Иннокентий Белов
ПТУшник

Название: ПТУшник

Автор(-ы): Иннокентий Белов

ПРОЛОГ

Ранним майским утром сильно уже взрослый, прямо на переходе к пожилому возрасту мужчина по имени Игорь и отчеству Викторович, то есть именно я собственной персоной, подъехал к своему лодочному гаражу на берегу одной, не самой широкой, речки в Ленинградской области.

Стояло прекрасное весеннее утро, день обещает оказаться теплым и ласковым, поэтому Игорь Викторович в моем лице рано проснулся в одиночестве, подумал о своей жизни, еще хорошо понял, уже не уснуть как ни старайся.

А если нет никакого смысла вспоминать «Былое и думы», так как уже ничего не вернуть и не изменить, то пора заняться чем-нибудь таким, сильно материальным.

Поэтому собрался прокатиться по реке и порыбачить в знакомых местах, пока оголодавшая за зиму рыба активно идет на блесну и поплавок.

Я заглушил свой немолодой, зато весьма надежный в эксплуатации джип, сначала вынес из гаража надувную лодку, потом повесил на нее легкий японский трехсильный мотор, положил удочки с прикормкой и наживкой, спиннинг с блесной приготовил отдельно. Закрыл ворота гаража и машину, убрал подальше ключи во внутренний карман фирменной куртки и застегнул его на водонепроницаемую молнию.

Еще вывалятся в неподходящий момент азартного клева в воду, ищи их тогда, свищи, да еще брелок сигнализации глюкнет от воды наверняка. Оттолкнулся от причала веслом и, заведя мотор одним нажатием, поплыл вверх по течению реки.

Сразу же пустил блесну в проводку, по дороге к первому хорошо знакомому месту даже вытащил пару небольших щучек. Хороший знак, значит, сегодня точно удачный день для рыбалки.

– Отлично, на пожарить чего-то уже набралось! – порадовался я улову.

Через полчаса непрерывного движения против течения добрался до первого знакомого омута, проверил эхолотом наличие рыбы и закинул удочку. С такой удобной штукой ловить гораздо интереснее и солидно весомее улов выходит, когда можешь контролировать наличие самой рыбы и ее перемещения под водой.

Рыбалка идет с переменным успехом, пока вскоре не запахло скорой майской грозой.

Туча надвигалась со стороны высокого берега, тут я серьезно задумался, что делать прямо сейчас?

«Переждать сильную грозу на бережке, под имеющимся в запасе зонтиком, или попробовать добраться до гаража, пусть даже немного промокнув в пути?»

«Или даже очень сильно, если она догонит меня в пути?»

В принципе, лучше приготовиться загодя, чем решать проблемы в лодке на ходу, заливаемой струями воды с неба. Там еще даже пристать можно не везде, берега сильно отвесные почти все время ниже по течению.

В принципе, улова уже хватает на уху, да еще пожарить на сковородке нормально набралось, но хотелось бы начать вялить рыбу по моему особому рецепту, очень популярному среди знакомых и приятелей.

С удовольствием развешивать на втором этаже гаража длинные веревки с сушащейся рыбой…

К концу месяца она уже будет готова к употреблению, именно такая сыроватая и жирная на вкус, но без особой соли. Поэтому есть мысль остаться и продолжить рыбалку после грозы, тем более спешить давно уже некуда.

Что, с одной стороны, довольно печально, а с другой – пришла пора отдохнуть от крайне напряженной жизни российского мелкого предпринимателя.

Ведь все, что требовалось для жизни, уже заработано в лихие девяностые, а лишнего с собой не заберешь, точно так же, как не выпьешь и не съешь больше, чем тебе природой положено.

Пока я размышляю, воздух как-то стал ощутимо плотнее, навалившаяся духота обвилась тяжелым кольцом вокруг лодки, поэтому я притормозил около подвернувшегося пологого бережка, заскочив носом на песчаную отмель, собираясь все же переждать под зонтом быстро нагоняющую меня пелену ливня.

«Уйти уже явно не получится!» – понял я.

Повернулся телом к берегу и только собрался встать на ноги, как яркий, необыкновенно сильно светящийся шар вдруг спланировал, обогнув высокий берег и березу на нем, прямо мне в грудь.

Резкая, мучительная боль бросила меня уже не знаю куда.

Глава 1 ПРОБУЖДЕНИЕ

Когда я понимаю, сознание ко мне все-таки вернулось, у меня получается свободно думать, в этот момент я лежу, укрытый теплым одеялом в очень небольшой комнате.

В комнате или может больничной палате – совсем темно, только слышно, как кто-то рядом дышит, легко так и часто, как некрупный телом человек.

По дыханию совсем не похоже, что здесь палата реанимации, там люди дышат с трудом и тяжело, а тут слышно легкое дыхание ребенка.

Правда, знание у меня чисто теоретическое, сам я там не лежал, бог как-то миловал, а вот теперь, если все-таки как-то выжил – должен бы попробовать такое испытание пройти как следует, напробоваться вволю после произошедшего со мной на рыбалке.

Может до самой смерти пробовать, если тело повреждено очень сильно.

Я очнулся внезапно, теперь лежу молча, гляжу в сплошную темноту, даже близко не понимая, где я оказался.

Некая заторможенность мыслей присутствует, текут они не спешно, зато очень плавно, сам процесс мне нравится.

Хотя бы просто текут и имеются в наличии, эти самые мысли, а не просто их полное отсутствие.

«Я в реанимации? Меня смогли спасти после прямого контакта с шаровой молнией? Я ведь должен был отшатнуться от нее на рефлексах и завалиться за борт лодки после удара. Чтобы, как минимум, захлебнуться на мелководье, если даже каким-то чудом выжил после разряда?

Да еще вместе с молнией в воде оказаться – ну совсем лютый такой вариант! Сразу же сваришься и обуглишься одновременно.

Даже Робокоп или Терминатор не выживут после такого столкновения, в этом я уверен, у последнего все клеммы от полного контакта расплавятся. Если только тот, который «жидкий терминатор», справится с такой внезапной подставой.

«Какая все же хрень лезет в голову! Даже если принять на веру то, что я выжил!»

Что, в общем-то, достаточно невероятно в любом случае. Однако, раз я мыслю, значит – определенно существую!

«Нет, больницей здесь не пахнет», – понимаю я вполне отчетливо, нет дежурного освещения над дверью и никакой прибор поддержания жизнедеятельности ко мне не подключен.

И к моему соседу тоже, вообще ничего не светится рядом.

Или ничего такого со мной не случилось, а просто оказался внезапный инсульт или инфаркт?

В последние доли секунды нахождения в сознании мне оказалось послано стремительно темнеющим мозгом видение про светящийся шар, вонзившийся прямо в грудь, после чего я почувствовал всепоглощающую боль и потерял сознание.

Да, темнеющее сознание и всепоглощающая боль – именно так я представляю себе тот же инсульт.

Кто-то нашел меня, лежащего в лодке, или успел вытащить на берег и вызвал скорую?

Которая очень быстро появилась, спасла мне жизнь и даже какое-то здоровье оставила?

Тогда, тем более, я должен еще находиться в медицинском учреждении, бессознательного пациента точно на домашнее содержание не выпишут.

Я пока еще не пошевелился ни разу, но, чувствую, что лежу по шею накрытый теплым одеялом, спокойно дышу и могу вполне нормально размышлять. Да просто сейчас ощущаю свое тело без проблем, напрягая и расслабляя мышцы на ногах и спине, ощущаю так же одеяло и плотную опору под всем телом.

Нигде не болит и не чешется, провалов в памяти пока не обнаружено, я все нормально помню до того момента, когда чертов шар впился мне в грудь и живот.

Я, Бессонов Игорь Викторович, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, живу в солидном по размерам городе в Ленинградской области, где у меня все по жизни вполне ладно.

Есть своя квартира, и даже не одна, а целых две, одну из них я постоянно сдаю приезжим командировочным.

Сдавать жилье требуется аккуратно, а то можно нарваться на тех еще натуральных гоблинов из провинции, которые от дешевого алкоголя превращаются в реальных таких вурдалаков.

Есть еще третья жилплощадь, самая хорошая из всех, однако там теперь проживает бывшая супруга с моими достаточно поздними детьми.

Имеется еще в собственности отдел в торговом комплексе в достаточно проходном месте, его я тоже теперь сдаю в аренду, всегда почему-то только под торговлю шмотками.

Сами арендаторы довольно часто меняются, теперь уже шестая женщина за последние три года, которая собирается, если торговля не станет как-то лучше, тоже съехать с концами.

Одни съезжают, другие сразу же заезжают с немерянным энтузиазмом, обычная такая круговерть в малом бизнесе, медленно умирающем и как-то все же выживающем по нынешним временам.

Сам я уже три года не занимаюсь торговлей и не оказываю услуги, закрыл свое ИП, хотя до этого времени двадцать пять лет трудился на ниве мелкого бизнеса в родном городе. Занимаюсь другими делами и просто живу в свое удовольствие.

Нет, не все у меня ладно по жизни, в данный момент я, как говорится, в плотном поиске подруги сердца, недавно расставшись с последней, с которой кое-как прожил совместно два года. В моем возрасте уже ни к чему особые треволнения с противоположным полом, однако и совсем одному лучше не существовать, пусть в достаточно комфортном для себя мире.

Хотя, как посмотреть, немалый накопленный опыт в таком деле прямо намекает – мне еще повезло с ней так быстро расстаться, дальше все оказалось бы гораздо хуже.

Когда прошло очарование первой встречи, близкого знакомства, долгих забегов на выносливость и сладострастие на почти не скрипящей широкой кровати.

А торговля, насколько я хорошо помню, у мелкого бизнеса как-то с две тысячи шестого года идет все хуже и хуже. Знакомые предприниматели уже примерно пятнадцать лет рассказывают друг другу неутешительные прогнозы и констатируют, что в прошлом году торговалось совсем плохо, однако в этом стало все равно гораздо хуже.

– Представляешь! Так слабо никогда не было еще! Выручка упала в полтора раза!

И вот так примерно пятнадцать лет подряд, никто не похвастается, что стало получше, чем было раньше.

Примерно с тех пор, как в городе открылась первая сетевая «Карусель», дела местного малого бизнеса пошли на спад. Кстати, даже не примерно, а очень даже точно пошли, люди стали гораздо меньше ходить по маленьким магазинчикам.

По высоким западным стандартам теперь загружают полные тележки и вывозят их к машинам на парковку перед супермаркетом раз в неделю. Как те же когда-то недосягаемые самые настоящие американцы или шведы.

Экономят на скидках рублей пятьсот, зато покупают лишнего на пару тысяч каждый раз, это я по себе хорошо знаю.

Да, что-то меня не вовремя увлекли воспоминания в сторону прошлой жизни, причудливо сейчас работает мозг, а ведь я о другом думать должен. Хорошо бы теперь разобраться с тем, где я и что со мной сейчас происходит.

Хотя, если над своим телом не завис в виде бесплотной эфирной субстанции – и то уже отлично!

Я поднял правую руку, потом левую, откинул одеяло и потрогал себя за грудь и живот.

Нет никаких следов ужасного ожога, значит шаровой молнии все же не оказалось в той действительности, как я справедливо подозреваю.

Только грудь странного гладкая, я не был никогда сильно волосатым, но какая-то растительность у меня присутствует все же.

Гладкая и щуплая – что-то я не узнаю свое тело!

Да еще солидного живота с жирком внизу и по бокам совсем не ощущается, ухватиться буквально не за что моим ладоням.

Конечно, когда лежишь на спине, живот все же немного просаживается, но точно не становится пустым и натянутым, как пионерский барабан. Рука скользнула дальше, уже под резинку трусов, там все более-менее знакомое, кучерявые волосы и дружок, без малейших признаков возбуждения.

Утренние поллюции вообще последнее время радуют своим приходом не так часто, как когда-то, но функционирует орган хорошо, пока не уступает себе в молодости по выдержке и выносливости.

«Почти не уступает, честно говоря», – усмехаюсь я.

Подрывается, конечно, не так сразу и не на все, что движется и шевелится рядом. Однако, стоит все же понимать, что в пятьдесят пять лет, после трех браков и сопутствующих им разводов, еще большого количества разных отношений между ними, новизна и восторги от межполовых связей уже заметно притупились и успокоились.

Не четырнадцать лет все-таки, уже все прошел и все испытал.

Однако, что-то не так с моим телом, я хорошо чувствую, да еще сами руки – как тонкие прутики, совсем нет мяса, а я его накачиваю в местной качалке в ДК «Строитель» уже несколько лет подряд. Обычно посещаю зал пару раз в неделю и немного горжусь хорошо прокачанным трицепсом, который так приятно показать и дать потрогать какой-нибудь привлекательной знакомой.

Да уже просто знакомой, стоит сделать себе скидку на солидный возраст.

Которые уже все менее привлекательны, к сожалению, впрочем, как и я сам – не Ален Делон, однако все так же не пью одеколон. Больше по вину итальянскому ударяю, стал в нем уже специалистом средней такой руки.

– Неужели я пролежал несколько месяцев в коме, раз руки так похудели? – возник закономерный вопрос к самому себе. – И живот пропал начисто, вместе со всем жирком.

Ничем иным я такую метаморфозу объяснить не могу, только долгим постельным режимом с искусственным питанием, что потерял все мышцы и еще килограммов двадцать веса.

Если не больше потерял.

Заодно объясняется мое нахождение не в палате и эта странная потеря веса, кто же тогда может ухаживать за мной?

Родители точно не потянут физически, только, если нанимают кого-то меня ворочать, что вполне вероятно.

Правда, никакие пролежни совсем не чувствуются, а они должны бы начать образовываться при таком сроке бесчувственного лежания. Да еще попахивать от меня должно совсем по-иному, как от тяжелого бесчувственного тела, которое на руках в туалет не отнесешь и в ванне не вымоешь дочиста.

Но памперса на мне точно нет и пахнет белье вполне нормально, органы обоняния отчетливо сигнализируют об этом.

Нос нормально так продышался, я хорошо снова чувствую запахи, которые пропали, так и не вернулись почти полностью после коровавируса.

Однако, все эти мысли сразу вылетели из головы, когда я потер лицо и глаза.

Вот тут сразу стало понятно – что-то не так в королевстве Датском! Что-то совсем не так, насколько я себя помню!

Если я лежачий – вряд ли окажусь идеально чисто выбрит, но никакой растительности или жесткой щетины под ладонью не чувствуется. А она должна быть, если меня недавно побрили, обязательно должна, так тщательно не выбреешь сам себя.

Тем более так не сможет побрить бесчувственное лицо лежачего больного посторонний человек.

«Нет, – поторопился я, – теперь понятно, какая-то чахлая растительность имеется на щеках и скулах, весьма длинная и редкая».

Я довольно долго тянул с началом бритья, отмахивался от замечаний учителей и подколок трудовика с надоедливым физкультурником.

Почему-то взрослые дядьки очень любят по этой теме пройтись, хотя, какое их вообще собачье дело, что там у меня на лице, мы же еще в средней школе учимся, а не в советской армии живем по уставу.

Физрук, понятное дело, перед нашими девицами еще выпендривается, у него много таких фишечек в запасе.

Основная состоит в том, что он ловит отскочивший от стены зеленый теннисный мяч, оттянув резинку тренировочных штанов от красного фирменного, кстати, костюма, себе в область паха, а потом поднимает скатившийся вниз мячик с деревянного пола.

Наверно, по его мнению, такое умение придает ему ореол мужественности и крутизны в глазах наших одноклассниц, ничем другим такие изощренные фокусы я не могу объяснить.

«Ну, только больной психикой старого извращенца», – усмехаюсь я.

Где-то в девятом классе я только попробовал впервые бритву, после этого уже пришлось бриться постоянно, пару раз в неделю, а в военном училище уже через день.

Я сразу же решительно откинул одеяло и сел, решив проверить физическое состояние тела, спустив ноги на пол и ощутил под ногами ковровую дорожку. Вокруг по-прежнему стоит полная темнота, через шторы не пробивается никакого света.

Главное, никакого головокружения у меня нет, проблем с перемещением из лежачего положения в сидячее не появилось. Что очень радует после произошедшего на рыбалке, просто несказанно радует.

Зато по улице проехала машина, громыхая ковшом по асфальту, а до этого стояла сплошная тишина, примерно минут пятнадцать никто не проезжал мимо, это точно. В полной тишине вокруг я бы услышал обязательно.

Странное дело, ведь теперь ведь машины шмыгают за окном, просто не переставая.

«Ну, если только глубокая ночь, часа два-три, тогда наступает какое-то затишье в поездках. А кто сказал, что сейчас не такое время?» – спрашиваю я себя.

Сел и понял, что с координацией у меня все в порядке. Но такое движение получилось у меня как-то слишком просто, как давно уже не получалось из-за совсем другой массы тела, однозначно приходилось прилагать побольше усилий.

Я сижу на знакомой мне с детства кровати, узком раскладном кресле, на котором прошла вся моя молодость до поступления в военное училище. Да, это знакомое синтетическое покрытие, закрывающие голову с обоих сторон подлокотники, только его уже лет тридцать, как выкинули на свалку, такое самое кресло кирпично-коричневого цвета.

И купили раскладной диван взамен.

Да, его не должно оказаться здесь, но голову не обманешь, когда имеется такое знакомое тактильное ощущение синтетической обивки под съехавшей простыней. Сижу своей задницей я именно на нем, даже нагнулся и нащупал в темноте среднюю ножку этого кресла. Ножка оказалась на месте, где должна стоять по жизни.

Да еще само узкое кресло не может оказаться ничем другим, больше я таких узких кроватей в своей длинной жизни не помню.

Кровати-полуторки помню, несколько штук попалось, самое такое неудобное спальное место для начала романтическое совместной жизни. Когда еще все равно, на чем лежит твоя подруга.

После этого я сразу же встал, убедился, что меня не шатает, дошел до двери на балкон мимо шкафа, отодвинул занавеску и выглянул на улицу.

Да, передо мной тот самый вид, которым я любуюсь уже примерно с тысяча девятьсот семьдесят второго года, когда наша семья въехала в квартиру. Правда, тогда под окном росла целая березовая роща, а за дорогой бродили толпами лоси.

«Тьфу, какими толпами? Стадами они тут паслись, однажды кто-то из взрослых умников понавешал на деревья красных флажков, и мы веселой гурьбой гоняли стадо лосей мимо этих флажков целый час», – вспоминаю я детство.

Прямо, как бессмертные ситхи какие-то… Хорошо, что телят в стаде не оказалось, а умные животные снисходительно отнеслись к галдящей надоедливой мелкоте, только покачивали здоровенными рогами укоризненно.

Когда-то наблюдал такую картину каждый день, теперь только тогда, когда приезжаю в гости к родителям, правда, давно уже у них не оставался спать.

«Мы так с папкой хорошо выпили, что ли? Это немного объясняет происходящее, что я ничего не понимаю и вижу странные сны», – высказываю первое предположение.

– Наверно, я у них заночевал, – решаю я, забыв на время про кресло из далекого прошлого и небритое лицо с тонкими руками.

Впрочем, зачем мне здесь спать, когда до моей квартиры пятнадцать минут пешком, дома любимый компьютер с новостями и танчиками, а я люблю ходить ногами, пусть по ночному городу, да с той же машины почти никогда не слезаю.

Как сел на первую в девяносто четвертом году, так и не слезаю, поменяв их не одну сотню под своей бывалой задницей.

Но и перепить я тоже мог, много-то мне не требуется, не та конституция к алкоголю по жизни. Однако, ни привкуса во рту, ни знакомого чувства ослабевшей координации после выпивки не имеется, что я точно чувствую.

Значит, точно не пил ничего.

Две широкие полосы знакомой дороги перед глазами, занесенные снегом и только одна расчищенная колея от проехавшей, как я и думал, снегоуборочной машины.

Светят несколько фонарей и едва освещают саму дорогу желтым светом, от которого я тоже давно отвык. Теперь фонари светят белым, гораздо более ярким светом от китайских диодов.

И тут я понимаю, что серьезно туплю сейчас, наверно, все-таки выпил лишнего или с головой все же есть какие-то серьезные проблемы.

Что на балконе тоже густо лежит снег, а откуда он может лежать, когда родители уже лет пятнадцать, как закрыли весь балкон пластиковыми окнами и панелями наглухо, снег теперь здесь не должен появиться даже теоретически.

Нет, балкон полностью открыт всем ветрам, а я отчетливо понимаю – что-то здесь явно не то и не так обстоит.

Отсутствие щетины, тощие руки и грудь, старое кресло из прошлого, пропажа застекленного балкона, еще теперь я чувствую, что балконная дверь снизу очень неплотно прилегает к косяку, на босые ноги сифонит ледяным воздухом с улицы.

– Как это было раньше, – невольно вспоминаю я те времена, когда дверь была из дерева.

Теперь я уже не хочу дальше задавать себе вопросы, на которые не получаю никаких ответов, сразу же шагаю из комнаты, попадаю в знакомый темный коридор. На ощупь нахожу тройной пакетник выключателя и нажимаю крайнюю клавишу, которая именно для ванной.

Распахиваю дверь ванной и щурюсь от яркого света спросонья.

Щурюсь и пораженно смотрю на свое отражение в зеркале, вместо выше средней степени упитанности фигуры и широкого лица я вижу где-то гораздо ниже своего прежнего роста немного перепуганное, смутно знакомое мне лицо тощего паренька с копной волос на голове.

Глаза постепенно привыкают к свету лампы над входом, а я понимаю – или такой странный сон мне снится, или я вижу себя самого лет в четырнадцать-пятнадцать!

Щипаю себя за руку, потом включаю кран и умываюсь холодной водой, однако лицо подростка продолжает смотреть на меня из зеркала и не пропадает никуда. Только теперь оно стало мокрым, поэтому я тянусь за полотенцем к вешалке.

Моя широкая рожа не возвращается ко мне вместе с телом, а про трицепс и бицепс грешно даже спрашивать, да еще вешалка расположена как-то высоковато для меня.

– Что же со мной случилось? – теперь такой ответ на вопрос меня очень интересует.

От потрясения я чувствую, что меня не держат ноги и сажусь на край ванны. Холодный край чугунной, неудобной ванны еще советского образца, зато такой устойчивый край.

Как я превратился в подростка? Почему превратился и кому понадобилось?

Как мне жить в новом старом теле? Где прежний хозяин этого тела?

Панические вопросы бьются в голове и мешают сосредоточиться.

Сначала я забыл в смятении о том, что видел раньше и решил, что вернулся в свое время щуплым подростком, помолодев и потеряв в росте и весе.

Так я сижу и туплю минуты три, разглядывая тонкие руки и ноги, трусы давно забытого фасона, как мое внимание привлекает на полочке зубная паста Жемчуг, стилизованная под старину. Даже круглая коробочка зубного порошка имеется, еще очень неказистые зубные щетки и сборный бритвенный станок отца, никаких Жиллетов здесь нет в помине. Вижу пару больших бутыльков отечественного одеколона, которых уже не найти в продаже.

То есть я давно таких не видел, а раньше ими пользовался отец после бритья постоянно.

Эту картину я давно уже позабыл, а вот сейчас вспомнил.

– Так это что? Я просто вернулся в прежнее тело и время, сейчас не две тысячи двадцать первый год? Если такая картина оказалась перед моим лицом, даже ванный шкафчик не покупной, а самодельный. Его еще отец сам смастерил году в каком-то там дремучем семидесятом.

Я выхожу из ванной, зажигаю свет и иду на кухню, где вместо последнего, специально купленного для крохотной кухни узкого холодильника «Беко» турецкого производства вижу знакомо-допотопную «Свиягу».

– И в ванной стиралки «Канди» нет, а там только она может под раковину влезть, я же ее сам родителям подарил! – вспоминаю я запоздало.

Да уж какая там стиралка-автомат, по всему отчетливо видно, что точно не двадцать первый век на дворе!

По улице снова с лязгом проезжает уборочная машина, я приникаю к окну и отчетливо понимаю, что видел агрегаты такие давным-давно.

– Так, понятно, я оказался не в своем времени, зато в своем старом теле, что гораздо проще для меня. Когда оно еще молодое. А в каком все же времени? И какая это реальность? – на достаточно злободневный вопрос могут дать точный ответ газеты, которые отец постоянно покупает и читает, еще и меня этим делом заразил.

Как раз на столешнице самодельного шкафа лежит пара таких изданий, я с трепетом в руках беру первую из них.

Сейчас что-то точно решится, и я узнаю…

Это газета «Труд». И точно, как шутят уже давно, всего за три копейки, но я не смотрю особо на цену или содержание, меня интересует только дата на передней странице.

– Тридцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года! Среда! – я сажусь с оторопевшим видом на колченогую табуретку и потрясенно смотрю на свои худые коленки, не зная, что мне теперь делать.

– До появления Горби три с лишним года, до запрета КПСС еще почти десять лет, до января девяносто второго, когда отпустили в первый раз цены – больше десяти с небольшим, до августа девяносто восьмого – еще целых шестнадцать, почти семнадцать годков. До появления биткоина – двадцать семь лет, времени приготовиться еще много, до момента, когда лучше бы скупить оптом все медицинские маски и санитайзеры в Питере и области – еще целых тридцать восемь лет, – понимаю я по своей старой привычке торговать.

Сейчас мне про торговлю думать рано, я еще восьмиклассник пятнадцати годков, но голова к ней уже хорошо подготовлена последними тридцатью годами жизни.

Глава 2

На автомате начинаю перелистывать саму газету, вижу что-то очень давно уже забытое про проклятый империализм, его коварные происки и военное положение в Польской Народной Республике.

Однозначно поднадоел нашим польским товарищам социализм во всех его проявлениях, да еще верные друзья с Запада шлют деньги непрерывно борцам за свободу и демократию, чтобы свергнуть ПОРП со своего высокого пьедестала.

Тем более папа римский сейчас поляк или станет им. Вроде специально именно его выбрали, чтобы легче оказалось оторвать поголовно верующую страну от социалистического лагеря атеистов и воинствующих безбожников.

Да, трудно и почти невозможно строить социализм в стране, поголовно верующей в непогрешимого наместника бога на земле.

Совсем такая не очень умная иллюзия, сколько сил и средств потратил разрушенный Советский Союз на своих польских братьев после войны, только послушными братьями поляки так и не стали.

Имели на свое самостоятельное поведение все права и воспользовались ими в самый подходящий момент.

В том же пятьдесят шестом годы готовы тоже были восстать вместе с венграми, даже наш ревизионист Хрущев оказался в ловушке в Варшаве, поэтому смогли бескровно получить большие уступки от Советского Союза

Но, как говорил товарищ Лаврентий, расстрелянный к тому времени, попытка – не пытка.

Возня с листами газеты и чтение новостей как-то довольно быстро примиряют меня со случившимся:

– Ну, а чего мне так уж сильно переживать? Вроде полностью моя реальность! Карта легла просто отлично! Всяко лучше очнуться молодым и оказаться живым в прежнем теле, пройти заново свою жизнь с немалым багажом знаний и опыта, чем с прожженной дырой в груди лежать в холодной могиле, – подвожу я итог своему расследованию.

«Теперь все прежде недоступные девчонки – обязательно будут наши!» – вот главный лозунг попаданца в прошлое.

Наследство отойдет моим детям, родители помогут с таким делом своим внукам. Нормальное такое наследство, по квартире каждому, отдел тот же, машина сыну, да еще солидная сумма наличности имеется на картах, пусть в цифровом виде.

Как я попал или перенесся сюда – про такое можно много думать и гадать, однако, все же не прийти пока ни к каким убедительно однозначным выводам.

«От шаровой молнии такое случилось или еще почему-то?» – сейчас я не хочу заниматься такими теоретическими и теологическими вопросами, как переселение души через годы и расстояния.

Голова совсем плохо работает, проще просто признать данный перенос и дальше уже по имеющейся одежке протягивать свои новые ножки. Чтобы создавать новые варианты развития полученной в подарок жизни.

Возможно еще появление рогатого демона или самого главного из плохих парней на сцене, с обязательными по случаю словами, что должок за комфортное оживление придется выплатить.

Когда он появятся, тогда и стану переживать, тем более, вполне еще может так случиться, что меня оживили как раз хорошие парни, все в белом, а им закладная на мою душу вроде ни к чему.

– Значит, мое старое тело там так и лежит, а вот душа как-то переместилась в меня прежнего, лет так на… – я долго считаю годы и потрясенно подвожу итог: – На сорок лет назад… без пяти месяцев…почему-то…

«Кстати, еще очень хорошо, что именно на такой срок, – понимаю я про себя потрясающую полезность знания прежней жизни, – скоро время выбора будущей профессии, который зависит теперь только от меня, а он больше не останется прежним. Вернулся бы я в тело четвероклассника и еще четыре года с половиной ходил бы с взрослыми мозгами в школу, сидел за партой с другими детьми. Страшно себе такое прозябание даже представить. Перелетел бы на те же четыре года вперед, тогда возможность выбора пропала бы совсем, осталось только заканчивать военно-морское училище. Ну, или отчислиться на третьем курсе, как я тогда размышлял и прикидывал, потом дослужить на флоте срочную и здравствуй, долгожданная свобода!»

Году где-то в восемьдесят седьмом – восемьдесят восьмом, там еще есть время что-то придумать.

«Так же пристроился бы в спортроту Северного флота по возможности».

Я наливаю из чайника всю кипяченую воду в чашку и выпиваю ее, что-то горло совсем пересохло, потом наливаю просто из-под крана воду в чайник, обратно ставлю греться на газовую плиту.

Знакомых пятилитровых бутылей с артезианской водой я теперь не скоро увижу на полках супермаркетов.

Да, до них еще лет двадцать, минимум, придется терпеливо подождать.

Поднимаю вторую газету, конечно, местная городская сплетница под громким названием «Маяк прогресса», но уже за вторник, двадцать девятое декабря восемьдесят первого года.

От пережитых только что потрясений и открытий на голодный желудок мне вдруг очень захотелось есть, я осторожно открываю шумно лязгнувший дверцей холодильник.

– Так, Новый год недавно прошел, судя по всему. Оливье еще есть, половина большой миски. Селедка под шубой – вот ее немного осталось… – и я решительно вытаскиваю посудину, где осталась небольшая часть моего любимого по прошлой жизни блюда.

Хлеб находится в деревянной лакированной снаружи хлебнице. Ее я помню, а вот вкус того черного уже давно забыл.

– Настоящий хлеб, теперь такого не купишь в Питере, если только в Нарве есть что-то похожее, – размышляю я, пережевывая селедку и обильно закусывая ее ломтями черного.

В Нарву я ездил последние пять лет постоянно, поэтому хорошо разбираюсь, что там есть и чего нет.

Чертовы эстонцы умудрились сохранить гостовскую советскую рецептуру, улучшили и упростили ее, наверняка, с современными технологиями. Теперь производят в огромном количестве и приличном качестве продукцию недавних оккупантов и продают им же с хорошей прибылью.

Съедаю все, что осталось на тарелке, потом вынимаю круглую, глубокую миску с маринованными грибочками и их тоже уплетаю.

– Ну, чего мне вообще переживать? – еще раз повторяю я фразу.

– Всяко лучше очнуться молодым и оказаться живым в прежнем теле, пройти заново свою жизнь с немалым багажом знаний и опыта, чем с прожженной дырой в груди лежать в реке, – подвожу еще раз итог своему расследованию.

– И еще, я всегда могу в новой жизни жениться на своей старой жене, – вспоминаю и перефразирую фразу из киношедевра моей юности.

Ну, на первой вполне можно жениться, хотя, так ли будут мне теперь нужны эти страсти и терзания?

Последние лет тридцать я довольно просто относился к отношениям с женским полом. Хорошо еще, третья жена смогла своей женской хитростью родить мне классного сыночка, а потом лапочку-дочку.

– А как же я теперь буду учиться? Если все давным-давно позабыл? – накатывает на меня мгновенный испуг.

Я судорожно вспоминаю и с облегчением вздыхаю. Непонятные мне до конца жизни логарифмы и всякие производные из алгебры начинаются с девятого класса, насколько я помню. А до него еще целых девять месяцев жизни.

С химией и физикой как-то справлюсь, да не было, вроде, экзаменов в восьмом классе по этим предметам.

Не помню уже совсем такое дело, вроде перешел в девятый класс автоматом, даже от трудовой практики на полях соседнего колхоза ускользнул, как меня ни напрягала класснуха на такой бесплатный трудовой подвиг.

Принес справку от родителей, что должен присматривать за сестрой, раз мать допоздна работает на оборонном предприятии «Эра», крутит и собирает жгуты из кабелей для военной промышленности СССР.

А отец уехал в командировку на Дальний Восток.

Ага, в командировку за длинным рублем, вот как такая поездка называется на самом деле в здешнем времени.

Я хорошо чувствую, как вместе с едой тают испуганные и тревожные ощущения, вокруг меня все стабильно и надежно, как должно оказаться в знакомом мне обстоятельно Советском Союзе.

– Впрочем, мне придется очень много подумать. Хотя, может и не придется даже, просто залетела душа в прежнее тело на пару часов, можно сказать, прибыла на побывку. А утром парень очнется, просто не сможет вспомнить, зачем вставал ночью и почему пропала селедка под шубой. Как бы в идиота не превратился от такого вмешательства, – решаю я.

И, замерзнув гулять по кухне раздетым, возвращаюсь в свое кресло-кровать, но, не знаю почему, от потрясения или осознания новой жизни – засыпаю сразу, как только касаюсь головой подушки.

Ночью на самом деле мне снятся какие-то прощально-тревожные сны, что я куда-то ухожу, опаздываю и никуда не попадаю.

Не мое ли новое сознание пытается куда-то убежать? В мертвое тело? А какой смысл? Только повисеть над ним девять дней?

Утром меня будят на завтрак, часов в десять, совсем не рано, так ведь воскресенье сегодня.

– Сынок! Вставай уже! Блины давно готовы! – слышу я сквозь сон голос матери и, подняв голову, смотрю вокруг.

Что случилось со мной до этого момента, как я уснул, помню хорошо, смотрю на свою руку, такая же тощая веточка. Пока мое старое сознание остается в молодом теле, что уже неплохо, нужно признать.

Да просто очень хорошо, как тут еще скажешь! Если еще получится зацепится, как следует, так вообще отлично!

Сестра Варя уже проснулась, сидит на своем диване, рассматривая с важным видом ногу, я отчетливо понимаю, что новый мир никуда не делся.

А ведь имелись такие опасения, что это очень качественные глюки, с отчетливым вкусом селедки под шубой и старосоветского черного хлеба нашего городского хлебозавода.

А при следующем пробуждении я обнаружу себя в своем немолодом теле, в лучшем случае в реанимации, а в самом вероятном – в морге или в омуте на речном дне, густо облепленным матерыми раками, которых тут много водится.

Или буду смотреть строго сверху на тело, как положено порядочной душе. Еще понимать при этом запоздало, что душа и вправду в теле имеется, а после смерти пути у них расходятся радикально.

Впрочем, мне ли об этом переживать? Даже, если какая-то проекция или другая реальность?

«Есть возможность еще раз прожить молодость заново, чего тогда кукситься и ворчать? Только радоваться новой жизни! И прожить ее гораздо веселее и умнее! Не совершать старых ошибок!» – радуюсь я снова.

Ну, хотя бы попробовать не совершать, без ошибок жизнь невозможна, особенно, если она точно уже не окажется повторением прежней. Мои знания и мозги сохранились, так что поживем по-новому, веселее и богаче.

И старая жизнь оказалась неплоха, спорить с таким утверждением не стану, а теперь только от меня зависит, как можно прожить новую, данную мне еще раз непонятными обстоятельствами. Будем считать, именно Господом Богом и его личной волей в виде шаровой молнии, именно для хороших дел в будущем.

Про вмешательство темных сил или зеленых человечков думать не стану, пока они не появятся и не представятся, чтобы честь по чести.

Я сажусь на кресле, ищу взглядом свою одежду и вижу ее на стуле рядом. Одевшись, я смотрю на наручные часы на широком кожаном ремешке, которые лежат на письменном столе, и грустно вздыхаю.

Да, теперь только так, время определяется не по смартфону, а именно по часам, они именно для такого предназначены.

Хотя первый «Эриксон» появился у меня в девяносто седьмом году, так что до эры появления мобильной телефонии в моей жизни не так долго осталось.

Еще столько лет примерно, как мне сейчас, в новой жизни я телефон пораньше куплю наверняка.

В том же девяносто третьем году нас с приятелем, путешествующих автостопом по Баварии, подвез немец на семерке БМВ, у него первого я увидел в машине встроенный телефон. Хороший человек оказался, я наобум сказал от балды место, куда мы хотим попасть, и он провез нас лишние пятнадцать километров мимо своего дома.

Немцы, вообще, мне показались очень человечными людьми за ту неделю путешествия, ну еще интерес к советским людям у них тогда имелся серьезный. Еще одну неделю мы отработали на клубничной плантации по большому блату, с бесплатным проживанием в шикарном четырехзвездном отеле и с полным столом. Даже завели там кое-каких друзей в городке Крумбах, в том числе местного мэра, до сих пор помню, как его зовут – Йожеф Бадер. Он нас устроил на работу, а всего-то нужно было хоть немного знать язык, зайти в центральное кафе городка, рядом с установленной и разукрашенной сосной по местным обычаям и спросить бокальчик пива.

Скучавшие там немцы очень обрадовались таким туристам, долго гадали, откуда мы, а узнав, что мы студенты из Ленинграда, устроили нам проживание, питание и работу на целую неделю.

Наверно, давно уже мучились исторической совестью, вот и бросились ее успокаивать.

Приезжали на нас посмотреть из округи всякие жены дипломатов, работавших в СССР, даже старые немцы, воевавшие на Восточном фронте. Потом мы добрались до Карлсруэ, максимально подальше на запад, уже там сдались, как самые настоящие политические беженцы из Узбекистана, неутомимые борцы с тоталитарным режимом президента Каримова.

Только потому, что у приятеля там проживала бабушка и он что-то знал про сам Ташкент, как там улицы хотя бы называются.

Очень правильно сдались, кстати, что заехали так далеко на запад Германии, мой приятель сделал подобный шаг в Мюнхене и его вернули в бывшую ГДР, в город Йену, где держали почти в лагерных условиях.

Но пока кажется непросто – пережить полное отсутствие возможного коннектинга с кем-либо и когда угодно, еще постоянного быстрого интернета всегда при себе. Теперь придется звонить приятелям, спрашивать, чтобы позвали к телефону, и заранее договариваться о встрече. Читать газеты с большим налетом идеологии, смотреть программы «Время» и «Международное обозрение».

Такой обязательный просмотр чуда советского телевидения – программы «Время» – в училище реально отрывал от интересных дел, типа чаепития с цельным батоном, купленным в булочной около Балтийского вокзала, очень вкусным, когда свежий, да еще со сливочным маслом. Приходилось все бросать и тупо сидеть на баночке, табуретке по-морскому, по тридцать пять – сорок минут, слушая выверенные фразы диктора с правильной дикцией. Еще старшины, как мифические церберы, читать и даже разговаривать не давали, это же священнейшее мероприятие для каждого настоящего комсомольца или члена партии, из которого он узнает, как жить, строить и защищать наш справедливейший общественный строй.

Ну, и для кандидатов в члены партии большевиков, таких у нас всегда много имелось по профилю заведения, такое же необходимое занятие.

Варя отрывается от разглядывания поцарапанной где-то ноги, наверняка, на ледяной горке во дворе досталось вчера, и тоненьким голоском говорит:

– А я уже поела блинов! Вот как! Пока ты спал.

Забыл уже, любит она у меня поважничать и поучить старшего на шесть лет брата. Раньше тискал ее, пока не запищит, а теперь вот, пожалуй, даже не стану, да еще мать нервировать нашими ссорами ни к чему.

Вот, уже первое ощутимое последствие других мозгов в моей голове, не самое такое плохое для жизни.

– Ну и умница! – хвалю ее, понимая, что буду относиться к ней теперь гораздо лучше, не как к надоедливой маленькой сестре.

Теперь, как к своей маленькой дочке, пожалуй.

Одевшись в советскую футболку с олимпийским мишкой и тренировочные штаны, такие, с отвисшими коленками, я тут же задумался о сильно заметной неказистости своей повседневной одежды.

– Придется родителей раскрутить на несколько десятков рублей, а то и пару сотен, чтобы выглядеть немного лучше остальных приятелей. И себя прежнего.

На Ульянку или Гостинку съездить, что ли? С компанией побольше, чтобы не кинули на бабки.

Не сказать, чтобы я как-то выделялся в прежней жизни в худшую сторону среди примерно одинаково одетых сверстников в младших и средних классах. Все носят одинаковые вещи советского производства.

Все же у нас не Москва здесь, родители не у всех катаются в загранкомандировки, в общем-то, ни у кого и не катаются. Хоть живем близко к Ленинграду, особо крутых мажоров вокруг пока не видно.

Да еще не одинокая мать меня воспитывает, выбиваясь из сил на трех работах, как у остальных попаданцев в СССР, чтобы исторгнуть, то есть вызвать горькую слезу сочувствия из читателей.

Даже не детдомовский я согласно канону, вполне нормальная семья у нас.

Одно обстоятельство тут, правда, следует постоянно учитывать: родители у меня сами из деревни, у них вообще нет понятия модной или красивой вещи. Главное, чтобы она, та самая одежда и обувь, имелась в наличии, а какая она на самом деле – не так важно.

После трудных и голодных сороковых-пятидесятых послевоенных годов в советской колхозной деревне. Мать часто вспоминает, как нетерпеливо ждала по весне первый клевер, чтобы бабушка могла запечь его в какое-то блюдо, а она немного набить пустой живот. Года так до пятьдесят пятого ждала с нетерпением, когда уже последствия войны немного отпустили советских колхозников.

А отец вспоминает, как поработал во Львове на стройке после школы целый год и вернулся в деревню перед армией уже в костюме и пальто, как настоящий мужчина. Только за три года службы вырос из всех купленных вещей, такая вот незадача, все братьям перешло младшим.

Поэтому одежда для них – просто одежда, как для не избалованных жизнью в прошлом деревенских людей.

В общем, они в таком важном для подростка деле совсем не секут. поэтому доверять покупку шмоток им лучше не стоит, я точно знаю. Впрочем, возможно, это случилось в той реальности, а я попал в какую-то другую и здесь все окажется не так.

Но, может быть, это я тогда не присматривался в таком возрасте к однокашникам и приятелям?

Хотя, конечно, фирменные джинсы или импортные кроссовки на общем сереньком фоне советского быта сразу бросаются в глаза вместе со своими обладателями. Но такое время, насколько я помню, начнется в девятом классе, я сам начну носить в школу вызывающие ярко-оранжевые джинсы, которые пошьет мама из какого-то фирменного, чуть ли не французского, вельвета. И буду постоянно бояться про себя, что кто-то из учителей выгонит меня с урока за вызывающий вид, хотя такого ни разу не случилось. Так оранжевый вельвет особо за последней в ряду партой не видно, если не тянуть руку, чтобы вызвали к доске. Я ее особо и не тянул все-таки.

А ровно через год в ОРС советской торговли нашего города выкинут внезапно много, целых шесть тысяч пар западногерманских фирменных джинсов, со странным названием F.US. Родители купят в большой очереди две пары, отцу и мне. Продавать их станут не так дешево, как принято в Советском Союзе, ровно по сто рублей. В классе, кажется, у шестнадцати человек такие окажутся, очень сильно пропитанные и пахнущие, как никакие другие. Немного старой спермой, как мне показалось тогда, когда их достали из фирменной упаковки.

Долго я стану носить родительский подарок, пока на третьем курсе военной системы не сварю их в хлорке, когда начну танцевать рокабилли в кафе «Аленушка» у станции метро «Фрунзенская». После чего они станут ярко-белого цвета, мать ушьет их до коротких трубочек, как положено настоящему стиляге. После такого варварства они протянут еще пару лет и благополучно развалятся после первого моего брака. Или во время него.

А потом вся молодежь в нынешнее время в таких же точно коротких, ушитых брючках начнет ходить.

Да, все возвращается, рано или поздно.

«Вот и я вернулся зачем-то обратно в старую жизнь…»

Такие воспоминания посещают мою и так озадаченную голову, пока я сижу в туалете, фантастически маленькой уборной типового советского дома, блочной пятиэтажки с балконами. Пока умываюсь и чищу зубы, потом мочу волосы и укладываю их расческой перед зеркалом и, наконец, захожу на кухню.

Фена в доме нет, а я так к нему привык – привык быстро сушить голову. Придется приобрести в новой жизни обязательно такое изделие советской промышленности.

Или даже польской, если очень по жизни повезет.

Здесь пахнет блинами, тонкими и упругими, настоящим сливочным маслом, я наливаю чайной ложкой в них черничное варенье, заворачиваю в уголки и откусываю. Смотрю на мать в это время и нахваливаю блины.

Ей сейчас сорок один год, я уже и забыл, как она выглядела тогда, сорок лет назад.

Вполне молодая и энергичная женщина…

И мне становится хорошо, что я снова вижу все своими опять молодыми глазами.

Наевшись блинов и определившись точно, что сегодня третье января одна тысяча восемьдесят второго года, я начинаю собираться на улицу.

Нам, школьникам, еще отдыхать до одиннадцатого января, а родителям уже завтра на работу.

– Пойду погуляю с Жекой Козловым! – кричу я матери, заматываясь в шарф и надевая свои кожаные сапоги с мехом.

Денег у себя на полке и в карманах я нашел только несколько пятаков, гривенников и один пятигривенный, говоря старорусским языком, в общей сложности где-то на рубль. Поэтому прошу у матери пару рублей, чтобы не ходить просто так.

На самом деле я не буду заходить к своему приятелю, живущему в соседнем доме.

Потому что рано мне еще с кем-то из своих знакомых встречаться, я же полностью не в курсе, о чем с ними разговаривать, давно забыл темы для разговоров теперь настоящего времени.

«Стоит понемногу начать вживаться в новую жизнь», – говорю себе.

Я хочу прогуляться по всему нашему городу, пройтись по работающим магазинам, освежить наглядно в памяти цены, ассортимент и самих советских людей по внешнему виду. Да еще сам город вспомнить, что к этому времени построено, а что еще нет.

Такое путешествие на машине времени дорогого стоит для человека, выросшего здесь и тогда.

Очень волнительно для меня попасть в прежний СССР при позднем социализме, в мое детство, от которого у меня остались только самые лучшие и добрые воспоминания.

Но. уже на всякий случай кладу большую гайку, найденную в инструментах отца, в карман черной куртки, изнутри утепленной белым коротким мехом. Куртку тоже мать пошила, как вообще многое в моей жизни, на польской швейной машинке «Радом», фирменном и красивом изделии

А гайку так, на всякий случай беру с собой, раньше никогда не носил в таком возрасте. Только теперь я старый и опытный, жду проблем и неприятностей заранее, как уже много повидавший в жизни мужчина.

Глотнув морозного воздуха при выходе из подъезда, я натянул коричневые нитяные перчатки, уже с парой дырок на пальцах. У мальчишек такие аксессуары довольно быстро изнашиваются и портятся, если они ведут активный образ жизни, лазят везде, где нельзя, и еще бросаются постоянно снежками.

Глава 3

Градусов двадцать мороза точно есть на улице, придется передвигаться от магазина к магазину очень быстрой рысью. Еще я хорошо помню про пару детских кафе по пути, в которых можно погреться и угоститься блинами.

Первым делом я захожу в универсам «Москва», он через дорогу от дома, вообще метрах в ста от моего подъезда.

Полки заставлены крупами, трехлитровыми банками с соком, еще хорошо помню, что они в девяносто втором остались единственным, не подорожавшим товаром в магазинах. Еще грузинским чаем, есть конфеты в свободной продаже, в коробках и хорошо знакомые мне в прозрачных пачках по двести граммов, по семьдесят две и восемьдесят две копейки.

Вот такое разделение на первый и второй классы типа шоколадных конфет за десять копеек в цене.

Подороже – почти шоколадные, подешевле – более простые на вкус.

Хлеб по шестнадцать копеек и два вида батонов пекут в самом городе, на своем хлебокомбинате, в будущем его обанкротят и распродадут; моему знакомому, который там числился директором, суд даст восемь лет условно за такие дела.

Теперь на полках для хлеба в супермаркетах лежат его десятки и сотни видов, подозрительно напоминающие по вкусу вату, рассыпающиеся сразу же на крошки, похожие на комбикорм.

Такова она, плата за настоящую свободу – выбирать всяких много обещающих болтливых проходимцев вместо надежно проверенных и предварительно одобренных в обкоме людей.

Теперь, правда, их одобряют в другом месте, но принцип отбора остался тот же.

В прозрачных холодильных витринах лежит мороженая рыба нескольких сортов, какое-то мясо, три вида сыра, «Российский», «Костромской» и еще какой-то забытый «Пошехонский» большими полукругами, сливочное масло огромной головой. Красной рыбки свободно так не купишь, свежей и соленой, как в супермаркете, да еще икра в дефиците.

Конечно, разница именно между витринами социализма и капитализма меня сильно потрясает.

Здесь сотни товаров в невзрачных упаковках, там десятки тысяч и все в красивых обертках, так и запрыгивают в корзину, ссылаясь довольно часто на старое советское качество.

Какой-то сносный выбор продуктов все же есть, мои родители, наверняка, при каждом визите в универсам радуются, где-то глубоко про себя внутри, своему решению уехать поближе к цивилизации от широких волжских просторов и зоны для особо опасных преступников около города, приносящей в городскую жизнь свою неисправимую блатную романтику.

Эти же масло с сыром, уже нарезанные, завернутые в бумагу и взвешенные, лежат в корзинах, которые время от времени выкатывают женщины и девушки в белых халатах. Корзины обычные, почти такие же, как сейчас, товар быстро расхватывается народом и сразу же растут очереди на трех работающих сейчас кассах.

В нашем городе советская торговля высоко несет знамя своих последних достижений, все магазины превратились в передовые универсамы с кассами на выходе и корзинами для покупателей.

В седьмом классе мы с моим лучшим приятелем Стасом, таким рисковым, но продуманным парнем, придумали и проверили технику относительно безопасного воровства из магазинов, именно на этих конфетах в пачках по двести граммов.

Такая мальчишеская удаль, чтобы проверить себя в рисковом деле, почувствовать этаким Робин Гудом наоборот и поесть вволю красиво упакованных в блестящие обертки шоколадных конфет.

На входе в каждом магазине стоят ящики с отделениями, где можно оставить свои сумки или вещи, чтобы не носить их по магазину и не подвергать потом возможному досмотру на кассах.

Обычные, ничем не закрываемые отделения, в которые советские люди кладут свои вещи, уходят бродить по залу магазина самообслуживания и стоять в очередях. Сейчас такие ящики в супермаркетах тоже есть, только уже с дверцами и хлипкими замками, закрываемыми на ключ.

Ничем не примечательную сетку с кошельком и рублем в нем мы оставляли в таком отделении на входе. Потом заходили в магазин с другой сумкой и, положив в нее быстро намеченную пачку шоколадных конфет, проходили через кассу, как бы сделав вид, что ничего не брали. А если все-таки тормознут с пачкой конфет, говорим с невинным видом, что забыли деньги в той сетке, которая лежит в ящичке.

Алиби на тот случай, когда глазастая продавщица заметит, что у тебя что-то лежит, тогда можно сослаться на свою забывчивость, только потом придется купить пачку. Обычно продавщицам совсем не до этого, чтобы проверять сумки у приличных на вид подростков, с независимым видом проходящих через кассы.

Три раза получилось наесться конфет бесплатно, на четвертый раз пришлось заплатить, однако потом живой интерес к таким подвигам пропал.

Себя проверили и хорошо, готовы морально к очень серьезным делам в будущем. Да сами конфеты что-то приелись, после целой пачки, даже на двоих едоков, во рту становится приторно, а в животе как-то нехорошо, начинает даже подташнивать, такое неприятное ощущение я даже сейчас помню.

Какие-то конфеты все же не совсем качественные оказались, на сахарине каком-то состряпаны.

Снабжение в нашем городе серьезно лучше налажено, чем почти по всей необъятной стране, всегда есть какая-нибудь колбаса по два двадцать – два тридцать рублей за кило, даже апельсины попадаются время от времени, сыры пары видов и сливочное масло в наличии всегда, воровства мало, уголовной братии в городе почти нет, еще влияния она никакого здесь не имеет.

В отличие от почти всей остальной страны, где царят суровые блатные понятия на улицах, авторитетные воры учат жизни подрастающее поколение и происходят постоянные драки район на район. Когда на чужую улицу зайти без приглашения – значит подвергнуть свою жизнь опасности, притом нешуточной.

Мы, конечно, ничего про такую странную для нас жизнь не знаем, в газетах об этом не пишут, по радио не рассказывают и в книгах о советской действительности редко что-то похожее найдешь, только когда обличаются родимые пятна и пороки капитализма.

Что не все наши люди одинаково хорошие, даже на седьмом десятилетии народной власти и с разной степени радостью строят лучший в мире социальный строй, наш социализм.

Правда, не с человеческим лицом, как в Польше или Сербии.

Тьфу, она же сейчас – Югославия!

У нас тоже есть свои уличные авторитеты, обычно это стайка из нескольких пэтэушников, которые могут обозвать или отвесить оплеуху зазевавшемуся школьнику, если тому особенно не повезет. Сам я с таким делом не сталкивался в прошлой жизни до девятого класса. Когда пришлось пару раз перемахнуться с борзыми, только совсем неумелыми в драке пэтэушниками, настоящими аутсайдерами по жизни, в учебе, да и в кулачном бою тоже.

А теперь? А вот теперь посмотрим, я тоже уже не прежний миролюбивый пацан, не очень уверенный в себе.

Дальше я иду в соседний микрорайон, в похожий универсам-близнец, в котором есть что-то новое из ассортимента, но в общем на прилавках лежит все то же самое. Потом прохожу мимо своей школы, в которую тогда отходил десять лет, от звонка до звонка.

В тот раз отходил, в этой жизни еще подумаю о таком варианте. Тупить два лишних года в обычной школе мне уже не интересно, понемногу собираются разные мысли насчет будущей жизни.

И на два года появляются другие планы, гораздо более веселые и продуктивные.

Да я за эту пару лет себе на комнату в Питере заработаю! Если не на отдельную квартиру!

Захожу ради интереса в универсам «Ленинград», рядом одноименный ресторан, в котором я проведу немало времени после первого развода, в поисках веселья и случайных подруг. Вместе с тем же возмужавшим к тому времени Жекой, так же быстро бросившим лейтенантскую службу в пыльном Чебаркуле.

То есть уже вряд ли такое случится именно со мной, по второму разу прошлую жизнь досконально не особо горю желанием повторить, потому что я согласен удовольствоваться в данном случае одной памятью о прошлом.

Да еще жить я собираюсь в Питере теперь, если не уеду за границу.

Так и бреду по городу, мимо центра подводников дальше к ДК «Строитель», мимо ПТУ к главному промтоварному магазину города «Таллину», который работает сегодня до восемнадцати ноль-ноль.

Советская торговля не имеет права отдыхать столько времени, как простые трудящиеся, впрочем, что-то я путаю, похоже. В СССР новогодние выходные заканчиваются после первого января, хорошо, что в этом году второе и третье января – суббота и воскресенье, и так выходные дни по календарю.

Уже при новой демократической власти два раза продлевали новогодние выходные и теперь не знают, что с ними делать, оставить так или перенести частично на майские праздники.

Пройдясь вдоль прилавков промтоварных отделов и оценив скромный, серенький ассортимент, я поворачиваю в Андерсенград, очень крутую копию старинной крепости в центре города, где вскоре стою в очереди за блинчиками со сметаной.

Не то, чтобы я сильно проголодался, однако желательно подольше погреться, еще мне очень хочется вспомнить давно забытое ощущение довольно вкусной кухни в этом детском городке.

Наворачивая блины с мороженым и сметаной, я с удовольствием рассматриваю родителей с детьми в клетчатых пальтейках и шубейках из цигейки, отмечая лица симпатичных мамочек по привычке, когда замечаю пару знакомых курток местного хабзая, мелькнувших где-то около входа.

Забыв про них, доедаю блины, выхожу на улицу, спускаюсь мимо старинной пушки вниз, когда слышу сзади нагловатый и хриплый голос:

– Эй, малой! Подожди-ка!

Поворачиваюсь и вижу пару пэтэушников, выходящих из тоннеля под верхней частью крепости.

Один, который повыше, курит с крайне деловым видом, второй, ростом почти с меня, выжидательно смотрит на мое лицо, отыскивая на нем эмоции испуга и страха.

Ага, спрятались тут перекурить, и я как раз мимо прохожу, поэтому решили докопаться.

«Думают, может, получится денежкой разжиться на халяву, поднять свой статус в своих же глазах», – хорошо понятно мне.

Раньше я бы немного струхнул, не зная, чего ожидать от непонятной ситуации, но вот с новыми взрослыми мозгами паниковать больше не собираюсь.

Пусть я внешне маленький паренек, однако противники не сильно крупнее меня, хотя и постарше, как минимум, на один год. А вот уверенность у меня уже есть, за долгую и достаточно боевую жизнь, пусть я не вешу сейчас девяносто кило, а примерно раза в два поменьше.

– Чего вам? – спокойно спрашиваю я подходящих подростков.

– Слушай, деньги есть? Есть немного? – настойчиво спрашивает курящий и тоже глядит мне в лицо, ожидая увидеть неуверенность или испуг.

Сейчас я скажу, что нет, тогда они предложат поискать, поэтому отвечаю уверенно, что для меня теперь совсем не трудно:

– Есть, конечно! Что я, нищий какой-то, что ли?

Опа, уверенный голос и интонация показывают мелким шакалам, что жертва не чувствует себя жертвой, поэтому обобрать ее затруднительно. Они мнутся и делают вид, что готовы отстать с претензиями, раньше я бы ушел очень счастливый, но вот сейчас мне этого уже как-то маловато будет. Пора дать им прикурить, чтобы узнавали издалека и не лезли с такими наглыми предложениями, как поделиться монетой, к будущему авторитетному парню.

Нужна победа за явным преимуществом, чтобы крылья за спиной выросли и уверенность перла из меня.

Я себя самого, конечно, не вижу сейчас, но перед моим взрослым и циничным взглядом мнутся двое щуплых девятиклассников, решивших срубить немного деньжат с невысокого подростка. Может быть, они рискнули на такое дело первый раз в жизни, наслушавшись рассказов более старших и опытных товарищей, как щипать мелочь у мелких.

Хорошо бы им выписать прививку от попрошайничества именно сейчас, сломать на взлете, так сказать, криминальной карьеры. Вылечить и вернуть обществу полноценными людьми.

Поэтому я добавляю презрительно:

– И чего вам надо, бедолаги?

Парни понимают, что наезжают уже на них, лица становятся решительными, все же их двое здесь и они старше.

Но я больше ничего не жду, давно зажав в кармане куртки гайку в левой руке, легко сокращаю дистанцию, коротко и увесисто бью курящего по правой скуле. Кулак с тяжелой железкой прикладывается, как надо, сигарета вылетает изо рта парня, как бенгальская свеча. Совсем не ожидавший такого развития диалога пэтэушник валится в снег и еще ударяется лбом об утрамбованный наст.

Неужели я его таким ударом из сознания выбил? Похоже, что выбил, упал он без контроля своего тела. Второй поднимает руки, достаточно неумело, ему я тоже быстро с ходу пробиваю двоечку, он не падает, потому что готов и просто отскакивает после ударов.

Сверху кто-то кричит басовитым мужским голосом, перегнувшись через каменное ограждение: – Эй, мелкие! Ну-ка, прекратили драться! А то сейчас спущусь! Уши надеру!

Надо же, наша мелкая разборка привлекла внимание общественности, которая здесь – сила, а именно усатого мужика в меховой шапке с поднятыми ушами. Вон и второй к нему подходит, с интересом смотря вниз.

Пора уносить ноги, добивать никого не требуется, пэтэушники превратились неожиданно для себя в потерпевших, поэтому ничего больше не хотят. Я сразу же поворачиваюсь и иду мимо пустого сейчас бассейна к парку Белые Пески, чтобы убежать, если что.

Но никто за мной не бежит, второй парень поднимает длинного, и они тоже уходят с места стычки вокруг крепости в другую сторону.

Я же на подъеме настроения забираюсь на самый верх горы, где смотрю на метеоритный кратер, который кажется мне очень большим и глубоким. Сейчас, в середине дня, он весь усеян детворой, все катаются с визгом на картонках, ледянках и санках.

Коварно опасных для стоящих и не ожидающих внезапного удара по ногам ватрушек еще не изобретено и не запущено в производство…

Не знаю, захочу ли я теперь здесь кататься, как раньше.

Да вообще, несоответствие моего тела моей голове меня серьезно пугает, как я буду чувствовать себя среди одноклассников? И какие чувства станут вызывать одноклассницы или девочки постарше? Раньше вызывали живой, неподдельный интерес, а как будет сейчас?

Не окажется ли этот интерес своеобразной формой этакой педофилии?

Вчерашний день с рыбалкой и шаровой молнией понемногу рассасывается в моей новой голове, а то, что я вижу вокруг себя, все более наполняется настоящим вкусом и цветом.

До какой же стадии дойдет мое вживание в тело подростка?

Я иду по верху парка, обхожу катающихся и на основном спуске вижу несколько смутно знакомых парней, но не подхожу к ним. Кататься откровенно холодно, поэтому я спускаюсь вниз, захожу сначала в овощной, где у меня когда-то стоял фотоотдел, рассматриваю страшноватые с виду овощи и фрукты советского плодоовощного агрокомплекса.

В самую старую часть города я решил не заходить сегодня, уже замерз порядочно. Кроме того, опасаюсь встретить тех же пэтэушников с группой поддержки возле кинотеатра или кафе «Дюны». Лучше я сегодня останусь в победителях за явным преимуществом, а там дальше посмотрим.

Поэтому возвращаюсь домой, по дороге навестив еще один универсам, тот самый, где мы со Стасом приноровились воровать конфеты. Конфеты лежат на месте, однако никакого криминального интереса предсказуемо не вызывают у меня.

Вечер провожу дома, размышляя над своей судьбой и выборочно рассматривая книги в книжном шкафу. Из особо интересного вижу «Черный обелиск» и «Трех товарищей», которые где-то по большому блату достал отец.

Слушаю его рассказы о прошлой жизни, задав сначала наводящие вопросы, потом мы ужинаем все вместе на крохотной кухоньке, смотрим черно-белый телевизор, какой-то неинтересный мне фильм.

Вечером я долго читаю книгу Ремарка в своей комнате при свете настольной лампы и внезапно меня осеняет.

Ведь почти все книги классика именно о нем самом, про его личную жизнь. Вот молодец, описал свое прошлое, немного сгустил краски и добавил интересного, пусть даже не совсем своего.

Если прочитать внимательно «На Западном фронте без перемен», кажется, что писатель пару лет провел в окопах, а на самом деле воевал всего полтора месяца до ранения и больше на фронт не вернулся.

Но впечатление создается именно такое, ощущение полной сопричастности к происходящему в окопах на протяжении долгого времени.

Это и есть писательский талант, с чем никто спорить не станет.

Кроме «Время жить и время умирать» и еще книги про концлагерь, все остальные – именно про него самого, насколько я помню.

Ну, еще про гонщика под вопросом, какое-то отношение к гонкам Ремарк имел, только я не помню точно уже, больше не спросить в Википедии и у Гугла.

В каждой книге свой любимый алкогольный напиток, заканчивает повествование он в Нью-Йорке русской водкой и этнически русской подругой Наташей, как высшей ступенью своей эволюции.

Что довольно символично после самой Марлен Дитрих.

Тоже своеобразный попаданец-беглец в совершенно новый для него мир широких авеню, белозубых ослепительных улыбок, кадиллаков и полного отсутствия войны вокруг. И эсэсовцы вокруг – только актеры в мундирах. Потом откладываю книгу, долго смотрю на темное окно, оглядываясь время от времени на сладко спящую сестренку. Мне требуется много, о чем подумать и много чего решить про свою новую-старую жизнь.

После этого беру сдвоенный листок бумаги, на нем пишу на всякий случай, если забуду, конспект того, что случится в будущем, знание которого мне поможет по жизни. Вдруг пропадет полностью моя память о будущем, когда сознание окончательно устаканится в теле, а на поверхность вынырнет мое подростковое сознание. Пишу долго, вспоминая почти по дням свою жизнь. Листок прячу в одну из книг на своей полке, у меня их там немного, всего пятнадцать штук.

Сегодня я успешно подрался, потому что внутри меня не прежний добродушный паренек, не умеющий отстаивать свою точку зрения, а взрослый и жесткий мужик, прошедший по жизни и Крым, и рым.

На самом деле, если с технической точки зрения – отстаивать свое достоинство мне не так сложно. Ведь я уже ровно три года, с середины пятого класса занимаюсь боксом, даже имею на ринге кое-какие успехи.

Год назад, в седьмом классе, я выиграл Всесоюзный турнир «Мирный атом», проводившийся в нашем городе. Выиграл очень легко, безо всяких проблем побил сначала какого-то парня из Москвы, в финале другого, носящего интересный титул – чемпион города Пикалево.

Не знаю, такой ли это город, чтобы хвастаться таким достижением, теперь у меня есть грамота за первое место в категории до сорока килограммов.

Да, всего до сорока килограммов, а в седьмом классе это не то, чтобы совсем маленький вес, но гораздо ниже среднего по классу.

Даже не так, просто одноклассники, довольно многие из них, начиная с шестого класса, обогнали меня по росту на одну-две головы и теперь весят по шестьдесят-семьдесят кило. Правда, почти все они ушли в специальный класс для дзюдоистов в соседнюю школу, я встречаю их не так часто, тем более проблем с ними никаких не имею.

Отношения вполне приятельские, правда, смотрю я на них сильно снизу-вверх.

Однако, сейчас в восьмом классе маленькие рост и вес, еще отсутствие тяжелого удара не то чтобы сильно отравляют мне жизнь, но тут есть над чем упорно поработать и исправить. Есть над чем попотеть и, возможно, поправить в своей новой жизни, наметить новые рубежи, к которым мне стоит стремиться.

В девятом классе я вытянусь до метра восьмидесяти в росте, стану выше среднего, но останусь очень тощеньким по фактуре пареньком, пусть и довольно жилистым. Даже на пятом курсе военно-морского училища моя будущая супруга с некой печалью во взоре томно говорила мне не раз, что из мужского у меня только шея и член.

А тогда я уже весил шестьдесят восемь кило, что тоже явно недостаточно для моего роста.

Она-то за свою крайне бурную биографию привыкла к более плотным мужикам на себе и рядом с собой, но на четыре года ее терпения на меня хватило, и за это ей отдельное спасибо.

Тогда я не понимал, что сделать, чтобы поменять ситуацию в свою пользу, но теперь знаю, что полгода упорных занятий, и мои мышцы понемногу раскроются на теле.

Еще, конечно, хорошее питание, теперь матушке придется готовить немного побольше для своего сыночка, который станет лопать за троих. И придется впахивать в зале бокса, в том самом ПТУ, на немногих имеющихся там силовых снарядах, не отлынивая.

Начну именно завтра, на каникулах тренировок у нас нет, зато тренеры открывают зал в двенадцать часов дня до шести вечера, так что мне будет чем там очень серьезно заняться.

Глава 4

Такая моя программа-минимум, то, что я придумал на скорую руку, чтобы вступить в будущую жизнь с более тяжелым ударом и повышенным весом для подтверждения солидности своих слов.

Не сказать, что без физического такого усиления в жизни не так нормально мне живется.

В принципе, драться вообще приходилось не часто, если не особенно обращать внимание на всякие случающиеся поводы.

Но вот если обращать, тогда придется в каждом новом мужском коллективе себя ставить, а что может быть проще, чем отвесить пару хороших плюх самому борзому наглецу?

Это в военном училище такое дело не приветствуется в принципе, а на новом пути к взрослой жизни очень даже жизненно необходимо окажется, в чем я уверен на сто процентов.

Тем более есть у меня знакомый парень, ничем не отличающийся от меня внешне. У него репутация драчуна и заводилы, хотя он даже боксом не занимается, просто характер у него ершистый и гонор задиристый имеется.

Весьма популярен среди сверстников и девчонок, а что мне еще требуется для чистого, незамутненного счастья в своем пятнадцатилетнем теле?

Пока в этом возрасте самый простой путь к успеху – немного драйва, девичьего внимания и уверенности в себе.

Ведь СССР спасать пока особо не с чем, помню только основные события, которые случатся когда-то впереди, нет у меня абсолютного послезнания, как почти у всех попаданцев в СССР.

Главное для меня – совсем не то, каким крепышом я стану через полгода, можно еще три месяца летних каникул туда прибавить, которые я проведу в деревне у любимой бабули, смогу провисеть там на самодельном турнике и отжиматься с отягощениями.

В прошлой жизни предки уговорили меня поехать к другим бабушке и дедушке на Украину, в этом году такого залета не случится точно, такая возможность даже не обсуждается. Теперь только к любимым дедуле и бабуле, я очень хочу их снова увидеть.

В общем, можно кое-чего добиться, работая над собой и своим телом беспощадно и постоянно.

Там еще симпатичная троюродная сестренка окажется, скорее всего, моя ровесница по возрасту. С ней–то я проведу первые уроки поцелуйного искусства, если в городе никого себе не найду. Да если найду – это же совсем другое дело и измерение, да еще местности совсем разные, так что не считается.

А найти, хотя бы для прогулок под ручку – очень желательно, тем более, с моим-то теперь подвешенным языком и пониманием женской логики не может не найтись какая-нибудь достаточно симпатичная девушка.

Главное изменение в жизни теперь состоит для меня в том, что я очень отчетливо понимаю – сидеть еще два очень долгих года при родителях и посещать среднюю школу мне точно ни к чему.

Корпеть на алгебре над логарифмами и прочими производными я не стану, они мне не пригодились в прошлой жизни, не пригодятся и в этой, знаю наверняка.

Как, в принципе, даже диплом инженера-электромеханика, специалиста по вооружению кораблей, не пригодился ни разу, а сколько пришлось стараться и потеть на экзаменах, отказывать себе в житейских удовольствиях из-за одной ошибки юности. Страшно представить, особенно для впечатлительного человека, с моим-то высоким уровнем фантазии.

Конечно, сейчас так мне все понятно. А тогда, в восемьдесят четвертом году, выбор будущего молодым пареньком после десятого класса с проявленными весьма средними способностями, в то простое еще время, когда никто даже не подозревал о скорой смене общественно-социального строя, оказался непростым.

Ну, кто-то, конечно, точно знал, что скоро социализм закончится, однако делиться такими откровениями с народом я отнюдь не спешу, да еще желания такого не имелось в принципе, подобное знание стоит держать в строжайшей тайне.

Я же, проштудировав список вузов Ленинграда, не нашел для себя ничего привлекательного, только одно заведение, институт киноинженеров, привлек мой взгляд на тот момент. Потом оказалось даже, что отчисленный из нашей системы может легко восстановиться именно в этом институте, тем более, на тот самый курс, с которого отчислен.

Больше, по рассказам бывших курсантов, нигде так не баловали нашего брата.

Я прямо как реально почувствовал, что самое стоящее место во всем Питере, если уж тебе так невтерпеж получить высшее образование и весело провести институтские годы.

Так что теперь размышлять над своей жизнью я буду уже в условиях полной осведомленности нашего будущего, моего и целой страны.

А изучение логарифмов пусть идет на хрен, бесповоротно и окончательно!

Нет, разок умение брать производные как-то спасло меня от пары на первом курсе нашей бурсы, на экзамене по высшей математике, все три вопроса на котором я успешно завалил. Не знаю, успел ли преподаватель посмотреть в мой послужной список, имеющийся на каждого экзаменующегося курсанта, или нет, двойкой за экзамен тогда весьма зримо попахивало, а ротный командир смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Как на члена сборной училища по боксу, который и так не ходит в наряды, не несет тяготы и лишения воинской службы в полной мере, не стоит в оповещении, а просто и беззаботно пинает свой детородный орган в спорткомплексе на мягких матах. Пока все остальные бегают на довольно напряженной зарядке и убираются в положенных местах.

За всю учебу, за все пять лет в училище, на зарядке я побывал всего один раз, и сразу понял, что такие высокие нагрузки мне очень не нравятся, честное слово.

Потом всегда, даже если родной спорткомплекс иногда не работал, обычно в начале учебного года или летом, я все равно исчезал из роты до подъема, просто шхерился в учебном комплексе, ожидая окончания всех этих процедур и построения на завтрак.

Производные я успешно взял, спасибо молодому преподавателю математики из нашей школы, которого мы звали созвучно имени и отчеству Бокал Стаканычем, который смог научить меня такому делу на твердую четверку. Так что вопрос с происхождением из рабочего класса и членством в сборной училища, возможно, так и оказался подробно не рассмотрен в тот раз преподавателем вышки.

Мое командное подводное училище оказалось довольно блатным заведением, даже оказался конкурс примерно в семь человек на место и кроме нахимовцев, военнослужащих, поступавших со срочной службы, национальных кадров из Киргизии, Армении и Узбекистана, спортсменов, успевших отметиться своими достижениями на кафедре спорта, как я, например, остальные поступившие почти поголовно оказались блатными детьми военнослужащих, имевших или еще имеющих непосредственное отношение к военно-морской службе.

Или просто очень умными, подготовленными парнями с тягой к той же военно-морской жизни.

То есть в основном тоже блатными, но уже по своим отцам. Отцы эти, конечно, не из рабочих и крестьян, а из сложившейся уже в Советском Союзе военной касты.

Из-за чего в нашей военной системе, декларируемой на самом верху, как Рабоче-крестьянская Красная армия, с почтением относятся к таким достаточно редким самородкам из настоящего пролетариата.

Нас во взводе оказалось таких всего двое, зато с нами учился еще парень из настоящего белорусского крестьянства. Единственный не только на нашу роту, но и, пожалуй, на весь поток в триста человек. Правда, он оказался близким земляком ротного командира и еще, как ни удивительно, обязательно женился на его дочери, умненькой ленинградской отличнице.

Впрочем, кэп даже свою племянницу пристроил за одного из наших залетчиков, редких талантов оказался человек. На своем, можно сказать, месте, хоть подкаблучник первостатейный по жизни, как я потом наглядно убедился.

Ну, это уже его личная жизнь, службу в роте он организовал, как часы, со своим немалым опытом ротного командира жестко всех построил и погнал вперед на мины обучения.

Слава богу, что я попал в другую роту параллельного потока, не к такому прошаренному умельцу. Наш кэп раньше служил при комендатуре на Севере, просто замечательно умел доводить почти до обморока залетчиков одним своим изменением тона голоса, но так натягивать вожжи управления своей ротой еще не умел.

Зато на начертательной геометрии, предмете, о котором я имел самое смутное впечатление, я был отловлен со шпорой и при этом сделал только одно задание из трех, вполне допуская, что и его порешал неправильно.

Поэтому с немалым таким основанием ждал первой двойки, , а когда во взводе было объявлено о четырех таких предновогодних подарках, заранее сильно загрустил. Приготовился принимать на повинную голову недельное сидение в училище в первом отпуске для пересдачи совсем непонятного и на хрен мне вообще не нужного предмета.

В итоге мою фамилию не назвали, это оказался один из самых ярких моментов счастья в моей прошлой жизни.

Однако преподаватели дополнительно отметили, что я не получил пару только за свое рабочее происхождение, чем я сразу же загордился перед остальными парнями во взводе.

Все же хорошо иметь изначально конкурентное преимущество из-за происхождения, отпуск теперь весь твой до последнего денька, да еще насчет остальных экзаменов гораздо более спокойно себя ощущаешь.

Вскоре я оказался не только с козырным происхождением из рабочего класса, членом сборной училища, но еще и членом бюро ВЛКСМ роты, получил полную индульгенцию заранее, так что никакие двойки на экзаменах больше мне не грозили от слова совсем.

Такая вот интересная политика у руководящей и направляющей силы нашего общества, честно говоря, меня очень порадовала своим настоящим классовым подходом. Все же есть что-то притягательное во всей этой истории и времени для настоящих представителей рабочих и крестьян.

Хоть где-то за простое происхождение, если не из служащих, дают что-то весомое, как настоящему гегемону. Ибо технические предметы я бы точно не сдал, если бы меня спрашивали серьезно, хотя закончил школу выше четырех баллов в среднем по аттестату.

Что же после этого говорить о национальных кадрах, почти не говоривших по-русски и о таблице умножения имевших такое же смутное понятие, как я о той самой начерталке. И про курсантов, поступивших в систему со срочной службы, давно уже забывших школьный курс, из которых, правда, половина все же закончила училище и разъехалась служить по флотам нашей необъятной родины, совсем скоро ставшей не такой уж необъятной.

Так что в военной системе учеба оказалась не так важна именно для меня, как правильное происхождение, дисциплинированность и отсутствие залетов, что как раз правильно характеризовало мое поведение. Умных парней у нас тоже хватало, их еще заставляли брать шефство над отстающими в учебе курсантами, также пролетая мимо увольнения вместе со своими подопечными в случае получения теми двоек.

Слава богу, такое закабаление по примеру римских легионов практиковалось не в нашей роте.

Не сказать, чтобы я оказался таким уж дубом в учебе, но технические дисциплины с трудом сдавал на тройки, потенциально близкие к двойкам. Ну, если честно, просто на двойки, откуда их легким движением руки превращали в проходные тройки.

Зато абсолютно необходимые для каждого настоящего воина-комсомольца предметы – историю КПСС, научный коммунизм и марксистско-ленинскую философию, она же МЛФ – всегда сдавал на твердые пятерки, как достаточно сложный Морской устав с тактикой ВМФ Советского Союза.

То есть оказался я по жизни настоящим, бескомпромиссным гуманитарием, так что никакие технические вузы, технари и прочие серьезные заведения меня теперь совсем не интересуют, от слова вообще. В этой истории я переберусь в Ленинград на пару лет раньше, чтобы избавиться от родительского присмотра и начать взрослую жизнь, согласно имеющимся у меня в голове мозгам и знанию будущего.

Ни в каком высшем заведении учиться не подумаю и сдавать математику тоже не придется ни разу, слава богу.

Кстати, даже на самый завалящий техникум время тратить не стану, ни к чему мне такое времяпровождение, я точно знаю. Останусь, скорее всего, даже без среднего образования, что совсем какой-то нонсенс по тем временам для ребенка из приличной семьи непьющих родителей.

Во всяком случае, в нашем благоустроенном городе, а что там творится в сельской местности и далеких городах – не знаю. Думаю, там таких товарищей хватает.

Впрочем, у самого сын даже среднего образования не получил, бросил техникум на третьем курсе, ушел сначала в официанты, потом в рекламщики. Теперь живет на Бали, учит полтора миллиарда индусов надежно и с гарантией выигрывать на ставках в онлайн-казино.

Очень расстрою отца своим выбором, я его большое разочарование прямо предчувствую.

Он сейчас мечтает меня в военное училище пристроить, как вышло в той жизни. Повелся я на его уговоры про большую зарплату подводников, про отдых по три месяца на юге, из них один обязательно в военном санатории.

У него, понятное дело, самого мечта имелась стать офицером ПВО и учиться в Минске, да не сложилось у бати из-за залета в самоволке, кстати, проведенной с моей матерью. Так он решил реализовать свою мечту на сыне, которому оказалось тоже интересно учиться в престижном заведении.

Именно в здании бывшего приюта принца Ольденбургского, где при кровавом царизме дети-сироты клеили спичечные коробки, где учились Валентин Пикуль и Виктор Конецкий и которое, что оказалось очень немаловажно, находилось всего в пятистах метрах от хорошо знакомого мне и уже родного Балтийского вокзала.

Только я знаю, что никакого смысла просиживать штаны в училище больше для меня нет, пять лет в казарме от настоящей жизни, от радостей взросления и девчонок в таком городе, как Ленинград, старательно прятаться.

Да и потом, года с девяносто второго, когда все могучее здание социализма рухнуло и раскатилось по кирпичикам, до двухтысячного примерно года военный народ станет очень печально в финансовом плане жить.

По-настоящему впроголодь, по рассказам парней и их жен, так что не мой это выбор в такое интересное для жизни время!

Да ведь прошел я уже этот период в прошлой жизни, спасибо альма-матер за все, что случилось со мной там, за школу жизни и возмужание, за симпатичную форму и плохонькую, но терпимую еду в курсантской столовой.

Только за то, как нас кормили в местах многочисленных практик и стажировок – благодарить не стану, почти везде трехразовое питание реально оскорбляло человеческое достоинство, иначе такое дело и не назовешь.

Однако преодоление тягот и лишений второй раз меня уже не очень интересует, с таким делом я и так отлично знаком на личном опыте.

В том же девяносто первом году я буду месячную зарплату подводника делать за один день, правда, достаточно тяжелого и нервного труда.

А когда выберусь челночить в Польше, то и до тридцати зарплат за недельную поездку будет выходить без проблем.

Вскоре я уснул на своем креслице, снятся мне первые в училище танцы, когда я, еще лысый первокурсник с завистью смотрю на шевроны четвертого курса, а все девушки в зале кажутся очень красивыми. Такие в платьях и на каблуках, со стройными ногами, как сейчас еще можно увидеть на танцах в синеокой Беларуси.

Утром родителей дома не оказалось, поэтому я, позавтракав как следует манной кашей, присматривал за сестрой до обеда, перечитывая Ремарка. Потом ушел по легкому морозу в здание профтехучилища на первую тренировку в новом году и в совсем новой жизни. Пришел в хабзай самым первым, поздоровался со вскоре куда-то убежавшим тренером и некоторое время хожу по залу, прикидывая, что тут имеется из гантелей. Штанга с блинами в наличии, правда, стойки для нее нет, значит, придется просить кого-то подавать гриф себе лежащему, есть несколько гантелей и еще тяжелые биты, чтобы стучать ими по грузовым шинам в качестве отражающего элемента.

Вот это – отличное упражнение для тренировки рук и плечевого пояса, я занимаюсь с битами, переходя на гантели или штангу. Через час тренировки кисти и локти отваливаются, однако я крайне доволен собой, регулярные занятия однозначно нальют мои руки тяжестью. Прошу появившегося приятеля по прозвищу Буратино подать мне штангу и работаю с одним грифом три подхода.

В общем, раскачиваюсь, как следует, после такой нагрузки нет смысла стоять на лапах, как мне предлагает тренер, поэтому я возвращаюсь домой, где плотно обедаю и ложусь поспать. Вскоре меня будит появляющаяся в дверях квартиры ревущая сестренка с огромной шишкой на лбу, и я вниз спускаюсь творить возмездие на нашу ледяную горку перед домом.

Кто сбил сестрёнку, мне рассказывают доброхоты, поэтому я нагоняю случайного виновника Варюшкиных слез в подъезде и некоторое время жестко воспитываю, пока сам не довожу его до слез.

Вот не помню, придут его родители к моим разбираться или нет?

Возвращаясь на горку, встречаю своего приятеля и однокашника Жеку Козлова, теперь радуюсь жизни вместе с ним до самого вечера, с опозданием вспомнив, что собирался прогуляться в старую часть города для полного ознакомления моей памяти с тем, что там имелось тогда.

Старую, потому что она застроена двух- и трехэтажными желтыми домиками, такими своеобразно отличающимися от остальной его части.

Договариваемся с Жекой завтра сходить в кино на двенадцать часов, даже не зная, на какой фильм, и я иду домой сушить обувь и куртку.

В нашем кинотеатре начинается завтра какой-то фестиваль иностранных фильмов, понятно, что все они для нас, простых советских подростков, как глоток свежего воздуха – то грудь женская мелькнет на экране, то настоящие ужасы показывают.

Что я отчетливо чувствую, так это то, что у меня нет очень уж большого расхождения между молодым телом и умудренной опытом головой, пока меня такая ситуация несказанно радует.

Нет никакой радости в том, чтобы смотреть на ровесников и интересующие их занятия с утомленным видом молодого старичка. Так от тебя самого все шарахаться начнут, из-за повышенной взрослости и занудности.

Я радуюсь новой жизни, прежнему телу и с удовольствием дышу морозным воздухом, слетая по хорошо укатанной ледяной горке на ногах.

На следующий день с утра чувствую, как пробуждаются ноющей болью мои руки и плечи, на их фоне мышцы груди стонут тихо и не назойливо. Сегодня придется дать отдых мышцам и тренироваться в перчатках, но уже после обеда.

Пока мы встречаемся с приятелем, то есть я захожу к нему и под нескончаемые советы его матери мы уходим из дома. Есть у нее такое пристрастие – очень переживать за сына, ведь его старший брат маленьким провалился в открытый люк на дороге после дождя и утонул. Поэтому за Жеку Татьяна Никаноровна переживает гораздо больше, чем положено, портит мне приятеля своей добротой и неустанной материнской заботой.

Морозы уже спали, поэтому до кинотеатра мы идем пешком, заходя на горку Белых Песков и пройдя котлован, снова возвращаемся на тротуар. Я помню, что раньше, гуляя с Жекой, мы часто нарывались на всякие недоразумения с местными пэтэушниками или дворовыми авторитетами, поэтому собираюсь начать его перевоспитание в моем теперешнем духе.

В принципе, Жека неплохо дерется, тоже отзанимался пару лет на боксе в младшей группе, но, к сожалению, он изрядно робок и сильно теряется от наглых наездов.

Впрочем, я тоже в бой не кидался раньше, пока меня конкретно не задевали, зато теперь хочу исправить эти недоразумения. Заодно Жеку перевоспитать, как смогу, на своем личном примере.

В «Современнике» дают классный японский фильм «Легенда о динозавре», и мы, отстояв очередь в кассу, радостно орем, то от страха, то от восторга.

Правда, зал кинотеатра заполнен целиком школьниками, на наших местах нашлась пара каких-то молодцов, наших ровесников, которых я сразу же поставил на лыжи. Они попробовали чем-то поугрожать нам напоследок, тогда я сразу заявил, что встречу их после сеанса и пересчитаю все зубы, чтобы даже не сомневались в моих боевых способностях. Уверенный тон заявления и злое лицо подействовали на сверстников, правда, Жека изрядно перепух от моих действий, как я вижу, поэтому не получает должного удовольствия от фильма, собираясь убежать пораньше от намечающихся проблем.

Даже пробует меня на такое малодушие уговорить, вот они, недостатки слишком плотной материнской опеки.

– Не вздумай, – шепчу я ему. – Я сам отлуплю обоих! – и я показываю приятелю черную гайку, зажатую в руке. – От нее удар в три раза тяжелее. Я уже отлупил двух пэтэушников вчера, можем сегодня их встретить, снова подеремся, если их больше окажется.

Жека, наоборот, от моих слов совсем не успокаивается и впадает в тревожный тремор, но нас никто не встречает после сеанса, потенциальные противники не успели найти группу поддержки, а против моей уверенности никакого оружия у них нет.

– Отлично! – Жека обрадовался не на шутку.

– Чего радуешься? Вот надавали бы им нормально, тогда есть повод. А так! – я разочарованно машу рукой.

Мы возвращаемся в кассу и покупаем билеты на вечер, на «Анжелику – маркизу ангелов», после чего направляемся в кафетерий «Дюны», где расположена блинная «Русский чай».

Полностью деревянное оформление блинной смотрится круто даже для меня, современного человека из две тысячи двадцатого года, а в те времена деревянные панели на стенах напоминают мне одно кафе в Хаапсалу, в общем, место по антуражу сравнимо даже с Прибалтикой.

За блинами стоит длинная очередь, встаем и мы, чтобы минут через двадцать ожидания взять мне пару с клубничным джемом по двадцать восемь копеек и пару со сметаной за двадцать шесть. Жека жмется на деньги и берет себе только одни со сметаной, из напитков выбираем сладкий чай, зато я выпиваю сразу два стакана.

Экономить родительские деньги я больше в принципе не собираюсь, знаю, что случится в не таком уж и далеком будущем. В какой мусор превратятся эти бумажки через десять с небольшим лет.

После пиршества мы гуляем мимо магазина «Балтика», где решилась судьба моей семьи в суровом семьдесят первом году. К тому времени у моего отца созрела настойчивая идея покинуть патриархальный город на Волге и перебраться поближе к местам, где он служил в армии.

То есть в Ленинградскую область.

Настолько настойчивая, что разговор между родителями даже шел о разводе достаточно крепкой до этого момента семьи. Он у меня вообще такой, достаточно непоседливый, любит путешествовать, только почему-то по разным местам работы, а не по курортам и странам, в отличие от меня.

Именно путешествовать, как настоящий советский человек, за новой работой и свежим трудом.

Я буду учиться в девятом классе, когда батя укатит за длинным рублем на Дальний Восток, пропадет там на целый год, пытаясь устроиться на плавбазу или еще куда. После его возвращения в семье появится цветной телевизор за семьсот рублей и много фотографий из разных общежитий с однообразными мужскими коллективами.

Мне-то очень понравилось тогда жить более-менее самостоятельно, только присматривать за сестрой, мать возвращалась с работы к семи вечера уставшая, только успевала приготовить нам еды на завтра.

Без отцовского контроля жилось просто отлично, даже двойка по алгебре в четверти не испортила мне настроения.

Глава 5

В основном такая идея у отца созрела по сугубо меркантильным причинам, кроме имеющейся любви к перемене мест.

Потому что в трех местах Ленинградской области, как он доподлинно узнал, начались всесоюзные стройки, и чтобы заманить дефицитный нынче рабочий класс, там в ускоренном порядке раздают квартиры, чего совсем не наблюдается в таком месте, как патриархальный город на Волге, весь усеянный маковками церквей.

Приятели отца с часового завода и через тридцать лет, во время нашей поездки на родину, еще далеко не все оказались живущими в своих квартирах, многие продолжали перебиваться с семьями в бараках, как в конце тех же шестидесятых.

Вот именно такая понятная каждому советскому человеку мысль – получить благоустроенную квартиру и перебраться поближе к Ленинграду, как огромному городу и колыбели советской цивилизации из волжского, скажем прямо, захолустья послужила основой переезда моей семьи на северо-запад нашей необъятной Родины.

Да еще у детей всяко больше шансов окажется в колыбели Октябрьской революции на достойную жизнь.

Спасибо отцу за такую идею: жить рядом с Ленинградом в современном городе атомщиков – очень правильная мысль оказалась по сути своей.

Не сказать, чтобы отца и нашу семью измучил квартирный вопрос, ибо, несмотря на свою молодость и недолгий стаж работы шлифовальщиком на часовом заводе «Чайка», он успел там закончить техникум и даже выстроить кирпичный дом на высоком берегу притока Волги.

Отец так и не признался, как у него такое получилось, рассказывая что-то о денежном пособии молодой семье и ссуде на стройку в размере семисот рублей, полученной от часового завода.

Однако, откуда вообще взялись сильно дефицитные в то время кирпичи, цемент и прочее добро для постройки частного дома?

Про это молчит, как рыба об лед.

Молодая семья получила участок на берегу реки, сначала построила маленькую сараюшку, где я прожил полгода во младенчестве, и за пару лет выстроила кирпичный дом нормального размера, при небольшом денежном участии со стороны родителей жены, а именно ста рублей, подаренных на покупку крыши дома.

Дед у меня оказался довольно прижимист на деньги, я же пошел в него, пусть все же не до такой степени.

Зато бабушка моя, мудрая женщина, любила тратить найденные в доме заначки деда и обзывала мужа редким именем – Скорпионом Мардарьевичем.

Дед, кстати, хоть и отвоевал все четыре года и был ранен под Ленинградом, оказался не очень доволен советской властью, ибо в семнадцатом году служил как раз в Петрограде мальчиком при лавке.

Перспективную и интересную работу пришлось покинуть после революции, чтобы вернуться обратно в унылую деревню.

Отец несколько раз упомянул, как совсем не пьющего, редкого такого кадра для российской глубинки, его поставили после окончания технаря на должность инженера в шлифовальном цеху часового завода. Заведовать в том числе распределением спирта для всевозможной протирки, именно наличие жидкой валюты помогло ему построить дом.

Правда, данное обстоятельство уже подразумеваю я, по мере своей современной испорченности, но до сих пор с этим утверждением не соглашается он сам.

Впрочем, отец, как глубоко советский человек, до сих пор побаивается незримой руки ОБХСС и старается про такие удачные комбинации в своей жизни не распространяться никому, даже родному сыну и даже через сорок прошедших лет.

Еще отец ссылался на полное отсутствие продуктов в магазинах захудалого уездного города, возмущался, что все колхозные урожаи уходят в ненасытную Москву, а на сорокатысячный город в день выделяется всего триста литров молока, которые, конечно, не доходят до покупателей в магазинах.

Может, так оно и было, только ведь смягчающие обстоятельства в деле имеются.

Чтобы отец ни говорил, наличие родителей жены в шести километрах от города, а у них целой коровы, теленка, овец, куриц и множества кроликов в клетках, снижает уровень правды в его словах.

Уж недостатка молока, мяса, сметаны и творога лично нашей семье можно было точно не опасаться.

Только успевай носить от хлопотливой бабушки дары деревенские в город полными корзинами.

Всего скорее, отец все же откровенно признается, что построенный без должного опыта дом оказался очень холодным, поэтому его приходится зимой топить не переставая.

Естественно, прожив в нем пару лет, он предложил матери искать новое место для жительства, а дом взять да продать.

Очень уж ему захотелось получить благоустроенную квартиру с горячей водой, газом и настоящим унитазом с подведенной канализацией, еще почти бесплатным отоплением от горячих чугунных батарей.

Дело чуть не дошло до развода, но родители все же собрались вместе, продали за немалые по тем временам девять с половиной тысяч тогда еще полновесных советских рублей недавно построенный дом и выехали на поиски лучшей доли.

На выбор перед ними оказалось три места жительства – маленький город Подпорожье почти в трехстах километрах от Ленинграда, не знаю уж на что там собирался польститься отец. Кириши с его нефтекомбинатом и ядовитым дрожжевым заводом в ста пятидесяти, еще самый ближайший к Ленинграду город при атомной станции в восьмидесяти километрах.

Поехали сразу в самый ближний, куда уже ходит электричка, тут уже дошли до первого в активно строящемся городе магазина «Балтика».

После минутной экскурсии и потрясенного лицезрения прилавков мать сказала, как отрезала, коротко и сурово:

– Остаемся здесь жить!!!

Пять видов вареной и полукопченой колбасы, имеющихся в продаже, а также свободно отпускаемые труженикам оранжевые апельсины по два килограмма в одни руки потрясли ее, не избалованную прежде такими натюрмортами, душу советского человека до предела!

Через год получили две большие комнаты в общежитии, еще через год – двушку на окраине города, жилье и правда раздавали в те времена довольно быстро.

Единственно, для этого отцу пришлось перейти с места хорошо оплачиваемого рабочего-монтажника на в два раза меньше оплачиваемую должность мастера участка, согласно полученному образованию и желанию начальства.

Можно еще было взять трешку на выбор, но она оказалась расположена на первом этаже в угловой квартире, поэтому отец отказался в пользу двушки на третьем этаже.

Поэтому я жил до поступления в училище в комнате вместе с сестрой и ничуть об этом не переживал. Даже не знал, что не очень-то и хорошо разнополым детям вместе проживать, таким неизбалованным я оказался, впрочем, как весь остальной советский народ.

Поэтому я с интересом осматриваю помещение магазина, ведь за эти десять лет тут ничего особо не изменилось, с семьдесят первого по восемьдесят второй год. После этого мы возвращаемся пешком домой, билеты на «Анжелику» лежат в кармане, я собираюсь на тренировку, пусть все мышцы сильно болят.

Как-то я нагрузил их несоразмерно своему щуплому телу, но, сжав зубы, я продолжаю активно разминаться и стучать кулаками в шингартах по груше.

– Игорь, ты какой-то сильно настойчивый стал, – замечает тренер, когда видит меня второй день подряд в зале.

– Да, Юрий Кузьмич, буду ходить каждый день на каникулах, пока время есть, – отвечаю я ему.

– Решил чемпионом СССР все-таки стать? – интересуется он.

– Думаю еще, – отвечаю я с солидным видом, как будто это плевое дело для меня.

Парни рядом смеются.

Нет, чемпионом становиться я не собираюсь, кое-какие данные у меня есть, каких-то нет, самое главное – нет желания провести в ринге долгие годы, чтобы, может быть, стать мастером спорта, одним из многих сотен в СССР.

Для гарантированного поступления в достаточно блатное военно-морское училище мне вполне хватило первого взрослого разряда в разрядной книжке и пары имеющихся грамот за первые места на соревнованиях.

Еще семнадцати баллов на вступительных экзаменах в лагере для абитуриентов, но тут уже преподаватели сами подталкивали меня в спину и исправляли ошибки, находя мою фамилию в списках одобренных на поступление спортивной кафедрой.

После тренировки возвращаюсь домой и, плотно поужинав, захожу за Жекой.

Сегодня я взвесился, весы показали сорок шесть кило; учитывая плотный перекус блинами, вешу я примерно сорок пять килограммов, этот результат меня не радует совсем.

– Необходимо набрать к концу учебы хотя бы пятьдесят кило, а лучше пятьдесят два, и чтобы это оказались настоящие мышцы, которым необходимо расплодиться на моем теле, – ставлю я себе задачу на ближайшее полугодие.

Возле кинотеатра встречаем пару наших одноклассников и дожидаемся, болтая на разные темы, начала сеанса вместе, вместе погружаемся в интересный мир французской жизни не знаю какого века, с ее галантной любовью и шпагами. Насколько я помню, все эротические и откровенные сцены из фильма вырезаны для проката в Советском Союзе, оставлены только легкие намеки, но нам хватает только этого, в нашем-то уже фертильном и пубертатном возрасте.

После фильма идем с Жекой домой, громко обсуждая увиденное и едва прикрытые прелести Анжелики, догоняем пару каких-то девчонок, тут я делаю первый в новой жизни и вообще жизни моего нового тела подход типа пикап.

Слышу, что девушки обсуждают просмотренный фильм, сам, присмотревшись к ним и признав достаточно симпатичными, предлагаю заняться обсуждением фильма вместе:

– У меня есть знакомый, который смотрел его во Франции, – безапелляционно заливаю я. – Так он говорит, что у нас полфильма вырезали., а сама героиня больше голышом там бегает, чем в одежде.

Смелое и провокационное заявление вызывает интерес у девчонок, несмотря на общее нежелание обсуждать с незнакомыми парнями интересное кино. Да еще моя ссылка на знакомого из Франции, не у всех советских людей есть знакомый, который лично побывал в этой самой невиданной Франции.

Жека с ужасом слушает мой треп, ожидая немедленного разоблачения, он-то знает, что о таких знакомых я никогда не упоминал. И вообще, раньше никогда не вел себя так смело, заговаривая с девчонками на улице или активно пытаясь отлупить кого-то.

Да, я в этом возрасте робел для таких подвигов, но сейчас могу себе позволить весело разглагольствовать на взрослые темы. Ведь в них я разбираюсь в сотни раз лучше, чем в своем восьмом классе, да еще увереннее в себе я тоже примерно во столько же раз.

По дороге я узнаю, что девушки учатся в четвертой школе, в восьмилетке, единственной в нашем городе, и зову переходить их в нашу третью, обещая всяческую поддержку на новом месте.

Вижу, что разговорчивость и уверенность привлекают внимание к моей веселой болтовне одной симпатичной и одной прямо красивой из наших спутниц.

Так, разговаривая, мы доходим до дома, где живет одна из девушек. Я пока даже не знакомлюсь, не пытаюсь узнать имена, просто предлагаю встретиться завтра в том же кинотеатре на новом фильме, обещая купить билеты заранее.

Девчонки мнутся, но не говорят ни да, ни нет, недоброжелательно посматривая на мнущегося в сторонке Жеку, я особо не настаиваю на своем предложении, и мы расходимся с ними.

Едва мы отходим, Жека шипит на меня и заверяет, что не пойдет со мной завтра никуда. Я его хорошо понимаю, сам таким робким и стеснительным казался в его возрасте и просто не понимал, о чем разговаривать с противоположным полом.

А идти рядом через весь город и молчать – ну так себе занятие, я над собой такое насилие точно не вынесу теперь. Да еще возможная встреча со страшными пэтэушниками, мечтающими об ужасной мести именно мне, приводит в трепет моего приятеля, до нервных колик опасающегося таких страшных сюрпризов.

Просто я сильно изменился и заново составляю свою юношескую репутацию, хорошо понимая, что она немного запущена в моем конкретно случае.

Не хочет Жека, позову Стаса, он сразу же согласится, узнав о вероятной встрече с симпатичными ровесницами из соседней школы.

Поговорить он и сам мастер, да еще с моей серьезной поддержкой точно не струсит кого-то побить или хотя бы постоять рядом. Хорошая такая природная наглость у него присутствует, теперь я смогу поддержать разговор или ответить на какой-то наезд сверстников или даже кого постарше.

Уже поздновато получается по времени, когда открываю дверь в квартиру, мать ворчит, что я слишком загулялся, поэтому я сразу же ложусь спать.

День прошел сегодня очень насыщенно и интересно, понемногу привыкаю к новой жизни и еще ни разу не проговорился про свое знание будущего.

Ну, этот рассказ про придуманного знакомого из Франции и вырезанные эротические кадры из фильма – можно не считать за что-то такое важное.

Все же не тридцать седьмой год на улице, и стать французским шпионом мне не грозит, вот в те суровые годы – оказалось бы очень даже легко.

Которые все же проходят, но на смену им идут еще более трудные.

Только рассказали бы девчонки родителям про такого знакомого и все, черный воронок уже выехал за хвастунишкой, а потом усталые следаки быстро выбили бы признание в шпионаже в пользу Антанты.

Правда, тогда уже я сам пробивался бы к товарищу Лаврентию Берии со своим знанием истории и точно записался бы в спасители страны.

Шиш бы германским нацистам, а не блицкриг!

Утром я сплю долго, а проснувшись, вспоминаю вчерашний день, анализирую, что в нем оказалось правильно сделано, а что не очень.

И как вообще соотносится взрослая голова с подростковым телом?

«Хорошо соотносится, насколько я что-то понимаю, интерес к сверстницам присутствует, пусть не такой искренний, как раньше. В общем-то, все вышло нормально, только Жеку немного перепугал своей бескомпромиссностью в стычке и смелостью в разговоре с противоположным полом», – признаю я.

Потом завтрак, и я сижу дома один, Варюшку отвели вчера к сестре матери в гости, там она останется на пару дней.

У моей тетки один сын, сейчас на флоте служит срочную, она всегда рада повозиться с племянницей.

Так получилось, как только отец устроился на работу в новом месте, перспективном на раздаваемое государством жилье в виде отдельных и благоустроенных квартир, он со временем подтащил из того же волжского города своего младшего брата с молодой женой и второго, самого младшего, пока одинокого по жизни, зато моего крестного.

У матери же в рыбацкой деревне в сорока километрах от города живет старшая сестра, вышедшая замуж за местного жителя.

Таким образом она первая уехала из колхоза, найдя дядю Юру, настоящего финна-ингерманландца, которого даже фашисты отправили работать в Финляндию по этническому признаку во время оккупации.

И проложила в определенной степени путь моей матери.

Та тоже не захотела провести единственную и неповторимую молодость в тяжелом ежедневном, да оплачиваемом пустоватыми трудоднями, труде в своем колхозе под волнующим названием «Новая жизнь». Да еще парни местные деревенские ей не нравились как-то совсем, в неполные шестнадцать лет она смогла уехать к старшей сестре, где и получила официально паспорт.

Смогла, таким образом, легализоваться в стране победившего пролетариата и ему союзного крестьянства, которое само находилось в таком сомнительном правовом поле, что не может свободно ездить по стране, не имея паспорта на руках, даже останавливаться в гостиницах тоже. Вынуждено получать справку для выезда в сельсовете каждый раз, когда есть нужда. А правление может такую справку и не дать, когда уборочная страда или если просто плохие отношения сложились с руководством.

Паспорта же вообще выдают очень тяжело и без всякого восторга, хотя право такое у колхозников имеется.

Однако, у колхозников право имеется, а у председателя колхоза ядреный шиш, который он регулярно демонстрирует навострившим лыжи к новой легкой жизни в городе.

Поэтому мать не стала ничего просить, а просто уехала со своей матерью, моей бабушкой, к устроившейся уже в жизни сестре, там по имеющемуся блату через родню ее мужа в местном сельсовете получила необходимую справку для оформления паспорта, как иждивенка, ухаживающая за своей маленькой племянницей.

Хотя дед предлагал ей купить наручные часы, чтобы она осталась с родителями, но матушка в колхозе не захотела жить, даже с часами на руке. Искала место для жизни получше и нашла.

Зато потом мать перевезла в Ленинградскую область свою среднюю сестру, у которой не заладилась жизнь в волжском городе с мужем, любящим залить за воротник, как все местные мужики.

В итоге средний брат отца с семьей живет в соседнем доме с нами, младший в общежитии также недалеко пристроен, сестра матери в пятнадцати минутах ходьбы и только ее старшая сестра в сорока минутах езды на автомобиле по берегу Финского залива.

Зато постоянно привозит нам упаковки вкуснейшей копченой салаки в деревянных коробках и прочие деликатесы из колхоза-миллионера «Балтика».

Иногда приезжает в большой город с улучшенным снабжением закупиться необходимыми вещами и продуктами, благо, зарплаты в колхозе рыбаков очень солидные, правда, ходить по Балтике на траулерах или разделывать рыбу на своем заводе – очень тяжелый труд.

Наглядный пример поговорки – рыба ищет, где глубже, а человек, особенно советский – где жить лучше!

Тогда казалось, лучше вот так, остаться жить в очень симпатичном городе на берегу Финского залива, лауреате премии РСФСР по архитектуре, со снабжением на уровне Ленинграда и Москвы.

В принципе и сейчас нет никакого разочарования, город ухоженный и благополучный, пережил непростые годы лучше других, еще становится краше каждый день.

Но у меня такое ощущение, что я возвращен в свое тело подростка судьбой или богом, чтобы что-то исправить в окружающей меня жизни. И теперь я все утро пытаюсь понять, что знаю такого, что поможет моей стране или отдельным людям.

Конечно, про то, что СССР обречен, я знаю очень хорошо, однако, знаю и о том, что все не так просто с его спасением.

Ведь обречен он своими правителями, той самой элитой, которая решает судьбы страны, что бы про это ни говорили демагоги и как бы ни мечтали идеалисты повернуть время вспять.

Ничего практически не изменить в жизни огромной страны, можно только себе и своим родным немного соломки на будущее постелить и все.

Еще знакомым помочь, но вопрос очень сомнительный и сложный по исполнению, выступать перед малознакомыми людьми, как настоящий оракул, этакий предсказатель будущего…

Есть у меня сейчас одноклассник, Мишка Милешкин, про которого я помню, что утонет он на заливе то ли в девятом, то ли в десятом классе, сообразно курсу своего ПТУ.

«И что, так подойти к нему и сказать, не купайся, Миша, в глубоком месте, пока свое училище не закончишь? Да ну, бред получается», – понимаю я.

Интересовался темой распада СССР я лично, много читал, да ведь сам в этот момент присутствовал в стране, видел все своими глазами. Не скажу, что как-то при этом переживал, сначала ушли литовцы и остальные прибалты, потом начался парад суверенитетов, уже в конце разошлись три братские славянские страны.

Кто кого из бывших братских республик кормил – тогда особо не интересовались, по магазинам я мало ходил, когда ездил к другой бабушке на Украину, хотя мог бы заметить, что там со снабжением дело обстоит получше.

События закручивались и разворачивались все быстрее, жизнь становилась труднее, пустые прилавки магазинов наглядно показывали людям, что в стране все идет не так. И давно назрела необходимость что-то сильно поменять.

Поэтому готовить покушение на Горбачева или высших членов партии нет смысла никакого. Они просто выполняют массовое желание своей номенклатуры стать по-настоящему богатыми людьми и не стесняться этого.

Поделить общественное в свою пользу, пока абсолютная власть твердо удерживается в руках, а потом все нажитое легально передать детям.

Впрочем, своим детям и внукам наши вожди первыми разрешили приобщиться к свободной торговле с капиталистическим миром, создав в июле восемьдесят шестого года «Центры научно-технического творчества молодежи», где те могли абсолютно легально самыми первыми попрактиковаться в распродаже Родины и зарабатывании миллионов вместе с обналичиванием.

Еще ведь обманут жестоко кремлевских мечтателей хитрые капиталисты, как и положено сладкоголосым павлинам.

Только их мечты все равно сбылись, до сих пор в провинции до семидесяти процентов денежных потоков контролирует бывшая партийная, комсомольская и хозяйственная советская элита.

Да ведь сам я, прислушавшись к себе, не хочу заниматься таким неблагодарным делом.

Глава 6

Так, а что же еще я могу сделать полезного для страны и родных?

Начиная с восемьдесят второго года? Имея знания о будущем? Только, не слишком четкие, честно говоря.

В общем-то все помню, но вот в частности, по привязке к месяцам и годам – почти ничего.

К такому попаданию в свое прежнее тело я не готовился, теперь могу вспомнить только очень немногое из того, что происходило в те времена, названные справедливо годами позднего застоя.

«Как назло, ноутбук с закачанными по дням файлами не провалился с моим сознанием вместе, да еще не имелось у меня такого, как нет подробного конспекта с теми событиями, на которые я могу повлиять».

Все, что помню про этот год – только то, что в начале ноября умрет бессменный генсек КПСС, товарищ Леонид Ильич Брежнев, при мудром руководстве которого страной прошла вся моя жизнь, то есть вся эта новая жизнь.

«Еще, где-то перед майскими праздниками в восемьдесят шестом году взорвется реактор на Чернобыльской АЭС, у нас на станции такая же ситуация случилась в семьдесят пятом году, как я помню. Но вывезла тогда судьба людей и город, да и всю страну тоже, реактор разгоняли, а не глушили, как на Украине, – говорю себе.

В общем, негусто так я могу вспомнить про этот год. Но есть чем отца с матерью удивить, чтобы они максимально серьезно отнеслись к моим словам о будущем. Выступить в роли оракула, которому ведомо во снах неведомое, таким образом добиться внимания к своим словам, желаниям и поступкам.

Начну, пожалуй, именно со смерти генсека, полуторагодового правления следующего по списку Андропова, еще одного годового правления Черненко и прихода к власти Горбачева в восемьдесят пятом году.

За эти два с половиной года родители окажутся абсолютно убеждены в том, что мне снятся сны-предсказания, которым необходимо следовать, как программе построения коммунизма.

И поэтому с деньгами придется расставаться, пока они чего-то стоят, а не держать очень уж долго в зажатом кулачке, чтобы, разжав его, увидеть на ладони только пепел от несбывшихся ожиданий.

Хотя они у меня такие упертые в своем мнении люди, однако посмотрим, как все получится.

Пробыв в раздумьях на Варюшкином диване пару часов, я решил взять перерыв в блужданиях разума и позаботиться о культурной программе на сегодня. Пора заняться личной жизнью, теперь я точно гораздо раньше перестану быть девственником.

Не придется ждать того памятного похода в общежитие фабрики «Веретено» в день своего рождения, вместе с опытными старослужащими товарищами, которые обо всем договорятся за меня с одной рыжеволосой нимфой.

Оторвавшись от сладких воспоминаний, звоню Стасу и сразу же договариваюсь на поход в киношку сегодня вечером. Тем более, многообещающе рассказав о вчерашней встрече и намекнув, что продолжение знакомства возможно вполне. Девчонки ничего так и не пообещали, не повелись на мои сладкие речи до конца, да еще унылый вид моего приятеля Жеки их отпугнул. Уж больно он с несчастным видом стоял рядом, опасаются еще поэтому, что я продолжу им его сватать.

Нет, со Стасом окажется гораздо легче с ними ближе познакомиться.

Что особо приятно, обе симпатичные такие, серьезно выше среднего, есть за что пободаться с конкурентами и утереть нос однокашникам.

И одноклассницам тоже немного.

Тем более, Стас совсем другое дело, этот и меня заболтать может, недаром мы с ним первые устроили, если так можно назвать с юмором, притон для школьников и школьниц на квартире у нашей одноклассницы. У нее родители куда-то надолго уехали, оставили достаточно безответную девчонку одну жить в отдельной квартире, а Стас про такую возможность быстро узнал.

Тем более, ее дом-точка находился ровно между нашими пятиэтажками, поэтому сам бог велел использовать такое выгодное местоположение для сборищ с заигрываниями в сторону противоположного пола.

Первые стали собирать парней и девчонок на встречи без взрослых еще в восьмом классе, когда, вернувшись с летних каникул, совершенно внезапно обнаружили, что некоторые одноклассницы разительно прекрасно изменились за это время, за всего-то три летних месяца.

Можно, конечно, приметить, что они повзрослели и стали сильно женственнее, но, самое главное оказалось именно в том, что у некоторых сильно прибавилось фактуры за пазухой, поэтому они вдруг превратились в притягательных красоток для наших внезапно ставших пытливыми глаз.

Те же, кто не смог нас поразить своими новыми формами, так и остались только обычными одноклассницами, не больше, даже просто откатились в самый низ рейтинга и понятного интереса.

Такая вот метаморфоза с нами случилась, поэтому вскоре мы предложили собравшимся начать играть в довольно завлекательную игру под названием «бутылочка». Когда заманили в гости еще пару одноклассниц, как раз повзрослевших больше остальных, и одного нашего приятеля, которому одна из них серьезно нравилась.

После нескольких неудачных попыток бутылка из-под шампанского, запущенная рукой этой девушки, уверенно показала на меня, мы вышли из комнаты, чтобы предаться наедине поцелую. Жаркого поцелуя, правда, не случилась, приятель Паша громко требовал от меня не срывать первые покровы невинности с его пассии, а пассия, этакая проказница, не дала себя обнять, блюдя ему определенную верность, затем игра как-то заглохла.

Потом желающих терять свою репутацию в такой сомнительной компании девушек больше не нашлось, при том, что ничего особенно интересного не случилось.

Так что мы оказались первопроходцами в изучении взрослых отношений, только спалились в такой области, но, образно говоря, так и не попробовали ничьих персиков. А репутация у нас серьезно просела среди одноклассниц, как у весьма озабоченных мальчиков, поэтому придется работать и собирать нектар теперь на чужих полянках, рискуя нарваться на неприятности.

Впрочем, теперь я нарвусь на них с удовольствием, собираясь и дальше драться по первому поводу. Удары у меня, конечно, довольно легкие, зато пробивать я могу их часто и умело. А любой удар кулаком по голове, даже самый слабый, отзывается весьма чувствительно даже в самой пустой емкости на плечах, просто так не проходит для того, кого бьют.

Сам лезть ни к кому не стану, зато любые наезды встречу в штыки и отплачу сторицей.

Вскоре я переварил обед, отдохнул и собрался на тренировку, пришел в здание учебного корпуса ПТУ, где проходят занятия.

Еще показалось мне, что где-то около входа мелькнули лица тех парней, которые стреляли денег в Андерсенграде, получили взамен от меня тумаков, однако я уже прошел в длинный коридор, ведущий к залу, поэтому не стал оборачиваться.

Они меня точно рассмотрели, одет-то я все так же, могут теперь попробовать отомстить за ту пару плюх, отхваченных так внезапно от малолетки, да еще школьника, что выглядит уже совсем вызывающе для реальных птушников.

«Ну, я в принципе знал, на что иду, поэтому и переживать поздно, пора позаботиться о том, что может произойти после тренировки», – говорю себе.

В этот раз снова стучал битами по баллонам, поднимал штангу на лавке и качал трицепс гантелями, старался изо всех сил, тренер снова удивился моему энтузиазму. Даже с грифом поприседал, чтобы прокачать ноги и закончил тренировку, как раз, когда появился реально местный авторитет среди всех пэтэушников, учащийся второго курса Саня Кирпонос.

До этого я собирался покинуть спортзал обязательно с толпой приятелей, чтобы не нарываться одному на неприятности, но Саня мне тоже очень нужен.

Его-то я жду с понятным нетерпением для решения наметившейся проверки на вшивость при выходе из зала. Да и вообще, с таким парнем лучше заранее договориться еще на берегу, как я могу прикрыться его славным именем в особо трудных ситуациях.

Крепкий и симпатичный парень, занимается не так давно, но уже закончил пару боев быстрыми нокдаунами в своем немалом весе, поэтому я решил поговорить с ним заранее, предугадывая назревающую проблему.

Вообще, стиль его боев теперь напоминает мне раннего Тайсона: прорваться поближе к противнику и с одного из мощных крюков уложить на настил ринга или отправить переживать нокдаун на своих ногах.

– Саня, разговор к тебе есть, серьезный, – я дождался, когда он утомится и перестанет охаживать грушу.

– Чего тебе? – парень ко мне хорошо относится, поэтому я думаю, что не откажет в поддержке.

– Тут случилось кое-что у меня. Пара хабзайских попробовала денег стрясти в Андерсенграде. Я им по разку отвесил и все, им хватило. Если соберут своих толпу, на тебя можно сослаться? – сбивчиво объясняю я.

– Кто такие? – заинтересовался Саня.

– Молодец, что отвесил, – похвалил он меня.

– Да первый курс, салаги какие-то… – я сделал такой неопределенный жест, как будто сам сильно старше.

Ну, я сам гораздо старше, однако не стоит совсем лезть на рожон, я все же не девяносто кило сейчас вешу, а просто маленького роста паренек, которого вряд ли по внешнему виду кто испугается.

Да еще не положено пэтэушникам получать люлей от школьников, это все хорошо знают. Только совсем наоборот приветствуется такое дело среди великовозрастных балбесов…

– А, ссылайся! – первый курс Славу совсем не колышет, как, впрочем, и все остальные.

Даже те, кто старше на год, не захотят с ним связываться всерьез.

Он снова занялся грушей, я же пошел мыться и переодеваться уже с относительно спокойной душой.

Ну вот, как я прямо предчувствовал, меня уже ждут на выходе трое – двое тех самых побитых мной парней и кто-то постарше, ну, очень такой здоровый и плотный парень. Я ему просто по плечо ростом, даже ниже немного.

Я не помню, чтобы пэтэушники цеплялись к проходящим мимо них в зал бокса подросткам, но тут такой случай, что мне придется по любому ответить за нанесенные удары.

Вон у того, который повыше ростом, даже заметный синяк имеется на скуле, куда врезалась сильно утяжеленная гайкой рука.

Дорогу на крыльцо мне за пару шагов до дверей перегородил здоровяк, а потерпевшие унижение парни дружно встали с боков.

– Чего надо? Не подаю, я же сказал! – понтуюсь я сразу, кивая в сторону того, который с синяком.

Не собираюсь ждать, чего мне там предъявят, сразу поднимаю ставки наглым поведением.

– Ты чего такой борзый, школьник? Давно не обсирался? В руках у дяди? С какого это хрена ты моим друзьям по голове полез бить? – начало тоже такое традиционное от здоровяка.

– Заступника себе нашли? Сейчас потеряете! – продолжаю гоношиться я, присматривая за руками здоровяка.

Не хочется пропустить внезапный удар от такой туши, можно сознание потерять на раз.

– Жалеть, что ли, попрошаек всяких? Если мало, пусть еще попросят, добавлю сразу! – довольно громко ответил я, показывая, что совсем не испугался здоровяка по внешнему виду, как настоящий боксер, пробитый на всю голову.

Хотя главный боец в этой команде выглядит очень солидно, килограммов на семьдесят потянет, не меньше, и выше меня на полторы головы.

– Со мной поговоришь сначала, если смелый такой! Пошли! – подтолкнул меня крепыш в сторону кустов, растущих недалеко от крыльца учебного корпуса.

Сразу руки распускать побаивается, недалеко вахтерша сидит и присматривает за порядком. Пришла пора выкладывать заготовленный аргумент, ведь уже конкретно так запахло групповым нанесением побоев моему юному организму.

– Ну, стукачи! Попадетесь мне еще! Одни и в темном переулке! – грожу я сладкой парочке, переходя на приблатненный сленг.

Вижу, все задиры немного удивились, такой мелкий ростом парень перед угрозой здорового детины не стушевался и продолжает демонстрировать стойкость, да еще обещает отомстить зачинщикам прямо здесь.

Реально оборзевшим школьником сейчас выступаю в их глазах!

Потом я перевожу взгляд на возвышающегося надо мной парня и, глядя ему прямо в глаза, говорю:

– С тобой сначала Саня Кирпонос поговорит! Если ты так хочешь серьезного разговора, я его прямо сейчас позову! Пока он в зале разминается и ищет, из кого бы дерьмо выбить! – уверенно сказал я, прямо, как взрослый мужик.

И сразу же понял, что упоминание имени самого опасного драчуна во всем хабзае подействовало и на здоровяка, и на его шестерок заметно отрезвляюще.

Тем более, сам оттуда иду, из зала и поэтому знаю, что местная гроза именно там проводит свое время.

А то, что он прямо рядом сейчас и я готов сразу же сбегать за самым сильным бойцом ПТУ, совсем не нравится здоровяку. Связываться с Кирпоносом – совсем не такое простое занятие, как навалять звездюлей мелкому подростку.

То есть очень понятное и с закономерным итогом, будешь светить разбитым лицом.

Сразу же пропало желание мне накостылять у парня, правильно понимает, что за своего приятеля Саня может спросить и серьезно опустить вниз авторитет на ровном месте.

Если он сам с ним в хороших отношениях, то спросит про меня и получит совет не лезть, не вписываться за терпил, которые по всем понятиям получили за дело.

Если же в плохих, то рисковать тем более не станет, все знают, что Кирпонос бьет всегда один раз, больше никому добавлять не приходится. Потом только долго в сознание приводят неудачников.

Все же хорошо, когда есть кем пригрозить, сам я точно троих не вывезу, да одного этого здоровяка тоже, хотя один на один мог бы нормально поотмахиваться, если он не занимается сам ничем.

Только вот один на один не получится, не такой сейчас расклад, не стоит и пробовать, итог окажется сильно печальным. Вон еще кучка хабзайских толпится недалеко, посматривая в нашу сторону, ждет радостной возможности пнуть кого-нибудь на халяву.

«Эх, одной гайки маловато будет, придется еще ножку от табуретки в спортивной сумке носить», – решил я пока про себя, ожидая ответа главного противника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.