Тома Пикетти
Общества неравенства

* * *

© Пикетти Т.

© ООО «Издательство Родина», 2023

Введение

Любое человеческое общество должно оправдывать свое неравенство: если не найти причин для него, вся политическая и социальная конструкция окажется под угрозой краха. Поэтому каждая эпоха разрабатывает целый ряд противоречивых дискурсов и идеологий для легитимации неравенства, которое уже существует или, по мнению людей, должно существовать. Из этих дискурсов возникают определенные экономические, социальные и политические правила, которые люди затем используют для осмысления окружающей социальной структуры. Из столкновения противоречивых дискурсов – столкновения, которое одновременно является экономическим, социальным и политическим – возникает доминирующий нарратив или нарративы, которые поддерживают существующий режим неравенства.

В современных обществах эти оправдательные нарративы включают темы собственности, предпринимательства и меритократии: считается, что современное неравенство справедливо, поскольку оно является результатом свободно выбранного процесса, в котором все имеют равный доступ к рынку и собственности и автоматически получают выгоду от богатства, накопленного самыми богатыми людьми, которые также являются наиболее предприимчивыми, достойными и полезными. Поэтому говорят, что современное неравенство диаметрально противоположно тому неравенству, которое существовало в досовременных обществах и было основано на жестких, произвольных и часто деспотических различиях в статусе.

Проблема заключается в том, что этот собственнический и меритократический нарратив, который впервые расцвел в XIX веке после краха Старого режима и его общества порядков и который был радикально пересмотрен для глобальной аудитории в конце XX века после падения советского коммунизма и триумфа гиперкапитализма, выглядит все более хрупким. На его основе возникло множество противоречий – противоречий, которые принимают совершенно разные формы в Европе и США, в Индии и Бразилии, в Китае и Южной Африке, в Венесуэле и на Ближнем Востоке. И все же сегодня, через два десятилетия после начала XXI века, различные траектории этих разных стран становятся все более взаимосвязанными, несмотря на их отличительные индивидуальные истории. Только приняв транснациональную перспективу, мы можем надеяться понять слабые стороны этих нарративов и начать строить альтернативу.

Действительно, с 1980-х годов социально-экономическое неравенство увеличилось во всех регионах мира. В некоторых случаях оно стало настолько экстремальным, что его трудно оправдать с точки зрения общих интересов. Почти везде зияющая пропасть разделяет официальный меритократический дискурс и реальность доступа к образованию и богатству для наименее привилегированных слоев общества. Рассуждения о меритократии и предпринимательстве часто кажутся победителям в современной экономике способом оправдать любой уровень неравенства, при этом императивно обвиняя проигравших в отсутствии таланта, добродетели и трудолюбия. В прежних режимах неравенства бедные не обвинялись в собственной бедности, во всяком случае, не в такой степени; в прежних оправдательных нарративах вместо этого подчеркивалась функциональная взаимодополняемость различных социальных групп.

Современное неравенство также демонстрирует целый ряд дискриминационных практик, основанных на статусе, расе и религии, практик, осуществляемых с жестокостью, которую меритократическая сказка совершенно не признает. В этих отношениях современное общество может быть таким же жестоким, как и те досовременные общества, от которых оно любит себя отличать. Подумайте, например, о дискриминации, с которой сталкиваются бездомные, иммигранты и цветные люди. Подумайте также о многочисленных мигрантах, утонувших при попытке пересечь Средиземное море. Без нового убедительного универсалистского и эгалитарного нарратива вполне вероятно, что проблемы растущего неравенства, иммиграции и изменения климата приведут к отступлению к националистической политике, основанной на страхе «великого замещения» одного населения другим. Мы видели это в Европе в первой половине двадцатого века, и, похоже, это снова происходит в различных частях мира в первые десятилетия двадцать первого века.

Именно Первая мировая война положила конец так называемой Belle Époque (1880–1914), которая была прекрасной только по сравнению с последовавшим за ней взрывом насилия. На самом деле, она была прекрасной прежде всего для тех, кто владел собственностью, особенно если это были белые мужчины. Если мы радикально не изменим нынешнюю экономическую систему, чтобы сделать ее менее неэгалитарной, более справедливой и более устойчивой, ксенофобский «популизм» вполне может восторжествовать у избирательных урн и инициировать изменения, которые разрушат глобальную, гиперкапиталистическую, цифровую экономику, которая доминирует в мире с 1990 года.

Чтобы избежать этой опасности, историческое понимание остается нашим лучшим инструментом. Каждое человеческое общество нуждается в оправдании своего неравенства, и каждое оправдание содержит свою долю правды и преувеличения, смелости и трусости, идеализма и корысти. Для целей данной книги режим неравенства будет определяться как набор дискурсов и институциональных механизмов, предназначенных для оправдания и структурирования экономического, социального и политического неравенства в данном обществе. Каждый такой режим имеет свои слабые стороны. Для того чтобы выжить, он должен постоянно штрафовать себя, часто путем насильственных конфликтов, но также используя общий опыт и знания. Предметом этой книги является история и эволюция режимов неравенства. Собрав воедино исторические данные об обществах разных типов, обществах, которые ранее не подвергались подобному сравнению, я надеюсь пролить свет на происходящие трансформации в глобальной и транснациональной перспективе.

Из этого исторического анализа вытекает один важный вывод: то, что сделало возможным экономическое развитие и человеческий прогресс, было борьбой за равенство и образование, а не освящением собственности, стабильности или неравенства. Гиперэгалитарный нарратив, утвердившийся после 1980 года, отчасти был продуктом истории, в первую очередь, провала коммунизма. Но это также был плод невежества и дисциплинарного разделения в академии. Излишества политики идентичности и фаталистического смирения, которые мучают нас сегодня, в значительной степени являются следствием успеха этого нарратива. Обратившись к истории с мультидисциплинарной точки зрения, мы можем построить более сбалансированное повествование и набросать контуры нового партиципаторного социализма XXI века. Под этим я подразумеваю новый универсалистский эгалитарный нарратив, новую идеологию равенства, социальной собственности, образования, обмена знаниями и властью. Этот новый нарратив представляет более оптимистичную картину человеческой природы, чем его предшественники, и не только более оптимистичную, но и более точную и убедительную, потому что он более прочно укоренен в уроках мировой истории. Конечно, каждому из нас предстоит оценить достоинства этих предварительных и условных уроков, переработать их при необходимости и нести их дальше.

Нищие во время Великой депрессии стоят в очереди за супом

Что такое идеология?

Прежде чем объяснить, как организована эта книга, я хочу обсудить основные источники, на которые я опираюсь, и то, как данная работа связана с «Капиталом в двадцать первом веке». Но сначала я должен сказать несколько слов о понятии идеологии, которое я использую в данном исследовании.

Я использую «идеологию» в позитивном и конструктивном смысле, чтобы обозначить набор априорно правдоподобных идей и дискурсов, описывающих, как должно быть устроено общество. Идеология имеет социальные, экономические и политические аспекты. Она представляет собой попытку ответить на широкий круг вопросов, касающихся желательной или идеальной организации общества. Учитывая сложность вопросов, должно быть очевидно, что ни одна идеология никогда не сможет добиться полного и абсолютного согласия: идеологический конфликт и разногласия присущи самому понятию идеологии. Тем не менее, каждое общество должно попытаться ответить на вопросы о том, как оно должно быть организовано, обычно на основе собственного исторического опыта, но иногда и на основе опыта других обществ. Отдельные люди обычно также чувствуют себя обязанными сформировать собственное мнение по этим фундаментальным экзистенциальным вопросам, каким бы расплывчатым или неудовлетворительным оно ни было.

Каковы эти фундаментальные вопросы? Один из них – вопрос о том, какова должна быть природа политического режима. Под «политическим режимом» я подразумеваю набор правил, описывающих границы сообщества и его территорию, механизмы коллективного принятия решений и политические права членов. Эти правила регулируют формы политического участия и определяют соответствующие роли граждан и иностранцев, а также функции руководителей и законодателей, министров и королей, партий и выборов, империй и колоний.

Другой фундаментальный вопрос связан с режимом собственности, под которым я понимаю набор правил, описывающих различные возможные формы собственности, а также юридические и практические процедуры регулирования отношений собственности между различными социальными группами. Такие правила могут касаться частной или государственной собственности, недвижимости, финансовых активов, земли или минеральных ресурсов, рабов или крепостных, интеллектуальной и других нематериальных форм собственности, а также отношений между помещиками и арендаторами, дворянами и крестьянами, господами и рабами, акционерами и наемными работниками.

Каждое общество, каждый режим неравенства характеризуется набором более или менее последовательных и устойчивых ответов на эти вопросы о его политическом и имущественном режимах. Эти два набора ответов часто тесно связаны между собой, поскольку они в значительной степени зависят от некоторой теории неравенства между различными социальными группами (реальной или воображаемой, легитимной или нелегитимной). Ответы обычно подразумевают целый ряд других интеллектуальных и институциональных обязательств: например, обязательства в отношении образовательного режима (то есть правил, регулирующих институты и организации, ответственные за передачу духовных ценностей, знаний и идей, включая семьи, церкви, родителей, школы и университеты) и налогового режима (то есть механизмов обеспечения государств или регионов, городов или империй, социальных, религиозных или других коллективных организаций достаточными ресурсами). Ответы на эти вопросы могут быть самыми разными. Люди могут быть согласны с политическим режимом, но не с режимом собственности, или с определенными налоговыми или образовательными механизмами, но не с другими. Идеологический конфликт почти всегда многомерен, даже если одно направление на время становится приоритетным, создавая иллюзию мажоритарного консенсуса, позволяющего проводить широкую коллективную мобилизацию и исторические преобразования огромного масштаба.

Границы и собственность

Для упрощения можно сказать, что любой режим неравенства, любая неэгалитарная идеология опирается как на теорию границ, так и на теорию собственности.

Вопрос о границах имеет первостепенное значение. Каждое общество должно объяснить, кто принадлежит к человеческому политическому сообществу, в которое оно входит, а кто нет, какой территорией оно управляет, при каких институтах, и как оно будет организовывать свои отношения с другими сообществами в рамках универсального человеческого сообщества (которое, в зависимости от идеологии, может быть признано или не признано в явном виде). Вопрос о границах и вопрос о политическом режиме, конечно, тесно связаны. Ответ на пограничный вопрос также имеет значительные последствия для социального неравенства, особенно между гражданами и негражданами.

Необходимо также ответить на вопрос о собственности. Чем может владеть человек? Может ли один человек владеть другими? Может ли он или она владеть землей, зданиями, фирмами, природными ресурсами, знаниями, финансовыми активами и государственным долгом? Какие практические рекомендации и законы должны регулировать отношения между владельцами собственности и невладельцами? Как право собственности должно передаваться от поколения к поколению? Наряду с образовательным и налоговым режимом, режим собственности определяет структуру и эволюцию социального неравенства.

В большинстве досовременных обществ вопросы политического режима и режима собственности тесно связаны. Другими словами, власть над людьми и власть над вещами не являются независимыми. Здесь под «вещами» подразумеваются объекты собственности, которые в случае рабства могут быть людьми. Более того, власть над вещами может подразумевать власть над людьми. Это очевидно в рабовладельческих обществах, где эти два вопроса, по сути, сливаются в один: одни люди владеют другими и, следовательно, властвуют над ними.

То же самое, но в более тонкой форме, происходит в обществах, которые я называю троичными или «трехфункциональными» (то есть обществах, разделенных на три функциональных класса – клерикальный и религиозный класс, благородный и воинственный класс и простой и трудовой класс). В этой исторической форме, которую мы находим в большинстве досовременных цивилизаций, два доминирующих класса являются одновременно и правящими классами, в смысле осуществления царских полномочий по обеспечению безопасности и правосудия, и классами-собственниками. На протяжении веков «землевладелец» был также «правителем» (seigneur) людей, которые жили и работали на его земле, в той же мере, в какой он был seigneur («господином») самой земли.

В отличие от этого, общества собственности (или проприетарные общества) такого типа, которые процветали в Европе в XIX веке, проводили резкое различие между вопросом собственности (с универсальными правами собственности, теоретически открытыми для всех) и вопросом власти (с централизованным государством, претендующим на монополию регалианских прав). Тем не менее, политический режим и режим собственности были тесно связаны, отчасти потому, что политические права долгое время были ограничены владельцами собственности, а отчасти потому, что конституционные ограничения тогда и сейчас сильно ограничивали возможность политического большинства изменять режим собственности законными и мирными средствами.

Как мы увидим, политические и имущественные режимы оставались неразрывно переплетенными от досовременных троичных и рабовладельческих обществ до современных постколониальных и гиперкапиталистических, включая, попутно, коммунистические и социал-демократические общества, возникшие в ответ на кризисы неравенства и идентичности, которые провоцировало общество собственности.

Поэтому для анализа этих исторических трансформаций я опираюсь на понятие «режим неравенства», которое включает в себя как политический режим, так и режим собственности (а также образовательный и фискальный режимы) и проясняет связь между ними. Чтобы проиллюстрировать устойчивые структурные связи между политическим режимом и режимом собственности в современном мире, рассмотрим отсутствие какого-либо демократического механизма, который позволил бы большинству граждан Европейского союза (и, соответственно, граждан всего мира) принять общий налог или схему перераспределения или развития. Это происходит потому, что каждое государство-член, независимо от того, насколько мало его население или какие выгоды оно получает от коммерческой и финансовой интеграции, имеет право наложить вето на все формы фискального законодательства.

В более широком смысле неравенство сегодня сильно зависит от системы границ и национального суверенитета, которые определяют распределение социальных и политических прав. Это породило трудноразрешимые многомерные идеологические конфликты по вопросам неравенства, иммиграции и национальной идентичности, конфликты, которые сильно затрудняют достижение коалиций большинства, способных противостоять росту неравенства. В частности, этнорелигиозные и национальные противоречия часто мешают людям разного этнического и национального происхождения объединиться в политическом плане, что укрепляет позиции богатых и способствует росту неравенства. Причиной этой неудачи является отсутствие идеологии, способной убедить обездоленные социальные группы в том, что то, что их объединяет, важнее того, что их разделяет. Я рассмотрю эти вопросы в свое время. Здесь же я хочу просто подчеркнуть тот факт, что политический режим и режим собственности были тесно связаны на протяжении очень долгого времени. Эта прочная структурная взаимосвязь не может быть должным образом проанализирована без использования долгосрочной транснациональной исторической перспективы.

Серьезное отношение к идеологии

Неравенство не является ни экономическим, ни технологическим, оно идеологическое и политическое. Это, несомненно, самый поразительный вывод, вытекающий из исторического подхода, которого я придерживаюсь в этой книге. Другими словами, рынок и конкуренция, прибыль и зарплата, капитал и долг, квалифицированные и неквалифицированные рабочие, местные жители и иностранцы, налоговые гавани и конкурентоспособность – ничего из этого не существует как такового. Все они являются социальными и историческими конструктами, которые полностью зависят от правовых, налоговых, образовательных и политических систем, которые выбирают люди, и концептуальных определений, с которыми они предпочитают работать. Этот выбор определяется представлениями каждого общества о социальной справедливости и экономической честности, а также относительной политической и идеологической силой противоборствующих групп и дискурсов. Важно отметить, что эта относительная власть не является исключительно материальной; она также интеллектуальна и идеологична. Другими словами, идеи и идеологии имеют значение в истории. Они позволяют нам представить себе новые миры и различные типы общества. Возможны многие пути.

Такой подход противоречит распространенному консервативному аргументу о том, что неравенство имеет под собой «природную основу». Неудивительно, что элиты многих обществ, во все эпохи и в любом климате, стремились «натурализовать» неравенство. Они утверждают, что существующее социальное неравенство выгодно не только бедным, но и обществу в целом, и что любая попытка изменить существующий порядок вещей причинит огромную боль. История доказывает обратное: неравенство сильно варьируется во времени и пространстве, как по структуре, так и по величине. Изменения происходили быстро и так, как современники не могли себе представить еще за некоторое время до их наступления. Иногда за этим следовали несчастья. Однако в целом политические процессы, включая революционные преобразования, которые привели к уменьшению неравенства, оказались чрезвычайно успешными. Из них возникли наши самые ценные институты – те, которые сделали человеческий прогресс реальностью, включая всеобщее избирательное право, бесплатные и обязательные государственные школы, всеобщее медицинское страхование и прогрессивное налогообложение. По всей вероятности, будущее не будет отличаться от этого. Неравенство и институты, существующие сегодня, не являются единственно возможными, что бы ни говорили консерваторы об обратном. Изменения постоянны и неизбежны.

Тем не менее, подход, используемый в этой книге, основанный на идеологии, институтах и возможности альтернативных путей, также отличается от подходов, иногда характеризуемых как «марксистские», согласно которым состояние экономических сил и производственных отношений определяет идеологическую «надстройку» общества почти механически. В отличие от этого, я настаиваю на том, что царство идей, политико-идеологическая сфера, действительно автономна. При наличии экономики и набора производительных сил, находящихся в определенном состоянии развития (если предположить, что можно придать этим словам определенный смысл, что отнюдь не однозначно), всегда существует целый ряд возможных идеологических, политических режимов и режимов неравенства. Например, теория, согласно которой переход от «феодализма» к «капитализму» произошел как более или менее механическая реакция на промышленную революцию, не может объяснить сложность и многообразие политических и идеологических путей, которые мы наблюдаем в разных странах и регионах. В частности, она не может объяснить различия, существующие между колонизируемыми и колонизирующими регионами и внутри них. Прежде всего, она не дает уроков, полезных для понимания последующих этапов истории. Если мы внимательно посмотрим на то, что последовало за этим, то обнаружим, что альтернативы всегда существовали и всегда будут существовать. На каждом уровне развития экономические, социальные и политические системы могут быть структурированы по-разному; отношения собственности могут быть организованы по-разному; возможны различные фискальные и образовательные режимы; проблемы государственного и частного долга могут решаться по-разному; существует множество способов управления отношениями между человеческими сообществами и так далее. Всегда существует несколько способов организации общества и составляющих его отношений власти и собственности. Более конкретно, сегодня, в двадцать первом веке, отношения собственности могут быть организованы многими способами. Ясное изложение альтернатив может быть более полезным для преодоления капитализма, чем просто угроза его уничтожения без объяснения того, что будет дальше.

Изучение этих различных исторических путей, а также многих не пройденных путей является лучшим противоядием как консерватизму элиты, так и алиби потенциальных революционеров, утверждающих, что ничего нельзя сделать, пока не созреют условия для революции. Проблема этих алиби в том, что они на неопределенное время откладывают все размышления о постреволюционном будущем. На практике это обычно означает, что вся власть отдается гипертрофированному государству, которое может оказаться не менее опасным, чем квазисвященные отношения собственности, которые революция стремилась свергнуть. В двадцатом веке такое мышление нанесло значительный человеческий и политический ущерб, за который мы до сих пор расплачиваемся. Сегодня посткоммунистические общества России, Китая и, в некоторой степени, Восточной Европы (несмотря на разные исторические траектории) стали самыми верными союзниками гиперкапитализма. Это прямое следствие катастрофы сталинизма и маоизма и последующего отказа от всех эгалитарных интернационалистских амбиций. Коммунистическая катастрофа была настолько велика, что затмила даже ущерб, нанесенный идеологиями рабства, колониализма и расизма, и скрыла тесные связи между этими идеологиями и идеологиями собственности и гиперкапитализма – что не является большим подвигом.

В этой книге я очень серьезно отношусь к идеологии. Я пытаюсь восстановить внутреннюю согласованность различных типов идеологии, уделяя особое внимание шести основным категориям, которые я буду называть собственнической, социал-демократической, коммунистической, трифункциональной, рабовладельческой (эсклаважистской) и колониалистской идеологиями. Я начну с гипотезы, что каждая идеология, какой бы экстремальной она ни казалась в своей защите неравенства, выражает определенную идею социальной справедливости. Для этой идеи всегда есть какое-то правдоподобное основание, искренняя и последовательная основа, из которой можно извлечь полезные уроки. Но мы не сможем этого сделать, если не примем конкретный, а не абстрактный (то есть аисторический и неинституциональный) подход к изучению политических и идеологических структур. Мы должны рассматривать конкретные общества и конкретные исторические периоды, конкретные институты, определяемые конкретными формами собственности и конкретными фискальными и образовательными режимами. Они должны быть тщательно проанализированы. Мы не должны уклоняться от изучения правовых систем, налоговых графиков и образовательных ресурсов – условий и правил, в соответствии с которыми функционируют общества. Без них институты и идеологии – всего лишь пустые оболочки, неспособные произвести реальные социальные изменения или вызвать длительную преданность.

Я, конечно, хорошо знаю, что слово «идеология» может использоваться уничижительно, иногда с полным основанием. Догматические идеи, оторванные от фактов, часто характеризуются как идеологические. Однако часто именно те, кто утверждает, что является чистым прагматиком, на самом деле наиболее «идеологичны» (в уничижительном смысле): их претензии на постидеологичность едва скрывают пренебрежение к доказательствам, историческое невежество, искажающие предубеждения и классовые интересы. Поэтому эта книга будет в значительной степени опираться на «факты». Я буду обсуждать историю неравенства в нескольких обществах, отчасти потому, что это была моя первоначальная специальность, а отчасти потому, что я убежден, что непредвзятое изучение доступных источников – единственный путь к прогрессу. При этом я буду сравнивать общества, которые очень сильно отличаются друг от друга. О некоторых даже говорят, что они «исключительные» и поэтому не подходят для сравнительного изучения, но это неверно.

Однако мне хорошо известно, что имеющихся источников никогда не бывает достаточно для разрешения любого спора. На основании одних лишь «фактов» мы никогда не сможем вывести идеальный политический режим, режим собственности, налоговый режим или режим образования. Почему? Потому что «факты» в значительной степени являются продуктом институтов (таких как переписи населения, опросы, налоговый учет и так далее). Общества создают социальные, фискальные и правовые категории для описания, измерения и преобразования самих себя. Таким образом, «факты» сами по себе являются конструктами. Чтобы правильно оценить их, мы должны понять их контекст, который состоит из сложных, пересекающихся, самозаинтересованных взаимодействий между аппаратом наблюдения и изучаемым обществом. Это, конечно, не означает, что эти когнитивные конструкции нечему нас научить. Скорее, это означает, что для того, чтобы учиться у них, мы должны принимать во внимание эту сложность и рефлексивность.

Кроме того, интересующие нас вопросы, касающиеся природы идеальной социальной, экономической и политической организации, слишком сложны, чтобы ответы на них можно было получить путем простого «объективного» изучения «фактов», которые неизбежно отражают ограниченность прошлого опыта и неполноту наших знаний и процессов обсуждения, которым мы были подвержены. Наконец, вполне возможно, что «идеальный» режим (как бы мы ни толковали слово «идеальный») не является уникальным и зависит от конкретных характеристик каждого общества.

Коллективное обучение и социальные науки

Тем не менее, моя позиция – это не огульный релятивизм. Для социального ученого слишком легко уклониться от позиции. Поэтому в конце концов я проясню свою позицию, особенно в заключительной части книги, но при этом постараюсь объяснить, как и почему я пришел к своим выводам.

Социальные идеологии обычно развиваются в ответ на исторический опыт. Например, Французская революция отчасти была вызвана несправедливостью и разочарованием, вызванными Старым режимом. Революция, в свою очередь, привела к изменениям, которые навсегда изменили представления об идеальном режиме неравенства, поскольку различные социальные группы оценивали успех или неудачу революционных экспериментов с различными формами политической организации, режимами собственности, социальными, налоговыми и образовательными системами. То, что было извлечено из этого опыта, неизбежно влияло на будущие политические преобразования и так далее по нарастающей. Политическую и идеологическую траекторию каждой нации можно рассматривать как обширный процесс коллективного обучения и исторического экспериментирования. Конфликты присущи этому процессу, поскольку различные социальные и политические группы имеют не только разные интересы и стремления, но и разную память. Поэтому они по-разному интерпретируют прошлые события и делают из них различные выводы относительно будущего. Из такого опыта обучения, тем не менее, может возникнуть национальный консенсус по определенным вопросам, по крайней мере, на некоторое время.

Хотя эти процессы коллективного обучения отчасти рациональны, они все же имеют свои пределы. У наций, как правило, короткая память (люди часто забывают опыт своей страны через несколько десятилетий или помнят только разрозненные фрагменты, редко выбранные наугад). Хуже того, память обычно строго националистична. Возможно, это слишком сильно сказано: каждая страна при случае извлекает уроки из опыта других стран, косвенно или через прямой контакт (в форме войны, колонизации, оккупации или договора – формы обучения, которые могут быть нежелательными или полезными). Однако в большинстве своем нации формируют свои представления об идеальном политическом или имущественном режиме или справедливой правовой, налоговой или образовательной системе на основе собственного опыта и почти не знают об опыте других стран, особенно если они географически удалены или считаются принадлежащими к иной цивилизации, религиозной или моральной традиции, или, опять же, если контакт с другой страной был насильственным (что может усилить ощущение радикальной чуждости). В более общем плане, коллективный опыт обучения часто основывается на относительно грубых или неточных представлениях об институциональных механизмах, существующих в других обществах (или даже в пределах одной страны или в соседних странах). Это относится не только к политической сфере, но и к правовым, налоговым и образовательным институтам. Поэтому полезность уроков, извлеченных из такого коллективного опыта обучения, несколько ограничена.

Однако это ограничение не является неизбежным. Многие факторы могут способствовать процессу обучения: школы и книги, иммиграция и межнациональные браки, партии и профсоюзы, путешествия и встречи, газеты и другие средства массовой информации. Социальные науки также могут сыграть свою роль. Я убежден, что социологи могут внести свой вклад в понимание происходящих изменений, тщательно сравнивая истории стран с разными культурными традициями, систематически используя все доступные ресурсы и изучая эволюцию неравенства, политических и идеологических режимов в разных частях света. Такой сравнительный, исторический, транснациональный подход может помочь нам сформировать более точную картину того, как может выглядеть лучшая политическая, экономическая и социальная организация, и особенно как может выглядеть лучшее глобальное общество, поскольку глобальное сообщество – это единое политическое сообщество, к которому мы все принадлежим. Конечно, я не утверждаю, что выводы, которые я предлагаю в этой книге, являются единственно возможными, но это, на мой взгляд, лучшие выводы, которые мы можем сделать из изученных мною источников. Я постараюсь подробно объяснить, какие события и сравнения показались мне наиболее убедительными для того, чтобы прийти к этим выводам. Я не буду скрывать остающиеся неопределенности. Очевидно, однако, что эти выводы зависят от весьма ограниченного состояния наших нынешних знаний. Эта книга – лишь один маленький шаг в огромном процессе коллективного познания. Мне не терпится узнать, какими будут следующие шаги в человеческом приключении.

Спешу добавить для тех, кто сетует на рост неравенства и политики идентичности, а также для тех, кто считает, что я слишком много протестую, что эта книга ни в коем случае не является книгой сетований. Я оптимист по натуре, и моя главная цель – поиск решений наших общих проблем. Люди продемонстрировали удивительную способность придумывать новые институты и развивать новые формы сотрудничества, укреплять связи между миллионами (или сотнями миллионов, или даже миллиардами) людей, которые никогда не встречались и никогда не встретятся и которые вполне могли бы предпочесть уничтожить друг друга, а не жить вместе в мире. Это достойно восхищения. Более того, общества могут совершать такие подвиги, несмотря на то, что мы мало знаем о том, как может выглядеть идеальный режим и, следовательно, о том, какие правила могут быть оправданы. Тем не менее, наша способность представлять себе новые институты имеет свои пределы. Поэтому мы нуждаемся в помощи рационального анализа. Сказать, что неравенство носит идеологический и политический, а не экономический или технологический характер, не означает, что его можно устранить по мановению волшебной палочки. Это означает, если говорить скромнее, что мы должны серьезно относиться к идеологическому и институциональному разнообразию человеческого общества. Мы должны остерегаться любого, кто пытается натурализовать неравенство или отрицать существование альтернативных форм социальной организации. Это также означает, что мы должны тщательно и детально изучать институциональные механизмы, правовые, налоговые и образовательные системы других стран, поскольку именно эти детали определяют успех или неуспех сотрудничества и рост или снижение равенства. Доброй воли недостаточно без прочной концептуальной и институциональной основы. Если я смогу передать вам, читатель, часть своего образованного изумления успехами прошлого и убедить вас в том, что знание истории и экономики слишком важно, чтобы оставлять его историкам и экономистам, то я достигну своей цели.

Источники, использованные в этой книге:
Неравенство и идеологии

Эта книга основана на исторических источниках двух видов: во-первых, источниках, позволяющих измерить эволюцию неравенства в многомерной исторической и сравнительной перспективе (включая неравенство доходов, зарплат, богатства, образования, пола, возраста, профессии, происхождения, религии, расы, статуса и т. д.), и, во-вторых, источниках, позволяющих изучить изменения в идеологии, политических убеждениях и представлениях о неравенстве и формирующих их экономических, социальных и политических институтах.

Что касается неравенства, я полагаюсь, в частности, на данные, собранные во Всемирной базе данных о неравенстве (WID.world). Этот проект представляет собой объединенные усилия более ста исследователей в восьмидесяти странах мира. В настоящее время это самая большая база данных, доступная для исторического изучения неравенства богатства и доходов как внутри стран, так и между ними. Проект WID.world вырос из работы, которую я проводил с Энтони Аткинсоном и Эммануэлем Саезом в начале 2000-х годов и которая была направлена на расширение и обобщение исследований, начатых в 1950-1970-х годах Аткинсоном, Саймоном Кузнецом и Аланом Харрисоном. Данный проект основан на систематическом сравнении доступных источников, включая данные национальных счетов, данные опросов, а также фискальные и имущественные данные. С помощью этих данных, как правило, можно вернуться в прошлое вплоть до конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, когда во многих странах были введены прогрессивные налоги на доходы и имущество. На основе тех же данных можно сделать выводы о распределении богатства (налоги неизменно порождают новые источники знаний, а не только налоговые поступления и недовольство населения). Для некоторых стран мы можем расширить границы наших знаний вплоть до конца XVIII – начала XIX веков. Это относится, например, к Франции, где революция создала раннюю версию единой системы учета собственности и имущества. Опираясь на эти исследования, я смог представить рост неравенства после 1980 года в долгосрочной исторической перспективе. Это подстегнуло глобальные дебаты о неравенстве, о чем свидетельствует интерес, вызванный публикацией в 2013 году книги «Капитал в XXI веке». Всемирный доклад о неравенстве 2018 года продолжил эти дебаты. Люди хотят участвовать в демократическом процессе и поэтому требуют более демократического распространения экономических знаний, о чем свидетельствует восторженный прием проекта WID.world. По мере того, как люди становятся более образованными и информированными, экономические и финансовые вопросы больше нельзя оставлять на усмотрение небольшой группы экспертов, компетентность которых в любом случае сомнительна. Вполне естественно, что все больше и больше граждан хотят формировать собственное мнение и участвовать в общественных дебатах. Экономика лежит в основе политики; ответственность за нее не может быть делегирована, как не может быть делегирована сама демократия.

Имеющиеся данные о неравенстве, к сожалению, неполны, в основном из-за сложности получения доступа к фискальным, административным и банковским документам во многих странах. В целом наблюдается недостаток прозрачности в экономических и финансовых вопросах. С помощью сотен граждан, исследователей и журналистов во многих странах мне удалось получить доступ к ранее закрытым источникам в Бразилии, Индии, Южной Африке, Тунисе, Ливане, Береге Слоновой Кости, Корее, Тайване, Польше, Венгрии и, в меньшей степени, в Китае и России. Одним из многих недостатков моей предыдущей книги «Капитал в XXI веке» был слишком исключительный акцент на историческом опыте богатых стран мира (то есть Западной Европы, Северной Америки и Японии), отчасти потому, что было так трудно получить доступ к историческим данным по другим странам и регионам. Новые доступные данные позволили мне выйти за рамки преимущественно западных рамок моей предыдущей книги и более глубоко изучить природу режимов неравенства и их возможные траектории. Несмотря на этот прогресс, в данных как по богатым, так и по бедным странам остаются многочисленные недостатки.

Для настоящей книги я также собрал множество других источников и документов, касающихся периодов, стран или аспектов неравенства, не получивших достаточного освещения в WID.world, включая данные о доиндустриальных и колониальных обществах, а также о неравенстве статуса, профессии, образования, пола, расы и религии.

Для изучения идеологии я, естественно, опирался на широкий круг источников. Некоторые из них знакомы ученым: протоколы парламентских дебатов, стенограммы выступлений и партийные платформы. Я обращаюсь к трудам как теоретиков, так и политических деятелей, чтобы увидеть, как оправдывалось неравенство в разные времена и в разных местах. Например, в XI веке епископы писали в оправдание трехфункционального общества, которое состояло из трех классов: духовенства, воинов и рабочих. В начале 1980-х годов Фридрих фон Хайек опубликовал «Право, законодательство и свобода», влиятельный неопроприетарный и полудиктаторский трактат. Между этими датами, в 1830-х годах, Джон Кэлхун, демократический сенатор от Южной Каролины и вице-президент США, обосновал «рабство как позитивное благо». Писания Си Цзиньпина о неокоммунистической мечте Китая или статьи, опубликованные в Global Times, не менее показательны, чем твиты Дональда Трампа или хвалебные статьи об англо-американском гиперкапитализме в Wall Street Journal или Financial Times. Все эти идеологии следует воспринимать всерьез не только из-за их влияния на ход событий, но и потому, что каждая идеология пытается (более или менее успешно) навязать смысл сложной социальной реальности. Человеческие существа неизбежно пытаются найти смысл в обществе, в котором они живут, независимо от того, насколько неравным или несправедливым оно может быть. Я исхожу из предпосылки, что из таких попыток всегда есть чему поучиться. Изучение их в исторической перспективе может дать уроки, которые помогут направить наши шаги в будущем.

Я также буду использовать литературу, которая часто является одним из лучших источников, когда речь идет о понимании того, как меняются представления о неравенстве. В книге «Капитал в двадцать первом веке» я опирался на классические романы девятнадцатого века Оноре де Бальзака и Джейн Остин, которые дают превосходное представление об обществах собственности, процветавших во Франции и Англии между 1790 и 1840 годами. Оба романиста обладали глубоким знанием иерархии собственности своего времени. Они глубже других понимали тайные мотивы и скрытые границы, существовавшие в их время, понимали, как они влияли на надежды и страхи людей, определяли, кто с кем встречается и как мужчины и женщины планируют брачные стратегии. Писатели анализировали глубинную структуру неравенства – как оно оправдывалось, как влияло на жизнь отдельных людей – и делали это с такой выразительной силой, с которой не могут соперничать ни политические речи, ни общественно-научные трактаты.

Уникальная способность литературы отражать отношения власти и господства между социальными группами и выявлять то, как неравенство переживается отдельными людьми, существует, как мы увидим, во всех обществах. Поэтому мы будем в значительной степени опираться на литературные произведения, чтобы получить бесценные сведения о самых разных режимах неравенства. В «Судьбе и желании», великолепной фреске, которую Карлос Фуэнтес опубликовал в 2008 году за несколько лет до своей смерти, мы открываем для себя показательный портрет мексиканского капитализма и эндемического социального насилия. В книге «Эта земля человечества», опубликованной в 1980 году, Прамоедья Ананта Тоер показывает нам, как работал неэгалитарный голландский колониальный режим в Индонезии в конце XIX – начале XX века; его книга достигает жестокой правдивости, не сравнимой ни с одним другим источником. В романе «Американец» (2013) Чимаманда Нгози Адичи предлагает нам гордый, ироничный взгляд на миграционные пути ее героев Ифемелу и Обинзе из Нигерии в США и Европу, давая уникальное представление об одном из важнейших аспектов современного режима неравенства.

Для изучения идеологий и их трансформаций я также систематически и по-новому использую опросы после выборов, которые проводились после окончания Второй мировой войны в большинстве стран, где проводились выборы. Несмотря на свои недостатки, эти опросы дают несравненное представление о структуре политических, идеологических и электоральных конфликтов с 1940-х годов по настоящее время не только в большинстве западных стран (включая Францию, США и Великобританию, которым я уделю особое внимание), но и во многих других странах, включая Индию, Бразилию и Южную Африку. Одним из наиболее важных недостатков моей предыдущей книги, помимо ее сосредоточенности на богатых странах, была тенденция рассматривать политические и идеологические изменения, связанные с неравенством и перераспределением, как «черный ящик». Я выдвинул ряд гипотез, касающихся, например, изменения политического отношения к неравенству и частной собственности вследствие мировой войны, экономического кризиса и коммунистического вызова в двадцатом веке, но я никогда не занимался вопросом о том, как развиваются идеологии инегалитаризма. В настоящей работе я пытаюсь сделать это более четко, рассматривая вопрос в более широкой временной и пространственной перспективе. При этом я широко использую результаты опросов после выборов и другие соответствующие источники.

Прогресс человечества, возрождение неравенства и глобальное разнообразие

Теперь к сути вопроса: человеческий прогресс существует, но он хрупок. Ему постоянно угрожают инегалитарные и идентитарные тенденции. Чтобы поверить в существование человеческого прогресса, достаточно взглянуть на статистику здравоохранения и образования в мире за последние два столетия. Средняя продолжительность жизни при рождении выросла с примерно 26 лет в 1820 году до 72 лет в 2020 году. На рубеже девятнадцатого века около 20 процентов всех новорожденных умирали в первый год жизни, в то время как сегодня этот показатель составляет 1 процент. Ожидаемая продолжительность жизни детей, достигших возраста одного года, увеличилась примерно с 32 лет в 1820 году до 73 лет сегодня. Мы можем сосредоточиться на любом количестве других показателей: вероятность того, что новорожденный доживет до 10 лет, что взрослый достигнет 60 лет, или что пенсионер будет иметь пять или десять лет хорошего здоровья. При использовании любого из этих показателей долгосрочное улучшение впечатляет. Конечно, можно привести в пример страны или периоды, когда ожидаемая продолжительность жизни снижалась даже в мирное время, как в Советском Союзе в 1970-х годах или в США в 2010-х годах. Это, как правило, не является хорошим знаком для режимов, в которых это происходит. Однако в долгосрочной перспективе, несмотря на ограниченность имеющихся демографических источников, не приходится сомневаться в том, что ситуация улучшилась во всем мире.

Возвращение неравенства:
Первоначальные ориентиры

Среди наиболее тревожных структурных изменений, с которыми мы сталкиваемся сегодня, – возрождение неравенства почти повсеместно с 1980-х годов. Трудно представить себе решение других крупных проблем, таких как иммиграция и изменение климата, если мы не сможем одновременно уменьшить неравенство и установить стандарты справедливости, приемлемые для большинства людей в мире.

Давайте начнем с простого показателя – доли верхнего дециля (то есть верхних 10 процентов) в распределении доходов в различных местах с 1980 года. Если бы существовало совершенное социальное равенство, доля верхнего дециля составляла бы ровно 10 процентов. Если бы преобладало совершенное неравенство, она была бы равна 100 процентам. В реальности она находится где-то между этими двумя крайностями, но точная цифра сильно варьируется во времени и пространстве. За последние несколько десятилетий мы видим, что доля верхнего дециля выросла почти везде. Возьмем, к примеру, Индию, США, Россию, Китай и Европу. В каждом из этих пяти регионов доля верхнего дециля в 1980 году составляла примерно 25–35 процентов, а к 2018 году выросла до 35–55 процентов. Насколько выше может быть этот показатель? Может ли он подняться до 55 или даже 75 процентов в течение следующих нескольких десятилетий? Отметим также, что даже при сопоставимых уровнях развития наблюдаются значительные различия в величине прироста от региона к региону. Доля верхнего дециля росла гораздо быстрее в США, чем в Европе, и гораздо больше в Индии, чем в Китае.

При более внимательном рассмотрении данных мы обнаруживаем, что рост неравенства произошел за счет нижних 50 процентов распределения, доля которых в общем доходе составляла около 20–25 процентов в 1980 году во всех пяти регионах, но снизилась до 15–20 процентов в 2018 году (и, более того, до 10 процентов в США, что вызывает особую тревогу).

Кривая слона:
Трезвая дискуссия о глобализации

Возрождение внутристранового неравенства после 1980 года – это уже хорошо известное и широко признанное явление. Однако нет единого мнения о том, что с этим делать. Ключевым вопросом является не уровень неравенства, а его происхождение и обоснование. Например, вполне можно утверждать, что до 1980 года уровень неравенства доходов поддерживался искусственно и чрезмерно низким при российском и китайском коммунизме. Следовательно, нет ничего плохого в растущем неравенстве доходов, наблюдаемом с тех пор; неравенство действительно стимулировало инновации и рост на благо всех, особенно в Китае, где уровень бедности резко снизился. Но в какой степени этот аргумент верен? При оценке данных необходима осторожность. Например, оправданно ли было для российских и китайских олигархов захватить столько природных богатств и столько бывших государственных предприятий в период 2000–2020 годов, особенно когда эти олигархи часто не проявляли особого таланта к инновациям, за исключением случаев, когда речь шла об изобретении юридических и фискальных хитростей для обеспечения сохранности присвоенного ими богатства? Чтобы полностью ответить на этот вопрос, нельзя просто сказать, что до 1980 года неравенства было слишком мало.

Аналогичный аргумент можно привести в отношении Индии, Европы и США – а именно, что равенство зашло слишком далеко в период 1950–1980 годов и должно быть ограничено ради бедных. Однако здесь проблемы еще более серьезные, чем в случае с Россией или Китаем. Даже если бы этот аргумент был отчасти верен, оправдывал бы он априори любой уровень неравенства, не взглянув на данные? Например, темпы роста как в Европе, так и в США были выше в эгалитарный период (1950–1980 годы), чем в последующую фазу роста неравенства. Это ставит под сомнение аргумент о том, что большее неравенство всегда социально полезно. После 1980 года неравенство в США выросло больше, чем в Европе, но это не привело к более высоким темпам роста, а тем более не принесло пользы нижним 50 процентам распределения доходов, чей уровень жизни стагнировал в абсолютном выражении и резко упал по сравнению с уровнем жизни высокооплачиваемых граждан. Другими словами, общий рост национального дохода в США снизился, как и доля нижней половины населения. В Индии неравенство после 1980 года увеличилось гораздо сильнее, чем в Китае, но темпы роста в Индии были ниже, так что нижние 50 процентов оказались вдвойне наказаны и снижением темпов роста, и уменьшением доли национального дохода. Очевидно, что аргумент о том, что разрыв в доходах между высоко- и низкооплачиваемыми работниками в период 1950–1980 годов был слишком сильно сокращен, что требует корректировки, имеет свои недостатки. Тем не менее, до определенного момента его следует воспринимать всерьез, что мы и сделаем далее.

Одним из наглядных способов представления распределения глобального роста в период 1980–2018 годов является построение графика кумулятивного роста доходов каждого дециля глобального распределения доходов. Полученный результат иногда называют «кривой слона». Это можно резюмировать следующим образом. Децили с шестого по девятый мирового дохода (включающие людей, которые не принадлежат ни к нижним 60 процентам, ни к верхним 10 процентам распределения доходов, или, другими словами, к среднему классу) не получили практически никаких выгод от глобального экономического роста в этот период. Напротив, группы выше и ниже этого глобального среднего класса получили значительные выгоды. Некоторые относительно бедные домохозяйства (в втором, третьем и четвертом децилях мирового распределения доходов) действительно улучшили свое положение; некоторые из самых богатых домохозяйств в самых богатых странах выиграли еще больше (а именно те, кто находится на кончике хобота слона, девяносто девятый процент или верхний 1 процент, и особенно верхние десятые и сотые доли процента, чьи доходы выросли на несколько сотен процентов). Если бы распределение доходов в мире было стабильным, то эта кривая была бы плоской: каждый процентиль прогрессировал бы с той же скоростью, что и все остальные. По-прежнему были бы богатые и бедные, а также мобильность вверх и вниз, но средний доход каждого процентиля увеличивался бы одинаково. 8 Другими словами, «восходящий прилив поднимает все лодки», если воспользоваться выражением, ставшим популярным в послевоенное время, когда казалось, что прилив действительно поднимается. Тот факт, что кривая «слона» далеко не плоская, иллюстрирует масштаб изменений, свидетелями которых мы стали за последние три десятилетия.

Об оправдании экстремального неравенства

Крупнейшие состояния в мире росли с 1980 года даже более быстрыми темпами, чем доходы населения мира. Крупные состояния росли чрезвычайно быстро во всех частях света: среди ведущих бенефициаров были российские олигархи, мексиканские магнаты, китайские миллиардеры, индонезийские финансисты, саудовские инвесторы, индийские промышленники, европейские рантье и богатые американцы. В период с 1980 по 2018 год крупные состояния росли темпами, в три-четыре раза превышающими темпы роста мировой экономики. Такой феноменальный рост не может продолжаться бесконечно, если только человек не готов поверить, что почти все мировое богатство окажется в руках миллиардеров. Тем не менее, даже в десятилетие после финансового кризиса 2008 года разрыв между самыми богатыми и остальными продолжал расти практически теми же темпами, что и в два предыдущих десятилетия, что говорит о том, что, возможно, мы еще не стали свидетелями окончания масштабных изменений в структуре мирового богатства.

Перед лицом таких впечатляющих перемен было предложено множество оправданий неравенства богатства, некоторые из них весьма удивительны. На Западе, например, апологеты любят делить богатых на две категории. С одной стороны, это российские олигархи, ближневосточные нефтяные шейхи и миллиардеры разных национальностей, будь то китайцы, мексиканцы, гвинейцы, индийцы или индонезийцы. Критики задаются вопросом, заслуживают ли эти люди своего богатства, которым они якобы обязаны тесным связям с властями предержащими в своих странах: например, часто подразумевается, что эти состояния возникли в результате несправедливого присвоения природных ресурсов или незаконных лицензионных соглашений. Бенефициары якобы мало что сделали для стимулирования экономического роста. С другой стороны, есть предприниматели, как правило, европейские или американские, для которых инноваторы Силиконовой долины служат хрестоматийным примером. Их вклад в глобальное процветание широко восхваляется. Если бы их усилия были должным образом вознаграждены, говорят некоторые, они были бы еще богаче, чем сейчас. Общество, утверждают их защитники, в моральном долгу перед ними, который оно, возможно, должно возместить в виде налоговых льгот или политического влияния (которого в некоторых странах они, возможно, уже добились самостоятельно). Такие гипермеритократические, ориентированные на Запад оправдания неравенства демонстрируют неуемную человеческую потребность придать смысл социальному неравенству, порой таким образом, что это вызывает недоверие. Эта квази-беатификация богатства часто игнорирует неудобные факты. Смогли бы Билл Гейтс и его коллеги-техномиллиардеры построить свой бизнес без сотен миллиардов долларов государственных денег, вложенных в фундаментальные исследования на протяжении многих десятилетий? Смогли бы квазимонополии, которые они создали, патентуя общественные знания, получать такие огромные прибыли без активной поддержки со стороны законодательного и налогового кодексов?

Однако большинство оправданий крайнего неравенства богатства менее грандиозны. Часто подчеркивается необходимость стабильности и защиты прав собственности. Другими словами, защитники признают, что неравенство богатства может быть не совсем справедливым или неизменно полезным, особенно когда оно достигает уровня, наблюдаемого в таких местах, как Калифорния. Но, по их мнению, оспаривание статус-кво может запустить самоусиливающийся процесс, который в конечном итоге негативно скажется на беднейших членах общества. Эта квазирелигиозная защита прав собственности как непременного условия социальной и политической стабильности была характерна для обществ собственности, которые процветали в Европе и США в XIX и начале XX века. Потребность в стабильности также фигурировала в обосновании трифункциональных и рабовладельческих обществ. В последнее время к аргументу стабильности добавилось утверждение о том, что государства менее неэффективны, чем частная филантропия – старый аргумент, который недавно вновь обрел популярность. Все эти оправдания неравенства заслуживают внимания, но их можно опровергнуть, применив уроки истории.

Учиться у истории:
Уроки двадцатого века

Чтобы понять и извлечь уроки из того, что происходит в мире с 1980 года, мы должны использовать долгосрочную историческую и сравнительную перспективу. Нынешний режим неравенства, который я называю неопроприетарным, несет в себе следы всех предшествующих ему режимов. Чтобы изучить его должным образом, мы должны начать с рассмотрения того, как трифункциональные общества досовременной эпохи, основанные на троичной структуре (духовенство, дворянство и третье сословие), эволюционировали в общества собственности XVIII и XIX веков, а затем как эти общества рухнули в XX веке перед лицом вызовов со стороны коммунизма и социал-демократии, мировой войны и, наконец, национально-освободительных войн, положивших конец многовековому колониальному господству. Все человеческие общества нуждаются в осмыслении своего неравенства, и оправдания, приводимые в прошлом, при внимательном изучении оказываются не более непоследовательными, чем нынешние. Рассматривая их все в конкретном историческом контексте, уделяя пристальное внимание множеству возможных траекторий и развилок дороги, мы можем пролить свет на нынешний режим неравенства и понять, как его можно изменить.

Особенно важную роль в этой истории играет крах собственнического и колониального общества в двадцатом веке. Он радикально изменил структуру и обоснование неравенства, что непосредственно привело к нынешнему положению дел. Страны Западной Европы – в первую очередь Франция, Великобритания и Германия, которые накануне Первой мировой войны были более неэгалитарными, чем США, – стали более эгалитарными течение двадцатого века, отчасти потому, что потрясения периода 1914–1945 годов привели к большему сжатию неравенства, а отчасти потому, что после 1980 года неравенство в США увеличилось. Как в Европе, так и в Соединенных Штатах сжатие неравенства в период 1914–1970 годов можно объяснить правовыми, социальными и финансовыми изменениями, ускоренными двумя мировыми войнами, большевистской революцией 1917 года и Великой депрессией 1929 года. Однако в интеллектуальном и политическом смысле эти изменения начались уже в конце XIX века, и есть основания полагать, что они произошли бы в той или иной форме, даже если бы этих кризисов не было. Исторические изменения происходят, когда развивающиеся идеи сталкиваются с логикой событий: ни одно из них не имеет большого эффекта без другого. Мы еще не раз столкнемся с этим уроком, например, когда будем анализировать события Французской революции или изменения в структуре неравенства в Индии после окончания колониальной эпохи.

Об идеологической заморозке и новом неравенстве в образовании

Чтобы понять, что происходит, нам также необходимо рассмотреть политические и идеологические изменения, влияющие на другие политические и социальные институты, которые способствовали сокращению и регулированию неравенства. Я имею в виду прежде всего разделение экономической власти и участие работников в принятии решений и разработке стратегии бизнеса. В 1950-х годах несколько стран, включая Германию и Швецию, были пионерами в этой области, но до недавнего времени их инновации не были широко приняты или усовершенствованы. Причины этой неудачи, безусловно, связаны с конкретной историей отдельных стран. Например, до 1980-х годов британская Лейбористская партия и французские социалисты выступали за программы национализации, но после падения Берлинской стены и краха коммунизма они резко отказались от перераспределения. Более того, ни в одном регионе не было уделено достаточно внимания выходу за рамки частной собственности в ее нынешней форме.

Все знакомы с последствиями холодной войны для системы международных отношений, но на этом ее последствия не закончились. Во многих отношениях холодная война также создала идеологическую заморозку, которая препятствовала новому мышлению о путях выхода за пределы капитализма. Антикоммунистическая эйфория, последовавшая за падением Берлинской стены, также препятствовала свежим мыслям вплоть до Великой рецессии 2008 года. Поэтому только недавно люди снова начали думать о введении более жесткого социального контроля над капиталистическими экономическими силами.

Это особенно верно, когда речь идет о важнейшем вопросе инвестиций в образование и доступа к нему. Самым поразительным фактом роста неравенства в США является обвал доли совокупного национального дохода, приходящейся на нижние 50 процентов, которая упала с примерно 20 процентов в 1980 году до чуть более 12 в 2018 году. Такой резкий обвал с и без того низкого уровня может быть объяснен только множеством факторов. Одним из таких факторов было резкое снижение федеральной минимальной заработной платы (в реальном выражении) с 1980 года. Другим фактором было значительное неравенство в доступе к образованию. Поразительно обнаружить, насколько доступ к университетскому образованию в США зависит от доходов родителей. Было показано, что вероятность получения высшего образования (включая двухгодичные дипломы младших колледжей) составляла чуть более 20 процентов для 10 процентов молодых взрослых, чьи родители имели самый низкий доход, и линейно возрастала до более чем 90 процентов для тех, чьи родители имели самый высокий доход. Более того, доступ к высшему образованию не означает одно и то же для тех, кто находится в верхней и нижней части распределения. Концентрация инвестиций в образование в элитарных учебных заведениях особенно ярко выражена в США, где процедуры приема непрозрачны, а государственное регулирование почти полностью отсутствует.

Возвращение множественных элит и сложность формирования эгалитарной коалиции

Далее мы попытаемся понять, в каких условиях возникли эгалитарные коалиции в середине двадцатого века и почему после периода успеха в сокращении неравенства они в конечном итоге заглохли. Мы также попытаемся представить себе условия, при которых сегодня могут возникнуть новые эгалитарные коалиции.

Прежде всего, мы должны прояснить одну вещь. Широко социал-демократические перераспределительные коалиции, возникшие в середине двадцатого века, были не только электоральными, институциональными или партийными коалициями, но и интеллектуальными и идеологическими. Битва велась и была выиграна, прежде всего, на поле боя идей. Конечно, было важно, чтобы эти идеи нашли воплощение в политических партиях, будь то явно социал-демократические партии, такие как шведская SAP или немецкая SPD (обе занимали ключевые позиции в 1920-х годах) или партии типа лейбористов (завоевавших абсолютное большинство в Великобритании в 1945 году) или демократов (занимавших президентское кресло в США с 1932 по 1952 год при Рузвельте, а затем Трумэне). Кроме того, во Франции и других странах можно обнаружить союзы того или иного рода между социалистами и коммунистами (которые пришли к власти во Франции, например, в 1936 и 1945 годах). Однако, если отбросить детали, факт остается фактом: реальный захват власти был идеологическим и интеллектуальным, прежде чем политическим. В период 1930–1980 годов даже правые партии находились под влиянием идей сокращения неравенства и преобразования правовой, фискальной и социальной систем. Эта трансформация политики зависела не только от мобилизации (в широком смысле) социал-демократических коалиций, но и от участия гражданского общества (включая профсоюзы, активистов, СМИ и интеллектуалов), а также от масштабной трансформации доминирующей идеологии, которая на протяжении долгого девятнадцатого века формировалась под влиянием квазирелигиозной теологии рынков, неравенства и частной собственности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.