания. И вроде от нервов тоже.

– Ха! От нервов… – молодой алхимик даже отмахиваться не стал, – когда что надо не стоит – бедняги и нервничают. А как наладится главное – так куда спокойнее и становятся. И сами, и жёны их. И даже собаки на дворе, косвенно конечно.

Аспен засмеялся, обнажая крепкие зубы и простое чувство юмора. Наконец допил хвалёный компот. Выудил вкусные мягкие кусочки яблока.

– Понял. Заинтригован. Идём. – Решительно выпалил он, поднимаясь из-за стола.

Гаро́нду не нравился это плюгавый коричневый человечек. Яркие тряпки, неуклюже висящие на острых плечах, грязноватые ладошки, влажные блестящие глаза… Человек постоянно что-то буробил, набрасывая в полотняный мешочек то горсть чужеземной травы, то щепотку вонючих мелких опилок. Сквозь неприятный шелестящий акцент удавалось различить заверения, похвалы, даже благословения. И что-то там было про жену. Да, что-то определённо про неё.

– Я не понимаю тебя, – Гаронд надеялся, что тот перестанет тараторить и повторит свои рекомендации внятно. – Скажи мед-лен-но.

Торговец нервно засмеялся и стал выплёвывать слова вдвое быстрее. Через активную жестикуляцию удалость разобрать, что речь идёт о позах. Смотреть, как бесноватый доходяга трахает воображаемую женщину, вертя так и эдак, было выше сил Гаронда. Он хрипловато откашлялся, со стуком выложил на блюдо монеты и практически вырвал из грязноватых рук приготовленный для него мешочек. Кивнул, стараясь быть вежливым. Невольно состроив такую мину, что перепуганный травник съёжился, почти спрятавшись под прилавком.

По правде говоря – на месте несчастного знахаря могли бы струхнуть и куда более отважные мужи. В минуты гнева лицо Гаронда искажала особая, диковатая гримаса, до того скрывавшаяся в своеобразных морщинах. Крупные черты лица неуловимо преображались, жёсткие глаза и сурово сдвинутые брови походили на грозовые тучи, и ощущение, что вот-вот грянет – находило само собой.

Не успела «буря» толком рассеяться, как обнаружился новый повод для недовольства. У его повозки ошивался какой-то… франт.

– Что нужно? – Окликнул чужака Гаронд, с некоторым удивлением косясь на своего пса. Тот, вопреки обыкновению, подпустил незнакомца небывало близко, даже не подумав подать голос. Или оторвать кусок.

– День добрый, мил человек. – Эйден не перестал чесать за ухом здоровенного кобеля. – Прекрасная собака. Эссефский волкодав, верно?

– Не продаётся.

– И правильно. А вот у меня есть кое-что на продажу…

Неизвестно, почему Гаронд, обычно угрюмый и недоверчивый, столь благосклонно отнёсся к новым знакомым. Быть может, Эйден сегодня был в особом настроении, в ударе, и сумел подобрать самые нужные, бесконечно убедительные слова. Или же проблемы, от которых его обещали избавить, волновали Гаронда слишком давно и очень серьёзно. А может маги выглядели, держались достаточно внушительно, максимально непохожие на плюгавого человечка-знахаря, и даже не пытались вытянуть из него денег. Да и пёс, в конце концов, подпускал далеко не всякого…

Гаронд считался зажиточным фермером. Злаки, овощные делянки, с полсотни овец, немного коров и лошадей, большой крепкий дом, старая мельница… Именно эту мельницу он и договорился сдать в наём двум торговцам. Или лекарям. Или колдунам. Пока было не вполне понятно, кем именно считать арендаторов.

– Сейчас поставили новую мельницу там, у перекрёстка, – фермер кивнул головой в нужную сторону, – туда возить удобнее, дешевле выходит. Эту не использую уж три года. Но стены хорошие, толстые, места немало, коли надо – живите. Плату до осени взял, а уж за… зелья… эликсиры…

– А уж за них потом и поговорим, – Эйден вежливо протянул руку, пожал, прощаясь. – Нам понадобится время и информация, тогда лечение вернее подействует. А пока, на всякий случай, испробуй купленное утром. Из того сбора вреда не будет, а вдруг и правда поможет – ни к чему будет лишний раз тратиться.

– Хм, искусно торгуешься, – то ли похвалил, то ли съязвил Аспен, когда хозяин уехал.

– Да пока вы с Желтком сзади тащились, я успел кое-что выведать. Простецкие травки коллеги почти наверняка просто пыль. Этого мало. Да и «дёргать за рукав», навязываться, перебивать цену – и мне ни к чему, да и от страждущего доверия меньше. А оно, доверие-то, не малую роль сыграть может. Сам знаешь.

– Знаю. И место действительно хорошее, подходящее.

Ещё в дороге они подробно обсуждали, где и как обосноваться. Неподалёку от Маньяри, чтобы иметь лёгкий доступ к ку́зницам, аптекам города, да и к самим горожанам, но и не слишком близко, не погружаясь в шумную толчею ремесленных кварталов. Сохраняя возможность работать, не опасаясь за свои материалы, инструменты и секреты.

Эйден легко вбежал по скрипучим деревянным ступеням во второй этаж. С интересом и ностальгией осмотрел небольшие жернова, чуть иссохший деревянный маховик, покрытый мелкими трещинами. Грубоватые шиповые передачи были исполнены усердно и крепко, но явно не вполне умело. Должно быть – хозяин познавал плотницкое искусство по ходу дела. Молодой алхимик коснулся каменной внешней стены, рассматривая стыки дикого известняка и кирпича сырца. Необычное сочетание.

– А наш новый друг…

– Человек творческий. – Докончил Аспен, не слишком разбирающийся в мельницах, но подмечавший тончайшие детали в любом ремесле. – Но ведь не соврал, у основания стены больше метра. Трудолюбивый, упорный… мастер. И возводил, небось, в одиночку. Сзади так и остались фрагменты строительных лесов, а под лестницей блоки, шкивы, веревки. Тесал, возил, лепил, складывал, тягал-поднимал… Столько дел, а теперь к соседу на помол возит. Почему?

– Мельник – это ж как кузнец. Можно, конечно, и самому подковы лошадям ковать, как некоторые из присутствующих и поступают, но обычно людям на таких задачах специализироваться приходится. Разделение труда, все дела. Он сам попробовал, не сдюжил видать, или решил, что дальше упираться бессмысленно, лишнее дело забросил. Видел, сколько у него всего прочего? Поди хватает руки занять.

Они спустились вниз, обходя мельницу вокруг, оглядывая её лишённые парусины крылья. Голая обрешётка смотрелась как линялые птичьи перья. Снова вышли к небольшому навесу, где оставили повозку с лошадьми.

– Здесь больше покрою, от порога до Желтка, – Аспен указал открытой ладонью. – Столбов штук восемь надо, доски, черепица. Все одно и крыша небось течёт, стены-то толстые, да наверху не пойми что. Но тут, снаружи, добрая мастерская выйдет. И горном внутри не коптить, да лишний раз у тебя «на голове» молотом не стучать.

Эйден задумчиво кивал, больше думая о своём. Присматривал делянку на солнечной стороне, в паре сотен шагов от загона с овцами, подумывал что именно сеять, да прикидывал, чем бы подрастающие травы от скотины огородить.

– А через канал для сбора муки, – выпалил он, будто опомнившись, – можно очень здорово переговариваться. Ну тот, что из-под жерновов и вниз идёт, по стене такой. Так вот – даже лёгким шёпотком можно. Пошли покажу.

Лестница весело заскрипела под быстрыми, лёгкими шагами.

Тем же вечером, вычистив конюшню и прибрав в хлеву, Гаронд заканчивал носить воду в большую деревянную кадку. Потом выстлал грубые доски парусиной, края которой свободно свисали из купальни. Оставалось согреть вместительный чугунный котёл, очень чистый и используемый только для этого. Наверно даже – пару котлов, ведь она любила понежиться в почти горячей воде. Сам Гаронд так и не смог к этому привыкнуть. Чувствовал нечто странное, чуждое его натуре.

За окном копошились волкодавы, порыкивая друг на друга и глодая брошенные им кости. Этот звук был необъяснимо приятен. Приятнее треска огня в камине. Он протянул ноги к теплу, Бера тут же склонилась, осторожно стягивая с него сапоги. Аккуратные маленькие руки, мягкие волосы, собранные в хвост, гладкие покатые плечи… Гаронд всматривался в жену, как и множество раз до того, с молчаливым, как она сама, обожанием.

– Дай попить. – Девушка поднесла кружку с остывшим отваром шалфея и розмарина, его привычное питьё. – Хорошо. Готовься. – Он погладил её щёку тяжёлой, мозолистой рукой. Нежно, насколько мог.

Бера ушла раздеваться. Гаронд задумчиво почесал промежность. Купленную сегодня смесь он заварил и пил аж трижды, начиная с полудня. Пока эффекта не наблюдалось. Последнее время член подводил всё чаще, опадал, как только дойдёт до дела, и после поднять его уже не удавалось. Это было так странно, ведь жену он, как и прежде, хотел. Как вообще можно было её не хотеть? Чёртово здоровье начинало подводить всё более явственно… Годы шли, а детей всё не получалось, с год назад начала болеть спина, а теперь и это…

Гаронд припомнил, как восемь лет назад пришёл к Маньяри. Таща за собой двуколку с нехитрым скарбом, отпугивая колючим взглядом зевак, дерзнувших слишком явно пялиться на его жену. Тогда карсы встретили переселенца безо всякого радушия, как только и могли встретить угрюмого, гневливого чужака. Было немало ссор из-за воды для орошения посевов, и пара драк, в которых, хвала богам, он даже никого не убил. Ему отказывались продавать скотину, после – не покупали выращенного зерна. Гаронд плюнул на всех и выстроил свою собственную мельницу. Потом печь для хлеба. А ещё дом, амбар, хлев… Со временем завелась и расплодилась скотина, урожая стало хватать на всё, и даже мельник, та ещё паскуда, признал и подаёт руку при встрече. Но ощущение чуждого, противоестественного бытия не отпускало.

Он помял рукой в паху, пытаясь что-то почувствовать. Вздохнув – направился к кровати, надеясь, что у жены выйдет лучше.

*******

Три месяца спустя.

Сигнальные рога трубили уже добрых пять минут, взвывая разными голосами на разных участках Карского вала. Нейт различал зов Старого форта, Второго моста и Мокрых скал. Кроме оговорённых сигналов слышались крики, приглушённый лязг и далёкий шум разгорающегося пламени. Кромешная полуночная тьма расцветала красно-жёлтым где-то за рвами.

Они прибежали не щадя ног, не соблюдая строя, большой гремящей кучей, и теперь спешно строились в грязной лощине меж двух холмов. Капитан, освещённый масляным фонарём, кричал и силился рассмотреть, как точно выполняются его приказы. И выполнить, и рассмотреть – было непросто. Факелы десятников как бы отмечали тех, кому стоит повиноваться, но разгоняли ночь всего на несколько шагов. Сложный рельеф и жирная, растоптанная глина будто нарочно мешали сформировать правильные шеренги.

Наконец встали, выровнялись. На полминуты затихли, почти замерли. Где-то справа громыхнуло, разрывающиеся доски затрещали, будто ломаемый над ухом пучок соломы. Дозорная башня вспыхнула так быстро и ярко, что пришлось щуриться.

– Фалангиты, готовьсь! Склоны держать. Брешей не открывать. – Капитан ловко соскочил с коня, почти не звякнув отлично подогнанными латами, надел шлем. – Крепко стоять! Железные рёбра! Примем удар, увяжем и погоним!

Полыхающая дозорная башня теперь освещала большой участок стены. Было видно, что лучники прыгают и валятся с невысоких мостков, удирают вглубь позиций, нередко – бросив оружие и не разбирая дороги. Вдруг сегмент бревенчатой стены, шириной шагов в семь, шевельнулся, подался и завалился вперёд, практически перекрыв собой ров.

– Вот и мосток. – Громко прокомментировал кто-то из фалангитов. – Конями свалили, зацепили и упряжками тянуть… А я говорил, что надо бы…

Нейт не слышал, что он там говорил. В образовавшийся пролом ворвалась вражеская конница.

– Гото-о-овьсь!

Через секунду они столкнулись. Алебарда ткнулась в налетающую лошадиную грудь и её тут же вырвало из рук. Споткнувшееся на всём скаку животное протаранило Нейта так, что его на мгновение выдернуло из липкой глины и швырнуло аж до третьей шеренги.

Ничего не видно. На уши давит, будто нырнул на страшную глубину. Во рту солоновато-железный привкус. По лицу течёт.

Нейт вскочил на ноги, озираясь. Определил в какой стороне враги. Неловко вытащил из ножен на бедре тяжёлый, короткий тесак. Прямо перед ним стал на дыбы конь, сразу же получив в живот несколько уколов остриями алебард – с остервенелым ржанием завалился набок. Всадника придавило агонизирующим мерином, но ничего поделать тот не успел. Посыпавшиеся со всех сторон удары измочалили труп за считанные мгновения. Врезавшаяся в железный строй волна кавалерии быстро захлебнулась, шеренги сомкнулись, погребая и иссекая увязших врагов. Нейт бешено рубил угловатым тесаком, попадая то по пластинам набедренника конного воина, то по боку лошади, чувствуя под лезвием упруго щёлкающие рёбра. Совсем как при разделке туши на мясницкой колоде. Сквозь хаос воплей и лязга прорвался упрямый рог. Команда «во фронт»! И тут же строй повело, огромным напором ряды стиснуло вплотную. Догнав конных, с новой яростью напирала редакарская пехота.

Зажало так, что ни шевельнуться, ни упасть. Бой в такой нелепой толчее – смертельная возня. Чей-то меч ткнулся в подмышку, нетерпеливо скрежетнул по широкому оплечью. Нейт ответил, как мог. Ткнул окованным левым локтем в лицо, забился в стальных тисках соратников. Карские латы были хороши, если бы не отменная кираса – грудь бы уже промяли. Давка усиливалась, казалось, ещё чуть – и можно будет выскользнуть наверх. Нейт с трудом выдернул вооружённую руку из толпы, занёс выше, шваркнул острым навершием, что было сил. Бородатая, оскалившаяся морда, совершенно демоническая в багряных отсветах пламени, треснула гнилым помидором. Осколки зубов, кости, гримаса боли – всё вдруг предстало в мельчайших деталях, застыло в памяти несмываемо-чётким образом… А потом он заработал с новой силой. Наполовину выкарабкавшись из объятий тел и доспехов, цепляясь и поднимаясь над этой бушующей свалкой, Нейт неистово молотил там, куда только мог дотянуться. Звенело и чавкало.

Железные рёбра держались стойко. Как ни давил враг – не уступили и двух дюжин шагов. А когда силы обеих сторон начали иссякать, от Старого форта прибыло подкрепление. Карские ополченцы почти съезжали на задницах, чуть ли не кубарем катились со склона правого, особенно крутого холма. С ходу, с воплем и руганью, ударили во фланг редакарцам. И без того беспорядочный строй врага превратился в жуткую мешанину людей и коней, редкие всадники, остававшиеся ещё верхом, кинулись прочь, обратно к пролому в стене, сшибая и топча пехоту.

– Бей их! Бей-а-а-а! Дави!

Усилив натиск, коля и рубя алебардами, фалангиты совершенно опрокинули неприятеля, дойдя почти до самой стены. Пехота Редакара лишь злобно огрызалась, до последнего не желая показывать спину. Бойцы пятились и валились в жирную грязь один за одним.

– Стой! Стоять! – Капитан протрубил в рог дважды, прежде чем алебардисты остановились, выровняли строй.

Пара десятков легковооружённых ополченцев всё же выбежали ко рвам, преследуя и добивая отступающих. Их командир истошно вопил в темноту, сыпя проклятиями и приказывая возвращаться. Где-то на стене заливался смехом одинокий лучник, перекрикивая всех вокруг, посылая в никуда стрелу за стрелой, он улюлюкал и свистел так задорно, будто одержал эту победу в одиночку.

– Уф… а-а-а… уф, – благодушно пыхтел Иоргас, неспешно вскидывая вверх деревянный молот на длиннющей рукояти. – Оттоа́с…

– Ох, тише ты, здоровяк! – Нейт чуть отпрянул, когда ему на лицо попали брызги. Несмотря на то, что крови на нём и так хватало – открытое лицо светилось искренней мальчишеской радостью. – И что там приговариваешь, садюга ты иноземный?

– Оттоас… – довольно протянул он на выдохе, разбивая голову очередного трупа размашистым ударом. – Говорю – пыль. Пылька, пылица… маленькая пыль, в общем. Уф…

– М-м-м… Понятно. – Теперь настала очередь Нейта кивать, будучи довольно далеко от понимания. – И почему? Что-то религиозное?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.