Леопольд Шафранский
Детские шалости

ДЕТСКИЕ ШАЛОСТИ

п о в е с т ь

В детстве асфальтовом в маленьком дворике –

Солнца косые лучи,

Льется прохлада из шлангов, и дворники

Гонят вдоль дома ручьи…

ЧАСТЬ 1, дошкольная

Перед праздником

Я люблю праздники. В такие дни все добрые, поздравляют друг друга и дарят подарки. А главное, накануне мама печет пироги и печенье.

Она просеивает муку, разводит дрожжи, промывает изюм. А я обязательно должен ей помочь. Больше всего я люблю изюм с косточками. Они очень здорово хрустят, когда их разгрызаешь.

Мама начинает месить тесто. Она сыплет муку в пузырящиеся дрожжи и мешает, мешает, пока в кастрюльке не станет густо. Тогда мама в комнате на диване стелет одеяло, приносит из кухни кастрюлю с тестом и заворачивает ее в одеяло, а потом все заваливает подушками. Это для того, чтобы тесто подходило. А пока тесто подходит мама готовит начинку. Она варит рис, режет и жарит лук. Это я не люблю, потому что в это время от воздуха на кухне начинает щипать глаза. Мама отправляет меня в комнату поиграть. Я не возражаю, потому что тесто подходит на диване, и я не прозеваю, когда начнется самое интересное…

Я всегда помогаю маме печь пироги, если она разрешает. Мне уже шесть лет. Я стою рядом с нею коленками на стуле.

– Мам, дай теста.

Мама молчит. Она катает по столу круглую палку, и ком теста постепенно превращается в тоненький блин. Мама ловко переворачивает его и по-прежнему катает палку.

– Мам, – снова прошу я, – дай теста.

– Отстань.

Я отстаю, но со стула не слезаю. Мама уже устала. И ей лучше не надоедать, а то совсем прогонит из кухни. Она берет в руки стакан и вырезает им кружочки теста. Я смотрю на изюм. Взять бы горсточку. Но нельзя, ведь это на всех. Мама, не глядя, нащупывает изюминку в блюдце и пристраивает ее в серединку печенья. Получается здорово, как будто из кругляшка смотрит чей-то глаз.

– Мам, я тоже хочу, – опять придвигаюсь я поближе, – можно мне что-нибудь сделать.

Мама отрезает ножом кусочек теста и протягивает его мне. Я начинаю рукой раскатывать из него колбаску. Тесто очень мягкое, но к рукам почти не прилипает. Я смотрю на мамины руки. Как легко и быстро у нее все получается. Она уже лепит каких-то птичек и зайчиков. Вместо глаз – изюминки.

У меня тоже получается колбаска. Я соединяю концы, и выходит баранка. Как настоящая, только поменьше и без мака.

У нас в булочной продают всякие баранки, но я люблю с маком. И сушки люблю. Бабушка мне иногда покупает, с получки. Я их только разламывать не умею, как папа. Он берет сушку в руку и – раз. Открывает кулак, а на ладони у него появляется четыре кусочка. Пожалуйста. Бери каждый в рот и хрусти на здоровье.

– Мам, дай мне изюмчику.

Мама пододвигает ко мне блюдце с изюмом. Я подставляю ладони. Мама берет щепотку, и ее пальцы касаются самой середины моей ладошки. И я тут же зажимаю кулак.

Осторожно кладу изюминки на стул. Их мало. Всего пять. Втыкаю одну в баранку, другую беру в рот. Одну в баранку. Другую – в рот. Одну в баранку, а больше нет.

– Мам, дай еще, а то кончились.

– Мне на печенье не хватит.

Баранка с тремя изюминами получилась некрасивой. Выковыриваю одну изюмину и – в рот. Так будет лучше.

– Готово, – говорю я и протягиваю баранку маме.

– Ой, Венечка, грязь-то какая, – удивляется мама, но баранку отлепляет от моей ладони.

Не такая уж она и грязная. Всего-то чуть-чуть. Мама кладет ее на сковородку и гонит меня:

– Иди в комнату, поиграй.

А какая может быть игра, если скоро спечется моя баранка. Я хожу по кухне и всем попадаю под ноги.

Мария Владимировна, наша соседка, тоже что-то готовит на своем столе. На праздник к ней всегда приезжает ее дочь Ирина. Соседка режет зеленый лук. Ножик стучит по доске и быстро движется вверх-вниз, вверх-вниз. Она отделяет одно зеленое перышко и протягивает его мне.

– На, – говорит Мария Владимировна, – пожуй. Очень полезно, чтобы зубы были крепкими.

– Не, я не хочу, – испуганно отхожу я подальше от стола.

Лук горький и жжет язык. Я его не люблю, хотя все взрослые уговаривают есть лук, чтобы не было цинги. Я не ем лук, но у меня пока цинги нет.

Забираюсь коленками на стул и, облокотившись на спинку, смотрю, как мама лепит пирожки с повидлом.

– Мам, можно ложку облизать?

– Ты еще здесь? – оборачивается мама. – Ну-ка, марш из кухни, – и добавляет, – не волнуйся, когда будет готова твоя баранка, я позову тебя.

Приходится уходить. Я шагаю по коридору. У нас хороший коридор. Длинный. Можно даже на велосипеде ездить, когда соседей нет дома.

Я подхожу к телефону. Он висит на стене и, если забраться на сундук Анны Ефремовны, это наша вторая соседка, то и тянуться не нужно. Телефон – это такая черная коробка, из нее сбоку торчит блестящий крючок, на котором висит телефонная трубка. Если трубку снять с крючка, она начинает гудеть. А спереди на коробке дырявое железное колесико, а в каждой дырочке цифра. Если засунуть палец в дырочку, то колесико можно покрутить, и тогда трубка перестает гудеть.

Возле телефона на стене прилеплена бумажка, вся исписанная цифрами, это телефонные номера. Я снимаю трубку с крючка и слушаю гудок. Жаль, что у Витьки нет телефона, а то я бы ему все время звонил. А это – телефон у папы на работе. Мама, когда ему звонит, всегда вслух повторяет: «Центр, К – 16 – 29».

Я вешаю трубку на крючок и слезаю с сундука. И очень даже вовремя. Потому что из кухни появляется Мария Владимировна и проходит в свою комнату. Она очень строгая, и всегда ругает меня, если замечает, что я балуюсь с телефоном.

Снова вхожу на кухню. Мама открыла духовку и палочкой прокалывает румяную птичку. Это она пробует, готово ли. Мама трогает пальцами палочку и вынимает сковороду. Значит, готово. В кухне вкусно пахнет.

– Мам, моя баранка готова? Давай мне ее, – подбегаю я.

– Уйди, – сердито кричит мама и хватает меня свободной рукой за рубашку, – у меня же горячая сковорода.

Она стряхивает птичек со сковороды на стол. Я вижу и свою баранку. Она вся зарумянилась, а от одного вида черных изюмин во рту появляется слюна. Мама берет вторую сковороду с сырыми еще зайчиками и ставит ее в духовку. Я пытаюсь схватить свою баранку, но она очень горячая, и удержать ее просто невозможно.

– Можешь взять банку поскрести, – разрешает мама.

Банка пустая, но на стенках еще осталось повидло. Немного, конечно. Я устраиваюсь на стуле возле двери и гремлю ложкой в банке. Какая же вкусная вещь – повидло. Я, когда вырасту и начну зарабатывать деньги, обязательно куплю себе целую банку повидла, а может, даже две, если денег хватит.

В банке уже ничего нет, и я гоняю ложку просто так, на всякий случай. И когда облизываешь ложку, она уже почти не сладкая. Я кладу ложку и, пока мама не видит, лезу в банку рукой, чтобы поскоблить повидло пальцем. Но тут подходит мама и, отобрав у меня банку, протягивает мою баранку, которую я оставил на столе. Она уже остыла.

– На, – говорит мама, – держи свое изделие.

– Никакое это не изделие, – обижаюсь я, – это хорошая баранка.

– Ладно, ладно, – смеется она, – я и не говорю, что баранка плохая. А теперь иди-ка, погуляй.

Идти сейчас не хочется, потому что мама еще будет печь пироги с повидлом. Но по маминому лицу я понимаю, что теперь она все равно не позволит мне сидеть на кухне.

Спускаюсь по лестнице с пятого этажа и выхожу во двор. Витька гуляет. Его мама почему-то никогда пироги не печет.

– Во, – показываю ему баранку, – смотри, какую я спек.

– Сам? – удивляется Витька.

Разламываю баранку пополам так, чтобы на каждой половинке было по изюминке, и протягиваю одну Витьке.

– А ничего получилась, – хвалит Витька, откусывая кусок моей баранки. – Хрустит, как настоящая. Ты, когда вырастешь, иди в повара. У тебя здорово получается. И вкусное всегда можно попробовать.

– Нет, – отвечаю, – я хочу в летчики.

– Летчиком хорошо, – соглашается Витька, – на реактивном – вжик, и уже в Америке. Здорово.

…А вечером я не возражаю, когда меня укладывают спать пораньше. Ведь завтра праздник…

Перед Новым годом тоже бывает интересно. Особенно – когда приходится наряжать елку. Мама покупает грецкие орехи, оборачивает их серебристой фольгой, а потом делает петельки из ниток, за которые мы подвешиваем на елке и орехи, и конфеты. Это, конечно, кроме елочных игрушек и гирлянд разноцветных флажков. А еще бабушка вырезает из белой бумаги красивые снежинки. А мама на ниточки цепляет кусочки ваты. И когда такие подвески висят по всей комнате, то начинает казаться, что вокруг не кусочки ваты, а настоящий снегопад с огромными хлопьями. Но самое приятное, это после того, как по радио прозвучат двенадцать ударов новогодних курантов, броситься со Светкой наперегонки к елке и вдруг обнаружить там какой-нибудь подарок. А после Нового года нам уже разрешается каждый вечер срезать по одной конфетке и по одному ореху.

Но завтра – не такой праздник. Завтра на Красной площади будет парад, а потом – демонстрация. А самое главное – вечером будет иллюминация и салют…

Праздник

Я просыпаюсь рано. Но ни папы, ни бабушки уже нет, оказывается, они ушли на демонстрацию, когда я еще спал. А меня папа не смог взять, потому что у него две руки, а на работе ему дали флаг нести. Мне обидно, конечно, ведь я мог бы и сам рядом с ним идти. Это в прошлый раз ему пришлось меня нести по Красной площади, а теперь я уже не маленький.

А Светке повезло. Ее бабушка на демонстрацию взяла с собой, чтобы она не мешала маме готовиться к приходу гостей. Светка – это моя сестра.

Мама давно встала, в комнате ее нет, но она тихонько включила радио, и я слышу музыку. У нас хороший приемник. Он стоит на папином письменном столе. Приемник – это такой большой деревянный ящик. Я вижу светящееся окошечко, а в нем большую катушку с цифрами. Если покрутить ручку, катушка тоже будет крутиться, и можно услышать разные станции. Папа говорит, что если сделать хорошую антенну, то можно будет слышать даже Дальний Восток.

Я встаю и убираю постель, а потом бегу умываться. Можно было бы не умываться, но мама все равно заметит и обязательно прогонит из-за стола.

В ванной умывается Анна Мысевна. Это еще одна наша соседка. Сейчас она чистит зубы. Я знаю, что мама зовет ее Анна Моисеевна, но Анна Мысевна – короче, а потом она же не обижается. Ее комната находится возле входной двери нашей квартиры.

– С праздником, – говорю я ей.

Она что-то мычит. Я не понимаю. Она подставляет руку под кран, набирает воду, пьет ее из ладошки и поднимает нос кверху. В горле у нее фыркает и булькает вода. Она выплевывает ее и поворачивается ко мне. Губы у нее все белые от зубного порошка.

– С добрым утром, Вениамин, я тебя тоже поздравляю с праздником. Ты умываться пришел?

– Ага.

– Нужно говорить не ага, а да, – поправляет она меня.

Ну, сейчас начнется! Она и меня всегда воспитывает, и Светку. Наверное, Анне Мысевне это нравится. Мама говорит, что воспитывать любят люди, у которых нет своих детей. А у Анны Мысевны детей нет. У нее и мужа нет. Оказывается, он погиб на фронте. Это она мне сама рассказала, когда я у нее смотрел фотокарточки. Но все равно, зачем меня воспитывать, когда я и сам все знаю?

– Вениамин, ты – уже большой мальчик и должен говорить правильно.

Анна Мысевна всегда зовет меня так. Вениамин. Это мое взрослое имя. Я не очень люблю свое имя, потому что некоторые придумывают разные сокращения. Некоторые говорят Веничек. А кому будет приятно, когда тебя так обзывают?

– Вот, ты вошел в ванную комнату и сказал: с праздником, – продолжает меня учить Анна Мысевна. – А ведь ты должен был сначала сказать: «доброе утро». А уж потом: «поздравляю вас с праздником». Понял?

Мне, конечно, хочется сказать: ага. Но тогда придется опять выслушивать все, что она скажет, и я, молча, киваю головой. Анна Мысевна отворачивается от меня и опять начинает умываться. Она очень смешно смывает с лица мыло. Почему-то одной рукой. Другую она отставила в сторону, как будто боится намочить. У нее очень тонкие ноги, и вся она тощая-претощая. Наклонилась над ванной, и как будто переломилась. Мама говорит, что у некоторых такая конституция. Что это такое, я пока не знаю.

Наконец, соседка умылась и начинает вытираться. Она вся уткнулась в полотенце, и только нос выглядывает, да кучерявые волосы. Я подхожу к раковине и открываю кран. Трогаю воду. Она очень холодная. Даже умываться расхотелось. Если бы Анна Мысевна сейчас ушла, я бы протер немного глаза и уже вытирался бы. Но она никак не уходит. Приходится мылить руки.

– Вениамин, лицо нужно тоже мыть с мылом.

Вот еще, думаю я, ведь глаза будет щипать.

– Мне на работе, – продолжает говорить соседка, – показали руку под микроскопом. Ты даже не представляешь, сколько не ней оказалось микробов. А ведь рука выглядела чистой.

Я думаю, что это она свою руку смотрела под каким-то микроскопом, и это у нее были микробы. А про микробов я уже слышал от мамы, когда она стригла мне ногти. От них все болезни, от микробов, значит. А от мыла все микробы дохнут. Поэтому руки, конечно, можно помылить.

– А ты зарядку сегодня уже делал? – спрашивает Анна Мысевна.

Все почему-то все время твердят про зарядку, а сами никогда не занимаются. По воскресеньям, когда папа дома, мы иногда занимаемся с ним. Он подходит к моей кровати, когда я еще сплю, и стягивает с меня одеяло.

– А ну, вставай, кудрявая, – говорит он.

Это песня такая есть. Ее часто по радио поют. А волосы у меня прямые, как палки, и ни одного завиточка нет.

– Давай заниматься физкультурой, – говорит папа.

Мы начинаем разводить руки в стороны, руки вместе, руки вверх, руки вниз. Но больше всего я люблю наклоны, потому что я могу ладошками пол достать и колени ни чуточку не согну. Папа и то, только кончиками пальцев достает.

– Конечно, занимался. Во, – отвечаю я Анне Мысевне и показываю, как у меня получаются наклоны.

– Не во, а вот, – поправляет она меня и, наконец, уходит из ванны.

Я тоже вытираюсь и бегу в комнату.

Мама уже накрывает на стол. Сейчас будем завтракать. Я усаживаюсь у окна. Это папино место, но, когда его нет, я всегда сажусь здесь.

Опять манная каша. Даже на праздник! Я же не люблю ее. Вот гречка или пшенка, это да. Но мама всегда хмурится от таких разговоров. Она всегда говорит: в войну было хуже, да и карточки только недавно отменили. А разве это недавно, если я даже не помню, когда это случилось?

– Ой, – кричу я, – мама, поздравляю тебя с праздником.

– Спасибо, я тебя тоже поздравляю.

Мама целует меня в макушку и накладывает кашу. Придется страдать, иначе ничего вкусного не дождешься.

После завтрака мама дает мне тарелку, на которой лежит пирожок с повидлом, а рядом – птичка, зайчик и кружочки печенья.

– Пойди, поздравь Марию Владимировну, – говорит мама. – Только осторожно, не урони.

Я отправляюсь к соседке. Я люблю праздники за то, что можно ходить в гости. А в гостях всегда угощают чем-нибудь вкусным. В обычные дни, когда я захожу к соседям, только иногда кто-нибудь меня угощает. А в праздники – другое дело. Все уговаривают съесть что-нибудь сладенькое, а потом еще дают «на дорожку».

От Марии Владимировны я приношу нашу тарелку с пятью пирогами. Только это уже ее пироги. Потом я с подарками иду к Анне Ефремовне, потом – к Анне Мысевне.

Наконец, все хождения закончены, и я могу отправиться гулять. Мама дает мне два пирожка с повидлом.

– Угости Витю, – напоминает она мне вслед

Я выскакиваю на лестницу. Жаль, руки заняты, а то прокатился бы на перилах.

Витька уже ждет во дворе. Он играет в ножички. Ножик он недавно нашел на помойке, но он был плохой, лезвие как-то болталось. Витька попросил своего дедушку, и тот запросто все починил. Он теперь только не складывается, а так хороший получился ножик.

Я отдаю Витьке один пирог.

– Ага, – говорит он.

Это значит – спасибо.

– Дай мне пока ножик поиграть, – прошу я.

Витка протягивает ножик, мы же – друзья. Я тренируюсь делать «роспись». Это, когда берешь нож за лезвие и с размаху бросаешь его в песок, чтобы он воткнулся.

– Ой, – говорит Витька.

И я вижу у него на рубахе повидло. Наверно, он слишком сильно надавил на пирог, и из него выскочила капля начинки.

Хоть бы упала на куртку, не так заметно было бы, а на рубашке сразу видно. Витька соскребает повидло пальцем и – в рот. Но все равно пятно остается.

– Тебе попадет, – говорю я, – давай, помогу.

Я беру его рубашку в рот и высасываю повидло. Во рту сладко. Рубашка намокла, но пятно почему-то всё равно видно.

– Ничего, – произносит Витька, – я приду и сразу в ванну. Повидло отмывается. Вот, если бы чернила, тогда попало бы.

Он доедает пирог. А я вытряхиваю песок из сандалий.

– Айда на Смолягу к метро, – предлагает Витька.

– Мне нужно маму спросить, а то ругаться будет, – спохватываюсь я.

– Ну, давай. Я на углу подожду.

Я бегу под окно.

Высоко в голубом небе гудят самолеты. Их много. Они построились так, что из самолетов получается слово: «СТАЛИН». Самолеты летят на Красную площадь, там сейчас парад.

– Мама, – кричу я снизу вверх.

Во дворе пока никого нет. Еще не вышли гулять мамаши с малышами. Только вдали, у помойки, видна наша дворничиха, тетя Маша. Во дворе никакого праздника не видно. Даже флага нет. Он висит на стене с противоположной стороны дома. Там, я сам это видел, его вчера тетя Маша вешала.

– Мама, – снова кричу я.

Мамина голова, наконец, выглядывает из форточки

– Что? – чуть слышно долетает до меня ее голос.

– Можно мы пойдем к метро?

Мама что-то отвечает, но очень тихо.

– Я не слышу, – кричу я.

– Осторожно переходите трамвайные пути, – раздельно повторяет мама.

Это я уже слышу, и, помахав рукой, бегу догонять Витьку.

Мы шагаем в сторону Москва-реки. Справа – забор из досок. Он тянется до самой набережной, а за забором – глубокий котлован. Витька говорит, что на месте котлована стоял дом, но в войну в него бомба попала. И это от нее такая ямища.

Но я думаю, что, если бы бомба яму вырыла, то куда подевалась земля из ямы, а потом, если бы рядом такая бомбища взорвалась, то наш дом просто развалился бы. Мама рассказывала, что во время войны фашисты хотели разбомбить мост-метро, но не попали. А когда одна бомба упала неподалеку, наш дом даже треснул. И потом эту трещину пришлось заделывать. Если от моста посмотреть, то ее немного заметно.

Мы поворачиваем под мост. Дальше начинается Арбузовка. Мы с ребятами так называем переулок, поднимающийся от реки к станции метро. Здесь живет Генка Арбузов со своими друзьями. Сам он толстый, поэтому он обижается, когда его зовут – Арбузом. Одному здесь лучше не появляться. Даже двоих иногда могут поколотить.

– Давай, пролетим Арбузовку на самолете? – предлагаю я.

– Ага, – соглашается Витька.

И мы – руки в стороны – мчимся по дорожке в горку и жужжим. Мимо двухэтажных деревянных домиков, вдоль моста, все выше и выше. На наших крыльях сияют красные звезды. Внизу проходят люди, и мы покачиваем им крыльями: «Привет! С праздником!». Вот и кончился мост, кончился забор, и метро ушло под землю. Каменные домики прижимают нас к стене тоннеля, за которой гудит метро. Но стена становится все ниже и ниже, вдали уже виден трамвай. И вот мы вылетаем на трамвайную остановку. Здесь приходится забыть про самолеты – не разбежишься.

Трамваи ходят. Только медленно, и все время трезвонят, потому что очень много народа. Все нарядные, и трамваи украшены флажками. Люди идут к Садовому кольцу, пересекая трамвайные пути. Если бы все несли флаги и портреты, то можно было бы подумать, что это демонстрация. Но это люди просто так гуляют. Ведь не всех пускают на демонстрацию.

В доме справа в витрине магазина сегодня нет корзин с продуктами, там все завешено красной материей, а внутри стоят портреты Ленина и Сталина. Идет группа взрослых. В середине толстый дядька идет и играет на баяне. Сначала – «Катюшу», а потом – «Лучше нету того цвету». Все поют. Всем весело. Все смеются. Возле станции метро стоит дядька в белом халате, который продает шары. Красные, желтые, синие, зеленые, – они нитками привязаны к палке, которую дядька крепко держит в руках

– Вить, – говорю я, – вот набрать бы побольше шаров. Связать их вместе, а потом схватиться за веревку и взлететь. Выше всех домов.

– До самых облаков, – подхватывает Витька.

– До самых облаков нельзя, самолеты могут врезаться.

– Можно и пониже, – соглашается Витька.

– Ага, летишь и смотришь, а внизу парад. Танки, пушки всякие, «катюши». И вдруг товарищ Сталин с Мавзолея рукой на нас показывает и спрашивает: «А это кто?». А ему отвечают: «Товарищ Сталин, это Витя и Веня из Николо-Щеповского переулка». Тут товарищ Сталин и говорит: «Выдать им по медали за храбрость». Мы с тобой спускаемся на Красную площадь и идем к Мавзолею. А нам навстречу – товарищ Ворошилов. Он говорит. «Вас хочет видеть товарищ Сталин». Мы поднимаемся по лесенке, а товарищ Сталин обнимает нас за плечи и говорит: «Вы смелые ребята». Я спрашиваю: «Товарищ Сталин, а можно нам на танке прокатиться?». А Сталин улыбается и отвечает: «Конечно, можно». Он поднимает руку, и все танки на площади останавливаются. Мы с тобой бежим к самому главному танку, где сидит командир, и говорим: «Нам товарищ Сталин разрешил». Командир улыбается и открывает нам люк. А потом мы едем на танке. И по Арбузовке, и по Проточке. И заезжаем прямо к нам во двор. Все, конечно, испугаются, из окон выглядывают. А тут мы вылезаем с медалями. Выбегают наши мамы. И командир им говорит: «Не надо больше Витю бить веником». Это он твоей маме. А потом моей маме говорит: «Не надо его заставлять есть манную кашу, ведь их товарищ Сталин наградил медалями».

Витька только слушает, открыв рот. Он всегда говорит, что я здорово сочиняю.

– Ну, ты насчет медалей загнул, – говорит он, наконец.

– Ничего не загнул, – протестую я.

– А вот и загнул. За что это нам медали дадут?

– Как за что? За смелость. Есть медаль такая. Я видел. На ней так и написано: «За смелость!»

Витька сомневается, но не спорит. Он начинает говорить о другом:

– Я, когда вырасту, мороженщиком буду.

Мы уже вышли к станции метро, и здесь, около входа, стоит тетя с тачкой, на которой написано «Мороженое». К ней стоит очередь, но у нас денег нет, поэтому мы проходим мимо.

На Садовом кольце – толпа народа. Даже противоположной стороны не разглядеть. Сегодня автомобили не ездят. Вдали улица понижается, и мы замечаем, как с той стороны едут танки. Они едут по самой середине, и мы пробираемся поближе, чтобы лучше видеть…

Танки проносятся мимо, гудят мороты и очень гремят гусеницы. Даже земля страшно дрожит. Люки у танков открыты и из них выглядывают танкисты. Они улыбаются и машут нам рукой. Колеса танков, на которых крутятся гусеницы, выкрашены белой краской.

– Это для красоты, – говорю я Витьке в самое ухо, потому что вокруг такой грохот, что по-другому он не услышит. – На войне так не бывает.

– Нет, бывает.

Сегодня Витька почему-то все время спорит.

А потом едут пушки, и колеса у них тоже покрашены в белый цвет. Каждую пушку везет машина, а в кузове сидят солдаты. Все в касках, и у каждого автомат с большим круглым диском.

Эх, была бы сейчас война, мы бы с Витькой обязательно удрали на фронт. Или дежурили бы на крыше. Тушили бы с ним «зажигалки». Я знаю, как это надо делать.

Мама однажды мне рассказывала, как она дежурила. Самое главное – «зажигалку» надо сразу щипцами сбросить с крыши, а то она может прожечь даже железо и попасть на чердак. Тогда начнется настоящий пожар, и весь дом сгорит. А когда «зажигалка» упадет на землю, ее засыпают песком, чтобы она погасла.

Пушки проехали мимо. Вот, и кончился «наш парад». Теперь можно идти домой. Но у нас во дворе сейчас пусто и скучно. А здесь – ужасная толкучка. В праздники всегда заметнее, что в Москве много народа. Все идут в сторону Смоленской площади и дальше. Наверное, в Парк Культуры. Но это очень далеко…

Вечер. У нас – гости с папиной работы. Толстый дядя с черными кудрявыми волосами и еще более толстая тетя. Взрослые пьют вино, а мы со Светкой – воду с сиропом.

Мама нажарила большую сковородку картошки. Взрослые едят винегрет, а мы – картошку с котлетой. Светка берет котлету руками и насаживает ее на вилку. Откусывает, а потом снимает ее с вилки и так же насаживает картошку. Все смотрят на нее, переговариваются и смеются.

– Не болтай ногами, – строго говорит мне бабушка.

– Я не болтаю, – отвечаю я, а сам думаю, как это она все замечает. И под стол, вроде, не заглядывала, а вот.

– Сегодня будет салют, – говорю я, чтобы отвлечь бабушку. – Мы пойдем смотреть?

Мама почему-то смотрит на меня укоризненно и говорит:

– Тебя кто-нибудь тянет за язык?

А потом начинает громко разговаривать со Светкой. В этот раз она с бабушкой ходила на демонстрацию. Все спрашивают, что она там видела. А Светка отвечает, что ничего не видела. Только все было красное-красное. Эх, я бы на ее месте!..

Бабушка наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Ну, зачем ты говоришь о салюте? Ты не хочешь идти?

– Хочу, – шепчу я в ответ.

– Вот и молчи. Света еще маленькая, ей нужно спать. А ты ее раздразнишь, и тогда никто не сможет посмотреть салют.

Я все понял, поэтому просто киваю головой. Светку уложат спать, и бабушка посидит с ней, а мы с мамой и папой пойдем смотреть салют и иллюминацию. В прошлом году я ходил с папой на Красную площадь. На Почтамте изобразили трактор. Его из лампочек сделали. Он ехал по желтому полю, и у него крутились гусеницы. А в этом году еще что-нибудь будет интересное.

Мы со Светкой вылезаем из-за стола. Наелись, напились. Полный живот. Даже нагибаться трудно. Отходим в угол к игрушкам. Светка возится со своими куклами, а я катаю машинку, которую мне подарили еще на день рождения. Но мне быстро надоедает.

За окном уже темно. Скорей бы уж Светку уложили спать, тогда бы мы все пошли смотреть салют.

– Света, – шепчу я, – ты сейчас сразу ложись спать и быстрей засыпай, а то мы не успеем посмотреть салют. Ты ведь ходила на демонстрацию, а я нигде не был. Ты только не реви. Я вернусь и все тебе расскажу. Ладно?

Светка слушает меня, молча, а потом идет к столу. Взрослые о чем-то разговаривают и смеются.

– Мама, – зовет она.

Но все слушают моего папу, он что-то громко рассказывает. Всем весело.

– Мама, – снова зовет Светка и дергает маму за руку.

Я подхожу к ней и пытаюсь увести ее в сторону, но она сопротивляется.

– Я тоже хочу смотреть салют, – начинает вопить Светка.

Мама поворачивается к ней. Светка ревет в полный голос:

– Хочу салют. Хочу салют.

Мама пытается ее успокоить. Даже бабушка гладит ее по голове и что-то говорит. А Светка ревет все громче и отмахивается от бабушки.

– Зачем ты ее дразнишь? – сердито спрашивает меня мой папа, – язык за зубами держать не умеешь? Ну, значит, никто салют смотреть не пойдет.

Папа шлепает меня по затылку, а потом уходит курить. Мама успокаивает Светку.

А я обиделся. Сижу возле игрушек. Лицо закрыл, но не плачу, я думаю. Никто меня не любит. И мама, и бабушка возле Светки ахают. А я никому не нужен. Вот, возьму ножик. Есть у нас такой на кухне. Большой и длинный. Возьму и зарежусь. Пусть тогда мама и бабушка плачут. А папа придет и скажет: жаль, я его обидел перед смертью. Все будут плакать и скажут: надо было его взять, чтобы посмотреть салют…

Вечером, когда я уже лежу в постели, подходит мама

– Спокойной ночи, – говорит она.

– Спокойной ночи, – отвечаю я.

Она целует меня в лоб, и дает мне конфету.

– Фантик я завтра разглажу, – шепчет она, и я засыпаю.

А салют мы все-таки посмотрели. Из окна. От нас здорово видно. Не так, конечно, как на Красной площади, но все равно хорошо…

Петька

У нас во дворе кататься на санках негде. Двор слишком узкий. А вот вдоль моста метро насыпан снег, который выгребли из нашего двора так, что к Москва-реке получается горка. И, если забраться на нее, то можно разогнаться очень даже здорово, и едешь почти до самой набережной.

Мы с Витькой катались до самого вечера, пока бабушка с работы не пришла.

– Венечка, уже темно, пошли домой, – говорит она, хватая меня за плечо и останавливая. – Сегодня очень холодно, и ты уже совсем замерз.

– Нет, бабушка, я не замерз, – быстро выворачиваюсь я из ее рук. – Я еще немного покатаюсь, а потом приду.

– Знаю я твое «потом», – ворчит бабушка. – Заболеешь. Вон, руки уже не гнутся.

Да, мои варежки все в снегу, и руки, действительно, замерзли. Бабушка подталкивает меня к нашему парадному, и я недовольно подчиняюсь.

Санки тащить вверх тяжело. Я бы попросил бабушку помочь мне, но у нее в обеих руках сумки. Приходится справляться самому.

Я переворачиваю санки полозьями кверху и кладу их себе на голову.

– Веня, не хулигань, – хмурится бабушка. – Зачем ты санки на голову кладешь? Расти не будешь. И держаться надо за перила, а то споткнешься и упадешь.

– Я, бабушка, не упаду, – уверяю я, – мне так удобнее. Я же их всегда так ношу.

Но до пятого этажа подниматься долго, да и санки железные, не очень легкие. После третьего этажа мы с бабушкой останавливаемся, чтобы, как она говорит, дух перевести. Бабушка ставит сумки на ступеньку и сдергивает с меня варежки, они остаются болтаться на резинках. Мои пальцы красные, и плохо слушаются. Бабушка берет их в свои теплые ладони и, наклонившись, дышит на них, пытаясь согреть.

– Ну вот, – говорит она, – видишь, еще бы немного и обморозил пальцы. Ты же уже большой мальчик, ты должен сам понимать, что нельзя руки морозить. Ты что, не чувствуешь, что твои пальцы не шевелятся?

– Чувствую, – шепчу я.

– А раз чувствуешь, то чего же торчишь с мокрыми рукавицами на морозе? – возмущается бабушка. – Сходил бы домой, высушил бы варежки, а потом снова вышел.

Я, конечно, все чувствую и все понимаю, но я знаю и другое: если придешь домой, то сегодня мама уже не пустит гулять, потому что варежки будут сохнуть до утра. Но я бабушке об этом не говорю.

Наш отдых закончился, и мы поднимаемся дальше по лестнице.

– Бабушка, – спрашиваю я, – а что будет, когда пальцы обморозишь?

– Если сильно обморозишь, то ничего не будет.

– Как ничего?

– А совсем ничего. Пальцев не будет, – тяжело вздыхает бабушка, поднимаясь по лестнице. – Если они отмерзнут, хирургу придется их отрезать.

Такое будущее мне не нравится. Я по очереди осматриваю пальцы на правой и левой руке, пытаясь понять, не обморожены ли они.

Наконец-то мы поднялись на пятый этаж и теперь входим в нашу квартиру. Мама помогает мне раздеться и в то же время сердится из-за того, что мое пальто все в снегу. Она дает мне веник и отправляет на лестничную площадку, чтобы я обмел валенки. Вслед за мной она выходит сама и приносит мое пальто, чтобы стряхнуть налипший снег. Она сначала сметает снег веником, отобрав его у меня, а потом так сильно трясет пальто, что на меня летят брызги.

Бабушка зовет меня в ванную комнату. Она моет руки.

– Подставь руки под воду, – предлагает она мне.

– Зачем? – сопротивляюсь я.

– Подставь, подставь. Делай то, что тебе говорят.

Я поднимаю правую руку и осторожно подставляю кончики пальцев под струйку воды, текущую из-под крана. И вдруг я понимаю, что вода теплая, и даже – горячая.

– Ой, – удивляюсь я.

И подставляю под струю обе ладошки. Теплая вода наполняет мои пригоршни и начинает стекать по запястьям. Но здесь она уже становится холодной. Я тру ладошки друг о друга, и постепенно начинаю ощущать, что вода стала холодной, как всегда.

– Бабушка, а почему…

Но бабушка понимает, о чем я хочу ее спросить, и сразу отвечает, не дослушав вопроса:

– У тебя руки были холоднее, чем вода, вот тебе и показалось, что она теплая.

Мы вытираем руки одним полотенцем, а потом идем в комнату. Мама там уже накрывает стол для ужина.

Мы всегда ужинаем с бабушкой, когда она возвращается с работы, а папа приходит поздно и потому он ужинает один. Очень часто бывает, что я уже ложусь спать, а он все еще не пришел с работы. Мы с папой завтракаем и обедаем вместе только в воскресение.

Вечером я играю с деревянной машинкой, на которой я вожу очень важные грузы, но, как обычно, в самый интересный момент мама вдруг говорит мне, что пора заканчивать и ложиться спать. Мне, конечно, не хочется, и потому я не тороплюсь отправлять машину в гараж. И тут совершенно неожиданно появляется папа. Он прямо в пальто входит в комнату и идет ко мне.

– Валя, почему ты не раздеваешься? – спрашивает мама.

Но папа, не отвечая, подходит ко мне, протягивает свою руку и разжимает кулак. Я вижу у него на ладони птичку.

– Она живая? – спрашиваю я.

Мама тоже подходит ближе.

– Это воробей, – говорит она.

– На улице сильный мороз. Он, видимо, замерз, – объясняет папа. – Я едва на него не наступил.

– Он живой? – повторяю я вопрос, разглядывая птицу.

– Погрей, погрей его, – говорит мама папе. – Может, он не погиб еще. Подыши на него.

Папа забирает воробья в кулак и дышит на него. И папа, и мама, и даже бабушка собрались вместе и смотрят на воробья.

– Петя, Петя, – зовет его бабушка.

И вдруг воробей открывает глаза. Мы все разом охаем. У папы кулак разжат, и Петька выпархивает с его ладони, бросаясь в сторону, но сразу же падает за горшки с цветами на окне.

– Зачем ты его отпустил? – спрашивает мама. – Он же сейчас разобьется о стекло.

– А что я должен бы сделать? – отзывается папа.

Я хочу броситься к окну, но меня удерживает бабушка.

– Не пугай птицу, – произносит она, – пусть Петька успокоится. Глядишь, потихонечку привыкнет. Мы на окне ему гнездо устроим. На форточке у нас марля, так что он не улетит. Зиму перезимует, а весной выпустим.

Теперь я изучаю жизнь Петьки. Это мне папа велел изучать, как птицы живут. Первое, что я выяснил, это то, что Петька трус. Едва я подхожу ближе к окошку и пытаюсь заглянуть за цветочный горшок, за которым прячется Петька, как тут же он вылетает оттуда и садится на шкаф. Мне, конечно, залезть на шкаф невозможно. У нас нет такого высокого стула или хотя бы лестницы, чтобы я мог достать до верха шкафа. Приходится стучать ладошкой по боковой стенке, пока Петька не улетит со шкафа. Обычно он перепархивает на абажур, до которого я могу достать дудочкой, если заберусь с ногами на стол. С абажура он возвращается опять на окошко.

Второе, что я выяснил – Петька быстрей меня. Пока я доберусь до абажура, он уже на окне. Пока я слезу со стола и подойду к окну, он уже опять на шкафу. Его трудно опередить.

Про третье мне бабушка подсказывает.

– Ты заметил, как Петька ходит? – спрашивает она.

Только после этого я замечаю, что Петька не ходит, а скачет. Прыг-прыг. Огляделся по сторонам, и снова – прыг-прыг. А летает он слишком быстро, разглядеть невозможно. Воду из блюдечка он пьет, смешно приподнимая голову. А когда начинает клевать хлебные крошки, то почему-то они разлетаются в разные стороны. Как будто специально разбрасывает.

А еще бабушка говорит, что Петька привык к нам. Он уже не бросается к окну и не бьется о стекло. Для него на подоконнике, в самом углу, мама из куска ваты устроила гнездо.

– Я видела, он там ночует, – уверяет бабушка.

Я тоже вижу, что Петька стал смелее. В воскресенье, когда мы, как говорит бабушка, завтракаем всей семьей, Петька тоже вылезает из своего гнезда. Поначалу он скачет по подоконнику, поглядывая, как мы садимся за круглый стол. Потом папа отрезает от буханки кусочек хлеба, кладет его на край стола и тихо зовет:

– Петя, Петя, ну, иди сюда. Видишь, все завтракают?

Воробей останавливается на подоконнике, прислушиваясь, и, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, смотрит на нас. А мы – на него.

– Не болтай ногами. Сиди спокойно, – командует мне бабушка, – а то вспугнешь.

Я не успеваю моргнуть, как Петька оказывается на столе, рядом с куском хлеба. Все замирают, с любопытством глядя на осмелевшего воробья.

Отрезанный папой кусочек хлеба Петьку не привлекает. Он подскакивает к буханке, лежащей на тарелке посередине стола, и начинает клевать прямо от буханки.

– Ух, ты, – смеюсь я.

Мой возглас пугает Петьку, и он быстро перелетает на подоконник. Все начинают шевелиться и улыбаться.

– Ишь, наглец какой, – улыбается папа, – ему кусочка хлеба мало, ему целую буханку подавай.

– Большому куску рот радуется, – добродушно замечает бабушка.

А Петька, попрыгав на подоконнике, перепархивает обратно на стол, ближе к буханке. Он уже не боится. Даже, когда папа начинает есть овсяную кашу, Петька не улетает. Он только слегка отскакивает в сторону, а потом вновь возвращается к буханке.

Зима пролетела незаметно. Снежки да санки… Ах, – и уже весна на дворе.

– А Петьку пора отпускать на волю, – говорит бабушка.

– Зачем? – удивляюсь я. – Ему же у нас хорошо. Он к нам привык. Мы его кормим.

– А ты его спроси, он хочет жить у тебя?

– Он говорить не умеет, – смеюсь я в ответ, – как же я его спрошу?

– А ты ему окно открой, и сразу поймешь, чего он хочет. Весна пришла, у него там семья, ему надо птенцов выращивать.

– Бабушка, но ведь он не вернется.

– Я думаю, ему там будет лучше.

– Бабушка, я не хочу отпускать Петьку, – хнычу я.

– Значит, ты его не любишь.

– Люблю.

– Нет, не любишь. Ну, сам посуди. Ты же хочешь, чтобы ему было плохо.

– Нет, я хочу, чтобы ему было хорошо.

– Ему на воле хорошо.

Я расстроен. Я хочу, чтобы Петьке было хорошо у нас, а ему, оказывается, хорошо на воле. Как тут быть?

Я хожу гулять, и на улице смотрю, как скачут и весело чирикают вольные воробьи. А Петьке, наверное, скучно одному. У него даже друга нет.

Когда вечером бабушка приходит с работы, я ей сразу, еще в коридоре, говорю:

– Я согласен отпустить Петьку на волю.

– Ну, и молодец, – улыбается бабушка, – я и не сомневалась, что ты так решишь. Ты же сказал, что хочешь Петьке добра. Ну, давай, откроем окно. На улице уже тепло.

Бабушка решительно щелкает шпингалетом, отчего Петька испуганно улетает на шкаф. Прыгая по краю, он оттуда смотрит на нас, как мы с бабушкой отставляем на стол горшки с цветами и все шире открываем створку окна. Наконец все готово.

Мы отступаем в стороны. Петька прыгает на шкафу.

– Видишь, – говорю я бабушке, – он и не хочет улетать.

– Погоди радоваться. Он еще не понял, что окно открыто.

Наконец Петька покидает шкаф и оказывается на подоконнике. Он делает несколько прыжков и на мгновение останавливается на краю рамы. Я не успеваю заметить, как вдруг он исчезает, бросившись вниз из окна.

Мы с бабушкой спешим к открытому окну. Я забираюсь на табуретку. Бабушка показывает на крышу соседнего дома.

– Вон, видишь, наш Петька прыгает.

По соседской крыше скачут воробьи, они видны, как на ладони. Но отличить нашего Петьку я не могу. Почему-то все воробьи похожи друг на друга.

Бабушка достает из буфета кусочек хлеба и, высунув руку из окна, громко зовет:

– Петя, Петя, Петя.

И вдруг я вижу, что один из воробьев взлетает с крыши и направляется к нашему окну. Бабушка кладет кусочек хлеба на подоконник, и мы отступаем на шаг. На краю рамы появляется Петька. Он подскакивает несколько раз и громко чирикает.

– Это он свою подружку зовет, – говорит бабушка.

– А может, друга, – возражаю я.

Петька подпрыгивает к хлебу, клюет его два раза, тут же он перескакивает на край рамы и опять чирикает.

– Нет, – смеется бабушка, – так зовут только подругу. Ну-ка, быстро пойдем смотреть на нее.

Она подхватывает меня и ставит на табуретку, расположенную у окна, потому что Петька в этот момент исчезает.

Я успеваю заметить, как он планирует на соседнюю крышу. Рядом с ним там скачет еще один серенький воробей.

– Петя, Петя, Петя, – еще раз зовет бабушка.

Я вижу, что Петька вспархивает и направляется к нам, но вдруг с полдороги разворачивается, и возвращается на крышу.

– Все, – негромко говорит бабушка, – подруга запретила ему летать к нам.

– Почему? – огорчаюсь я.

– Она же не знакома с тобой, – объясняет бабушка, – она боится. А Петька теперь с ней будет. Они гнездо совьют, птенцов будут выращивать.

Я смотрю на крышу, там много воробьев. Чирикая, они перескакивают с места на место, но я среди них уже не могу отличить нашего Петьку…

Я наказан

Если смотреть из нашего окна, то можно увидеть много интересного. Я лежу животом на подоконнике, а мои ноги – на стуле. Я смотрю на улицу.

Внизу передо мной – крыша. Она железная. На крыше валяется рваный ботинок. Это мы с Витькой вчера его туда запулили. На спор. Он сказал, что я не доброшу. А я добросил. Еще бы немного, и, вообще, на ту сторону мог перебросить. Совсем чуть-чуть не долетел. Здорово грохнул по железу, а потом съехал на самый край. Если бы не бортик, наверное, свалился бы к нам во двор.

А потом пришла мама со Светкой из магазина.

– Ты не видел ботинок, – спросила она. – Один нашла, а другой куда-то пропал. Надо снести их в починку.

Что я могу сказать? Я-то знаю, где ботинок, но вот что мне теперь будет? А Витька поздоровался с мамой и боком, боком – к двери.

– Я пойду, – говорит, и мне: – выходи гулять.

Тут мама к окну подошла. И почему взрослые сразу все замечают? Ведь на крыше, кроме ботинка, много всякого мусора. Но мама только глянула в окно, и все ей стало ясно.

– Это ты его туда забросил?

А зачем спрашивать? Разве сами ботинки летают?

– Так, – медленно произносит мама, – значит, сегодня и завтра гулять не пойдешь.

Мама не любит ругаться. Она всегда говорит: «Так». Но от этого не легче. Вон, Витькина мать его лупит. Однажды я видел, что она его веником била. Но он все равно гулять выходил. А мне мама сразу говорит: гулять не пойдешь. Нет, конечно, веником бить меня не надо. Но все равно обидно.

Я лежу сейчас на подоконнике. И сегодня буду сидеть дома, и завтра. Мама опять со Светкой ушла в магазин. Скучно. Вот, были бы у меня крылья или, в крайнем случае, парашют. Я бы прямо сейчас встал на подоконник. И – раз… Крылья расправляю и – полетел. Делаю круг над нашим двором. А все рты пораскрывали, и из всех окон повысовывались. Ну, конечно, увидели бы меня. А я им сверху помахал бы рукой, а потом так плавно приземляюсь на крышу, беру ботинок, и взлетаю обратно – прямо к себе в окно. А тут мама уже испугалась, что я пропал. Она собирается в милицию звонить. А я – вот он. Слезаю с подоконника, крылья под мышку и говорю: «Вот, мама, ботинок. А ты не хотела меня пустить погулять.»…

Но пока крыльев нет. Даже не из чего их сделать. Можно, конечно, сделать парашют из простыни, что лежит в шкафу. Но веревок нет, а без веревок парашют не получится.

Мы живем на пятом этаже пятиэтажного дома. Рядом с нашим домом стоит еще один, старый, трехэтажный. Это на его крышу я забросил ботинок. А за этим домом – Косой Двор.

Когда-то давно я не знал, почему этот двор называют Косым. Я даже ходил туда, и старался заметить, что там косое, но так и не заметил. А оказалось – все просто. Мама объяснила, что через этот двор всегда ходят наискосок к трамвайной остановке в Проточном переулке. Вот и прозвали его Косым.

Из нашего окна Косой Двор не виден. Зато, если высунуться наружу и посмотреть направо, то виден мост метро. Не весь, конечно. Только кусочек. Весь мост, да еще и Москва-река хорошо видны из комнаты Анны Мысевны. Когда она зовет меня в гости, я всегда из ее окна смотрю на Москва-реку. У нее все хорошо видно, потому что на подоконнике стоит только один цветок в железной баночке – столетник. А у Марии Владимировны из окна ничего не видно, потому что у нее висит занавеска, а за нею стоит много горшков с цветами. И отодвигать занавеску мне не разрешается.

По мосту часто пробегают поезда, голубые с синим, а совсем редко – «кофе с молоком». Их приходится долго ждать. Но мне они больше нравятся. Светка тоже любит такой поезд. И если мы с мамой куда-нибудь едем, то я всегда прошу ее подождать на станции, пока приедет «кофе с молоком».

Когда поезда проносятся мимо, из нашего окна разглядеть что-нибудь трудно. Вот, у Анны Мысевны хорошо виден каждый поезд, и даже – пассажиров в окошках. Видно, как поезд замедляет ход перед самой Москва-рекой, а потом, не торопясь, проезжает мимо огромных чугунных ваз, которые стоят в начале и в конце моста.

И теперь мне очень жаль, что из нашего окна не видна Москва-река. Хоть бы пароходики посмотреть. Скучно сидеть одному. Игрушки надоели. А мама, наверное, опять в очереди за чем-нибудь стоит.

– Вень – ка! – это Витька зовет меня со двора.

– Что тебе? – высовываюсь я из окна.

– Выходи.

– Не-а. Мне мама не разрешила.

– А ты все равно выходи. Я что-то придумал.

– А что?

– Выходи. Я тогда тебе скажу.

Нужно решаться. Если я выйду, мама еще как-нибудь меня накажет. А если не выйду, я не узнаю, что придумал Витька.

Я решаюсь. Щелкает замок. Верхом на перила и – вниз. Пешком быстро не получится. А верхом легче. Самое трудное – поворот. Очень уж узко между перилами.

Около второго этажа натыкаюсь на чью-то руку.

– Это ты?

– Я, – говорю, оборачиваясь, – здрасьте, дядя Володя.

– Сверзишься ты когда-нибудь, – звучит мне вслед.

Дядя Володя – инвалид. Так все говорят. А какой он инвалид, если у него и руки есть, и ноги. Он только видит плохо, и почтальон ему деньги приносит, потому что он не работает. Пенсия называется.

Я выскакиваю из подъезда. Витька меня ждет.

– Смотри, что у меня есть. На помойке нашел.

Я заглядываю к нему в кулак. Там пленка. Черная. Небольшой такой кусочек. Два витка. Я без слов понимаю Витьку. Он хочет сделать «дымовую». Мы подбираем кусок газеты и, свернув пленку трубочкой, заворачиваем ее в газету.

Мимо идет тетя Маша-дворница. Она нас всегда хулиганами зовет.

– Опять какую-нибудь каверзу затеваете, хулиганы?

– А что такое каверза? – спрашивает Витька.

– Ишь, ты, неграмотный что ли? Вот я тебе как-нибудь покажу, – грозно обещает тетя Маша.

Если бы тетя Маша надела брюки и пиджак, все бы думали, что это дядька. Она даже говорит басом. Нас с Витькой она не любит после того случая, когда мы собрались к Новому году вырастить елку. Прошлой весной Витька где-то нашел еловую шишку, а в ней семена. Мы решили посадить семена и вырастить себе елки, чтобы к Новому году не покупать. Но куда сажать, мы не знали. А потом придумали. На лестнице в подъезде мы отгородили доской подоконник и натаскали из котлована земли. Мы даже один раз полили.

А вечером к нам в квартиру пришла тетя Маша и еще на лестничной площадке начала ругаться. Она долго не уходила и все кричала, что это хулиганство – разводить грязь в подъезде. Мама ее успокаивала и говорила, что сейчас пойдет и все уберет. Но тетя Маша-дворница сердито сказала, что она уже все убрала. Меня за это целых два дня гулять не пускали, а Витьке досталось линейкой по лбу. Это он сам рассказал. Поэтому мы не любим тетю Машу-дворницу.

Сейчас нам нужны спички. Если зажечь газету, в которую завернута пленка, и, как только загорится пленка, бросить ее и затоптать ногой, то тогда пленка превращается в дым. А дым этот так противно пахнет, что если «дымовую» сделать в подъезде, то почти сразу же начнут распахиваться двери квартир, и все будут спрашивать друг друга:

– Это не у вас горит?..

Но у нас пока нет спичек. Витька решил сбегать домой и принести. Он убежал, а я стою и думаю. Скоро вернется мама. Соседи ей скажут, что я уходил гулять, и мне попадет еще сильнее. Надо что-то придумать. А все из-за этого ботинка. И зачем мы решили его бросать? Просто ничего другого не оказалось. Старую машинку мне было жаль. Она без передних колес, но у Витьки и такой нет. А ботинок – совсем драный. Я в нем играл в футбол. Хотел ударить по мячу, но случайно задел о камень. Вот подошва и оторвалась. Мне, конечно, попало, когда я с трудом добрался до дома. Неужели такие чинят?

Прибежал Витька. Принес две спички. Теперь надо найти, обо что чиркнуть. Это уже легче. Мы ходим по двору и старательно смотрим во все уголки, где можно встретить пустой коробок. Но пока ничего не попадается.

– Вить, знаешь что?

Он не слышит. Он занят поисками.

– Вить, – снова говорю я, – давай залезем на крышу и достанем ботинок? – предлагаю я. – А то мне нужно идти домой, мне мама не разрешила сегодня гулять.

Он подходит ближе.

– Это же надо идти на Косой Двор.

На Косом Дворе пожарная лестница начинается прямо с земли. По ней легко забраться на крышу. Но нам туда идти не хочется. Там живут ребята, с которыми мы всегда воюем.

– Может, там попробуем? – киваю я на другую лестницу.

Она расположена на нашем дворе, но только начинается очень высоко. Витька глядит на лестницу, потом на меня.

– Ага, – подмигивает он, – я как раз на помойке видел подходящий ящик. Подставим и – пожалте вам.

Мы бежим за ящиком. Если поставить его широкой частью, то до лестницы еще высоковато, а если узкой, то он сильно качается, и страшно – свалиться можно.

Я, придерживаясь за Витькино плечо, забираюсь на ящик. Встаю на цыпочки и хватаюсь руками за перекладину. Витька снизу толкает мои ноги, и, наконец, я забираюсь на лестницу.

Витька остается внизу. Ему одному трудно влезать на ящик – он шатается.

– Ты доставай ботинок, а я здесь покараулю, – говорит он.

– Хорошо, – отвечаю я, и лезу по лестнице.

Я знаю, вниз лучше не смотреть, но хочется. Вот сбоку показались окна второго этажа. Прутья лестницы толстые, ржавые. Лестница немного качается. Я не боюсь. Только у горла что-то колотится. Часто-часто.

Вот уже и третий этаж. Осталось немного. Я вдруг представляю, что будет, если прут насквозь проржавеет. Я возьмусь за него, а он развалится. Начинаю дергать перекладину, прежде чем хвататься за нее. С перекладин сыплется порошок ржавчины. Так и вползаю на крышу с прищуренными глазами.

Фу, кажется, все. Осторожно поворачиваюсь и, держась за лестницу, смотрю вниз. Очень страшно. Там внизу Витька смеется и машет рукой. Сверху он сам кажется смешным, с коротенькими ножками.

Теперь нужно идти за ботинком. Но крыша очень поката. Из нашего окна она казалась ровнее. Осторожно иду, вернее, медленно продвигаюсь на четвереньках. Крыша прогибается, железо гремит. Как же далеко еще до ботинка!

На крыше много мусора: окурки, бумажки какие-то и даже бутылка без дна. Где же проклятый ботинок?

Крыша грязная и ржавая. Я стараюсь не думать, что за бортиком, совсем рядом, край крыши, а внизу наш двор, по которому мамаши и няньки прогуливают детей, по которому мы бегаем с криками и песнями.

Я ползу к своему ботинку.

А вот и он. Ну, теперь можно возвращаться обратно, к лестнице. На всякий случай немного посидел, отдохнул. Крыша теплая, даже горячая. Хорошо бы, если бы не надо было спускаться. Вижу, как из окна нашего дома какая-то тетя грозит мне пальцем.

Ползу потихоньку обратно. Осталось немного. Ботинок в одной руке мешает двигаться, но не знаю, куда его деть. А вот и лестница.

Заглядываю вниз, возле лестницы Витьки нет. А у дальнего подъезда вижу, как Витькина мать ведет его за руку домой. А вслед за ними движется тетя Маша-дворница, она, ругаясь, волочит наш ящик на помойку.

И почему так получается, что она всегда вредничает? Что бы мы ни делали, она всегда нас прогоняет. Только иногда летом тетя Маша-дворница нам нравится, это – когда она поливает наш двор из шланга. Тогда мы бегаем перед нею босиком, но уворачиваемся от сильной струи и стараемся попасть под мелкие брызги, которые похожи на летний дождь.

Или зимой, когда тетя Маша-дворница заливает площадку перед домом, чтобы мы могли покататься на «снегурках». Это коньки такие, которые можно прикручивать на валенки.

Вниз по лестнице спускаюсь быстрее, чем поднимался, хотя очень страшно нащупывать перекладины ногой. Ничего же не видно. Да и ботинок этот проклятый. Надо и держаться, и его как-то держать. А вдруг, пока я грелся на крыше, какая-нибудь перекладина сломалась? Что тогда будет? Впрочем, перекладины уже кончились. Наконец догадываюсь бросить ботинок на землю, хватаюсь за последнюю перекладину и повисаю, болтая ногами. Что теперь делать? Ящика нет, а до земли далеко. И прыгать страшно, и обратно залезть на лестницу не могу – устал. Эх, была не была. Разжимаю руки…

Лежу на земле, носом уткнулся в ботинок. Губу начинает немного щипать, видно, ударился. Поднимаю голову, а из нашего подъезда выбегает мама, и – прямо ко мне.

– Боже мой, горюшко мое, и куда тебя понесло? Несчастье ты мое, ну, зачем ты полез на крышу? – она отряхивает ржавчину с моих колен.

– А вот, – торжествую я, показывая ботинок.

– Почему ты без разрешения вышел гулять? – вдруг спохватывается мама. – Кто тебе разрешил?

– А я не гулял, я ботинок доставал.

И мама, вздыхая, тащит меня за руку на пятый этаж.

Что я маленький, тащить меня?..

ЧАСТЬ 2, каникульная

Москва-река

Мы с Витькой закончили второй класс. Нам уже девять лет. Самое лучшее в школе – это летние каникулы. Жаль, что они быстро кончаются.

Сегодня мы идем на Москва-реку. Мама разрешила. Мы сидим во дворе на скамейке и ждем Шурика. Витька болтает ногами и свистит, потому что совсем недавно научился.

Он пытается высвистеть «Наверх вы, товарищи», но у него плохо получается. Иногда что-то похожее, но чаще он куда-то не туда заезжает.

Я оглядываюсь, не идет ли Шурик. Но его все нет. Зато из подъезда выходит мальчишка, которого я раньше никогда здесь не видел. Он направляется к нам.

– Ребята, вы из этого дома? – спрашивает мальчик.

– Ага, – отвечаю я.

– Здравствуйте. Меня зовут Дима. Я теперь тоже здесь жить буду.

– Ну и что? – презрительно цедит Витька.

– Ничего, – отвечает Дима. – Я просто хотел с вами познакомиться.

– Здорово, Дима, – говорю я, – меня зовут Веня, а это – Витька.

Витьке почему-то Дима не понравился, это заметно сразу, он на него даже не смотрит. В это время появляется Шурик.

– Айда, – говорит он и останавливается перед нами, – а это кто?

Я объясняю ему все, и мы отправляемся к реке.

– А я маме скажу, что ты на Масквалику ходил, – говорит подошедшая к нам Светка.

Она под деревом, что растет около моста, играла с девчонками. Какая же она ябеда.

– А мне мама разрешила, – отвечаю я ей.

– Я тоже хочу, – заявляет она.

– А тебе мама не разрешала.

– А я пойду и спрошусь.

– Мы тебя все равно не возьмем.

Светка начинает хныкать, но нам некогда, и мы уходим.

– Ты где жил раньше? – спрашиваю я Диму.

– Мы жили в Свердловске. А теперь папу перевели в Москву. Сначала они с мамой переехали, а я оставался в Свердловске и жил у тети, пока кончался учебный год. А теперь и я приехал. Буду здесь учиться.

С Димой заговаривает Шурик, его интересует, где находится Свердловск, а мы с Витькой немного отстали.

– Не люблю задавак, – тихо говорит Витька.

Это он про Диму.

– Разве он задавался? – удивляюсь я. – Обычный парень.

– Ага, как же. «Здравствуйте, я – Дима», – передразнивает его Витька.

– Чем он тебе не нравится?

– Уж больно он чистенький. Глянь, даже носочки белые, – Витька сердито сплевывает.

– Разве в носках дело? – спрашиваю я. – Меня вот тоже мама заставляет надевать носки.

– Так то мама, – замечает Витька.

Он еще что-то тихо бормочет себе под нос. Я не знаю, почему, но мне Димка понравился. Не испугался сразу подойти к незнакомым ребятам. И, мне кажется, он совсем не задается.

На Москва-реке всегда очень интересно. Можно увидеть, как маленький серый буксир тащит или толкает баржу. И не одну, а сразу две или даже четыре. Можно посмотреть, какие волны бегут от «самоходки». Можно помахать рукой, когда мимо проходит речной трамвайчик, и кто-нибудь из пассажиров обязательно помашет в ответ. Да мало ли интересных дел?

Наш берег Москва-реки заделан в гранит, а на противоположном, там, где метро заныривает в черный квадрат тоннеля, на берегу песочек. В воскресенье там даже купаются. Вода, конечно, грязноватая, иногда даже бензин плавает, но, по-моему, искупаться можно. Но сегодня мама не разрешила. Она так и сказала:

– В воду ни-ни! Даже не спускайтесь к воде.

Мы шагаем вдоль моста и разговариваем.

– Хорошо капитаном, – вздыхает Витька. – Я обязательно буду капитаном речного трамвайчика. Лево руля, право руля.

А я удивляюсь:

– Ты же хотел быть мороженщиком.

– Я сначала побуду мороженщиком, а потом выучусь на капитана, – поясняет Витька, – капитан больше зарабатывает.

– А ты нас прокатишь? – спрашивает Шурик.

– Конечно. Подъеду к пристани и по радио крикну: Эй, контролер, пропустите Веньку и Шурика без билета. А потом, полный вперед, поплывем до самого моря.

Витька не замечает Диму. А тот ничего, терпит и молчит.

– А бензина до моря хватит? – сомневается Шурик.

– Мы с собой бочку бензина возьмем, тогда хватит, – успокаиваю его я, – а потом залезем в кабинку наверх. Ты нам дашь порулить?

Это я уже Витьку прошу.

– Ладно, – соглашается тот, – но только недолго, а то вы на мель посадите пароход.

– А вот и не посадим, – обижаюсь я, – на мели красный бакен стоит, а там, где глубоко, там белый бакен. Все просто. А потом, – обращаюсь я к Шурику, – оставим Витьку рулить, а сами пойдем в буфет газировку пить.

– И я пойду, – говорит Витька.

– Тебе нельзя, – возражает Шурик, – кто рулить будет?

– А я капитан. Прикажу, чтобы мне принесли газировку прямо в кабину, – находит выход Витька.

Мы все любим нашу Москва-реку. Сколько я себя помню, мы никогда не называем ее просто рекой или речкой. Она для нас всегда – Москварека. Я до школы думал, что реку так и зовут: Маскварика. Это потом наша учительница, Клавдия Александровна, объяснила. Но, когда бы я ни просился погулять, я обязательно прошусь на Москварику. Здесь всегда интересно.

Зимой за гранитный бортик дворники сбрасывают снег. И тогда образуется большая гора, по которой мы катаемся на санках. Можно доехать почти до середины Москва-реки. Только мама ругается. Она боится, что мы провалимся под лед.

А весной мы бегаем смотреть ледоход. Льдины плывут грязные, толстые. И вода в Москва-реке очень здорово поднимается. К мосту приделана дощечка с красными и черными полосками. И по ней видно, на сколько полосочек поднялась вода. А однажды чуть всю эту дощечку не затопило. Тогда на противоположном берегу случилось наводнение.

А когда ледоход, интересно смотреть, как обрушивается наша снежная гора. Льдины наплывают и ударяют в нижнюю часть горы, и снег обваливается кусками. Из него вываливаются наши поломанные лыжи, наши потерянные варежки и всякие интересные вещи. Однажды мы даже видели, как в воду упала Витькина шапка, которую он потерял, когда мы зимой катались на санках. Мы тогда ее долго искали, но не нашли. Витьке здорово попало от мамы. Он целую неделю не выходил гулять, пока ему новую шапку не купили.

– А вот и она, наша Москва-река, – говорю я специально для Димы, когда мы выходим на набережную.

Он тоже смотрит на Москва-реку.

– Ничего, – соглашается Дима.

– Не ничего, а здорово, – кричит Шурик.

Но мне нравится, что Димка сказал «ничего». Если бы он сказал, что у них в Свердловске река шире, мне было бы обидно. Или если бы он закричал, что здорово, то я бы не поверил ему, потому что так сразу не может все понравиться.

Возле самого берега Москва-река мелкая. Сверху видны даже камни под водой и старые консервные банки. А под мостом вода темная-темная и ничего не видно. Но мы все равно знаем, что там мелко. В прошлом году там за чем-то лазил Бурма, и вода доходила ему чуть выше колен.

– Ой, – кричит Шурик, – смотрите.

Он показывает пальцем, и мы замечаем, как из-под моста медленно выплывает бутылка. Плывет она торчком. Горлышко высовывается из воды и медленно раскачивается.

Мы бросаемся на поиски камней. Ведь это же вражеский линкор, и мы обязательно должны его разбомбить.

Камни градом падают в воду вокруг бутылки и в стороне, но она торжественно покачивается на волнах, поднятых нашими камнями, и медленно уплывает в сторону.

Дзинь… Звон и всплеск воды. Бутылка уходит под воду.

– Это я попал – кричит Шурик.

– Ну, да. Ты даже не докинул, – возражает Витька.

– Ты сам не докинул. А я вот такой бульник запустил.

И чего они ссорятся, думаю я. Главное, вражеский линкор потоплен. Тем более, мне кажется, попал-то Дима.

– И вообще, у вас нет меткости, – говорит нам Витька.

– А вот и есть. Есть, – кричит Шурик.

– Нету.

– Нет, есть. Давай попробуем. Ты отойди, а я в тебя попаду. Хочешь?

Но Витька не хочет отходить.

– Лучше давайте в забор кидать – предлагаю я.

Я приставляю к забору обломок доски, а на него пристраиваю кирпич и отсчитываю двадцать шагов.

– Кидать будем по очереди, – предлагаю я и ногой отчерчиваю линию, с которой будем бросать.

Первым бросает Витька. До кирпича далеко. Потом бросает Шурик. Ближе. Теперь – Дима. Он попал рядом с доской. Снова целится Витька. Он очень хочет попасть. Но снова мимо. Шурик вообще забрасывает камень за забор.

– А теперь я.

Я поднимаю ком земли и подхожу к черте. Бросаю. Тоже мимо. Мы все бросаемся искать подходящие комья земли.

Успокаиваемся, когда каждому удается сбить кирпич.

– Айда к Бородинскому мосту, – предлагает Витька.

И мы отправляемся вдоль берега.

Посередине, между нашим мостом и Бородинским есть каменная лесенка, и по ней можно спуститься к самой воде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.