Ежа Дудочка
Молочные зубы, синие купола и кризис среднего возраста

Этот текст я большей частью надиктовала по дороге. Функция «голос в текст», которую муж закачал мне на телефон, пригодилась и слушала меня все шесть с половиной часов, чтобы я не сошла с ума. Спасибо, муж. Я сорвала голос – и доехала нормально. Из телефона текст автоматически перекинулся на рабочий компьютер в соответствующую папку. Там он отлежался и, по-видимому, набрался сил. Я не сразу узнала его при встрече. Он стал взрослым и заявил, что хочет лечить людей. Я считаю – пусть пробует.

Имена слегка изменены. При этом я старалась как можно меньше вмешиваться в саму историю и её боль. Конечно, пришлось её хорошенько накачать логикой повествования. Для этого я перетасовала фрагменты и добавила пояснений. Почти все фрагменты родные – те самые, надиктованные в машине. Так что это наконец случай, когда совпадения – вообще не совпадения.

«Ну а если все начнут так поступать?» – с надеждой на лучшее спрашиваю я у того, кто всё это задумал. «То будет жопа», – честно признаётся этот Робин Гуд.

Если уж я кого и ненавижу – так это читателей, начинающих читать детектива с конца, и Артура. Больше никого, клянусь. Читатели, которые читают загадку с ответа, всегда есть. И я не знаю – зачем они со мной так.

Меня зовут Марьяша Хлеббери. Я писатель. И давно знаю, что для быстрого и безболезненного знакомства с героем достаточно коротенько набросать его режим. Так вот.

Лея тяжело просыпается в 8. Самое позднее – в 8.20 ей нужно выйти в школу. Она старается не опаздывать, чтобы не привлекать лишний раз внимания одноклассников. Обедает шоколадкой и соком. Я предлагала ей брать с собой бутерброды – но это непонтово и подвергается насмешкам. Поэтому нет. Иногда у неё бывает девять уроков. Это противоречит САНпинам, но родители детей её класса не склонны протестовать. Около трёх она приходит домой и – надеюсь – варит себе хотя бы макароны с сосисками. Чтобы до вечера провалиться в гаджеты. Скажи мне, какие сайты ты посещаешь, и я скажу, кем бы ты мог быть в реальности, если бы не Интернет. Артур приходит вечером или ночью. Он не разрешает Лее есть сахар, поэтому ужин у них полезный. Гречка, например. В 10 вечера Лея экстренно делать домашку. Ещё немного сидит в Интернетике после полуночи и ложится.

Я знаю о Лее совсем не много, если хорошенько подумать. Когда-нибудь она тоже разговорится и начнёт рассказывать о своём детстве.

Так как в истории ещё будет очень много меня – и гораздо больше, чем мне бы хотелось, то вот, пожалуйста. Мой режим.

Времени на то, чтобы быть собой, у меня с 5 до 7 утра.

В 5.10 я варю себе бесподобный кофе: страх и ужас кардиолога: 4 ложки кофе на стакан молока, варить в турке аскетично без специй и сахара, выключить до закипания и добавить ещё много холодного молока. Пить благоговейно и с благодарностью за всё, знать, что чудо непременно случится – даже если предпосылки для его прихода отсутствуют напрочь.

Подумать: ну сколько ты ещё выдержишь в таком режиме, старая перечница, включить старый ноут, радостно слушать ворчание вентилятора, который почистить бы, конечно, но это в другой раз, в другой раз; уверять себя, что этот шум и есть воспетый в легендах прогрессивных родителей белый шум, страхующий нас от просыпания Богдана до его законных 7.30 (в реальности же, конечно, никого ни от чего не страхующий, даже заслуженный опытный ноут – от перегревания, ну да и ладно). И писать. Вот мой тайный проверенный рецепт нормального дня. И самое событийно насыщенное время суток.

В 7 утра я отрекаюсь от радостей эгоистичной жизни писателя и перехожу в режим беспросветного счастья, внешне больше напоминающего для непосвящённого стирку, уборку и фанатичное стояние возле плиты, схематично намечающей в нашей семье домашний очаг. Как и все, я провожаю, встречаю, отвожу, забегаю и заскакиваю по дороге, приношу и захватываю – и вот уже третий раз получаю мать его обязательное среднее образование (первый раз – моё собственное, дальше – Агатино, и теперь вот – Алькино), в перерывах между проектами по окружающему миру я зло догадываюсь, что весь этот бред как раз и создан, чтобы к возрасту сорока лет, когда мозг наконец дозревает до способности непредвзято воспринимать любую информация и хорошенько фильтровать бред от лапши, ни у кого уже не возникло крамольного желания учиться и что-то там постигать. Впрочем, не мне об этом судить. У меня-то нет высшего образования. Я очень хочу, чтобы хотя бы у моих детей оно было.

К 8 часам вечера я начинаю точно знать, что именно чувствует полностью разряженный телефон. Отчаяние, нетерпимость и кромешный мрак. Виктор пытается протестовать, но его слова оседают в бороде. Да, работал целый день. Я знаю, милый. А я – да, действительно сижу дома практически у тебя на шее. Большое спасибо. Люблю тебя. Постиранное бельё в стиралке – до завтра не доживёт – развесьте: я не успела, еду со стола не забудьте убрать. Напомни Але и Агате собрать портфели. И кошку, кошку, пожалуйста, покормите. Пописайте на ночь!

Вот и весь день.

Когда-то давно меня звали Ежей. Это было колючее несчастливое имя. Которое до сих пор использует сайт Госуслуг, чтобы обращаться ко мне.

Очень давно – с того самого времени, как меня выпнули с филфака,– я поняла, что теперь уж точно – никаких обязательств перед высокой литературой: пафосной полочкой, книги с которой читают реже других. И считаю её обширной сложносочинённой разновидностью сплетни. Наверное, самое время добавить к ней ещё одну. Давай, Марьяша, жги.

Я ненавижу насилие – в любом его проявлении. Такова особенность моей слабой перепуганной психики. Я не люблю вид крови и не считаю Дэвида Линча приличным человеком. В моих книгах преступления всегда раскрываются случайно, по ошибке.

Наши с Виктором друзья говорят, что звучное имя – единственное достойное объяснение тому, что мои детективчики без убийств популярны. Не показывайте свои тексты друзьям. Друзья – это люди, слишком склонные к лести. Господи, да какая там популярность. «А вот здесь живёт наша знаменитая писательница Марьяша – слышали про такую? Как же не слышали? Марьяша Хлебникова. Про неё и в сериале снимали», – Елена Павловна ни перед чем не останавливалась, пытаясь побыстрее и подороже сбыть свою квартиру с доисторическим ремонтом. (Всё, кстати, тщетно.) Вот и вся популярность. Её даже на то, чтобы помочь соседке с продажей квартиры, не хватает.

Вообще же я литературный маргинал, юродивый от литературы, филолог-дауншифтер. Кто ещё будет в здравом уме в наши-то времена писать детективы. («Дедуктивы» – со случайной остроумностью называют их мои дети Агата и Алевтина.) А если серьёзно – я никогда не понимала, зачем ещё что-то писать в этот мир, где есть Мелвилл и Гессе. Но у меня почему-то так получилось… И, конечно, мне перед Мелвиллом всегда слегка неудобно. И ещё перед моим почти тёзкой Ежи Станиславом Лецом… Словом, я хочу сказать только, что всегда избегала детективных историй с убийствами. Преступление – да. Дворецкий – обязательно. Но как можно меньше насилия. Пожалуйста. От него мне физически плохо.

Одно из первых моих воспоминаний – это мы в гостях у моей кузины. Мне там года три, а кузине, значит, четыре. Она абсолютно прекрасна. Образец, недоступный для подражания. Семейный праздник подошёл к концу – во всяком случае его официальная часть. Кузина куда-то делась, и я пошла её искать. И обнаружила их с её папой в дальней части дома. В комнате – помню – висело неприятное напряжение. Мой дядюшка убеждал кузину принести ему прыгалки. Она плакала и упрямилась. Было непонятно – зачем так упрямиться, когда папа тебя трогательно упрашивает о такой ерунде. «Вот, пусть и Ежа посмотрит», – радостно и даже как-то ласково сказал дядюшка. У меня на счёт ласки – настоящая чёрная дыра внутри. И поэтому я очень хорошо помню, что расслышала именно ласку. Правда, я совсем не помню, увидела ли тогда трёхлетняя Ежа что-нибудь. Моё воспоминание обрывается. Милостивое подсознание зашторило эту шторку как следует. Я так и не пробилась туда, никогда ничего не вспомнила. Благодарю тебя, подсознание: ты работаешь как следует.

Я всю жизнь понимаю, что мешаю кому-то. «А ты думаешь – мне очень хочется готовить вам ужин?» – спрашивала уставшая мама у нас с сестрой, обращаясь преимущественно ко мне как к полномочному представителю наглых захватнических интересов детей всего мира. «Вас у меня тридцать», – говорила уставшая измождённая учительница.

«Ежа, а теперь выбирай себе костюм в школу». Это мама. Тсс. Она заметила, что я подросла. Она отложила денег, потому что любит и заботится. Как умеет – так и любит. Боже упаси кому-нибудь осуждать мою маму. «Вот это, ма». – «Хмм. Неплохо. Но давай подумаем ещё». И мы думаем. Пока не начинает темнеть. И пока я не соглашаюсь купить то, в чём казалась маме наиболее очаровательной. Такой жуткий пиджак: длинный сзади и очень короткий спереди. Похожий на таракана. Ультрамодный. Красная тряпка, накинутая для наглядности на мишень (меня).

«Ежа, как дела в школе?» Как будто у человека с именем Ежа могут быть варианты… Единственное, что меня удивляет, – это моя детская способность амортизировать всё подряд. Давно было пора закрыться и забетонировать вход. Но нет. Я была с мамой искренней – назло и вопреки. И – самое ужасное – правда рассчитывала найти поддержку и понимание. «Мама, ребята смеются надо мной» – «Ха, а ты и раскисла. Посмотрите на неё. Неженка. Привыкла, что в доме к тебе относятся хорошо – и думаешь, что везде будет так же. Ан нет. В школе нужно чего-то добиться, нужно чего-нибудь стоить, представлять из себя. Ребята не дураки и не будут уважать тебя просто так, за красивые глаза. Мы с бабушкой тебя, конечно, избаловали».

В моей школе действительно нужно было что-то сделать, чтобы тебя начали ценили. Например, у нас сильно уважали второгодников. Туповатых быдланов, умевших вести себя «круто»: залупаться с учителями, материться, скандалить и мерзко ржать над приличными словами таким специальным гормональным смехом. Никогда не знаешь, какое новое словечко переквалифицируется в неприличное. Ещё год назад можно было сказать «трахнуть кулаком по столу», более того – звукоподражательные слова были статусными, немного подвигающими тебя по скользкой дорожке к вожделенной крутости – как тут этот же глагол вызывает неизменный громоподобный гомерический хохот класса. И я в этом жутковатом зверином занимаю место изгоя. Изгойству, конечно, способствуют моя правильная речь и мягкие манеры. Знание этикета. Изгойству способствует множество мельчайших обстоятельств, навсегда вычеркнувших меня из списка приличных людей нашего класса.

Записывать домашнее задание – некруто. Круто презрительно-изнеженно развалиться на парте и стонать от невыносимости жизни и школьной системы. Круто – позволять себе. Я же аккуратно записываю задание в дневник. Аккуратно делаю задания и выполняю строгие школьные требования. Это сейчас я сообразила, что самому сильному осуждения подвергаются те, кто нарушает правила на полшага. На хулиганов школьная система воздействовать почти не умеет и предпочитает не связываться. Поэтому хулиганам в школе почёт и уважение. Другой статус. Другое всё. Так и в городе: меня штрафуют за подстёршийся номер машины – в то время как огромная бэха вообще без всяких номеров лихо проезжает на красный прямо под носом у штрафующих меня дэпосов. «Да он не остановится» – не глядя в глаза сообщает инспектор в ответ на моё недоумение.

У нас дома есть стационарный телефон. На момент моего детства он есть ещё не у всех. Вечером мне звонят те, кто умеет так изнеженно-презрительно лежать на парте, что прямо ох… Я-то ясное дело так никогда не осмелюсь. По телефону они разговаривают со мной хорошо. Каждый раз это меня обманывает. Они условно-вежливы и просят продиктовать задание. Это вселяет в меня ложную надежду, что дружба наконец возможна. Что мои недостатки, делающие меня неподходящей для хорошего общества отъявленных хулиганов, преодолимы. Я с удовольствием оказываю почти бескорыстные добрые жесты – в надежде, что они всё-таки будут оценены и вознаграждены сполна.

У меня старомодная семья. По мнению бабушки, неприлично говорить, что кто-то в душе. Это унижает его человеческое достоинство косвенным упоминанием о наготе. Поэтому она с медлительностью и обстоятельностью человека, уверенного в своих убеждениях, говорит по телефону моему однокласснику: «Молодой человек, Ежа сейчас занята. Потрудитесь продиктовать мне ваш номер: Ежа перезвонит вам, когда кончит». Распаренная после душа, я холодею, услышав эту фразу. В школу лучше бы не ходить. Никогда больше. Я уже предупреждала бабушку о коварстве глагола «кончить». О его вероломном переходе на сторону врага. Но бабушка всё ещё верит старому другу – больше, чем мне. Я, разумеется, не перезваниваю. На следующий день вхожу в класс под дружный громогласный гормональный гогот. Вместе с учителем, почти опоздав. Дешёвые попытки выжить с одной клетке с чудовищами.

Я уважаю отличников. Это железобетонные люди. Конечно, ничего не стоит учиться хорошо. По-настоящему сложно амортизировать бунтующие по соседству гормоны, самоутверждающиеся за твой счёт. В моё детство ещё не говорят про буллинг. Это ещё немодно. Модно говорить про порочное желание противопоставить себя коллективу. Про нежелание чувствовать настроения группы. И ещё про неумение социализироваться.

Учителей нетрудно понять: они тоже входят в клетку с теми же тридцатью головорезами. Им очень сложно. Можете мне поверить. Учителя инстинктивно находят себе безопасное местечко: прячутся от пропитанных гормонами и напоёнными необточенным азартом подростков за моей тщедушной сутулой спиной. Над моей неуклюжей культурностью они смеются вместе с подростками. Это даёт им какой-то там шанс. В моём детстве это называлось «чушить. Я никогда не осуждала их за это. Клянусь, я знаю, как утробно страшно было учителям.

«Почему же ты никогда мне об этом не говорила?!» – возмущается моя мама по телефону. Она давненько вышла замуж в Испанию. И бабушку забрала в свой испанский замуж помогать с малышом. И у меня никогда нет и не было к ним никаких претензий. Я клянусь. Просто сейчас она зачем-то спросила – собираюсь ли я на встречу выпускников. А у меня как назло именно сегодня есть свободные слова объяснить ей, что самое страшное непереносимое место – это школа. А самые жуткие люди – это одноклассники. Признаться, я до сих пор – если случается всё-таки краем слова писать в детективчиках об убийствах – представляю убитым кого-то из моих незабываемых одноклассников. Тогда это переносимо. Маме, конечно, такое не расскажешь. Она и сейчас уверена, что пострадала я из-за своего непостижимого упрямства. «Ну почему ты мне ничего не сказала?» – сокрушается мама, склонная к огульной справедливости задним числом. У меня просто не было таких слов, ма. Слова у меня есть только сейчас. А у чушимых подростков нет слов. Нет прав. И очень много проблем.

Это сейчас, начитавшись Петрановскую, я знаю, что, по статистике, буллинг почти всегда инициирован учителем.

 «А ты будь проще – и люди к тебе потянутся», «Всё умничаешь?» – говорил мне незабвенный Виктор Степанович, считавший, что говорить на одном с подростками языке – основа взаимопонимания. Я оскорбляла его своим присутствием. Доставала вопросами – сверх программы и ответами – из тех вещей, которые он ещё не объяснял. Я дискредитировала его – перед ним самим. И он жутко боялся, что и остальные это увидят. Троечник, середнячок. Откуда б мне знать. Его, боюсь, тоже обожгла в своё время эта система.

Он был предметом мечтаний всех девчонок – в том числе и моим. Он думал, что мы – я и он – меряемся. А я думала – он учит меня держать удар. Эта идея, помноженная на влюблённость и детскую устойчивость к неблагоприятным факторам, детскую неуязвимость, позволяющую с минимальными потерями перенести даже детство, сделала меня чертовски начтойчивой и упорной. И я не сразу поняла, что он уволился из-за меня.

Как бы то ни было – но никто иной, как Виктор Степанович, разрешил моим одноклассникам насмехаться надо мной. Проложил удобную дорожку в эту сторону. Нажал курок – и приговорил меня к пяти годам психологического расстрела.

Я заклинаю вас: задумаете учить ребёнка этикету – отдавайте его сразу и на каратэ. Наймите ему тренера для постановки точного удара в челюсть. По яйцам и в коленную чашечку. Пусть извиняется и бьёт. Наймите ему хорошего репетитора по русскому мату. Научите его миксовать стили общения. И – ради бога – не врите ему, что вежливых людей все любят.

Если бы я когда-нибудь устраивалась на настоящую работу и меня попросили бы перечислить мои достижения, я бы сказала: Достижения? Ну. Я выжила в школе, несмотря на золотую медаль. И никогда не говорю мужу «Ну я же говорила». Наверняка бы это впечатлило любого думающего человека.

Лилю мне посоветовала Елена Павловна. Забота в любых проявлениях покоряет меня. Даже такая неуклюжая забота, как у Елены Павловны: «Марьяшенька, надо бы тебе обследоваться. – Елена Павловна бесцеремонно щупает мои отсутствующие бочка. Гордость и победа последнего месяца. Плод жесточайших аскез и отказов от булочек и пирожных. Прямое следствие того, что вкуснейшее блюдо – сладкий чай с лимоном и свежайший батон с толсто наструганными кусочками замороженного масла – полностью и предположительно навсегда вычеркнуто из моего меню. – Ты с чего это так схуднула. Безобразие просто. В зеркало-то себя видела? Задний проход у тебя не чешется? Это, Марьяша, глисты. Запиши телефон травницы». – Елена Павловна всё ещё не привыкла к тому, что всё легко может быть записано в телефон. И таскает с собой кипы тетрадных листов – чтобы писать страждущим телефоны ведомств и подведомств. Я послушно переписываю телефон из её бывалой записной книжки. Даже самая неуклюжая забота мне приятна настолько, что я раздвигаю дела и записываюсь к Лиле на приём.

Лиля умерла в 42 года, оставив по себе тонны светлых воспоминаний, несовершеннолетнюю Лею десяти лет и квартиру с нераспечатанными коробками. Переезд длился года три – и Лиле всегда было совсем не до него. В малюсеньком кабинетике она принимала таких, как я. Внимательно выслушивала – подозреваю – достаточно одинаковые истории и подбирала подходящие случаю травы.

Аптечные травы она не уважала. Пользовалась – но только в крайнем случае. Обычно собирала их сама: в холщовые мешочки, в сильное время, то есть перед самым цветением. В сарафане и с песнями. Лиля верила в осмысленность мира. И учила этому меня. И я ей было уже почти поверила.

Дай мне писчих трав, – говорила я. – Не пишется? – это уже она, конечно. – Пишется. Но очень хорошо стирается.

Как я потом поняла, Лиля обладала редким даром доставать из людей ту самую историю. Единственно правдивую – из сотни достаточно правдивых, которые мы можем о себе рассказать. Вот я, например, могла на первый вопрос её обязательной анкеты («Что мне нужно знать о твоём детстве?») рассказать: Меня зовут Ежа. Я родилась треть века назад. Мои родители – это мама и бабушка. Не совсем стандартный набор, конечно. Но меня устраивает. В детстве я видела привидений. Пару раз чудом выжила. Была спокойным послушным ребёнком. В основном помню детство плохо».

Это, пожалуй, достаточно правдиво. Но я набрала в грудь побольше воздуха и зачем-то выпалила ей всё. Меня зовут Ежа. Я треть века назад победила контрацептивы. Это только звучит необычно. Так-то это не очень классная победа. Я заняла место маминой молодости и свободы. Испортила мамину грудь и жизнь. И каким-то невероятным образом я продолжаю всем мешать. Грете Тунберг, которая совершенно права. И тому миллиарду человек, по сравнению с которыми я – совсем не золотая. И животным, чей естественный ареал обитания так сильно сжался потому, что я заняла их место. Мне очень хотелось бы никому не мешать.

Мне очень хотелось бы никому не мешать. Я сказала это ещё раз, шёпотом, когда Лиля дошла до третьего вопроса своей анкеты из четырёх вопросов. Об анкете было известно, что – в случае честных ответов – ты расскажешь о себе почти всё. Почти всё. И излечение начнётся ещё до того, как ты примешь назначенную смесь трав. Потому что говорить – целительно. Кто б спорил.

Лиля тогда посмотрела на меня пронзительно. И гораздо дольше того времени, при котором твой собеседник будет чувствовать себя спокойно. Я мужественно не отводила взгляда: ведь я тогда ещё совсем не знала Лилю. А вдруг она начиталась книжек по НЛП и только и ждёт, чтобы я отвела взгляд. НЛПишное такое знаменитое гадание: отводишь влево – стало быть вспоминаешь, вправо – лжёшь. Поэтому я просто упрямо на неё смотрела, чувствуя, что она ввинчивается в меня больше и больше этой своей неприличной внимательностью. Я попробовала представить, куда её взгляд провалится. О таких, как я, говорят: неглубокий человек. Я люблю, когда хорошо. И не люблю, когда плохо. Как все. Я склонна кричать от радости и от пронзительной боли. Но ни та, ни другая ещё не доходили до границы переносимого предела – и я всё больше молчу… И тут спокойно и совершенно неожиданно я сказала: Я хочу ясности и ярости. По крайней мере звучало это интригующе красиво. Я на всякий случай поставила мысленную галочку и постаралась запомнить. Для текстов иногда пригождается. И нужно, конечно, иметь небольшой чуланчик размером хотя бы с блокнотик, чтобы туда такое складывать. Ясно и яростно. Звучит как название, надо же. Пожалуй, не хватает ещё чего-то. И тогда можно было бы обыграть как теорию трёх Я. Сейчас такое модно. Говорят, читатель запросто интригуется таким. Простенькая такая загадочка. Последним моим свёрточком в чуланчике-блокнотике был менеджер снов. Я представила себе такую организацию, где сны для тебя составляют. Она, конечно же, могла бы быть в некоторых конфликтах с законом. Почему бы и нет? Такая полулегальная организация снов по заказу. Может быть, она так и называлась бы: Ясно и яростно.

За письменным столом у меня так же, как на кухне: всё может пойти в дело. Другого применения этой фразе я пока не находила. Но надо не забыть занести в чуланчик – а потом уж подумать… Лиля в это время отпустила меня своим цепким взглядом – и радостно смеялась. «Вот! Ну вот же! А говоришь – не хочу мешать…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.