Сергей Милушкин
Майнеры

Посвящается моей дорогой маме, Милушкиной Нине, чье терпение и мудрость помогли мне не сбиться с пути

Глава 1

Москва, март 2011 г.

Прозвенел школьный звонок. Его оглушительного дребезга Дмитрий Ларин всегда пугался, ему казалось, где‑то рядом сработала сигнализация, предупреждающая об опасности или, что еще хуже, – взломе: нужно срочно, во что бы то ни стало, искать убежище или прятаться от группы быстрого реагирования, которая не будет разбираться, кто преступник, а кто мимо проходил. Старый звонок висел прямо над дверью кабинета математики на втором этаже столичной средней школы. Из его корпуса торчали перекрученные и запачканные побелкой провода.

Он вздрогнул, не успев закончить фразу, чем же так важен консенсус для принятия значимых решений в условиях неопределенности и какое это имеет отношение к математике. Обычно дальше он рассказывал про византийского полководца Велизария, его роковое сражение, в котором тот проиграл небольшому отряду готов, доверившись чутью, а не фактам. Ларин считал, подобные исторические экскурсы, во‑первых, дают передышку ученикам, а во‑вторых, показывают, что математика – неизмеримо шире, чем принято думать, и имеет приложение практически во всех отраслях человеческих знаний.

Пронзительный лязг сбил Дмитрия с мысли. В который раз он подумал, что звонок нужно поменять, даже если придется это сделать за собственные деньги.

– Урок окончен, – сказал он, глядя в класс красными от недосыпания глазами. – На следующее занятие выучить нахождение суммы убывающей геометрической прогре…

Его уже никто не слышал. Сорвавшись с мест, ученики одиннадцатого «Б» ринулись к выходу, сбивая друг друга с ног, расталкивая парты, опрокидывая стулья и громко гогоча. Прямо на ходу добрая половина класса доставала сигареты, абсолютно не стесняясь преподавателя. Отдельные «одаренные личности» могли закурить прямо здесь, но все же до крайностей на его уроках доходило редко, хотя душок порой стоял как в пивном баре «Жигули» за углом.

И что с того, подумал Дмитрий. Никому из них математиком не быть, профессия не самая, мягко говоря, выгодная и популярная. Даже те, кто планирует стать программистами, искренне недоумевают, зачем нужна математика, – все эти косинусы, прогрессии, мудреные логарифмы, не говоря уже об интегралах.

– Дмитрий Сергеевич, сигареткой угостить? – Он услышал голос над ухом и повернулся в сторону говорящего. Это был Денис Скоков, последний человек из 11 «Б», кого хотелось бы видеть сейчас перед собой.

– Не курю, – сказал он, продолжая делать пометки в журнале.

– Почему так? Болеете или мама не разрешает?

К ученикам запрещено применять физическую силу под страхом увольнения и Уголовного кодекса. Но развязного, наглого Скокова стоило немного приструнить, бог свидетель, – в подростковом возрасте ум за разум заходит от гормонов и безнаказанности, человек теряет ориентиры и впотьмах творит черт знает что.

Ларин приподнялся на стуле. В следующем году ему исполнится тридцать пять, он женат, один ребенок, небольшое брюшко не портит его фигуру, и дать затрещину прыщавому самодовольному Скокову, пожалуй, будет даже приятно. Нет, это будет истинный праздник!

Но он этого не сделает. Потому что… боится. Боится разнузданных непредсказуемых учеников, боится сорваться, и они, как шакалы, чувствуя страх, постоянно провоцируют его. Он боится лишиться места, хотя прекрасно знает, что замены ему нет, на нищенскую зарплату математика никто не пойдет. Тем более во втором полугодии.

Скоков отпрянул, смахнув со стола стопку тонких ученических тетрадей. Они разлетелись между ними, шелестя исписанными страницами, словно стая испуганных птиц, и тут же осели – у ног, под партами, меж сдвинутых стульев.

– Э‑э, осторожнее, папаша, я ведь и сдачи могу…

– Не можешь, – еле слышно сказал Ларин, выбираясь из‑за стола.

– Черт! – выпалил Скоков. – Больной придурок! – не теряя времени, он рванул к двери.

– Уродец! – крикнул ему вслед Ларин. – Беги, беги, всю жизнь бегать будешь! Козел! – он вернулся на свое место. Тетради лежали перед ним кривым шахматным ковром, на одной из них отпечатался темно‑серый след от кроссовки ученика.

Скоков по кличке Скок вряд ли слышал его слова (тем более мысли), он уже бежал по ступенькам школы, расталкивая малолеток, цепляя девчонок за расфуфыренные блузки. Приятное, будоражащее покалывание адреналина наполняло его сверху донизу. В кармане лежала новенькая купюра в пятьсот рублей, выданная тетей на расходы.

Родители мальчика погибли, когда ему стукнуло шесть лет: тетя сказала– их атаковала акула во время погружения с аквалангами возле Мадагаскара. В тот несчастливый год семнадцать человек лишились жизни по вине акул из‑за беспечности и невнимательности: вероятно, эти далеко не самые лучшие человеческие качества, позволившие угодить его родителям в зубастую пасть, перешли по наследству к младшему Скокову.

– Эй, Скок, есть что курить? – Длинная рука попыталась остановить его за локоть, Марк Остерман из параллельного класса, высокий, долговязый сын директора ювелирного бутика, показывал знаками, что не прочь затянуться. Он жутко боялся гнева отца, помешанного на здоровом образе жизни, и не покупал сигареты, предпочитая стрелять их в школе у более раскрепощенных одноклассников. После уроков Марк съедал пачку ледяного «Холлса», заедая тремя пучками свежей петрушки. Но вонь от гривы волос до плеч выдавала его с поличным. Марк кивал на одноклассников: мол, все курят, поэтому от меня и тянет никотином, и отец ему верил. Или делал вид.

– Самому надо, – крикнул Скоков и побежал на выход, к заднему двору школы, где за пожарной лестницей, спускавшейся ярусами с пятого на первый этаж, размещался грузовой пандус школьной столовой.

«Короткая перемена, – думал он, – не успею покурить из‑за этих идиотов. А какой следующий урок? Русский? Кажется, физра. Можно не спешить».

Издали махнул рукой Валерик, Валерий Павлович, учитель физкультуры, бывший баскетболист. Кажется, он играл в ЦСКА, по крайней мере, так говорит. Ушел по здоровью, что‑то с сердцем, хотя Денис частенько заставал его в тренерской, прячущего бутылочку коньяка в дальний ящик стола. Валерика лучше не бесить. Это не Ларин – чуть что, может и под дых, типа в шутку. Пожалуешься, скажет – мячом прилетело. Свои же засмеют. То ли дело Ларин. Никакого достоинства. Круглый неудачник. В расцвете сил, когда мужики в его возрасте разъезжают на «гелендвагенах», крутят штурвалы на дизайнерских яхтах, он работает школьным учителем. За зарплату в пятнадцать тысяч максимум. Как он живет? Скоков поежился, затянулся. Вот‑вот прозвенит звонок.

Месяца полтора назад на новогодней дискотеке он познакомился с ребятами, которые предложили продавать травку в школе. Человек по кличке Архивариус заправлял мелкооптовой сетью, у него Скоков пару раз брал товар. С одной стороны, занятие опасное, но что еще может так привлекать, как не постоянный риск? Да, дело сомнительное, только… как еще заработать в пятнадцать лет? Родителей нет, в случае чего папаша не надерет задницу и не урежет недельный бюджет. Когда некого бояться – решения созревают сами собой, и он согласился.

Тетя? Что она сделает? Пропадает целыми днями в институте ядерной физики, чем занимается – неизвестно, главное, не капает на мозги и не забывает выдавать на расходы.

После гибели родителей он жил с тетей в трехкомнатной квартире‑сталинке. Типичное жилье фанатика‑ученого – максимум книг, минимум ремонта и прочих изысков. Денис с детства рассматривал корешки ученых талмудов в старинном шкафу. Помимо Жюля Верна, Стругацких, Ефремова, полки ломились под весом толстенных томов по электродинамике, физике, материаловедению и даже кибернетике Винера. От нечего делать он листал эти книги, начиная с первого класса, поначалу без особого интереса, разглядывая немногочисленные картинки, потом, научившись писать, он взял карандаш и пробовал что‑то решать, по аналогии.

Втянулся, и ему даже стало нравиться: физические, математические задачи, термодинамика, теория игр, алгоритмы. Словом, все, что он находил в шкафу, немедленно пробовал «на зуб». Тем не менее в школе он показывал неизменно плохие результаты. Тетя не ругала его, списывая низкую успеваемость на последствия психологической травмы от потери родителей. То же самое делали и учителя, чтобы не забивать себе голову. В итоге он понял – задачки, дающиеся так легко, для жизни не имеют никакого значения.

Они не наполняют кошелек, ими не развеселишь девушек, и, глядя на Ларина, он еще больше удостоверялся в собственной правоте. Учитель математики ходил в единственном костюме отечественного производства, мешковатом и несуразном, писал обыкновенной шариковой ручкой, и единственной ценной вещью, которой очень дорожил, был новый iPhone 4. Понятное дело, сам себе такой телефон он никогда бы не позволил, значит – подарок.

Скоков представлял, как может выглядеть жена Ларина, и ему становилось любопытно: ни одна красивая девушка не захотела бы жить в нищете. Поэтому к четырнадцати годам он забросил гениальные задатки (о которых, впрочем, думал как о самых заурядных) на верхнюю полку серванта вместе с задачником по квантовой электродинамике. К чему все это? Дурость.

Никто в классе понятия не имел, что школьные уроки, домашние задания, такие страшные предметы, как физика, химия, тригонометрия, для него не представляли интереса ввиду простоты. Он не понимал, зачем такую ерунду нужно учить, если все решения виделись как на ладони. Тем труднее делать все шиворот‑навыворот, решать примеры с кучей ошибок, иногда и вовсе притворяться умственно недоразвитым. Последнее у него получалось все лучше и лучше, иной раз Денис ловил себя на мысли, что шутовство и есть его настоящее, истинное лицо.

Тем не менее один раз он прокололся, причем довольно серьезно. Анна Евгеньевна, учитель физики – рассеянная медлительная дама, нараспев объясняющая уравнение Эйнштейна для фотоэффекта, – она бы ничего не заметила. Однако он имел неосторожность поднять бумажку, выпавшую из бокового кармана пиджака Ларина, когда тот выходил из класса по окончании урока.

Зачем он это сделал? Чистое любопытство, конечно же. Скоков замер, глядя, как листок кружась залетел под парту. Тем временем Ларин, не заметив пропажи, ушел.

Читать чужие письма некрасиво, но черт возьми, что упало, то пропало! Особенно у Ларина. Развернув ее, он увидел формулу уменьшающейся геометрической прогрессии с несколькими неизвестными параметрами. Внизу проведена черта и знак вопроса.

Ничего сложного, детская задача, подумал Скоков. Рука потянулась к мелу, на доске стали появляться математические выкладки. Он писал быстро, мел поскрипывал, крошился, но процесс, как хорошая книга, затянул его, он видел несколько вариантов, и все они – черт возьми! – имели право на жизнь и были одно другого красивее. Кто знает цену красивому решению, тот познал гармонию мира.

Он действовал, скорее, под влиянием импульса, как, например, композитор, который набрасывает ноты, услыхав интересную мелодию, или писатель двумя‑тремя словами описывает лицо незнакомки, мельком увиденной в окошке проезжающей мимо автомашины.

После знака равенства Скоков поставил число 21 и добавил шесть нулей, потом продолжил решение, указав, что, исходя из задания, прогрессия может иметь дополнительную реализацию на протяжении отрезка в 132 единицы, и окончание прогрессии, чего бы она ни означала, будет заканчиваться в точке 2140. Заинтригованный, он переводил взгляд со смятого листка на доску.

Удовлетворившись решением, Скоков кивнул самому себе, в странном забытьи положил листок на парту и отправился курить. Затягиваясь, перед собой он продолжал видеть зеленую доску и неровный ряд цифр, складывающихся в гармонический ряд. Когда же молния озарения вспыхнула в голове, он вспомнил, что забыл стереть с доски, кинулся обратно в класс, чуть ли не влетел в него, но перед дверью остановился как вкопанный.

Возле доски, скрестив руки на груди, стоял Ларин.

Он смотрел на осыпавшиеся цифры, выведенные мелом, и словно не верил глазам, переводя взгляд то на потрепанный листок, который теперь держал в руках, то обратно на доску.

Его губы шевелились, иногда он взмахивал кистью руки, как дирижер. Неслышная музыка звучала в его голове, и музыка, должно быть, крайне интересная. Скоков замер, боясь пошевелиться, он разглядывал учителя сквозь дверной проем. В контровом свете тот казался очарованным Мефистофелем.

Внезапно Ларин повернулся, и таинственный ореол сменился видом пойманного на месте преступления подростка. «Как бублик в магазине спер», – проскочило в голове у Скокова.

Посередине фойе, в паре метров от двери класса, среди гущи суетящейся малышни стоял Скоков с глупой улыбкой, в руках он сжимал мятую банку кока‑колы, по стенке которой ползла коричневая капля.

Ларин покачал головой. Взяв тряпку, он с остервенением принялся вытирать доску, будто боялся, что кто‑то подсмотрит записанное на ней решение. На цифре 21 он чуть задержался, но мгновение спустя затер ее с еще большим нажимом.

– Сейчас дырку протрешь, – услышал он голос Скокова и скривился от отвращения.

«Идиот, – подумал Ларин. – Боже, какие бараны. Имбецилы. И как с ними работать?»

Но ведь кто‑то же написал это красивое решение, над которым он раздумывал уже месяц, причем за пять минут, пока Ларин отлучился в столовую.

«Интересно, кто? Может быть, Надя Овчинникова, завоевавшая под его руководством пару лет назад третье место на Московской математической олимпиаде? Только она гипотетически могла решить прогрессию. Хотя Ларин и в ней сильно сомневался. Последним из класса выходил Скоков, Ларин чувствовал давящее, неприятное ощущение от взгляда на затылке. Но этот, с позволения сказать, Homo Erectus¹ способен разве что на поглощение пищи. Говорят, последние эректусы вымерли при извержении гигантского вулкана Тоба около семидесяти пяти тысяч лет назад.

Глава 2

Проводив взглядом усмехающегося ученика, Ларин сел заполнять классный журнал. Уроки закончились, вторая половина дня оставалась свободной, хотя для него это не означало ничего хорошего: он потерял источник дополнительного заработка, являвшийся причиной постоянного недосыпания.

До сегодняшнего дня, вместо того, чтобы идти домой и проверять домашние задания, он два раза в неделю ездил на другой конец города сторожить склад бытовой химии, тетрадки брал с собой. Дежурил с шести вечера до шести утра, иногда после школы успевал заскочить домой перекусить, а потом два часа добирался до склада. Торговля прекращалась в девять вечера, к ночи от едкой химической пыли у него начинали слезиться глаза, он чихал, в носу болело, а легкие словно наполнялись наждачным порошком.

Раз в неделю, ближе к ночи, на склад подъезжали неприметные серые грузовички, молчаливые люди в черной униформе с надписями «ЧОП Легенд» сгружали мешки, он не заносил их в ведомость поступления – так распорядился директор. Неучтенка? Конфискат? Контрабанда? А может быть, наркотики.

За ночное дежурство он получал в три раза больше, чем ему платили в школе за уроки математики, но в последние недели обстановка накалилась. Вечерами, глядя из будки, пристроенной к основному корпусу склада, ему казалось, что с едва освещенного шоссе за ним неотрывно наблюдает человек, сидящий в темной машине. На ночь стальные ворота склада закрывались, и хотя периметр охранял еще один охранник, вооруженный травматическим оружием, никакого спокойствия Ларин не испытывал. Сидя в будке, он видел сквозь щель в воротах тлеющий кончик сигареты наблюдателя.

По какой‑то причине склад не подключали к охранной сигнализации, вероятно, периодические ночные включения‑выключения могли навести полицию на неправильные мысли. Кому может потребоваться стиральный порошок после полуночи?

Несколько дней он наблюдал за автомобилем, потом поделился с напарником.

– Дрозд, – у парня была птичья фамилия, – ты не обратил внимания, что за воротами который день паркуется бежевый «опель»? Кажется, за нами наблюдают.

– Мало ли кто там стоит, нам что? Кому мы нужны с этим порошком? – Дрозд выглянул на улицу, «опель» куда‑то исчез. – Нет никого.

– Только что стоял. Чуть позже приедет, вот увидишь.

В два часа ночи наблюдатель вновь появился, как и предсказал Ларин. Он доложил об этом директору, в результате ночью груз не пришел, зато позже случилась небольшая перестрелка: машину окружили несколько парней, раздались глухие выстрелы, через секунду все стихло. Хлопнули дверцы, и «опель», испустив протяжный рык коробки передач, уехал.

– Это премия, – сказал директор на следующий день и положил перед ним пачку денег. – За бдительность.

– А что случилось с тем парнем? – Ларин подумал, взял деньги. Оставаться на такой работе он больше не мог. Кто будет содержать семью, если друзья неосмотрительной жертвы из «опеля» вдруг захотят вернуться? А они наверняка захотят, ведь в мешках, которые таскают плотные парни по ночам, – явно не мука и не сахар. Что‑то, имеющее гораздо большую цену, раз кому‑то не спалось в обнимку с подругой. Никто не будет следить за передвижениями мешков с мукой, даже если это мука высшего сорта.

– Ты хороший парень, – сказал директор, ухоженный мужчина в очках, рассматривая отполированные ногти. – Не пьешь, не куришь… Вот и продолжай в том же духе. – Он пропустил вопрос мимо ушей.

– Извините. – Ларин нащупал рукой пачку денег в кармане куртки. – На следующее дежурство я не выйду.

Директор приподнял очки.

– Как это не выйдешь? Почему? – Кажется, он удивился, более того, у Ларина проскочила мысль, что он сейчас потребует деньги назад и это могло нанести катастрофический урон.

– Дело такое… жена вот‑вот родит, поэтому никак. Извините, но некоторое время не смогу…

Ларин думал, что больше никогда сюда не вернется. Директор, услышав ответ, как будто даже расслабился.

– А‑а, жена… ну это дело важное, конечно. Нет вопросов, сразу бы сказал, а то я уж подумал…

Что он подумал? – Дмитрий отвел глаза.

– Мало ли, сам понимаешь. Ночью довозят товар, конкуренты не дремлют. Этот парень… что ты заметил, он больше не будет мешать работать.

– Но с ним все нормально? – спросил Дмитрий. Он испытывал отвращение к директору конторы по фамилии Голиков, с толстых влажных губ которого не сползала улыбка. «Чем же он торгует на самом деле?» – думал Ларин, глядя в его черные бегающие глазки‑бусинки.

– Ну конечно! – сказал директор, широко улыбаясь. Так широко, что Дмитрий на шаг отошел, опасаясь, как бы брызги слюны директора не попали ему в лицо.

Слева на стене кабинета висел календарь с обнаженной красоткой, справа на этажерке из необработанного дерева стояли образцы продукции – порошки в пакетах, банках, тюбиках и даже круглых капсулах.

– Это просто бизнес, его нужно защищать от всяких прохиндеев. Они, наверное, хотели узнать наш складской оборот. Нехорошо…

Дмитрий кивнул. Конечно, складской оборот. Как он сразу не догадался. Теперь парень подсчитывает оборот ангелов на небесах или если не слишком усердно молился, то, возможно, и чертей в противоположной комнате вечного отдыха.

– Ни о чем не беспокойся, – сказал директор, вытирая ладонью вспотевший лоб. – Если вдруг… кто‑то тебя спросит… мало ли кто, ты просто сидел и принимал товар, как обычно. Никого и ничего не видел.

– Но товар никто не привозил вчера.

– Да… Конечно, – спохватился директор. – Значит, просто сидел и охранял.

– Сидел и охранял, – повторил Ларин.

– Молодец. Все верно. Запомнил?

Ларин кивнул.

– Все, свободен. Позвони, как жена родит. Я скажу, когда на работу.

– Конечно, Михаил Сергеевич. Я позвоню. – Ларин толкнул черную дверь с круглой мишенью для дротиков в самом центре и вышел.

Сидя в кабинете, он смотрел в прозрачное окно – по подоконнику бренчала весенняя капель, птицы наперебой захлебывались трелями. У дальнего торца школы со стороны столовой разгружалась машина, грузчик с сигаретой в зубах таскал белые тюки с черными буквами «Мука».

Все что‑то таскают, думал он. Зарабатывают. Но это не касается школьных учителей. Ты можешь быть семи пядей во лбу – но когда детская коляска стоит как твоя месячная зарплата… Ты будешь ходить и выбирать самую дешевую. Но так, чтобы никто об этом не догадался. Продавцу скажешь небрежно: «Через три месяца вырастет, опять покупать новую, так зачем брать самую дорогую…» И продавец кивнет головой, потому что и сам в похожей ситуации. Но в голове его проскользнет совсем другая мысль, а именно: «Еще один доходяга – не может заработать на нормальную коляску для ребенка».

Около пандуса Ларин заметил курящего Скокова. Самодовольный, расслабленный вид ученика показывал, что более приятного занятия, чем курить сигарету в тепле весеннего солнышка, не существует. Ларин поймал себя на мысли, что невольно завидует ему, беззаботной юности, возможности вот так просто стоять и курить, когда тебе хочется и что хочется, никто и слова не скажет.

В свободные часы Ларин давал частные уроки, репетировал, подтягивал отстающих, готовил к поступлению. Теперь количество уроков придется удвоить. Буквально со дня на день жена должна родить, потребуются деньги, кроватка, коляска, пеленки, питание, фрукты, а еще врачам что‑то нужно…

Он взял чистый лист бумаги и принялся набрасывать примерный список ближайших покупок, проставляя в правой колонке стоимость. Добравшись до конца листа, Ларин вздохнул.

Получалась запредельная сумма. С учетом вчерашней премии на складе, ему не хватало порядка семидесяти тысяч. Через неделю аванс, – подумал он. Это где‑то тысяч десять‑пятнадцать. Репетиторство – еще пятнадцать… Он рисовал на листе круги, треугольники, формулы, которые сами по себе приходили в голову, но выхода из ситуации не видел.

Снова взглянув в окно, он поискал глазами Скокова, но тот уже пропал. Теперь внизу стоял тщедушный грузчик в темно‑синем комбинезоне.

– Дмитрий Сергеевич! – Ларин услышал за спиной каркающий голос, принадлежащий директору школы, Эльвире Анатольевне Песчинской. – После уроков зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста. И если меня не будет, дождитесь! – Она сделала акцент на последнем слове.

Речь, конечно же, пойдет о неуде за год Успенскому, заносчивому одиннадцатикласснику из блатных. Вадик Успенский не обладал решительно никакими положительными качествами, Ларин думал, что вообще‑то так не бывает – хоть что‑то в каждом человеке должно бы намекать на поступательное эволюционное развитие. Духовный и интеллектуальный рост. Успенский же являл собой склизкое беспринципное существо, наделенное слащавой внешностью и писклявым голосом. Он мнил себя великим актером кино и звездой телевидения, намекая при каждом удобном случае, что «вот скоро вы увидите нечто такое, от чего ваши узкие глазенки полопаются от удивления! Вы еще узнаете, кто такой Вадик Успенский и почему не стоило его недооценивать».

Любые вопросы Вадик Успенский решал за деньги, в том числе и с учителями: карманы ломились от наличности, платиновых карточек, драгоценных побрякушек и новейших гаджетов, которыми он заманивал доверчивые розовые носики. Отец старшеклассника владел крупным мясным производством, отгружающим продукцию на самый верх, и не жалел для единственного наследника абсолютно ничего.

Как водится в таких случаях, природа отдохнула на отпрыске, причем сделала это весьма изящно: Вадик совершенно не понимал, что он полный дебил. Тем не менее, урезав в одном, мужик с седой бородой, сидящий на облаках, вознаградил его в другом: Успенский был чрезвычайно мстительным, злобным и на редкость завистливым сукиным сыном, хотя, казалось бы, – чему он мог завидовать, скатерть‑самобранка для него не была волшебством, а существовала на самом деле, пусть и в более приземленной форме.

– Слышь, математик, – сказал Успенский‑младший и положил пачку денег на стол. – Считать умеешь? Ха‑ха, давай, сосчитай до ста!

– Уберите это, – ответил Ларин, не дотрагиваясь до купюр. – Как выучите предмет и принесете все пропущенные домашние задания, тогда и поговорим. Желательно, чтобы отец присутствовал.

– Отец? – переспросил он, словно не расслышав. Его водянистые глаза с расширенными зрачками вращались сами по себе. – Мой святой папаша, в смысле?! Ха‑ха‑ха! – Потом он посмотрел на Ларина и с серьезным видом, какой от него совершенно не ожидаешь, произнес: – Ты придурок, Ларин? Тут сто штук, чтобы ты поставил нормальную оценку за год. И все! Понимаешь! От тебя больше вообще ничего не требуется – только вывести смешную загогулину!

Ларин с шумом выдохнул. Не касаясь денег руками (что могло быть заснято на пленку), рукавом пиджака он отодвинул перевязанные бумажной банковской лентой купюры. Небось еще и меченые, подумал он, обдумывая, куда бы он мог потратить такую сумму.

Вадик помедлил мгновение, потом его лицо скривилось. Он схватил пачку денег со стола, сунул ее в карман брюк и вышел из класса. Его механический, неживой хохот теперь раздавался из вестибюля.

Ларин понимал, о чем хочет поговорить с ним директор. И одновременно слышал, как скрежещет сломанное колесо скейта, цепляя сточенными краями за шершавый асфальт. Можно было просто… взять эти деньги. Они ведь так нужны. Так нужны именно сейчас. Передумать? Догнать его? Встать в полусогнутой униженной позе?

Ларин фыркнул.

Наверное, сейчас урок начнется, хорошо бы, – подумал Ларин, но мысль разбилась о сумасшедший дребезг школьного звонка.

Он снова вздрогнул, на этот раз сильнее обычного: в тот же самый момент зазвонил мобильный. «Светик», – увидел он на экране.

– Света. Привет.

– Дима, – услышал он в трубке тяжелое дыхание. – Давай… быстрее… Кажется, началось.

Глава 3

Света держалась за живот. Схватки, начавшиеся полчаса назад, она поначалу приняла за пищевое обострение. Но когда промежутки между болезненными ощущениями стали сокращаться, а сама боль нарастать, до нее наконец дошло, что давно пора звонить Диме.

– Только бы успел, только бы успел, – шептала она, вытирая испарину со лба.

Диме придется трудно, думала Света. К шестикласснику скоро добавится еще один ребенок. Они всегда хотели двух детей, решили, затягивать смысла нет. Конечно, трудности удвоятся, но она сомневалась, что соберется рожать в сорок лет. Это опасно, хотя сейчас и в шестьдесят рожают.

Дима не возражал.

Таким образом, у них двое детей и два кредита. Как он это все вытянет – она не совсем понимала, но очень хотела хоть чем‑нибудь помочь. Положение усугублялось тесной двухкомнатной квартирой с видом на развороченную стройплощадку. День и ночь пыль, грохот и крики строителей оглашали окрестности района. Около их разваливающейся хрущевки возводили тридцатиэтажную элитную свечу. Застройка называлась «Королевский замок» – «Все King Size – Почувствуйте себя королями!» – гласил рекламный слоган.

Рано или поздно ветхий дом снесут, а их самих выселят за окружную, и пока никаких перспектив купить квартиру в «Королевском замке» не намечается. Потому что… ее муж математик. Простой школьный математик. Такие еще существуют.

И один из них прямо сейчас стремглав летел по ступенькам средней школы на задворках района, всеми забытой, старой, с отвратительным контингентом учащихся и еще более неприятным учительским коллективом.

Некоторые подруги, которых она знала еще со школы, таращили на нее глаза, когда узнавали, кем работает муж, – нет, девочки, вы ничего не понимаете! – он хороший математик, просто так получилось… И они не понимали. Никто не понимает.

Как только началась стройка, перед воротами вывесили яркий красочный постер «Королевских ворот» шириной в полдома.

– Вот бы нам туда, – сказала жена, глядя на фантастический плакат.

– Даже если я буду репетировать у ста человек в месяц, такую квартиру мы купим примерно за… – Он прикинул несложный расчет в уме: – Девять лет шесть месяцев и двадцать два дня… Это трехкомнатная. Нам же нужна трехкомнатная теперь?

– Вообще‑то, лучше четырехкомнатную, мы же…

– Ну да, я все время забываю… Прости.

– Ты так много работаешь, немудрено. Сколько ты еще так протянешь? Может, все‑таки…

– Света, я же просил.

– Дима, ты все время такой рассеянный. О чем ты думаешь? Я беспокоюсь, у нас малыш скоро появится, а ты пропадаешь в школе или на занятиях… по ночам еще склад…

– Ты же знаешь, я другого ничего не умею делать. Вспомни торговлю на рынке, как мы тогда влипли.

– Виктор давно тебя зовет, твои бы способности…

Пару раз в неделю ей звонит невестка, деятельная девица по имени Марго, и они строят наполеоновские планы покорения Вселенной в виде шопинга, отдыха за границей, посещения фитнес‑клубов, обсуждения Веры Брежневой и тому подобного. Марго вполне могла себе это позволить, Виктор, старший брат Дмитрия, работал в системе Центрального банка, где занимался мониторингом финансовых потоков. Про зарплаты в таких конторах никто не говорит, Марго ездила на новом «лексусе», который ей уже слегка надоел.

В день рождения Марго (в своем загородном доме на три этажа) Виктор отозвал Ларина в сторонку и сказал:

– Дима, ну что ты мучаешься в этой школе?! Иди к нам аналитиком. Отличная зарплата, бонусы, полный соцпакет, обеспеченная старость, да и «Королевские ворота» станут ближе… не представляю, как вы там живете в своей…

– Халупе? – подсказал Ларин.

Виктор кивнул нисколько не смутившись.

– Именно, – он помолчал, глядя вниз из панорамного окна роскошного дома на короткостриженую лужайку с лунками для гольфа. – Ты только не обижайся.

– Да я не обижаюсь, так и есть. Мне лично нравится эта халупа. Люди душевные. А что в муравейнике делать?

– Ну, никто не запрещает и дом построить, чтобы без муравейника. – Он обвел рукой владения. – Необязательно именно так, но что‑то похожее… к тому же у вас скоро пополнение…

– Спасибо, конечно… я подумаю.

Ларин думал, размышлял об этом ночи напролет и дни, наполненные недовольным брюзжанием жены. Только он знал, что ответит – нет. Не его это. Аналитика, банки, схемы, отмывание денег, хитрые расчеты. Ночи не спать, прислушиваясь, когда за тобой придут, подскакивая на каждый стук, каждый шорох, лай собаки, вздрагивая при виде незнакомых машин перед окнами.

У него со старшим братом были довольно натянутые отношения. Тот не понимал, зачем Дмитрию вся эта научная белиберда, был категорически против математического образования в вузе, а после того, как Дмитрий пролетел с диссертацией и устроился учителем в школу, не упускал возможности напомнить о своей правоте. Делал он это не со зла, хотя и не без нарочитой горделивости, свойственной людям, уверовавшим в свои особые качества и дарование. Впрочем, как бы то ни было, именно Виктор фактически растил брата с ранних лет. Отец ушел из семьи сразу после рождения второго ребенка, и Дмитрий даже не помнил его лица. Мать пропадала на двух или даже трех работах, и, по сути, Виктор заменил ему отца. Тем не менее они были настолько не похожи друг на друга, что даже фамилии носили разные – Виктор предпочел оставить фамилию отца, Бойко, все же он помнил его, а Дмитрий, как только представилась возможность, взял фамилию матери, Ларин. В глубине души он ненавидел отца, и обида на него не проходила. Он хотел разыскать его и плюнуть ему в лицо за то, что в школе его обзывали сиротой, но следы отца затерялись. Он как сквозь землю провалился. Мать жила в подмосковном Волоколамске и наотрез отказывалась вспоминать прошлое.

– Финансовый мониторинг – почти что разведка, – сказал Виктор. – Мы знаем всё обо всех. Они все у нас под колпаком.

– Кто – все? – спросил Дима.

– Вообще – все, – Виктор посмотрел на него холодным взглядом, хотя выпил до этого добрые три четверти бутылки «Джонни Уокера». Он был толст, редкие черные волосы зализаны назад.

– И я, что ли, тоже? – Ларин усмехнулся, алкоголь уже подействовал на него, робость, сковывающая днями, неделями, месяцами, отошла куда‑то на второй план, сменившись неожиданной смелостью и даже нахальством.

– Вчера мы задержали одного полковника, следили за ним год…

– Всего‑то? – засмеялся Ларин. – Полковника? А вы серьезные ребята!

– Ты послушай сначала! Пока идет следствие, никто ничего не знает, так что я тебе, можно сказать, служебную тайну открываю.

– И что полковник? Открыл счет на Багамах?

– Счет он открыл. И не один. И не два. Сотни счетов. Хотя это ерунда. При обыске мы нашли у него почти миллиард рублей.

– Сколько?

– Да, ты не ослышался.

– Разве такое может быть? Ты не ошибаешься? Откуда у… полковника…

– Сами хотели бы знать, но… он молчит.

– Как будто вы не можете разговорить молчаливых граждан.

– Мы‑то можем, но почему‑то нам кажется, что он не скажет правду.

– И что же он говорит?

– Общак. Дань с коммерсантов.

Ларин посмотрел на роскошную люстру, висевшую в овальном голубом зале особняка Виктора. Они вышли освежиться на балкон, по размеру превышающий площадь всей их квартиры, курили кубинские сигары, на столике рядом сверкала едва начатая новая бутылка виски.

– Хотел бы я увидеть миллиард наличных, – сказал Ларин в ночную пустоту.

Виктор посмотрел на него осоловевшим от выпитого взглядом.

– Валяй, что тебе мешает? – Он пошатнулся. – Приезжай к нам и посмотришь. Заодно глянешь, как мы работаем.

– Может, и приеду… ради такого случая. Никогда не видел, как выглядит миллиард.

– Тебе почаще нужно выбираться. – Виктор положил ему руку на плечо. – Глядишь, и свои миллиарды заведутся.

Ларин не стал говорить, что почти год сутки через трое выбирался на окраину города сторожить склад бытовой химии, но миллиардов так и не увидел. Он подумал о тех ребятах, что бесшумно таскали белые мешки в кромешной темноте. Деньги любят тишину. А большие деньги – тишину мертвую.

Глава 4

Выбегая из школы, Ларин вдруг вспомнил обещание, данное утром сыну.

– Пап, – Олег не сидел на месте во время завтрака, и вопросы сыпались из него с крошками батона. – Пап, у меня на скейте колесо отвалилось, я не могу без него! Сделай что‑нибудь!

Сколько стоит приличный скейт? Десять тысяч самый простецкий. Это не считая прибамбасов. Никто не хочет говенную доску, лучше вообще ничего, чем дешевый аппарат, над которым все будут смеяться.

– Купим, купим самый крутой скейт, я обещаю, – сказал Ларин, глядя сыну в глаза.

– Прошлый раз ты тоже так говорил. Обещал «Хелло вуд», а купили китайское говно!

– Олег! – одернула сына Света.

– И надо мной все смеются, потому что постоянно отлетает колесо!

– «Хелло вуд», значит «Хелло вуд», – сказал Дмитрий, ковыряя вилкой яичницу с салом. – Обещаю.

Олег поднял глаза, в них стояли слезы.

– Лучше сразу скажи, что не сможешь. – Он посмотрел на живот матери, прекрасно понимая, – ни о каком скейте теперь можно не заикаться, потом выбежал из‑за стола и скрылся в комнате.

Света покачала головой.

– Я вчера поцарапала спину о трещину в ванной. Знаю, сейчас у нас нет на нее денег… но… из унитаза постоянно воняет дерьмом, там пробита труба, ее нужно менять. А то ребенок задохнется, когда мы приедем.

Ларин откусил черствого хлеба, он встал у него поперек горла.

– Да, я знаю. Вызову мастера.

– Нужно весь унитаз менять, что толку от мастера…

– Значит, будем менять весь.

Света вздохнула.

– Ты же отвезешь его до школы? И… не выключай звонок на телефоне. Мало ли…

Ларин попытался смягчить взгляд, сказать ей что‑нибудь ободряющее, но не смог. Даже с Олегом он виделся не слишком часто, а разговаривали они и того реже, – чем жил сын, что его волновало, тревожило? Как об этом можно думать, когда из туалета постоянно воняет дерьмом?

Подбегая к машине, Ларин подумал, что в этом месяце придется сидеть по ночам, помимо репетиторства брать еще студенческие работы. Они сложные, отнимают массу времени, но других вариантов не оставалось.

Завел двигатель, умоляя машину обойтись без фокусов. Пикнула СМС, он оторвался от невеселых мыслей, мельком глянул на экран: «Последний срок оплаты по кредитному договору № 5634629970/18 в ОАО «Астробанк» истекает сегодня. Просим своевременно внести платеж. Спасибо!»

Ларин надавил педаль газа так, что «пежо» взвизгнул, как собака, которой заехали носком ботинка в живот. Выруливая на проезжую часть, он твердил про себя ставшую постоянной молитвой психотерапевтическую мантру: «Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль… я спокоен, я абсолютно спокоен…»

Можно одолжить денег у Виктора, но он тут же отмел эту мысль. Не хотелось показывать слабость, живо припомнился покровительственный взгляд брата из‑под оправы очков «Пьер Карден» во время их последней встречи на дне рождения.

«Если что понадобится, ты звони, не стесняйся, – сказал он на прощание, когда они со Светой уезжали на фыркающем «пежо». Ларин вопросительно уставился на него. – Ну мало ли, финансы или еще что, – как ни в чем не бывало продолжил брат.

Да, спасибо, но мы как‑нибудь сами. Лучше у микрофинансистов занять, чем терпеть унижение. Хотя, конечно, унижения могло и не быть, для него эта сумма сходить за хлебом, но сам факт.

«В чем проблема? – думал он, лавируя в потоке машин. – Что мешает взять и принять предложение брата. Что терять? Свободу? Ее и так не слишком много, – невелика потеря. Независимость? От кого? Самоуважение? Вероятно». В конце концов, у него есть принципы, а то, что так или иначе придется ими поступиться, абсолютно понятно из логики происходящего.

В день на финансовом рынке проходят миллионы платежей. Туда‑сюда, туда‑сюда. Часть из них вполне законны: купля‑продажа товаров, услуг, покупка акций, переводы, аккредитивы и так далее. Другая же часть – обычное отмывание денег, скрытое различными изощренными способами. В задачу аналитика входило создание алгоритмов по автоматизации обнаружения таких незаконных операций. Благое дело, как можно подумать.

Ларин припарковал машину на единственном свободном пятачке перед хрущевкой. Сердце сильно колотилось. «Успел?» – думал он. Только бы успел. Он так волновался, что не мог попасть ключом в замок.

Света открыла дверь, услышав возню в замке.

– Успел? – выпалил он.

Она кивнула, поглаживая живот.

– Очень больно. – Ее лицо исказила судорога. – Сумку возьми, – она мотнула головой.

Дима подхватил серую спортивную сумку. Поддерживая Свету за локоть, он повел ее к машине. Через пятнадцать бесконечных минут, которые, казалось, никогда не кончатся, он наконец подъехал к третьему городскому роддому. «Здесь рождается счастье» – сообщала радостная вывеска над козырьком.

Света с трудом вылезла из маленькой машины, Диме пришлось буквально вытаскивать ее из салона. Еще не хватало, чтобы застряла, подумал он.

Они вошли в приемный покой. Тут же появился врач. «Свой врач, – сообщила Марго несколько недель назад, – и без возражений». Дима не стал возражать, как и не стал узнавать, в какую сумму обошлось ВИП‑обслуживание. Это сильно царапнуло по его самолюбию, но тут он сдержался.

Света поцеловала его, он чуть приобнял ее, прикоснулся губами к холодной щеке.

– Ни пуха, – сказал он. – Я люблю тебя.

– Я тебя тоже люблю, – сказала она.

– Ларина? – спросил врач.

Дима кивнул за нее.

– Пройдемте. Я доктор Доценко.

Через час он вернулся в пустую квартиру. Олег учился в первую смену, потом шел на тренировку. В дни, когда Дмитрий дежурил на складе, они могли месяцами не встречаться по вечерам. В квартире стояла тишина. Он слышал, как течет по трубам канализации чье‑то дерьмо с верхних этажей: оно пролетало где‑то совсем рядом и падало в утробу дома. Иногда с размаха хлопала тяжелая входная дверь, при этом дрожали стены, а с потолка мог отлететь кусочек штукатурки – белый завиток гипнотически кружился в воздухе как лишнее напоминание о ремонте.

Математика в 11 «Б» завтра вторым уроком.

Глава 5

Виктор встретил его у большого монолитного здания практически в центре города. На стене красовалась табличка с выпуклыми латунными буквами «Росфинмониторинг».

Он протянул руку, Ларин пожал ее.

– Не ожидал так скоро! – сказал он, рассматривая брата словно впервые. – На тебе лица нет, что‑то случилось?

Дмитрий подумал, что зря, наверное, приехал.

– Свету отвез в роддом.

– Да что ты! Уже? Родила?

– Нет пока, отвез и решил к тебе заехать. Уроков нет…

– А‑а, – вспомнил Виктор. – Хочешь глянуть на миллиард?

– Не откажусь.

По большому счету, Ларину было плевать на этот миллиард вместе с его прежними и нынешними обладателями – он просто не знал, как еще попросить у брата в долг, чтобы прошение не выглядело слабостью. Унижение, которое он чувствовал почти физически, кислым отравленным свинцом плавилось на языке. Ощущая, как холодеет живот при одной мысли, что нужно будет сказать, Ларин мотнул головой.

– Волнуюсь, сам понимаешь. Ожидание хуже всего.

– Да, – согласился Виктор, глядя на проезжающие мимо машины. – Все подготовил? Кроватку, что там еще нужно? Денег хватило? Детские товары сейчас дороже взрослых. – Он с видом знатока потряс головой.

– Хватило, – сказал бодрым голосом Ларин, отрезая любую возможность взять в долг: – Откладывали.

Виктор приподнял одну бровь, словно удивился, ожидая услышать другое.

– Молодцы. Света хозяйственная, это моя транжира, раз, два – и месячную зарплату спускает за пару часов. А твоя крутится, подрабатывает, рисует что‑то.

Света закончила архитектурный и делала на дому проекты небольших коттеджей. Платили не слишком много, работа непостоянная, как найдется заказчик. В кризис строительство существенно сократилось, последние полгода она сидела без заказов, рисуя скетчи для продажи на иностранных сайтах.

Они вошли в здание. Ему вручили бедж, но ни записывать, ни требовать каких‑либо документов не стали, хотя охрана на входе выглядела внушительно – пара автоматчиков, в будке еще человек, всюду камеры. От длинного коридора, куда они попали после прохождения охраны, их отделяла железная дверь с кодовым замком.

Пол застилала мягкая ковровая дорожка. Виктор шел первым, иногда оборачиваясь на ходу.

– Обычные сотовые телефоны тут не работают, – сказал он. – Так что, давай в темпе, если будет звонить Света, не услышишь.

Они прошли в самый конец, повернули направо. Ни одного окна, подумал Дмитрий. Стены здания были абсолютно голыми, окрашенными светлой краской. На дверях по бокам он не видел ни табличек, ни номеров, только кодовые замки.

– Основной офис, – сказал Виктор, открывая одну из дверей.

Он прошел внутрь, Ларин шагнул за ним. От того, что он увидел, перехватило дух.

Сколько хватало глаз, два или даже три футбольных поля занимало пространство, разбитое перегородками на четкие пластиковые ниши, в которых перед мониторами сидели люди в белых рубашках и черных галстуках.

– Аналитический центр, – сказал Виктор, глядя на реакцию брата.

Все это походило на кадр из научно‑фантастического фильма: тишина, нарушаемая стрекотом клавиш. И всё, больше ни единого звука. Ни покашливаний, ни разговоров, ничего.

– Здесь одновременно работает пятьсот человек, – сказал Виктор. – Все они, по сути, дублируют алгоритмы, проводят углубленный анализ финансовых потоков. Работы хватает, страна большая, денег отмывается очень много.

– Впечатляет, – отозвался Ларин. – И ты хочешь, чтобы я находился в этом муравейнике?

– Ну что ты! Здесь у нас самый низший, рядовой состав, который выполняет черновую аналитику. На откуп индусам не отдашь, секретно, поэтому приходится брать своих, причем держать всех нужно в одном месте, иначе не уследишь.

– Но они могут сливать информацию тем, кто в ней заинтересован. Наверняка это очень дорогие сведения.

– Очень, – подтвердил Виктор. – Все транзакции шифруются вымышленными псевдонимами сторон, и только на верхних этапах все снова становится тем, чем является на самом деле.

– То есть у тебя в кабинете.

– Именно! Ты догадливый! – Виктор засмеялся. – Идем дальше.

Они вышли из зала. Никто, кажется, даже не заметил, как они входили. Лиц работников Дмитрий тоже не видел – одни макушки в наушниках.

– Как же они все вместе выходят? – спросил он. – Тут столпотворение, наверное, каждый день.

– У нас десять грузовых лифтов в подземный паркинг, который построен с учетом такой нагрузки. Там же автобусы забирают тех, кто без автомобилей, и развозят по домам.

– Если не вместе с ними, где ты предлагаешь мне работать?

Виктор повернулся, внимательно посмотрел на Ларина.

– Этажом выше.

– И я тоже не буду знать, кто есть кто, не буду видеть всей картины?

– Никто не видит всей картины. Но отдельных ее элементов вполне хватает. – Он спохватился: – Тут вниз.

Они спустились на два этажа ниже, перед железной решеткой сидел охранник в черном костюме.

Мельком взглянув на бедж Виктора, он, ни слова не говоря, раздвинул ставни, за которыми открылся лифт. Виктор приставил палец к панели, внизу раздалось мощное гудение.

– Хранилище находится в тридцати метрах под землей. Высшая степень защиты, может пережить прямое попадание ядерного заряда.

Виктор нажал на единственную белую кнопку без номера, и лифт с ускорением заскользил вниз.

Через пятнадцать секунд он плавно качнулся и замер. Двери беззвучно открылись.

Из помещения с тусклым мерцающим светом вело два коридора.

– Налево – серверная, направо – хранилище. Знаю, нерационально, но так сделали. Сейчас там почти ничего нет. Пойдем.

Они прошли направо, там Виктор снова касанием пальца открыл тяжелую сейфовую дверь, за которой находилась просторная вытянутая комната метров пятнадцати длиной. По правой ее стороне стояли алюминиевые стеллажи с картонными коробками, а в центре, на деревянной палете покоился компактный прямоугольник из купюр. Его размер едва превышал кухонный стол по длине и ширине, а по высоте и того ниже.

– Вот он, – сказал Виктор. – Подойди, не бойся. – Он улыбался, глядя на реакцию брата.

Дмитрий подошел к плотно упакованной куче денег, купюры пятитысячного достоинства были перетянуты полиэтиленом.

Пару пачек. Пару чертовых пачек красно‑оранжевых бумажек с мужиком, скрестившим руки на груди. Или даже одну. И половина проблем решилась бы сама собой. Скейт. Конечно, первым делом, скейт. И коляска. И кредит…

– Нравится? – спросил Виктор.

Ларин покачал головой.

– То‑то, – сказал брат. – Если задаться целью, и в твоем подвале может быть похожая заначка.

«Если задаться целью», – пронеслось в голове Ларина.

У меня же есть цель, подумал он, вспоминая решенное уравнение. И у меня может быть такая же заначка. Только не в подвале. И… намного, намного больше!

Он повернулся к брату.

Тот слегка отодвинулся, подумав, что, возможно, не стоило показывать слишком большие деньги, Дима может слететь с катушек при виде такого богатства. Да еще делать прозрачные намеки. Хоть он и считал брата трезвомыслящим, умным парнем, но странности тому было не занимать. И сына Ларина – Олега он очень любил, поэтому предлагал работу совершенно искренне – Дмитрий хоть и пошел тернистым, окольным путем, в конце концов стал первоклассным математиком, а то, что не защитил кандидатскую, – ерунда, деньги помогут.

Разумеется, абсолютно честным путем миллиард в подвале сам по себе не образуется, но ради таких денег можно пойти и на риск.

– Я вижу, ты наконец понял, что я пытаюсь тебе втолковать который год?

Ларин направился к выходу. Взгляд его подернулся мечтательной дымкой.

– Впечатляет, – ответил он неопределенно.

Виктору показалось или же и в самом деле ему наконец удалось вразумить родного брата?

Через пять минут они вышли на улицу. После замкнутого полутемного пространства город казался свежим, наполненным жизнью и энергией. Москва летела вперед, широкий проспект кипел суматошным гулом, ревом, нервными гудками и сигналами – по столице разливался неумолимый поток возможностей – бери и делай.

– Я рад, что так вышло, и ты наконец принял правильное решение. Света будет довольна, я уверен. – Он хитро подмигнул. – Так что, когда приступаешь?

Ларин проводил взглядом серебристый «роллс‑ройс», в отполированном корпусе которого на мгновение увидел свое смазанное отражение, посмотрел на Виктора, отметив его нездоровый цвет лица, мешки под глазами, и ответил после небольшой паузы:

– Никогда.

Глава 6

Виктор медленно вынул сигарету изо рта.

– Ты не в себе, – сказал он, растаптывая бычок. – От таких предложений не отказываются. Подумай еще разок, Ди‑ма. – Он сказал Дима, как произносят учителя имена проштрафившихся учеников перед классом – отчетливым, назидательным тоном. И было в этом тоне несказанное, но, разумеется, подразумеваемое напоминание обо всех жизненных неудачах Дмитрия. Включая женитьбу на красивой, но простой девушке из самой обычной небогатой семьи. Виктор всегда намекал, что ему стоит искать себе партию выше среднего, иначе «тяжело тебе будет, брат».

Ларин сжал кулаки в карманах куртки. Ему хотелось как следует размахнуться и заехать брату в челюсть. Десять лет назад он приходил с Марго в гости и жаловался, что на рынке холодно торговать, он продавал дешевую китайскую сантехнику. А потом, благодаря старым связям, вдруг резко стал начальником, да не просто начальником, а в банковской сфере, куда вообще попасть с улицы невозможно. Однако говорят, если ты из Питера, тебе все улицы открыты. Старший брат подтверждал это правило, он окончил высшее военное командное училище в Северной столице и обзавелся хорошими связями, которые не растерял во время своего хождения «в бизнес».

Виктор все время искал место потеплее, говорил то, что от него ждали, верил в то, во что верить выгодно. Эта схема срабатывала, но смотреть на его изворотливость было неприятно. Тем не менее в самые тяжелые моменты именно Виктор приходил к нему на помощь.

– Спасибо за экскурсию, – сказал Ларин. – И это… курить бросай.

Виктор покачал головой. Он выглядел совершенно ошарашенным, так что даже привычные нравоучения застряли где‑то глубоко внутри, не успев появиться на свет.

– Позвони, как Света родит. Все‑таки… – Он помолчал мгновение, потом добавил: – Не чужие вроде.

– Конечно, – ответил Ларин и зашагал на стоянку. Он уже знал, что будет делать следующие пару часов.

В этот мартовский день две тысячи одиннадцатого года светило солнце. Загазованный проспект Мира пропустил в плотный поток маленький «пежо‑306», который, лавируя между зазевавшимися автомобилями, устремился на юг, к окружной. Там, в непроходимых гаражных джунглях, работал и жил знакомый Дмитрия, занимающийся ремонтом, а заодно и скупкой подержанных авто.

Миновав Палеонтологический музей, за ним метро «Теплый Стан», Ларин выехал за МКАД, оставил позади большое кладбище, вдоль которого стояли вереницы украшенных черными лентами машин и солидные торжественные катафалки. Сновали туда‑сюда торговцы похоронной утварью, венками, оградами, памятниками, бегали беспризорники‑зазывалы, предлагая услуги копателей могил. Рекламные щиты похоронных бюро обещали устроить все «по высшему разряду в день обращения», имели собственные кузницы и гарантировали компенсации от военкомата. Нескончаемым потоком туда и обратно тянулись траурные процессии, вокруг них как мухи вились дельцы скорбных дел самого различного масштаба и толка – вся эта кутерьма жила по собственным неписаным законам: государство в государстве, жизнь в смерти.

Пробравшись по рытвинам, Ларин едва отыскал нужный въезд: на первый взгляд все они походили друг на друга, даже реклама – пестрая лента всевозможных услуг – превратилась в длинный транспарант. Гаражный массив, примыкающий к кладбищу одним боком, растянулся на несколько километров. По сути, он представлял собой отдельный город: здесь работал магазин, парикмахерская, прачечная, баня и даже небольшой кинотеатр. Члены кооператива надстраивали над гаражами вторые и даже третьи этажи и жили в них круглогодично. Учитывая, что членский взнос в месяц не превышал пятисот рублей, проживание выходило, по меркам Москвы, бесплатным, чем пользовались гастарбайтеры, нелегалы, малоимущие и пенсионеры‑автолюбители.

Ворота Мартина были приоткрыты. Ларин не стал звонить заранее, подумав, что вряд ли сможет соврать дважды – по телефону, а потом повторить то же самое, глядя в глаза.

– Привет, – сказал он курчавому молдаванину, с которым познакомился лет пять назад, когда тот привез дочку подтянуть математику для поступления. Дмитрий занимался с ней полгода, и она поступила на бюджет в МФТИ, что казалось абсолютно невозможным.

– Дима?! – обрадовался Мартин. – Какой гость, приветствую! Какими судьбами в наших краях?

Ларин подумал, что давно не навещал старого приятеля. Пять лет пролетело совершенно незаметно.

– Как Лена, учится? Все нормально?

– В этом году диплом, осталось пару месяцев! Благодаря тебе!

– Я тут ни при чем, Мартин, она сама поступала, я рядом не стоял. У нее математический талант.

– Э не, еще как стоял! – засмеялся Мартин. – Если бы не ты, никогда в жизни она бы не сдала, будь хоть семь пядей во лбу!

Разубеждать молдаванина бесполезно. Сам он ни черта не понимал в математике и испытывал невероятную гордость за успехи дочери. Оно и понятно – семья бедных мигрантов смогла устроить дочь в один из престижнейших вузов России и даже мира. Ларин сразу почувствовал, что у девочки талант. Впечатленный ее успехами, он отказался брать плату за обучение.

В благодарность Мартин вручил ему старинный фамильный кинжал, сказал, что зарежет себя, если Дмитрий откажется его принять. С тех пор кинжал в роскошных инкрустированных ножнах висел в комнате над его компьютером, и, глядя на сверкающее лезвие, Ларин иной раз думал, сколько человек отправлено на тот свет с помощью старинного клинка, тем не менее прятать или избавляться от оружия не хотел. В глубине души он считал, что кинжал каким‑то образом защищает его как оберег и вполне еще может пригодиться по прямому назначению, а не только для украшения выцветших обоев.

Ларин решил не ходить вокруг да около.

– Мартин, сколько дашь за мою машину?

– Дорогой, ты что? – он с подозрением посмотрел на Дмитрия. – С ума сошел?

– Мне сегодня второй раз так говорят, – ответил ему Ларин.

– Значит, и правда… что случилось? Деньги нужны? У тебя какие‑то неприятности?

– Нет, нет. Все хорошо. Хочу купить новую, а эту продать, все равно ставить некуда.

– По тебе не скажешь, что все хорошо. Зачем обманываешь?

Дмитрий стоял у ворот гаража, а Мартин, вытирая руки промасленной тряпкой, присел на капот почти нового черного «мерседеса» без лобового стекла.

У Ларина возникло искушение все рассказать, но он задушил его в зародыше, не дав разгореться.

– Правда, правда. Сосед предлагает недорого джип, но, чтобы хватило, нужно эту продать. А выгляжу… знаешь, сколько у меня учеников в классе? В среднем – тридцать пять. И каждый день пять уроков. Потом еще готовиться, тетради проверять, подумай…

– М‑да, – сказал Мартин, – представляю. И платят копейки.

– На джип наскреб, – улыбнулся Ларин. – Так сколько дашь?

– Эм… это же девяносто шестой?

– Да.

– Зная, как ты ездишь, дам тебе сто тысяч.

– Сто тысяч? Мартин. – Ларин подумал, что он специально дает ему в два раза больше, чем она стоила, а то и в три.

– Больше не могу. На твой «пежо» уже есть покупатель. Спрашивали как раз вчера такую. Проверенную.

Нельзя же торговаться в минус, решил Ларин. Это будет совсем некрасиво.

– Тогда отлично. По рукам.

Мартин исчез в темноте гаража. Он поднялся по лестнице в надстроенный второй этаж, скрипнули половицы. Вскоре он спустился, держа перед собой несколько пачек.

– Возьми. Пересчитай.

Ларин отсчитал каждую купюру.

– Сто, – сказал он. – Все верно!

– Ну вот, – сказал Мартин. – Теперь хватит на джип. Какая хоть марка?

Как назло, Ларин забыл абсолютно все марки джипов, ничего не приходило в голову, и он подумал, что выглядит глупо, стоя перед другом с пачками денег.

– Какой‑то… кореец, – сказал он, вспомнив, что корейские автомобили недорогие и неприхотливые. Кажется, Валерик, учитель физкультуры, как‑то расхваливал. Ларин тогда подумал, что название больно уж неблагозвучное.

– Кореец – это хорошо. Трудолюбивый кореец. Как и ты, – сказал Мартин. Его длинные черные волосы падали на торчащие плечи, руки, выглядывавшие из рукавов синего, в густых коричневых пятнах комбинезона, казались плетьми – болезненная худоба бросалась в глаза.

– Спасибо, друг, – сказал Дмитрий. – Документы в бардачке.

Мартин кивнул. По правде говоря, он не собирался ее продавать, потому что никакого покупателя на нее и быть не могло.

– Вот и отлично, – сказал Мартин. – Сегодня же позвоню покупателю.

Дмитрий положил деньги в сумку, пожал руку Мартину и пошел вдоль бесконечных гаражных стен. На повороте он обернулся. Мартин смотрел ему вслед.

– Какой до метро ходит? – крикнул Ларин.

– Сорок девятый автобус. Или маршрутка, – крикнул в ответ Мартин.

«Удачи тебе, друг», – подумал он.

Через пятнадцать минут ходьбы Ларин вышел на автобусную остановку. Дождавшись транспорт, он втиснулся в переднюю дверь, чтобы видеть, где выходить, но, как ни старался, определить местоположение не мог – окраины похожи друг на друга словно однояйцевые близнецы.

Спустя полчаса блуждания по закоулкам автобус наконец вздрогнул. В боковом окошке Ларин увидел знак метро. Двери с шипением открылись, он вышел, озираясь по сторонам.

Пока он высматривал на указателях, где лучше спускаться, рядом бурлил непрерывный поток людей – одетые разномастно, одни уже почувствовали дыхание весны, в легких куртках, без шапок, в наушниках, с улыбающимися лицами, другие все еще оставались в холодной надоевшей зиме – в темных тяжелых дубленках, меховых ушанках, сапогах и с такими же гнусными физиономиями.

Разобравшись с местоположением, Ларин двинулся к лестнице в метро. Он раздумывал, где лучше купить новый скейт для Олега, когда легкий толчок в спину заставил его обернуться. В тот же момент он почувствовал, как теряет равновесие, а сумка с деньгами, которую крепко держал за ручки, плавно переходит из его рук к новому хозяину. Отрывистый удар под колени подкосил тело, он вскинул руки, чтобы не упасть окончательно, но тот, кто выхватил сумку, ткнул его в грудь, и Ларин, задохнувшись от беспримерной наглости, стал заваливаться на спину – медленно, но неотвратимо, как подстреленный солдат в кино.

В это время молодой человек в черной шапке‑петушке и серой куртке ловко проехал по дорожке для спуска колясок, обернулся, показал Дмитрию поднятый вверх средний палец и побежал вниз, в метро.

Глава 7

Ларин заорал.

Царапнув ногтями по мраморной плитке у входа в метро, он не дал себе полностью упасть. Откуда‑то проснулась злость, но все же она не смогла поднять нетренированное тело и бросить его в погоню за вором.

– Лови его! Лови вора! – кричал он на всю улицу, но прохожие шли, не поднимая лиц от мобильников. Даже если бы он сейчас упал в обморок, у него пошла горлом кровь, никто бы не обратил никакого внимания. Парень в сером свитшоте направил мобильник и сфотографировал его, он слышал, как щелкнул затвор камеры.

«Давай отправляй в Инстаграм…» – подумал Ларин.

Он присел на ступеньку и обхватил голову руками. Это конец. Ни скейта, ни кроватки, ни машины, ничего. Он ничтожество. Самое настоящее ничтожество, не может заработать денег, даже обеспечить еще не родившегося ребенка для него – непосильная задача.

На что он надеялся? На что рассчитывал – нахрапом взять судьбу за седую бороду? Поймать синицу? Зажарить лебедя? Черта с два, ни волоска не осталось в руках. Всё против него. Чертова математика! Чертов брательник! Чертовы школьники! Чертова жизнь!

Он вспомнил про кинжал, подумал, самое время пустить его в ход. Сепукку. Харакири. Вспороть себе брюхо, надежно и быстро. Он недостоин жить. Неудачник. Света как‑нибудь выкрутится, поможет брат, родители. И больше он не будет корить себя за то, что работает простым школьным математиком. Самым никчемным школьным математиком в мире. Господи…

Успокойся. Вспомни число Эйлера. Считай медленно… Вдох… Выдох… два, семь, один, восемь, два, восемь, один, восемь, два… восемь, четыре, пять, девять… вдох…

Толпа текла мимо серой бесформенной массой, безликая холодная лава, как жидкость минует встречное препятствие – в молчаливом сосредоточенном движении, обегала сидящую фигуру одинокого мужчины на грязных ступеньках станции метро.

Кто‑то тронул его за плечо.

«Наверное, полиция, – подумал Ларин. – Приняли за бомжа, сейчас раздастся окрик убираться к чертовой матери, не портить пейзаж своим видом».

Прохожие обходили его.

– Эй! – сказал парень над ухом, – это ты кричал? Что случилось? Тот мудак у тебя что‑то украл?

Ларин поднял голову и сквозь влажную пелену в глазах попытался разглядеть стоящую перед ним фигуру. Обычно полицейские не ведут себя так любезно. Прохожие и подавно. Это был также не Иисус, не архангел Михаил с белыми крыльями и не демон, выскользнувший на крик из темного сырого перехода.

Постепенно зрение сфокусировалось.

Лицо прохожего показалось ему знакомым. Он медленно соображал, слишком медленно для математика, мысли доносились до него издалека, из глубокого черного тоннеля, откуда обычно не слышно ни звука.

Парень, увидев лицо мужчины, отпрянул. Его черты вытянулись в изумленной гримасе, глаза расширились.

– Это вы? Но…

Ларин наконец понял, кто перед ним стоит, а когда понял, инстинктивно попятился, раскидывая руки в стороны и пытаясь встать на ноги. Ступни скользили по мокрой плитке, и со стороны он походил на каракатицу, беспорядочно перебирающую обессиленными щупальцами.

– Я вас сразу не узнал. Богатым будете, – сказал Скоков, вытирая лоб. Денис выглядел сильно смущенным, будто стал свидетелем грязного и постыдного, чего увидеть никак не ожидал, а потому позабыл о своей обычной фамильярности. Он никогда не называл Ларина на вы. Даже во сне, где Ларин иногда являлся в образе местного бомжа, трясущегося у пивбара.

Ларин застыл, сидя на холодном мраморном полу. Что он мог сказать Скокову? Пожаловаться? Тот стал свидетелем его слабости в самом мерзком проявлении, когда он дал волю эмоциям и, по сути, признал поражение, эта поза, безвольная попытка встать с грязного пола как нельзя лучше говорили обо всем, что произошло.

– Чувак, кажется, я знаю того парня, – сказал Скоков. – Мы вместе таримся травой. Если хочешь, можно попробовать его догнать. Небольшой шанс, что он не успеет выбросить твое барахло в ближайшую помойку, еще существует.

– Знаешь? – чуть слышно проговорил Ларин. Едва уловимый проблеск надежды, больше похожий на тлеющую лучину, промелькнул у него в голове. Может быть… еще не все потеряно? Может быть… Но… как? Почему Скоков?

Денис протянул руку учителю, тот, на мгновение задумавшись, принял помощь, поднимаясь и отряхиваясь. Один бомж нашел другого, – мыслила проходящая мимо толпа коллективным разумом.

Ни одна скотина не помогла, подумал Ларин. Кроме парня, которого я считал худшим в классе. Нет, худшим в школе. Да что там – в школе, целой Москве. Он же не видел моего лица, что именно я тут сижу. Подошел к незнакомому человеку и, если не предложил помощь напрямую, хотя бы поинтересовался, что случилось.

Дмитрий взглянул на ученика, словно видел того впервые.

– Что, Ларин? – отозвался тот. К нему быстро вернулась его обычная манера общения, но теперь Ларина было не обмануть. – Нужна тебе сумка или черт с ней? Наверняка Поляк несется на скупку, времени в обрез. Ценное было что или наши тетрадки? Вот я буду рад, если это именно они!

– Нет, – сказал Ларин. – Не тетрадки.

– Ларин, быстрей соображай!

Внизу прогромыхал состав метро, бодрым голосом диктор объявил о мерах по борьбе с террористами.

– Его по камерам можно отследить, – сказал Ларин.

– Фигня, – отмахнулся Скоков. Он заметил, как Ларин завертел шеей на словах диктора про камеры видеонаблюдения («Ни одно преступное посягательство не скроется от бдительного ока правоохранителей»). – Он не дурак, выбежит с той стороны. А лицо прикроет твоей сумкой. Не первый раз.

– Ты что, с ним заодно?

– Нет, просто чувак треплется много, особенно накуренный. Еще на героине сидит, слишком худой. Так что у тебя там лежало, в сумке? Ты кричал как резаный! Человек, который несет бананы или грязные трусы, так кричать не будет.

Ларин решил, что отпираться бессмысленно. Время стремительно уходило: внизу прогремел еще один поезд, плотность толпы выросла.

– Деньги. Жена рожает, я продал машину, чтобы купить ребенку кроватку…

Скоков его не дослушал. Его лицо побледнело.

– Вот мудак, – он выплюнул жвачку себе под ноги. – Поляк этот, не ты, конечно. Крыса вонючая. Идем, быстрее! – Он взял Ларина за локоть, они пошли к лестнице, увеличивая скорость. Скоков перешел на бег. – Не отставай, – крикнул он не оборачиваясь. – Если ты нес деньги, а он уже на точке, нужно успеть, пока все не слил. Если успеет потратить, вернуть уже не получится.

– Это почему? – задыхаясь, крикнул Ларин.

Они пробежали по темному подземному переходу, все стены и свободные места которого занимали продавцы сомнительного товара – от медалей и орденов до дипломов ведущих вузов. Здесь же можно было купить паспорта, любые справки, водительские права, в темных углах шелестели цветастыми юбками дородные цыганки, нашептывая жертвам заготовленный мотив волнительного будущего.

Калейдоскоп подземной жизни пролетел мимо Ларина стремительной лентой, он давно не спускался в метро, все здесь казалось враждебным и чужим, отталкивающим, инородным.

Он нащупал мобильник в кармане куртки, тот молчал. Выхватив его на бегу, включил экран: сообщений от Светы не приходило. С одной стороны, это хорошо, с другой…

– Прямо, – скомандовал Скоков. – И в тот двор, за канавой, через лесок за оградой будет заброшенная электрическая подстанция. Он обычно туда бежит…

– Так ты знал!

– Один раз он уговорил меня поучаствовать, и я по приколу попробовал. Сказал, добычу разделим.

– И что, разделили?

– Нашли пенсионное удостоверение, кошелек со ста рублями и свидетельство о смерти парня. Наверное, сын пенсионерки, у которой он выхватил сумку. Больше я не пытался повторить.

– А если он побежал в другое место?

– Зачем? Если точка не паленая, смысл ее менять?

Они перескочили через канаву с неприятным затхлым запахом. В ста метрах, за голым пролеском высился бетонный блок, разукрашенный ядовитыми граффити, содержание которых Ларин уловить не смог – какие‑то взрывающиеся буквы, морды, символы…

В десяти метрах от одноэтажного здания без окон и дверей они остановились.

– Тихо, – сказал Денис. – Вход с обратной стороны, там справа на стене маленькое окошко. Если он там, значит, повезло, если нет, значит, с деньгами простись.

Ларин обошел справа, поглядывая себе под ноги. Черная утоптанная земля с клочками пожухлой прошлогодней травы была усеяна битым бутылочным стеклом, пробками, окурками и шприцами. Отчетливо воняло экскрементами. Домик на отшибе напоминал место сходки любителей выпить и уколоться, да и внешние признаки говорили об этом.

Ларин попытался совладать с участившимся сердцебиением, но не смог. Сзади почти впритык шел Скоков, он ощущал его частое дыхание на затылке.

Окошко располагалось на уровне пояса. Оно выглядело совсем маленьким, как будто вынули два кирпича, но для того, чтобы контролировать изнутри, что творится вокруг, – вполне достаточно.

Ларин заглянул вовнутрь.

Сначала он ничего не заметил – в подстанции стояла темень. Потом увидел светлое пятно дверного проема, от которого световой поток прямоугольником падал на дощатый пол, различил стену, такую же изрисованную, как и снаружи, впритык к ней покоился массивный диван без ножек, стоящий на кирпичах, вероятно, тех самых, что вынули из стены. Над диваном висела большая политическая карта мира, Ларин даже увидел полукруг из четырех букв «СССР».

Под картой, взгромоздясь на диван с ногами, полулежал невероятно худой, лысый парень. Одна его рука чем‑то была перемотана, другой он держал шприц на изготовку. Голова и остальные части его тела хаотично подергивались, вздрагивали, причем одновременно, как будто через него короткими импульсами пропускали электрический ток. Возле ног лежала приоткрытая серая сумка – Ларин не мог поклясться, но ему показалось, что сверху торчит пачка денег.

Все его существо наполнилось жгучей, беспредельной ненавистью. Какой‑то урод изо дня в день промышляет грабежом, срывая сумки у нерасторопных граждан, а никому дела нет. Если бы не Скоков…

– Он там, – сквозь зубы сказал Ларин. – И сумка, кажется, тоже.

Скоков кивнул.

– Ну а где ему быть. Он тут живет, можно сказать. Пойдем заберем сумку, и дело с концом. Только без рукоприкладства.

– Я просто заберу свои деньги, – сказал Ларин.

– Да, ты просто заберешь деньги. – Скоков глянул в отверстие в стене вслед за Лариным. – Да он обдолбанный уже. Смотри аккуратнее, если герыч еще не подействовал, он может быть агрессив…

Но Ларин ничего не слышал. Широким шагом он направился к другой стороне подстанции, на ходу размышляя, что будет делать. Конечно, бить не стоит, да и сможет ли? Последний раз он дрался в армии двадцать лет назад. Но если придется…

Он вошел в дверь, она открывалась вовнутрь – хлипкая конструкция из ДСП, с выдранным наполовину куском фанеры, торчащими гвоздями и ручкой, обмотанной черной липкой изолентой.

Дверца хлопнула по стене.

Парень на диване резко обернулся. Шприц выпал из руки, на лице застыла удивленная гримаса.

– Какого хрена? – пробормотал он, но Ларин уже подходил, не заметив впотьмах, как лысый вытянул из кармана черной куртки отвертку с длинным блестящим стержнем.

– Берегись, – крикнул Скоков. Ларин инстинктивно отпрянул. Отвертка прошла в паре сантиметров от живота. Краем сознания Ларин понял, что молниеносное движение едва не лишило его жизни и в следующий раз парень не промахнется. Для наркомана он обладал удивительным проворством. Мгновения хватило, чтобы сделать новый замах, и в ту секунду, когда острие должно было вонзиться Ларину в сердце, тяжелый камень, вынырнувший из тьмы, раскроил наркоману череп.

Раздался звук, похожий на треск переспелого арбуза, глаза лысого потухли, рука ослабла, отвертка по инерции, лишенная силы удара, слегка скользнула по куртке Ларина, оставив на ней длинную светлую борозду.

Наркоман завалился на диван, лицом в смятую сумку Ларина. Из его головы вытекала кровь вместе с мозгами.

«Испортил, гад, сумку», – подумал Ларин.

Он оттолкнул тело, чтобы кровь не залила деньги, и труп съехал с дивана на грязный вытоптанный пол, отвратительно воняющий мочой, смешанной с мазутом и трансформаторным маслом.

Глава 8

Они застыли друг против друга. Сидящий на краешке замусоленного дивана Ларин и Скоков с расширившимися зрачками, в руке он продолжал держать осколок белого кирпича, край которого окрасился в цвет кисло‑сладкого кетчупа.

Между ними, не подавая признаков жизни, лежало тело Поляка. Неестественно изогнутая рука продолжала удерживать шприц, который воткнулся иглой в земельный пол. Ларин не видел лица парня, и не хотел его видеть, раздробленный затылок красноречиво свидетельствовал, что в этой жизни любой кайф для него закончился: в данном случае даже не требовался диплом судмедэксперта, чтобы сделать вывод о его состоянии. Труп.

– Чувак, – тихо сказал Скоков, – кажется, я попал…

– Это самооборона, – сказал Ларин, тяжело дыша. – Тебе ничего не будет.

Скоков покосился на покачивающуюся фанерную дверцу, висящую теперь на одной петле.

– Какая самооборона? Я треснул его по башке…

– Он чуть не убил меня отверткой. Ты спас мне жизнь, Скоков.

– Тебе легко говорить – я спас тебе жизнь, допрашивать будут меня. Знаешь, как они это делают? Давно ты был на допросе?

Ларин поежился. Стыдно признаться, он ни разу не попадал в полицейский участок. Его никогда не задерживали и за всю жизнь не проверяли документы, но, как и любой добропорядочный гражданин, он слышал об ужасах, происходящих по ту сторону окон с решетками.

Они смотрели друг на друга в темном, закрытом со всех сторон блоке бывшей распределительной подстанции и не могли решить – до какого предела они могут быть друг с другом откровенны. Если они примут решение, но потом кто‑то из них предаст, пострадают оба. Дилемма заключенного в чистом виде. Они вдвоем могут сесть за убийство – плюс ко всему прочему, тут пахнет наркотиками, что является отягчающим обстоятельством.

Если явиться с повинной, что само по себе ничего не гарантирует, вполне вероятно, Ларин пропустит роды жены, его могут арестовать до выяснения личности, а после и вовсе повесить это убийство. Скокову не легче, ему уже больше четырнадцати, а значит, ответственность он будет нести как взрослый. И даже если суд признает, что он действовал, защищая Ларина, хотя это звучит слишком маловероятно, вернее, совсем невероятно, все равно легкой прогулки не получится, суды крайне редко выносят оправдательные приговоры.

– Какие варианты, папаша? Пойдем сдаваться? Ты на это настроен?

Ларин осмотрел блок. Судя по всему, Поляк – или его друзья – здесь появлялись часто или даже жили: в углу комнаты он увидел подобие столика, на котором стоял эмалированный чайник с алым цветком на боку («Наверное, мак», – подумал Ларин), два граненых стакана, водочная бутылка с жидкостью на дне, кусок сплющенного хлеба, пачка папирос без фильтра и коробок спичек. Возле столика две кривые табуретки, выкрашенные в белый цвет. На одной из них лежала газета бесплатных объявлений с оторванным куском.

– Он что, тут жил? – спросил Ларин.

Скоков отошел от трупа на полшага.

– Не знаю. Это типа блат‑хаты, где можно распотрошить сумку, уколоться, выпить водки и поспать. Сарай запирается изнутри, та хлипкая дверюга не в счет. – Он кивнул в темноту, Ларин, проследив за его взглядом, увидел тяжелую металлическую дверь, вывернутую вовнутрь почти до упора. – Подстанция находится за забором, снаружи скрыта леском, в который заходить страшно, так что гостей тут по минимуму. Надо знать, куда идешь, чтобы найти ее.

– Как бы мы ни решили, нужно сразу договориться, – сказал Ларин. – Понимаешь меня? – он посмотрел в лицо Скокова, который, при всей развязности, по сути – обычный ребенок, хоть и очень наглый. И до него, скорее всего, еще не дошло, что он совершил. А может, и дошло. Может, это не впервые, – подумал Ларин. – Откуда ему знать наверняка? Слишком уж он… спокоен.

– Что ж тут непонятного.

Скоков прошел по периметру комнаты, пиная найденную консервную банку. Казалось, его совсем не волновало, что десять минут назад он убил знакомого наркомана.

– Что ты вообще делал в Теплом Стане, это же край города? – спросил Ларин.

– То же, что и ты, ездил на кладбище.

– С чего ты взял, что я был на кладбище?

– А куда тут еще ездить, не в музей же.

– Ты не ответил.

Скоков остановился у противоположной стены. Сквозь сумрак тьмы на ней проступал эпический рисунок битвы: поверженное чудище, жирное, безобразное, с тысячей хвостов, било о вскипающую кровью землю красными с прожилками крыльями, а сверху на колеснице с ракетным двигателем на него устремлялся ухмыляющийся Дэдпул или кто‑то очень похожий на марвелловского супергероя.

– У меня тетка умерла три дня назад. Прямо в институте откинула копыта. – Он помолчал. Почему‑то Ларин чувствовал, что Скокову тяжело говорить, он превозмогает себя. – Позвонили с кафедры, сказали, похороны сегодня. Пришлось ехать.

До Ларина вдруг дошло. Не то чтобы он плохо соображал – случившееся совершенно выбило его из колеи. Одной половиной мозга он думал, как поступить с трупом, просчитывал варианты развития возможных ситуаций и угроз, которые несли те или иные решения. Большинство исходов не сулило ничего хорошего. Совсем.

«Скоков остался один, – подумал Ларин. – Совершенно один».

В свободное от проверки тетрадей время Ларин имел обыкновение изучать личные дела учеников. Во‑первых, это помогало найти к ним подход, что, в свою очередь, сберегало уйму нервных клеток, во‑вторых, было просто интересно. Личные дела обязательно включали в себя сведения о родителях, профессии и месте работы. Математический склад ума и отменная память позволяли Ларину без труда запоминать сведения практически о каждом ученике, посещавшем его уроки.

В случае Скокова в графе «Родители» стоял прочерк, а ниже была приписка: «Погибли в ходе научной командировки на Мадагаскар 15.08.2000 г., опекун Ирина Альбертовна Савенкова».

Как же так, подумал он. Как он будет жить один? Ведь никто даже не вспомнил об этом. В школе, похоже, никто не в курсе, что единственный опекун Скокова в лице тети умер. Конечно, рано или поздно бумаги придут, но… когда? И что с ним случится в таком случае? Назначат комиссию ввиду того, что он не может обеспечивать себя, потом отправят в детдом? Смешно. За год до совершеннолетия попасть в детдом. Наверное, есть училища для таких невезучих, где они живут, учатся, работают, пока не достигнут возраста. Ларин понятия не имел, как это происходит. Одно ясно: если государство что‑то прознает, совершенно очевидно, оно уже не отцепится. К тому же, по существу, до шестнадцати лет в гражданских правах он оставался ребенком, а в части ответственности, за убийство например, приравнивался к взрослому.

Скоков стоял в отдалении и как будто не решался подойти, поглядывая на распростертое тело. Нутром Ларин чувствовал его состояние: полная растерянность, опустошенность, которую Денис скрывал за бравадой и развязностью, его движения стали резкими, словно он себя не контролировал.

Сукин сын, подумал Ларин. Похож на меня. Ничего не вытянешь.

– Прими соболезнования, – сказал Ларин. Он понимал, что с болтовней нужно завязывать и решать с телом, уткнувшимся, словно в молитве, головой в пол, но другого шанса поговорить со Скоковым могло и не представиться. Происшедшее уравняло их, предоставив возможность высказать то, что в других ситуациях обычно заперто в глухих чертогах сознания. – Если я могу что‑то для…

– Она все равно дома редко появлялась, торчала на работе месяцами. Так что не слишком большая потеря.

– Как ее звали?

– Савенкова, Ирина Альбертовна Савенкова. Так написано на могильном камне.

Ларин повел бровью.

– Я слышал эту фамилию. Она… кажется, занималась полупроводниками, разработкой отечественных процессоров. Что‑то такое. Да?

– Понятия не имею. Дома полно книг. – Скоков осекся.

– Твоя работа? – спросил Ларин, глядя ему прямо в глаза. В пяти метрах они блестели, и он не понимал, то ли это отблеск навернувшихся слез, то ли огоньки опасного безумия.

– О чем вы? – спросил Скоков, но Ларин видел – он знает о чем. Упираться бесполезно. Все тайное вылезет наружу, даже если это простой юношеский прыщик.

– Ты знаешь. То уравнение. Прогрессия.

Скоков еще секунду думал, потом кивнул.

– Да. У вас бумажка выпала из пиджака. Я шел сзади и поднял ее.

– Зови меня на ты.

– А, да. У вас… бумажка выпала из кармана. Я поднял. Увидел уравнение, интересную прогрессию, похожую на сумму, что складывается за определенный промежуток с убывающим количеством производных членов. Увлекся, давно ничего похожего не решал.

– И что ты понял?

– Не знаю. Я просто определил, за какой интервал прогрессия достигнет лимита.

– Больше ничего?

– Ничего. Это какая‑то важная хрень?

Ларин не ответил.

– Зачем ты прикидываешься идиотом? – этот вопрос его волновал больше остальных, хотя теперь он знал на него ответ. Нелегкая судьба и все такое. Потеря родителей в детстве, не в том беззаботном, когда молочная отрыжка стекает по губам в слюнявчик, а когда начинаешь худо‑бедно осознавать реальность. И она выглядит пугающей, жуткой, холодной и бесконечной. Особенно без близких. Особенно без мамы. Некоторые полагают, что потеря родителей постепенно сходит на нет, теряясь в пучинах детских страхов. Так вот – нет, этот страх остается навсегда, подстерегая за каждым углом, каждым шагом, вздохом и взглядом.

– Все прикидываются. Так проще жить. Особенно если тебя окружают сплошные тупицы и дебилы, мысли которых только об одном – получить лайк, купить шмот, потрахаться и нажраться. Самое прикольное, что мне это тоже в кайф. Раньше я думал, что мне просто не повезло с мозгами, но когда я попробовал так жить, стало реально проще, веселее.

Ларин хотел возразить, но подумал о себе – ведь он тоже овеществленный симулякр, жалкая пародия на самого себя – совершенного того, о ком он грезил, обретя способность мыслить и мечтать.

– Ты можешь поступить куда угодно. Вряд ли кто‑то в школе решит такую штуковину. Станешь ученым. Программистом. – Ларин чуть не сказал «математиком», но язык вовремя остановился.

– А смысл? Ну поступлю, отучусь. Потом буду, как вы. Да? Хороший пример. Даже если…

Какой‑то звук заставил Скокова замолчать. Он слегка пригнулся, скорее автоматически.

– Что? – спросил Ларин.

Скоков на цыпочках подошел к металлической двери, взял ее за массивную ручку и прикрыл, потом задвинул огромный железный засов.

Ларин покосился на дыру в стене. Через нее труп прекрасно виден, и если кто‑то будет идти мимо или, что еще хуже, направится сюда, может заглянуть в единственное окошко, прежде чем входить, хотя бы для безопасности.

Они замерли. Шаги приближались. Внутри царила полная темнота, но у тех, кто там ходил, мог быть фонарик.

Нельзя исключить и шальной наряд полиции, в конце концов, все происходило в городской черте. Маловероятно, но камеры на выходе из метро могли засечь происшествие, как худой парень вырывает сумку у мужчины, и вызванный наряд проводил осмотр местности. Вряд ли они будут стараться, но для галочки могли заглянуть и в старый распределительный блок, стоящий на отшибе.

– Т‑с‑с, – прошипел Ларин.

Выхода не оставалось. В полной темноте, по памяти, Ларин слез с дивана, вытянул руки, нагнулся, ощупывая пространство перед собой. Когда руки коснулись одежды Поляка, сгреб тело в охапку и встал, покачиваясь.

Тот, кто полчаса назад выхватил его сумку с деньгами у метро «Теплый Стан», весил не более пятидесяти килограммов. Ларин даже удивился, подумав, что душа улетела, тяжелая душа, зато тело стало легким, как вязанка сухого валежника.

Он сделал шаг вперед, рискуя упасть вместе с трупом, голова, руки и ноги которого свисали и покачивались, мешая ступать. Ларин никогда прежде не носил трупы на руках, он ощущал полнейшую сюрреалистичность происходящего. Наблюдая себя со стороны (этому способствовала почти полная темнота вокруг), он подумал: «Дима, ты или свихнулся, или просто вчера перебрал в „Старой мельнице“ забористого ерша». Если тебя поймают с трупом на руках, следователь даже не будет выдумывать и приукрашивать, а просто напишет, как все случилось, и тебя упрячут лет на десять.

– Посвети немного, – прошептал он Скокову.

Тот чиркнул зажигалкой, прикрыв пламя рукой.

На полусогнутых ногах Ларин прошел к стене с дырой и положил труп в угол, здесь его увидеть было невозможно, даже если смотреть сбоку.

– Сумка! – шепнул Скоков, метнувшись к дивану. Он схватил сумку и опрометью кинулся назад. Звук легких шагов прошелестел внутри, но вряд ли был слышен снаружи. Когда он прижался к стене, дверь кто‑то с силой дернул.

– Закрыта, – сказал мужской голос.

Ларин слышал, как бьется его сердце – прямо посреди пересохшего горла, и пытался понять, кто это мог быть. Если бомжи или наркоманы – не так страшно. Если полиция либо охрана комплекса – им конец.

В этот момент они услышали знакомый шипящий, потрескивающий звук.

Откуда‑то издалека голос по рации произнес:

– Худой, лица не разберешь, он его спрятал за сумкой. Там всего одна камера была, на той стороне, и та старая, ни хрена не видно.

Глава 9

Виктор Бойко припарковал черный «гелендваген» возле высокого кирпичного забора загородного дома. Они жили в десяти километрах от Москвы по Рижскому шоссе в небольшом уютном и строго охраняемом поселке для особо важных руководящих персон Центрального банка.

На подъездной дорожке стоял новенький блестящий «лексус» Марго. Значит, она дома, – подумал Виктор. Потом он увидел царапину на водительской двери и нахмурился: вечно с ней что‑то случается, дня не проходит, как попадает в различные переделки, решение которых отнимает у него уйму времени и нервов.

Но сегодня, направляясь к дому, он лишь вскользь глянул на царапину.

Марго сидела в баре, в ее руке застыл бокал джина с тоником. Розовый шелковый пеньюар подчеркивал сексуальную фигуру.

– Так рано? – удивилась Марго, вскинув брови. – Налить тебе?

Он хотел отругать ее за слишком раннюю выпивку, но потом передумал.

– Давай. Только виски. Неразбавленный.

– Как скажешь. Что‑то случилось?

Виктор посмотрел в большое зеркало просторной прихожей. Толстый, лысый, зато… богатый, – подумал он. Такого она меня и любит.

Она его и правда любила. И не того, каким он был когда‑то, – молодого, подающего надежды, возвышенного, романтичного юношу, а именно этого, в том самом виде, который отражало элитное зеркало фирмы «Капелетти».

Он закончил высшее командное училище, в эпоху перестройки торговал на рынке, потом позвали на государственную службу, сумел войти в колею, обеспечить семью, построить дом, посадить дерево, купить джип. С сыном, правда, не получалось. В центре семейного здоровья ему сообщили про бесплодие. Но он решил, что они ошиблись, а позднее и вовсе постарался забыть про поход в больницу.

Жене сказал, что с ним все в порядке, сунул ей поддельную справку, которую сам напечатал на работе, и решил, что пусть все остается как есть. Они будут пробовать так часто, как это возможно. Постепенно он уверился, что проблема не в нем, и, когда жена, обескураженная, спрашивала, в чем же дело, лишь разводил руками: «Мало стараемся, нужно больше».

И они старались как кролики, до седьмого пота, до дрожи в ногах, благо в отдельном доме их стоны могла слышать только овчарка по кличке Гресси, живущая в просторном вольере на улице.

Ничего не выходило.

Марго начала выпивать. Не то чтобы это сказывалось на их отношениях – в конце концов, спиртное всегда свободно стояло в баре, никто и не думал делать из выпивки табу, – пей сколько хочешь и что хочешь, только не забывай, что утром будет болеть голова и… для оплодотворения алкоголь не слишком полезен.

Он приезжал из конторы и заставал ее навеселе. Сперва это даже вносило некую изюминку, ему нравился запах дорогого алкоголя от ее влажных губ, но… всему свое время. Теперь он смотрел на нее и боялся сообщить новости. Скорее всего, она уже знала. Она не могла не знать, ведь жена брата, Света Ларина, ее ближайшая подруга.

– Днем ко мне заезжал Дима.

– Ларин? Брат, ты хотел сказать?

– Да, брат. Дима. – Он взял стакан с виски и сделал длинный обжигающий глоток.

– Вы, кажется, говорили про работу на дне рождения… он приезжал по этому поводу?

– Я тоже думал, что по этому.

– Ты хотел ему помочь… что‑то не получилось? – Марго снова налила джина и дополнила стакан до краев тоником. – Мне показалось, вы нашли общий язык.

– Я предложил ему место аналитика, не старшего, конечно, но даже это на порядок лучше, чем работа учителем. Сегодня показал, как все устроено у нас.

– И что он ответил? Согласился? Вот Света обрадуется, когда узнает!

– Не обрадуется, – сказал Виктор. – Он отказался.

– Что?! Не может быть. Света говорила, он мечтает бросить работу в школе, денег нет, вечные кредиты… я не знаю, как они живут, если честно.

– Он просто сказал «нет».

– Он просто сказал… что? – удивилась Марго. – Может быть, ты его чем‑то обидел? Ты ведь знаешь, иногда он слишком буквально все воспринимает. Твой брат – непризнанный гений… как и ты. Вы друг друга стоите.

Виктор плюхнулся на диван возле жены. Одной рукой он держал бокал, вторую положил на голую соблазнительную коленку Марго, принялся ее поглаживать, это его успокаивало.

– Он просил показать ему деньги, что мы конфисковали на прошлой неделе.

– Тот миллиард в целлофановых пакетиках?

– Да.

– И ты…

– Я показал. – Виктор откинул голову на мягкую спинку дивана. – Может, это его убило? Может, он подумал, что никогда в жизни не заработает такую сумму и у него крыша поехала? Все в жизни хотят достатка, красивый дом, машину… а у него – что есть? Драная хрущевка.

Марго хотела сказать, что у него есть дети, но решила промолчать. Она уже достаточно выпила, ссора с мужем не входила в ее планы. Тем более он не виноват. Справка из центра планирования семьи черным по белому разъясняла: проблема не в нем. Значит, проблема в ней.

– Света сегодня рожает, – сказала Марго, покачивая бокал с джином в руке. – Она написала СМС. Еще она беспокоится, что Дима не поднимает трубку.

Хорошо, что она первая сказала это и ему не пришлось отводить взгляд, сообщая жене о родах невестки. Поэтому и напилась, подумал он. Принимает близко к сердцу. Наверное, стоило сказать всю правду с самого начала. Хотя… какую правду? В анализах наверняка ошибка – сколько мужчин ставят на себе крест из‑за врачей, потом не вылазят от психотерапевтов, а то и вовсе попадают в дурдом или заканчивают самоубийством. Он не из таких.

– Он смотрел на тот миллиард как человек, который не ел месяц и теперь видит перед собой кусок пахучего черного хлеба. Я даже испугался.

– Но с ним все в порядке? Он же не закатил истерику? Никогда не поверю, что Дима на такое способен.

– Истерику? Нет. Он просто отказался у нас работать и ушел совершенно счастливый, словно унес этот миллиард с собой в кармане.

– Может, он хотел попросить у тебя в долг?

– Марго… я же не телепат, ты знаешь, я всегда помогу, если попросят.

– Да. Ты всем помогаешь. – Она поставила бокал на стойку и прильнула к нему. – Только вот…

– Что? – он посмотрел на голову жены, лежащую у него на плече.

– У них уже второй. А у нас…

– Марго…

– …ни одного. Только вонючая собака в вольере! И каждый день я приезжаю в этот пустой дом!

– Марго, не надо!

– Чертов дом! На хрена он мне, на хрена все эти ремонты, все эти кардены, «лексусы». – Она заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Он отстранился. Встал.

Она любит его, но ее тоже можно понять. Света рожает и счастлива без копейки денег. И Дима будет летать на небесах, когда увидит лицо ребенка.

Сжав зубы, он прошел в коридор, открыл дверь в подвал, зажег свет. Медленным шагом, стараясь не упасть от выпитого, Виктор спустился по лестнице. Здесь находилась еще одна дверь, скрытая невзрачным деревянным штакетником. Тяжелая сейфовая дверь. Он открыл ее, приложив палец к сенсору, и вошел. Автоматически включился свет. В комнате, представляющей собой изолированный бетонный бункер, на стеллажах, прилегая одна к другой, лежали плотные пачки денег. Рубли, доллары, евро, фунты, в разной упаковке и разного достоинства. Он знал, что здесь больше миллиона долларов. Виктор сел на табуретку, стоящую у стеллажа, взял плотную пачку стодолларовых купюр и поцеловал ее.

Марго может говорить что угодно. Только вот что имеет настоящую ценность. И больше ничего.

Но теперь он был в этом не уверен. Совсем не уверен.

Глава 10

– Окунь, – сказал голос снаружи. – Будка, похоже, закрыта намертво, вряд ли внутри кто‑то есть.

– Я слышал от третьей смены, что там наркоманы собираются, иногда их можно развести на деньги, но обычно проблем больше, – сказал второй голос, тоже молодой, но более начальственный, строгий. – Правда, это было в прошлом году, летом. По весне холодно, они по подвалам сидят.

Внезапно железная дверь будки содрогнулась от сильного удара, металлический гул разнесся по пустому помещению, едва не заставив Ларина вскрикнуть от неожиданности и звуковой волны, резанувшей по ушам.

– Черт! – вскрикнул снаружи голос. – Ах, бл… как же больно!

– Железная, идиот! Это же распределительная будка, в них чугунные двери стоят, не пробьешь!

Полицейский снаружи растирал ногу, покряхтывая.

– Пятка болит, – проскулил он. – Ступать не могу… ай, черт! Придется больничный брать. Я ничего не сломал, как думаешь, Окунь?

– Мозги ты себе сломал. Причем давно, – голос того, кто звался Окунем, двигался по периметру строения.

– Здесь дырка в стене, – сказал голос после некоторого молчания.

– Залезть можно?

– Нет, на два кирпича.

Скоков, стоявший ближе к отверстию в стене, услышал сопение и даже ощутил запах дешевого курева, ворвавшийся внутрь. Полицейский топтался возле дыры, стараясь заглянуть внутрь. Потом он чиркнул выключателем и выругался.

– Твою мать, вчера же работал. Батарея села в фонаре.

– Возьми мой, – сказал второй полицейский.

Прижавшись локтями друг к другу, Ларин и Скоков замерли. Кажется, они даже прекратили дышать. Внезапно Ларин вспомнил про недопитую бутылку водки на столике и стоящие стаканы на одной из табуреток, и у него взмокла спина. В животе заныл тягучий, как горькое лекарство, страх.

Если их сейчас обнаружат, они не смогут объяснить происхождение трупа, версия о самообороне выглядит смешно, и не потому, что она правдивая, а потому, что никому из полицейских такой исход не нужен. Суд и вовсе посмеется над их рассказом. Нужно быть наивным дураком, чтобы доверить жизнь и судьбу слепой Фемиде.

Луч фонаря прорезал темноту распределительной станции. По очереди он выхватывал скудный антураж помещения – грязный покосившийся диван, политическую карту мира на кирпичной стене позади него, правее – небольшой столик с бутылкой водки, издалека непонятно, пустая она или нет, две табуретки возле стола, грязные стаканы на одной из них, под столом – пустые смятые пачки сигарет, шприцы, множество окурков… потом луч прошелся по углам, обнаружив в одном из них метлу, лопату и рваные резиновые сапоги, в другом – жестяную тару из‑под пива с картонкой наверху и висящий на гвозде черный халат.

Луч двинулся по левой стене, на которой отпечатались белые прямоугольники демонтированных трансформаторных щитов. Из стен торчали толстые обрубки кабелей, концы их блестели распушенной фольгой. Правая стена выглядела совершенно голой, не считая нескольких неприличных слов, написанных черной краской или куском смолы.

– Кто‑то здесь все‑таки бывает, – заключил Окунь. – Вряд ли живет, но… нужно взять на контроль. Почему мы раньше сюда не заходили?

– У нас маршрут, – сказал второй. – Что нам тут делать?

– Ну да. – ответил Окунь. – Только… запах какой‑то странный оттуда идет. Не то одеколон, не то еще что‑то… Надо на всякий случай вызвать наряд, чтобы вскрыли дверь и проверили. На нас же потом и повесят, чуть что. Вдруг там террористы взрывчатку делают?

Ларин в эту секунду проклял себя за то, что пользуется дорогим одеколоном BVLGARI, который ему подарила жена на день рождения.

– Ну сейчас там никого нет, – взмолился второй полицейский. – Просто в рапорте укажем. Ты же не собираешься ее ногами ломать?

– Один уже сломал, – засмеялся Окунь. – Идиот.

– Я же не думал… Там вон картонная дверь болтается, я решил, что вторая такая же.

– Эх… ладно… идти сможешь? Сейчас уже поздно вызывать, темно. Напишем рапорты, пусть сами решают, ломать или строить.

Человек за кирпичной стеной закряхтел, охнул, потом ответил:

– С трудом, постараюсь…

Зашипела рация.

– Ничего нет, – сказал Окунь кому‑то. – Проверили массив, тут закрытая трансформаторная будка с металлической дверью. Пустая. Хлестов ногу повредил, хотел выбить дверь. Возвращаемся на базу.

– Вас понял, двенадцатый, – ответила рация.

– Идем, – сказал Окунь напарнику, – давай помогу, а то копыта переломаешь оставшиеся. И я с тобой калекой стану. – Голоса удалялись.

Как по команде Ларин и Скоков опустились на корточки.

– Фу‑ух, – сказал Ларин шепотом. – Кажется, пронесло.

– А вы молодец, – сказал Скоков.

В темноте Ларин повернул к нему лицо, но увидел лишь белки глаз.

– Могли меня сдать и спокойно уйти.

– Ты так подумал? Что я могу тебя сдать?

– Мы же не в кино. Любой бы захотел выкрутиться на вашем месте. Вы же его не убивали, зачем меня выгораживать. На кирпиче мои следы, ДНК, пот. А вас бы отпустили. Не ожидал, если честно.

– Ты идиот, – сказал Ларин и положил руку на плечо Скокова. – Я уже говорил тебе об этом.

– Ага, – отозвался Скоков. – Неоднократно.

– Нужно быстрее уходить отсюда, – сказал Ларин.

– А с Поляком что? Оставим тут? Они завтра вернутся и, когда обнаружат его, начнут искать, кто это сделал. Неизвестно, на каких камерах они увидят вас, а потом меня. Если постараются, могут сопоставить.

– Его надо забрать, – сказал Ларин. – Только… как? Я машину сегодня продал.

– Вы хотели везти его на машине?

– Ну не на метро же. Они в любом случае всё перероют, даже если мы найдем люк и сбросим его туда, – отыщут рано или поздно. Нужно увезти его подальше.

– У тетки есть тачка, – сказал Скоков. – Не знаю откуда, старый «Вольво‑Универсал» восьмидесятых годов. Сама она никогда не ездила, стоит в гараже. Я даже заводил пару раз.

– Заводил? Значит, она на ходу?

– По идее да, из гаража я не выезжал.

– Если есть машина, нужно двигаться.

Скоков встал, подошел к пробоине в стене и вгляделся в сумерки.

– Кажется, тихо.

– Открывай дверь, идем.

Ларин встал, прошел в тот угол, где фонарь выхватил лучом грязный халат, снял его с гвоздя, вернулся и накрыл труп. Поднял сумку с деньгами, хотел достать пачки и переложить их в карманы, но вспомнил, что внутри сумки кровь.

Он свернул ее трубочкой, зажав под мышкой.

– Всё, пойдем.

Оглядываясь и постоянно прислушиваясь, они шли друг за другом, пока не миновали проселок, потом бетонный забор с щелью, за ними – беспорядочные, уже начинающие распускаться кусты, две толстые ржавые железные трубы, идущие из одного конца пустыря в другой. Через десять минут ходьбы они вышли на асфальтированную дорогу.

– Метро там, – махнул рукой Скоков налево.

– В метро нельзя. Конечно, сейчас нас никто не ищет, но на ту же станцию мы точно не пойдем.

Решили пройти километра полтора пешком, потом остановили частника, доехали до школы. И только когда оказались у гаража, представляющего собой отдельное кирпичное строение на заднем дворе длинного складского комплекса, Ларин вдруг вспомнил, что… должна позвонить жена.

Он похлопал себя по карманам, проверил сумку, снова прошелся везде, где мог лежать его iPhone… телефон отсутствовал. Он его потерял. И, скорее всего, это произошло на диване, когда он пытался уклониться от смертельной отвертки наркомана, – в тот момент телефон выскользнул из бокового кармана куртки.

«Господи, как они его не заметили, – подумал Ларин. – А если бы жена позвонила в тот момент, когда полицейские ходили вокруг бокса? Что, если они все‑таки вернутся, вскроют дверь и…» Не хотелось даже думать об этом.

Снова все проверил. Телефон мог выпасть в такси. Тогда не так страшно. Но рассчитывать на это не приходилось.

– Беги за ключами, – сказал он Скокову. – Кажется, я потерял сотовый. В будке.

Глава 11

Скоков обернулся, его лицо вытянулось.

Подсвеченный фасад дома напротив украшал гигантский рекламный плакат, с которого на них смотрел небритый мужик, стоящий вполоборота. «Нас было девять, трое уже мертвы, – гласила надпись на уровне его плеча. – Я четвертый».

– Шутите? Он же мог…

– Знаю, что мог. Давай шустрее.

Скоков побежал в тот самый дом с рекламным плакатом. Ларин услышал, как хлопнула дверь подъезда.

«Хороший дом, сталинский, – подумал он. – Если бы не реклама. Реклама уродует красоту».

Денис вернулся через пять минут, он что‑то жевал. Ларин тут же почувствовал острый приступ голода. За сегодняшний день он практически ничего не ел.

– Сникерс будете? – протянул ему батончик Скоков. – Я только ими и питаюсь. Дома целый ящик.

Ларин взял батончик, подумал, что лишним точно не будет, неизвестно, что их ждет впереди. Они вернулись к гаражу. Скоков открыл ворота, включил свет.

Внутри стояла пыльная темно‑синяя «вольво», неизвестно какого года выпуска, на вид такая древняя, что вызывала, как хорошо сохранившийся раритет, почтительное восхищение.

Ларин сел за руль, проверил коробку передач, включил зажигание. Машина завелась с пол‑оборота. «Вот это да, – подумал он. – Мой „пежо“ в три раза моложе и то, пожалуй, так не работал». Он ощутил мощное урчание двигателя объемом литра три. Откуда она у тетки, если та на ней не ездила?

Автоматически посмотрел на значок топлива. Почти полный бак. Перевел взгляд на Скокова.

Тот развел руками.

– Ладно. Я ее ремонтировал на досуге. И бензин я залил. Тетка тут не появлялась.

– Для гонок?

Он кивнул.

– Ага. Это «Вольво 760 GLE» восемьдесят второго года, американская модификация, шестицилиндровый, трехлитровый движок, до сотки разгоняется за восемь секунд! – Его глаза загорелись.

Ошеломленный Ларин отпустил руль.

– Охренеть! Да это сам черт собственной персоной!

– В багажник влезает четыре мешка картошки, еще место остается.

– Значит, проблем не будет.

– Ага. Я возьму на всякий случай.

– Что?

– Мешки.

Ларин смотрел на себя, слышал собственный голос и никак не мог понять – тот ли это Ларин, что отвозил жену в роддом, или это какой‑то другой человек? Как много событий может вместить в себя всего полдня.

Он выехал из гаража, дождался, пока Скоков закроет двери и сядет на переднее сиденье.

– Пристегнись.

– Зачем?

– Пристегнись, говорю. Лишние проблемы ни к чему. Документы на нее хоть есть?

– В бардачке.

Они тронулись. Едва Ларин прикоснулся к педали газа, автомобиль рванул вперед.

– Подъедем как можно ближе. Ты пойдешь со мной до места, откуда видно дорогу, если увидишь полицию, пока я буду тащить этого… поляка, предупредишь.

– Понятно. А куда мы потом его денем?

– Что‑нибудь придумаем. На крайний случай полежит в багажнике сутки. Ничего страшного.

– Что?!

– А как ты думал. Труп надо спрятать, чтобы никто никогда его не нашел. У него есть родственники?

Скоков покачал головой.

– Он же поляк, поэтому и кличка такая. Архивариус говорил, он в розыске в Польше за убийство. Обкололся и зарезал продавщицу в ларьке. В Гданьске, что ли. Нелегально перебрался на Украину, потом сюда.

– Что, так легко перебраться?

– Возил наркоту, пока ему доверяли партии, потом, наверное, связи остались, перебросили его.

– Значит, никто горевать не будет.

– Это точно.

Скоков потянулся к кнопке радио.

В салоне заиграл хит «Чумачечая весна», от которого Ларина передернуло.

– Выруби это дерьмо. И так тошно.

Скоков выключил.

Москва сверкала рекламными огнями. Тысячи машин спешили по делам. Одни ехали с работы, другие, включив звук погромче, – в ночные клубы, кто‑то на курсы, на телевидение, концерт, кино, к любовнице или любовнику, в магазин, на педикюр, к личному тренеру по фитнесу… Ларин думал об этом, наблюдая ползущую гирлянду стоп‑сигналов.

Наверное, пассажиры, глядя в окна, тоже гадали, куда едет темно‑синяя раритетная «вольво», наверное, какой‑нибудь заслуженный пенсионер решил выгулять железного скакуна на ночь глядя.

Они оставили позади Политехнический музей, свернули около метро и помчались по уже знакомой дороге, которая совершенно не освещалась. Вдоль нее тянулись промышленные комплексы, склады, гаражные кооперативы, словом – окраина. Углубившись, «вольво» свернула к лесному массиву на проселочную дорогу.

Проехав еще метров двести, Ларин остановился прямо перед трубами.

– Все, – сказал он. – Стой около забора, если что, быстро беги и предупреждай. Багажник открой, как будто что‑то чинишь.

– Хорошо.

Ларин вышел из машины и побежал трусцой по тропинке к щели в бетонном заборе. В руке он держал пару мешков для мусора и шпагат.

Миновав щель, он пошел медленнее, вглядываясь в темноту. Судя по всему, никто после них здесь не появлялся. Он дошел до трансформаторной будки, на цыпочках обошел вокруг, заглянул одним глазом в дыру. Никого. Ни единого звука.

Тем не менее в темноте дверного проема мерещилась засада.

– Черт с ним, – сказал Ларин и шагнул через порог.

Ничего не случилось. Группа захвата не налетела на него со всех сторон, мертвый Поляк, восставший с того света, не бросился, брызгая остатками крови и мозгов.

Он смирно сидел там, куда Ларин его и посадил. В углу. Заметно окоченевший. С трудом разогнув труп, Ларин с двух сторон надел мешки и обмотал тело веревкой. Крепко затянул узлы.

После этого посветил вокруг фонариком. Около разбитой ножки дивана увидел черный продолговатый предмет и вздохнул с облегчением. Телефон лежал экраном вниз, матовый чехол не давал бликов, заметить его в темноте, если не знаешь, что ищешь, было почти невозможно.

Ларин поднял трубку, включил экран.

Среди прочих СМС и звонков он различил только одно:

«Родила в 21:07. Девочка. 2950 г. Поздравляю с днем рождения дочери! Света»

Он сел на диван. Казалось, силы покинули его, голова закружилась, свет в глазах подернулся мокрыми блестками, изображение поплыло. Он всхлипнул, поднял голову, посмотрел на потолок, словно ища там поддержки.

Света. Светка. Любимая. Господи, что он сейчас делает?! Он должен быть с ней, рядом, смотреть в окна, кричать от радости, пить шампанское, а он…

Взгляд упал на бесформенный предмет, похожий на бревно, обмотанный мешками и лежащий возле выхода.

Нужно поторопиться, пока снова кого‑нибудь не принесло.

Поднявшись, он положил мобильник в карман куртки и застегнул его на молнию. Осветив фонарем вокруг, поискал возможные следы их пребывания, не нашел ничего существенного, подхватил тело, скрытое мешками, оно вдруг стало гораздо тяжелее, и быстрым шагом пошел к машине. Со стороны могло показаться, что мужчина несет свернутый ковер или рулон рубероида.

Протиснувшись в щель в заборе, Ларин увидел Скокова, стоящего возле кустов.

– Все тихо, – сказал тот.

– Помоги, тяжелый какой‑то стал, – сказал Ларин.

Они подхватили труп спереди и сзади, подошли к машине и засунули его в багажник, который и впрямь оказался гигантским. Ларин захлопнул крышку.

– Все, погнали отсюда быстрее.

Он завел машину слегка трясущейся рукой, включил передачу и через пару секунд они ехали в сторону дома.

– А если нас остановят? – спросил Скоков. – Может, вывезем его за окружную, пока темно, и дело с концом. Э… а что это с вами?

Ларин вытер глаза тыльной стороной ладони.

– Что‑то в глаз попало, – сказал он.

– В оба сразу, что ли?

– Веткой ударило, когда тащил этого…

– Понятно. Так что будем делать?

– Сейчас на всех выездах досмотр. Банда ГТА орудует, убивают автовладельцев, слышал, наверное, – по Первому каналу даже передавали. Двоих парней в такой тачке, как наша, точно проверят. И багажник, разумеется, тоже. Безопаснее доехать по второстепенным дорогам до дома, а завтра что‑нибудь придумаем.

Скоков вздохнул.

– Да, про банду я не подумал. Вечером точно всех шмонают. Тогда в гараж, но завтра обязательно нужно решить, он же развоняется.

– Там вонять нечему. Все и так сгнило.

– Вам хорошо говорить, это не ваш гараж. Взяли бы и поставили к себе.

– У меня нет гаража, – сказал Ларин. – А теперь и колес.

Скоков откинулся на удобном сиденье, наблюдая проносящуюся мимо вечернюю Москву, но мышцы его были сжаты в пружины, глаза высматривали машины с мигалками, людей в форме у кромки дороги – изредка он замечал их, но все они занимались своими делами, не обращая на темно‑синюю «вольво» никакого внимания.

Глава 12

Заместитель начальника отдела инициативных финансовых расследований Росфинмониторинга Павел Крючков сидел в просторном кабинете директора Виктора Бойко. Его тихий мальчишеский голос не слишком вязался с мощным атлетическим телосложением.

– Пару недель назад произошло событие, о котором вы вряд ли слышали, – начал Крючков. – На специализированной западной бирже был выставлен на торги подержанный автомобиль – «порше». Событие, абсолютно не заслуживающее внимания, но, как выяснилось позднее, машина была куплена россиянином. Собственно, этого никогда бы не удалось выяснить, не окажись продавец слишком болтливым стариком, он и рассказал корреспонденту Ассошиэйтед Пресс о том, что покупатель родом из России. Он даже хвастался этим фактом, а те, разумеется, всё перепечатали, чем сильно облегчили нам работу.

Двое присутствующих за огромным полированным столом почти одновременно переглянулись. Один из них, Юрий Петрович Житко, представлял управление «К» ФСБ России, второй, Иван Матвейчук из Минкомсвязи, курировал сеть Интернет.

– Действительно, – как ни в чем не бывало продолжил Крючков, – в этом нет ничего странного. У нас свободная страна, кто что хочет, то и покупает, никаких ограничений. В сети Тор, иначе Dark Web, можно купить оружие, наркотики, даже ядерное топливо – и все это в России, не покидая ее границ. Думаю, господин Матвейчук в курсе, недавно выходил подробный материал популярного блогера о том, как именно это можно сделать. В конце концов, если человек нарушает закон, покупая оружие, им занимаются соответствующие органы. Но дело в том, что покупатель из России, которого, правда, мы найти пока не можем, заплатил за «порше» никому не известной валютой, которой в реальном мире не существует. Он воспользовался деньгами под названием биткоины. Это новая валюта, так называемая криптовалюта, которую не контролирует ни одно государство.

Присутствующие переглянулись.

– Возникает три вопроса, напрямую касающиеся национальной безопасности страны. Первый. Где он их взял, как хранил и какой механизм перевода использовал, потому что мы не можем его отследить. Второй. Эмиссия данной валюты происходит путем сложных расчетов, требующих больших расходов энергии. Если население узнает про этот факт, нас может ожидать энергетический коллапс. И третий, самый важный. Если мы потеряем контроль над денежными потоками в любой форме, то столкнемся с хаосом. Представьте, население начнет сбрасывать слабый рубль и вместо доллара, который нам понятен и даже близок, станет покупать валюту, эмиссию которой мы не контролируем, ее вообще никто не контролирует. Мы не можем напечатать биткоины, не можем запретить, их количество строго ограничено и тем самым они не подвержены инфляции!

– Что за ерунда, – сказал Виктор, – получается, они ничем не обеспечены. – Это очередной МММ, не более того.

– Вопрос веры, – сказал Житко. – Люди верят, пока им выгодно. И еще… они верят, потому что нет альтернативы. Дайте альтернативу, и они поверят во что угодно. На примере церкви это очень хорошо видно. Первой, как всегда, потянется молодежь, за ними самые активные, умные люди в стране, они дадут пример, и спираль раскрутится с ускорением.

Виктор поерзал на стуле. Спину жгли длинные царапины от вчерашнего безудержного секса. Надо стараться. Они очень старались.

– От этого пирамида не перестанет быть пирамидой, – сказал он. – Хотя определенная истина в ваших словах есть. Люди поверят. Наши люди во что угодно поверят.

– На наш взгляд, в этом и заключается главная опасность, – сказал Крючков. – Если они поверят настолько, что забудут про осторожность, толпа сметет все на свете, а банки ждет крах. Как обычно, пресса добавит огня, один раз сделают шоу на Первом у Малахова – и зажигай поминальную свечку.

Житко будто прочитал его мысли.

– Насколько мне известно, пока прямой угрозы нет, сумма транзакций ничтожна. Объем эмиссии несравним даже с дневной выручкой «Ашана», поэтому наши аналитики не обратили внимания на данный факт, но… не хотелось бы, чтобы ситуация вышла из‑под контроля. В противном случае мы получим неуправляемый хаос. Виктор Сергеевич… в этом вопросе нужно наладить взаимодействие с международными организациями по отмыванию денег. Никто не торопит, время есть, но и в долгий ящик откладывать не стоит.

Бойко кивнул.

– Спасибо всем участникам совещания. Необходимые материалы будут высланы почтой. На сегодня всё.

Застучали стулья. Участники собрания разошлись. Вряд ли кто‑то воспримет всерьез эту встречу. Ежедневно в мире происходит множество событий, имеющих гораздо более серьезную значимость, но Виктор, предварительно выслушав Крючкова, опытного аналитика, имеющего отменное чутье, решил перестраховаться.

Виктор вышел из здания со странным ощущением. Всего год назад он пришел в Росфинмониторинг, и как ни старался избавиться от людей Севостьянова – ничего не выходило, поймать за руку высокообразованного системного аналитика – дело почти невозможное. Слишком сложная система, слишком умны кроты: но он точно знал – несколько человек постоянно сбрасывали информацию бывшему шефу. Разумеется, не просто так. Он бы нисколько не удивился, узнав, что ЦРУ получает сведения из тех же источников.

Его брат занимался информационной безопасностью. Судя по диссертации, которую Виктору удалось изъять из спецархива, он добился ошеломляющего прогресса в этом деле, хотя молчал как рыба. Собственно, именно для вычисления кротов он и требовался, ни один другой человек попросту не справился бы.

Виктор плюнул под ноги, чувствуя, как теряет контроль над ситуацией, повертел в руках телефон и, словно решившись на что‑то важное, набрал СМС: «Дима, нужно поговорить. Позвони как сможешь».

Ночь опустилась на Москву, мириады огней устремились навстречу несущемуся по автостраде джипу, – отражаясь в тонированных стеклах, они соскальзывали с его блестящего черного корпуса, исчезая навсегда в прохладной темноте.

Глава 13

Они ехали по ночной Москве, поток машин практически иссяк. Подсвеченные здания, мелькающие яркими вывесками магазинов, ресторанов, баров, ночных клубов, оставались позади, но на смену им вырастали новые, и калейдоскоп этот не заканчивался многие километры.

Ларин вглядывался по обе стороны дороги, стараясь вести машину с тем безразличным спокойствием, с каким обычно едут пенсионеры на дачу или водители катафалков на кладбище – им некуда спешить, их никто не останавливает, подобное просто в голову не может прийти ни одному стражу порядка.

Конечно, не каждая проверка документов заканчивается требованием выйти из машины и тем более открыть багажник: для этого полицейским нужны веские причины.

– А почему вас в школе все время подкалывают, а вы не отвечаете? – спросил Скоков. – Физрук тот же, я слышал, в учительской он говорил, что вам можно еще нагрузку подкинуть, вы все равно «как тюлень в зоопарке», ни бе ни ме… или я вот… да и не только я, Успенский…

– Успенский, – сказал Ларин. – А что я могу ответить? Отвечу – выгонят из школы, чем я буду заниматься? Репетиторство хорошо, но это нестабильное занятие.

– Ну что‑то можно ответить. Я бы не вытерпел. Надо на место таких ставить. Иначе на шею сядут.

Ларин подумал, что до конца марта ему нужно сдать стенгазету по антинаркотической пропаганде, провести открытый урок для родителей‑спонсоров, подготовить авторский факультатив для неуспевающих, внести предложения в родительский комитет по ликвидации перегруженности учащихся… и еще заменить школьный звонок.

Успенского в классе терпели и побаивались за вспыльчивый несносный характер, поэтому никто даже не спрашивал, откуда напротив его фамилии в журнале появлялись отличные отметки, когда он даже не выходил к доске, – все и так всё понимали и уж точно никто не хотел связываться с мрачным коренастым охранником без уха, который часто привозил и забирал его из школы.

За вторую четверть Ларин вкатил ему двойку, но он только ухмыльнулся и показал фак при всем классе.

Ларин пришел к Эльвире после седьмого урока. Она, потупившись, сообщила, что если он не исправит оценки за первые две четверти, обнаружив, что ранее сильно ошибался, выставляя их, а также не перестанет ущемлять ребенка, то… скорее всего, не пройдет переаттестацию, а раз так – «таким черствым педагогам не место в нашей школьной семье».

«Вы меня понимаете, Дмитрий Сергеевич? Вы же, математики, мыслите стратегически, наперед… подумайте хорошенько, взвесьте еще раз все за и против…»

Ларин исправил оценки. Ему пришлось писать докладную записку, где он обосновал поступок «личной неприязнью к одаренному ученику». Потому что в журнале просто так черкать нельзя.

На первом же уроке третьей четверти Успенский запустил самолетик и попал ему прямо в лоб.

«Го‑ол!» – заорал он на весь класс.

– Дмитрий… э‑э‑э, забыл, как вас по батюшке… Дим, будь другом, расскажи нам про этих византийских генералов, а то мы уже устали от твоих циферок! Да, народ?! – Он встал, повернулся к классу, ухмыляясь. – И про этого, евнуха, у него что, правда все там того? Как же он тогда чики‑чики? Чики‑брики? Или он, как это… заднеприводной, что ли, был? О боже! И ты, Брут!

Класс загудел одобрительным эхом.

Ларин поперхнулся, краска подкатила к его лицу. Надо бы возмутиться, выгнать зачинщика, устроить выволочку, но… он начал рассказывать, сперва медленно, восстанавливая картину в голове, потом быстрее, сочнее, ярче, не обращая внимания на сомнительные реплики и подколки.

– Потом… прозвенел звонок, вы дернулись, вы всегда дергаетесь, когда он звенит. Народ вскочил, все побежали, вы тоже пошли, а я позади замешкался… честно говоря, вся эта история с теткой немного выбила меня из колеи… и тогда выпала бумажка из вашего кармана. Неужели вас так прижали, что вы… поставили Успенскому, этому придурку, высший балл? – Скоков посмотрел на учителя.

Тот сидел, взявшись за руль, словно держал штурвал тихоокеанского лайнера. Его брови двигались, сжатые губы едва сдерживали готовую вырваться тираду.

– Да вы полегче, эй, – сказал Скоков. – Не надо так близко к сердцу, а то сейчас присоединимся к нашему другу в багажнике. Я же понимаю, что… у вас сложное положение. Жена, ребенок… Не знаю, что бы я сделал на вашем месте.

Ларин хотел ответить резким замечанием, но промолчал.

На зеркале заднего вида раскачивался дезодорант в виде разъяренного портрета Шайа ЛаБафа, надпись внизу гласила: «Just Do It».

– Ты еще слишком молодой, чтобы понять, – сказал Ларин. – Если человек рожден мудаком, воевать с ним бесполезно. Я мог пойти на принцип, но зачем? Потерять работу в наше время – не самое мудрое решение. У тебя нет семьи, появится жена, посмотрю, как ты заговоришь. А если еще и ребенок, – будешь молчать, стиснув зубы, если они к тому времени еще останутся с тобой.

– Зубы или жена? – спросил Скоков.

– И то и то.

Они нырнули под мост, потом выехали на второстепенную улицу. Какой‑то бомж тащил на спине ворох смятого картона, в руке он держал бутылку пива, периодически делая длинные глотки.

– Знаете, кто это? – спросил Скоков.

Ларин глянул на грязного человека в лохмотьях.

– Нет. А должен?

– Это мистер Браун. Он сам себя так называет. Иногда он заходит в гараж, когда я занимаюсь тачкой, и просит бутылки. По его словам, он раньше работал в нашей школе. Точно не знаете? Он внятно не может объяснить, когда это было, потому что редко бывает трезвым, но даже если он и не успел выпить…

– И какое это имеет отношение ко мне?

– Самое прямое. Мистер Браун тоже преподавал математику. Пока не свихнулся.

Ларин посмотрел в зеркало заднего вида. Мужчина жестикулировал, рот его открывался и закрывался, он что‑то беспрерывно говорил или даже кричал. Груз на его спине раскачивался, грозя вот‑вот свалиться вместе с носильщиком.

– Куда он идет? – спросил Ларин. Увиденное легло тенью на его лицо, если не сказать больше, – он как будто увидел самого себя сквозь толщу лет, и это видение наяву прорезало глубокую морщину вдоль его лба, мышцы лица свело судорогой, щеки впали, а глаза… горели безумием.

– Черт, – сказал Скоков. – Здесь направо, во дворы, так ближе.

Они повернули, потом проехали еще с километр и остановились около гаража.

Ларин сидел, не отпуская руль.

«Господи, – подумал он. – А не я ли это шел там, с кучей вонючего картона на спине, выкрикивая бешеные проклятия в адрес бесславно растраченной жизни?»

– Эй, с вами все в порядке? – вывел его из оцепенения голос Скокова. – Загоняйте машину.

Ларин увидел перед собой открытые ворота гаража. Развернулся, сдал задом. Скоков закрыл ворота и включил свет.

– Слава богу, – сказал он. – Доехали. Что теперь с ним делать?

– Завтра решим. Сейчас мне нужно домой, у меня сын один дома остался.

– А жена где? – удивился Скоков.

– В роддоме. Родила час назад девочку.

– Вы не шутите? Родила? Пока мы с вами там…

– Да, пока мы с тобой там занимались черт знает чем, она родила девочку.

– Ну вы даете! Поздравляю! – Скоков подошел к большому навесному шкафу. – За такое дело. – Он открыл дверцы и достал оттуда закупоренную бутылку коньяка.

– Нет, – сказал Ларин.

– Сегодня можно. По пятьдесят.

Ларин почувствовал, что под конец дня не в силах сопротивляться.

– Ладно, давай.

Скоков налил в пластиковые стаканы, которые нашел в выдвижном ящике столешницы слева от машины.

Они чокнулись и выпили.

– За здоровье мамы и дочки, – сказал Ларин.

Пару минут стояла тишина.

– Ты знаешь, что за уравнение видел на доске? – спросил Ларин.

Скоков покачал головой.

– Какой‑то ресурс и его распределение по временной шкале, насколько я понял. Но без пояснений это может быть что угодно, например, прогноз особей мушки‑дрозофилы в замкнутом пространстве.

– Нет. Это расчет срока эмиссии полного количества одной странной валюты. Мне стало интересно, возможно ли такое в принципе, я начал кое‑что проверять, и оказалось, что да, возможно… более того, реально.

– Вы о чем, ничего не понимаю, какой еще валюты?

Скоков налил еще. Ларин посмотрел на него, подумав: «Какого черта, – он только что убил человека, а я буду запрещать ему пить коньяк?»

Он взял в руку мягкий пластиковый стаканчик.

– Криптовалюта. Биткоин. Слышал что‑нибудь?

Скоков ответил не сразу. Он представил формулу на доске до мельчайших подробностей, и, конечно, все сразу прояснилось. Сошлось и количество, и срок, и распределение по времени выпуска…

– Слышал? Конечно, я слышал что‑то. Интернет дома есть. Но что толку, слышал я или нет, денег все равно нет покупать, тетка выделяла не так уж и много на расходы. Я читал, что биткоин можно добывать, но пока не разобрался, как именно. Времени нет, скоро выпускные экзамены…

– Как будто ты к ним готовишься, – съязвил Ларин.

– Выпускные, конечно, нет, но вступительные. – Тетка сказала, если не поступлю на бюджет, пойду в армию, со всеми вытекающими. Оплачивать учебу она не собиралась. Прижимистая, лишний рубль не выпросишь. Хотя…

– Что? – Ларин понимал, что положение Скокова сейчас может быть даже хуже, чем у него самого. А если учесть, что стряслось сегодня, и вовсе непонятно, как он держится.

– Она напоминала мне мисс Марпл из кино, мировая тетка. Наверное, при СССР ее потрепало, вот она и экономила пуще прежнего.

– Биткоины действительно можно добывать. Или покупать на бирже. Недавно в Польше открылась ближайшая к нам. Пока новое веяние дойдет до России, пройдет лет пять.

– Как же их добывают? Не на шахте же? – спросил Скоков. – А то звучит, мягко говоря, именно так.

– Не на шахте. На ферме, – Ларин позволил себе улыбнуться. – Все гораздо проще. Нужен компьютер и специальная программа. Устанавливая ее, ты становишься участником сети, которая генерирует блоки кода, за это тебе выплачивается вознаграждение.

– А почему те, кто все это создал, сами себе не сгенерируют всю валюту сразу? Какой смысл отдавать процесс незнакомым людям, да еще и платить им?

– В этом вся суть. Во‑первых, алгоритм очень сложный, более того, со временем он усложняется все сильнее и сильнее…

– В той самой прогрессии?

– Да. Поэтому нет никакой возможности взять и самому все заграбастать. Не получится. Даже если подключить суперкомпьютер, сложность возрастет настолько, что и его мощностей не хватит. Дата на доске – 2137 год, это год, когда теоретически будет добыт последний блок и выплачено последнее вознаграждение.

– А во‑вторых?

– Во‑вторых, проводя вычисления, участники системы гарантируют другим участникам, что проведенные сделки по переводу средств – не обман. То есть не нужен арбитр. Не нужны банки.

– Это та самая задача про византийских генералов?

– Именно. Не думал, что ты поймешь.

Ларин вдруг подумал, что от безысходности разговаривает с одним из худших, как он считал еще вчера, учеником в школе о предмете, занимавшем его мысли последние полгода, и не знал, с кем можно поделиться догадками, не будучи осмеянным.

При этом в багажнике «вольво» лежит труп наркомана, а в спортивной сумке около пыльного колеса – деньги от продажи автомобиля. Жена родила здоровую девочку и сейчас, наверное, уже кормит ее грудью, улыбаясь и нашептывая маленькой Лариной ласковые слова.

– И что же мне мешает включить дома компьютер, поставить программу и начать зарабатывать деньги из воздуха? – спросил Скоков, сидя на высоком табурете возле столешницы, заваленной различными автомобильными запчастями, инструментами и просто хламом. – Для этого же не нужен паспорт или трудовая книжка?

– Ничего не нужно. Только компьютер и счет, куда будут поступать биткоины за работу.

– Хм… вот уж не думал. Ларин, вы гений. Тогда, может быть, по последней, да я пойду, скачаю эту вашу программу, потому что тетка сыграла в ящик слишком… неожиданно, не оставив мне даже на школьные завтраки.

Ларин покачал головой.

– Сейчас курс биткоина к доллару примерно равный, то есть один к одному. За сутки, я считал, при наличии у тебя хорошей топовой видеокарты на компьютере, получишь примерно пять‑десять биткоинов. Максимум двадцать. Но сложность расчетов постоянно растет.

– Это шестьсот баксов в месяц!

– Шестьсот не шестьсот, но триста возможно…

– Я пошел. – Скоков дернулся, но Ларин остановил его за рукав.

– Присядь, это еще не все.

Тот вернулся на место, покосился на багажник.

– Когда вы рядом, как‑то спокойнее. Так бы я давно уже обосрался.

– Вычти расходы на электричество, а видеокарта под нагрузкой будет потреблять как мощный пылесос, и выйдет примерно половина от трехсот, то есть сто пятьдесят. Может, чуть больше. Но это при условии круглосуточной работы. И если ничего не сгорит.

– Да… об этом я не подумал… Но все равно, хоть что‑то… Даже если пятерка в день чистыми, разве плохо?

– Хорошо, конечно. Особенно учитывая, что курс биткоина, судя по всему, в ближайшем будущем вырастет.

– Что же вас смущает?

Ларин отодвинул пластиковый стаканчик, тот упал, из него вытекли несколько капель коньяка.

– Завтра тебя могут забрать в приют. А там особо не разгуляешься. Пока органы опеки будут решать твою судьбу, зная их нерасторопность, может пройти довольно много времени.

– Как это – могут забрать? – в полной растерянности Скоков посмотрел на Ларина.

– Ты недееспособный до восемнадцати лет. Суд может признать тебя взрослым, но это тоже небыстрое дело. Так что нужен новый опекун.

– Черт, – сказал Скоков. – Я уж подумал – свобода.

– Ага, – сказал Ларин. – Вечно какие‑то подводные камни. Да здравствует взрослая жизнь!

– Послушайте. Вы же мне не для самообразования рассказали эту историю про биткоин? Или подразнить решили?

Ларин подтянул к себе спортивную сумку, нащупав купюры, открыл, отсчитал несколько тысяч.

– Держи на первое время. Скоро сам будешь зарабатывать, тогда вернешь. А пока запишу на твой счет.

– А вы, случайно, не родственник моей покойной тетушки? – Скоков помедлил, но взял деньги, засунув их в задний карман джинсов. Не дождавшись ответа Ларина, он продолжил: – Так что? Есть идея?

Ларин подумал, без помощника точно ничего не получится. Слишком большой объем работы, одному не справиться. А парень, судя по всему, сделан из нужного теста. Иначе лежать сейчас Ларину в грязном трансформаторном блоке, пол которого усеян шприцами, с отверткой в сердце.

– Да, – ответил он. – У меня есть одна небольшая идея…

Глава 14

– Скок, ты чего раскисший, ночка не удалась? У меня сегодня кое‑что есть, увидишь, быстро повеселеешь. – Андрей Хворост, сидящий с Денисом за одной партой, подмигнул, похлопал себя по боковому карману пиджака, за тканью которого угадывались контуры небольшого прямоугольника.

Они встретились на ступеньках школы, Андрея привез отец, нападающий столичной футбольной команды первого дивизиона «Пламя». Судя по новенькому «гелендвагену», «Пламя», о котором никто никогда не слышал, побеждало во всех значимых европейских суперкубках.

– Да не спалось что‑то, голова болела, – ответил Скоков, выискивая взглядом Ларина. Он не знал, сколько у математика сегодня уроков и когда они начинаются, поэтому заметно нервничал. Вчерашний день казался триллером, просмотренным на самом позднем сеансе, после которого он сразу лег спать, а теперь не мог отличить реальность от вымысла.

Выходя утром из подъезда, он оглядел двор из окошка стальной двери, удостоверился, что, кроме дворника Джанибека (Скок называл его Джа за добродушие и готовность в любое время дня и ночи предложить косяк), никого на улице нет, а тот, улыбаясь, метет и без того вылизанный тротуар.

– Привет, Джа! – стараясь выглядеть естественно, Денис оглядел местные закоулки в поисках замаскированных полицейских.

– Привет, друг!

– Как дела, все тихо?

– Как в Святом Сионе, брат! Тишина и спокойствие!

– Во сколько же ты просыпаешься, Джа?

– Я бужу солнце по утрам, солнце баюкает меня по вечерам, – он выглядел счастливым. Денис не понимал причин его ровного, неизменного добродушия, не могла же одна марихуана давать такой эффект. Нищий, одетый в самый дешевый спортивный костюм, который, наверное, и двухсот рублей не стоил на Черкизовском рынке, Джа умудрялся не только оставаться в приподнятом настроении в паршивые дни, но и дарил позитивные эмоции всему двору.

– Ну да, – сказал Скок. – Я вижу. Ладно, Джа, побежал в школу. Нужно доучиться этот класс, недолго осталось.

– Что‑то вашей тетушки не видно, – сказал Джа, смахивая метлой один‑единственный окурок в жестяной совок.

Скок помедлил с ответом. Что ему сказать? Тетка и раньше тут нечасто появлялась, но разве от дворника что‑то утаишь? Раз спросил, значит – заметил.

– В командировке. В длительной. Приедет… через месяц или два. Пока неизвестно.

Джа подмигнул ему.

– Теперь и на тачке хорошей можно погонять по вечерам, да, брат?

«А говорит, до заката засыпает, – хрен! Нужно быть осторожным, хоть мигрант без документов и выглядит как свой в доску парень, но… береженого бог бережет», – подумал Скоков.

– Ага, – подмигнул ему в ответ Денис. – Только ты ей‑то… не говори, хорошо?

– Конечно, брат! – лучезарная улыбка Джа озарила половину двора. – Может, как‑нибудь покатаешь?

Начинается – сперва покатаешь, потом…

– Джа, не в обиду, но трава в России не имеет официального признания, так что…

– Какая трава, брат? – Он рассмеялся, присел на корточки и коснулся исцарапанной рукой едва проклюнувшейся зеленой растительности. – Обычный мятлик!

Денис кивнул и зашагал мимо гаража к школе, до которой было около полутора километров. Всю дорогу он думал, что делать с телом Поляка, которое лежало, обернутое мешками, в багажнике «вольво».

Утопить? Сжечь? Просто выбросить на свалке? – Все эти варианты он прикидывал с легким содроганием, вчерашнее собственное поведение казалось ему абсурдным, не мог он настолько хладнокровно убить человека, а потом спокойно ехать в машине, да еще и разговаривать как ни в чем не бывало.

– Скок, Скок! Что с тобой? – голос Хвороста вывел его из оцепенения. – Пойдем дунем, пока звонок не прозвенел.

– Я что‑то не хочу, – ответил Денис, но, по правде говоря, был не прочь, хотя и понимал – случись что, он будет не в форме. Хворосту абсолютно по фиг, количество головного мозга, доставшегося ему от папаши, можно уместить в чайной ложке, хотя сам по себе Андрей – можно сказать, нормальный парень. «Можно сказать» – это потому, что полностью нормальных, как обоснованно считал Скоков, не бывает. – Но ты давай, быстрее. – Он мельком глянул в сторону мусорки за углом рампы, там стояла компания Глеба Житко, бандюгана из параллельного класса.

Если отпустить Андрея одного, у того однозначно возникнут проблемы, траву отберут, а самого если не изобьют, то настроение испортят. Зачем ему сосед по парте с хреновым настроением? Двоих вряд ли тронут – слишком много возни перед началом уроков.

Они зашли за рампу, Хворост быстро сделал самокрутку, набил ее травой из коробка.

– Эй, че там у вас? – крикнул Глеб, поигрывая мускулами. Вероятно, у них первым урок физкультуры и Житко, стероидный бодибилдер, решил, как обычно, покрасоваться перед девчонками. Выглядел он смешно, словно надувной матрас, внезапно получивший возможность разговаривать. Но, стоит признать, многие клевали на такую туфту. По крайней мере, Настя Арсюткина, красотка из 11 «А», модель девяносто‑шестьдесят‑девяносто, при виде которой облизывались не только все парни из старших классов, но и, что греха таить, многие учителя мужского (и женского) пола.

– Вчерашнюю махорку докуриваю, – бросил Хворост, понимая, что силы неравны, но отступать поздно.

– Махорку? А если проверю?

– Прослезишься, – бросил Скоков и закашлялся, дым попал ему в глаза.

– Ах‑хах, два дебила курят шило, – заржал Житко, и вся компания его поддержала. – У нас забористый табачок, только что из солнечного Афганистана, да, Плешь?

– Ага!

Плешью они называли одноклассника, подцепившего стригущий лишай осенью. Все это время он ходил с рваными клочьями волос на голове, выкрашенными в ядреный зеленый цвет.

– Это Чурка достал. – Житко потрепал по щеке худого парня с очень злыми карими глазами. Чуркой они его звали не из‑за каких‑то националистических взглядов, а по фамилии – Чур. Тот не обижался, привык.

Они стояли впятером. Разумеется, одолеть их вдвоем вряд ли бы получилось, но кому охота сразу с утра попасть к директрисе на прием?

– Помните, что с прошлой недели торчите нам косарь? – Житко бросил недокуренную сигарету на землю, припечатал ее кроссовкой Air Max Jordan.

– Интересно, с какого бодуна? – поинтересовался Скоков.

– Ага, что‑то не припомню, – сказал Хворост. После нескольких затяжек он мог вполне потерять страх и адекватность. – Может, это вы нам торчите?

Лицо Житко вытянулось.

– Что ты сказал, Хворост?

– Я сказал, это вы нам торчите.

Назревала драка. Но видно, не всем с той стороны хотелось влезать в конфликт из‑за ерунды, Плешь взял Житко за локоть и что‑то зашептал на ухо.

Житко слушал и вращал глазами.

– Э‑э, – осклабился он, – ошибочка вышла! Что, испугались, гундосы?! – видно, ему не слишком хотелось сдавать назад.

– Завтра футбол, косарик‑то вы и проиграете. Если не зассыте поставить.

– Ставлю две, что выиграем, – сказал Скоков.

– И я накину еще три. Итого пять, что мы вас отымеем в двух партиях по сорок пять минут как… – Тут, видно, Хворост сообразил, что не стоит продолжать, иначе они не то что не одержат победу, скорее всего, даже не дойдут живыми и здоровыми до школьного стадиона.

– Откуда такие деньги, сосунки? – осклабился Житко. – Хотя какая разница. Главное, что вы принесете их мне на блюдечке с кровавыми соплями! – он снова заржал, радуясь шутке и предвкушая футбольный поединок, в исходе которого он, похоже, не сомневался.

– Эй, Хворост! – Скоков слегка ткнул товарища, который увлекся перепалкой с дружками Житко. – Давай докуривай, через пару минут звонок!

– Ага, – бросил тот, не оборачиваясь. – А ты, Кислый, – он тыкнул пальцем в сторону низкорослого крепыша, обычно стоящего в команде противоборствующего класса на воротах, – вообще хреновый вратарь, батя сказал – ты отстой.

Все знали, чем занимается отец Андрея, хотя это не сильно прибавляло авторитета как самому Хворосту, так и его словам.

– Че ты все за батю прячешься, – процедил Кислый, которого подобный выпад явно задел. Как‑никак, если про тебя что‑то говорит человек, куда лучше разбирающийся в футболе, чем твои одноклассники, хоть и играющий в первой лиге, это не может пройти мимо ушей остальных, самолюбие – штука очень нежная. И злопамятная. – Готовь бабло лучше, мудила.

– Ты на кого хавальник разинул, – ринулся вперед Хворост, явно перебрав с куревом. – Да я…

Скоков успел поймать его за куртку, послышался треск материи, но плотный джинс удержал забияку, не дав разгореться драке.

– Хватит, хватит, Хворост, нам еще играть!

Тот взмахнул руками, словно крыльями, и смачно плюнул на землю аккурат между буквами «С» и «Т» в слове «СТАРТ», написанном белой краской на асфальте, – вокруг школы проходила беговая дорожка, размеченная кривым почерком учителя физкультуры Валерия Павловича.

– Сука, – процедил Хворост. – Они у нас еще попляшут.

Но, похоже, Житко и не собирался драться – он стоял в прекрасном настроении, выдыхая дым прямо в лица дружков.

– Давай, давай, – бросил он вслед удаляющимся друзьям, – папашку не забудь взять, чтобы за мячом бегал.

– Ты не помнишь, каким у нас алгебра? – спросил Скоков раскрасневшегося товарища.

Тот повернулся к нему лицом. Глаза покраснели, зрачки сузились, на лице играла безразличная улыбка.

– Я доктор, что ли? Спроси у Савельевой, она к тебе неровно дышит, а не я.

Саша Савельева училась в параллельном, 11 «А» классе и, по мнению Скокова, всячески его избегала, выражая свои чувства полупрезрительными взглядами и фразами, сказанными вроде бы не ему лично, но отражающими ее отношение к тому образу жизни, что он вел: «Как можно положиться на человека, которому наплевать на самого себя». Сказанное в кругу подружек с расчетом, что услышит и он, намекало, что она не может ему доверить себя, даже если случится нашествие зомби.

Месяц назад он пригласил ее в кино на премьеру ужастика «Я плюю на ваши могилы», но, только услышав название, она скривилась так, словно ее накормили гнилой картошкой.

– Скоков, ты не мог придумать более ужасный способ пригласить девушку на свидание? Неужели я похожа на человека, который будет ЭТО смотреть?

Вечером, придя домой, она отыскала пиратскую копию фильма в онлайн‑кинотеатре, надела наушники, представила, что ОН сидит рядом, обняла медведя и просмотрела фильм от начала до конца, закрывая глаза на самых страшных сценах. Она думала, что вместе могло быть не так страшно, а с НИМ, наверное, совсем нестрашно. Разве что – чуть‑чуть. Но это такой сладостный страх, ведь понятно, что он, в отличие от прыщавых выпендрежников‑отличников, по крайней мере, был самим собой, не притворялся заучкой.

Когда он вытворял очередной фортель, ей порой приходила мысль – за напускным шутовством, под маской развязного беспечного хулигана скрывается другой Скоков, умный, ранимый, честный, добрый…

«Кто ты?» – спрашивала она мысленно, но в следующую секунду очередная его выходка рассеивала смутные сомнения, оставляя легкое чувство головокружения, подобное тому, что испытывает человек, очнувшись от внезапного наваждения.

«Если в следующий раз он пригласит, я пойду хоть на „Ночь живых мертвецов“», – думала она.

Когда она увидела на первом этаже школы информационное сообщение о предстоящем футбольном матче между 11‑ми «А» и «Б» классами, нарисованное Валериком, сразу же решила, что обязательно пойдет, и не потому, что любила футбол или ей нравился «гелендваген» папы Хвороста, а потому, что Скоков будет играть на месте левого нападающего.

Глава 15

Той ночью, сидя возле темно‑синего «вольво», в багажнике которого лежал скрюченный труп наркомана, пытавшегося отобрать деньги, вырученные за продажу машины, Ларин отправил СМС жене:

«Светочка, поздравляю с рождением дочери, я счастлив и горжусь тобой, и у меня нет слов, как мне хочется быть с тобой сейчас и целовать маленькие ножки. Твой Д. Л.»

Совершенно вымотанная длительными родами, которые, слава богу, закончились хорошо, Света прочитала его сообщение только в семь утра, когда медсестра тронула ее за плечо.

– Пора кормить, дорогуша, – и протянула плотно запеленатый сверток.

Она взглянула в сморщенное личико дочки, – как же дочь похожа на Ларина, особенно когда тот сердится, подумала она, освобождая грудь.

Потом вспомнила про СМС, взяла телефон, лежащий на прикроватном столике, и вновь его прочитала. Дочка припала к груди, ее мерное причмокивание наполнило Свету нежностью.

Она снова и снова перечитывала послание мужа, пока ее взгляд, не видящий ничего, кроме букв, не наткнулся на время отправки сообщения: 2:31 после полуночи. Родила в 22:46. СМС мужу отправила уже из палаты – в 23:17.

Снова посмотрела на экран телефона. Все верно, ошибка исключена. Дима ответил только через три часа после того, как узнал, что у него родилась дочка. Через три часа! Но написать несколько чертовых символов – это же не телеграмму дать, как в прежние времена, – ехать на почтамт не требуется!

Где он все это время находился?!

Закончив кормить дочку, Света принялась ее баюкать, скорее автоматически, ребенок не кричал, – она хотела успокоить себя, а не ее.

Репетиторство? Да, возможно, но не в два часа ночи. Дежурство? Могло быть, конечно, только он уволился, они разговаривали долго на эту тему и решили, что будет лучше для всех, если он оставит работу на складе бытовой химии (и, возможно, наркотиков), за которым следят бандиты.

Уснул? Остается только эта версия. Но как он мог уснуть в такой день? Это не похоже на Ларина, он должен стоять под окнами палаты с цветами и шампанским, но, сколько она ни выглядывала, видела один и тот же высокий решетчатый забор с незнакомыми лицами, помятыми нетрезвой глуповатой восторженностью.

Он не обещал, что придет, сказала она себе. Но разве ЭТО нужно обещать?

Марго прислала пышное видеопоздравление, она радовалась совершенно искренне, в ее глазах стояли слезы, а когда начала перечислять, что они с Виктором купили для малышки, и вовсе разрыдалась.

– Света, я так счастлива за тебя, ты себе представить не можешь. – Камера показала комнату, заставленную розовыми коробками, пакетами, подарочными наборами, цветами, конфетами, – у Светы возникло ощущение, что Марго покупала это для себя, – но дарила совершенно без зависти, с той нерастраченной материнской любовью и чувством, которым переполняло ее участие в радостных событиях.

– Напиши, когда родишь! Боже, я так волнуюсь, – говорила она на камеру, вытирая слезы, – мы тебя встретим, ни о чем не волнуйся, все будет сделано по высшему разряду.

На заднем плане поддакивал Виктор, он тоже улыбался, хотя и не так восторженно, и уж точно не утирал слезы. Но в чем его упрекать? Он спонсировал сумасшедшие выдумки Марго, старался угодить ей, иной раз и вовсе бездумно потакал – но не от глупости или желания купить ее любовь, ему хотелось сделать ей приятное.

И в самом деле, Марго так увлеклась приготовлениями к рождению дочери невестки, что депрессия отошла на второй план и за долгое время у нее случилась почти полностью трезвая неделя.

«Нужен ребенок, нужен ребенок, нужен ребенок», – твердил про себя Виктор, но откуда могло взяться чудо? Ему никогда не иметь детей. Он боялся, что она сойдет с ума или что‑то в этом роде, если узнает правду.

Виктор спускался в подвал дома, открывал сейф, наливал полный стакан виски и смотрел на свой миллион, упакованный в плотные пачки. Он думал, можно ли за миллион долларов купить маленький орущий комочек. И приходил к выводу, что нельзя.

– Мы звонили Диме, хотели приехать к тебе все вместе, когда ты родишь, но он не берет трубку, – простодушным тоном продолжала Марго на записи, – наверное, на занятиях.

Когда же она сняла это видео? Света посмотрела на время. Видео от Марго пришло в пять часов вечера. Он мог быть на уроках или каком‑нибудь факультативе. Да, мог. Но мог и не быть.

Света отложила телефон. Сердце ее билось, и, если бы не дочка с лицом ангела, она, пожалуй, позвонила бы Ларину прямо сейчас, в семь утра, и спросила его, что все это значит. Где, черт возьми, его носило, когда она корчилась в родовых схватках? Она имела право знать, потому что в последнее время он стал сам не свой. Света понимала – он переживал, что не получается обеспечить семью, особенно в такой момент, – наверняка корил, изводил себя.

Она взяла телефон снова, хотела набрать СМС, начала писать, но тут заерзала дочка, и вместо длинной тирады она написала: «Доброе утро, мы уже не спим». Сфотографировала лицо малютки и нажала «Отправить».

Когда он получил сообщение, сразу понял, что она взбешена. Телефон лежал на пассажирском сиденье «вольво». Радио в машине играло старый хит группы «Самоцветы» «Не надо печалиться», и он подпевал, шевеля губами.

Автомобиль, миновав оживленную улицу, свернул в незаметный переулок, проскочил узкоколейку, потом довольно долго ехал вдоль еще голой лесополосы, пока не уткнулся в приземистое одноэтажное здание серого кирпича, с черно‑оранжевыми потеками из‑под ржавого карниза.

Он решил не выезжать из города – слишком опасно. Банда ГТА в Подмосковье поставила на уши все правоохранительные органы, машины досматривали вооруженные автоматами полицейские с собаками, кое‑где подтягивали армию – нечего и думать, чтобы проскочить с трупом в багажнике, завернутым в джутовый мешок.

На невзрачной табличке здания крупными буквами было написано: «Кремация животных», чуть ниже, на большом белом плакате, красными печатными буквами красовался прейскурант. «Животное свыше 60 кг – 8000 р.» – гласила третья снизу строчка.

Еще ниже болталась приписка с восклицательным знаком: «Захоронение трупов животных на территории Москвы и Московской области запрещено законодательством Российской Федерации».

Ларин позвонил в дверь.

Ночью он вспомнил, что пару лет назад отвозил кремировать немецкую овчарку родителей Светы по кличке Фрида, она скоропостижно умерла ночью с воскресенья на понедельник, он тогда обзвонил половину Москвы, пытаясь сообразить, куда деть ее труп. Проблему решил дворник, он и подсказал адрес, добавив, что город ему доплачивает за утилизацию мертвых животных, а он делится с владельцем крематория. От того требуется справка о кремации, на основе чего выплачиваются деньги. Выручку делят пополам.

Навстречу ему вышел старик неопределенного возраста, тот самый, что и два года назад. Кажется, его звали Миша.

– Что там у вас? – спросил он глухим безжизненным голосом, оглядывая «вольво».

– Ротвейлер, – сказал Ларин.

– Крупный?

– Килограммов шестьдесят.

– Сами дотащите? Мне надо глянуть.

– Он три дня пролежал на даче, воняет сильно, – сказал Ларин.

– Ничего, – ответил старик. – Такой закон. Вдруг там не ротвейлер, а что‑то другое…

Ларин ждал этот вопрос. И все равно почувствовал, как взмокли ладони.

– Пойдем, – сказал он. – В багажнике.

Старик подошел к машине, скрестил руки.

– Ну. Открывай.

Ларин нажал на кнопку, дверца распахнулась вверх, не спеша развязал мешок, из которого с глухим стуком вывалилась черная с подпалинами голова, по которой ползали жирные зеленые мухи. Он тотчас закрутил мешок веревкой.

Старик кивнул.

– Точно справишься? А то могу помочь.

– Да, – сказал Ларин. – Дотащу. Я уже был у вас.

– Немца привозили, – сказал старик.

– Точно.

– Ладно, я составлю акт, а вы, если знаете, куда нести, идите.

– Конечно, – ответил Ларин.

Старик удалился. Ларин снова открыл багажник, откинул полог черной ткани и достал мешок. Крематорий работал с семи утра, и, когда Ларин позвонил, он думал, что план может выгореть, если старик до сих пор там работает. Мертвую собаку он купил у коммунальщиков, отлавливающих бродячих животных, за три тысячи рублей. Те удивились, но вопросов не стали задавать.

– Плати и забирай хоть всех, – сказал мутный тип с порезанным лицом в черной кепке. – Мы еще наловим. Обычно выкупают живых, мертвых – впервые.

– В анатомичку нужно, – сказал Ларин.

Подхватив тело Поляка, Ларин прошел через проходную и свернул влево по дорожке. Здесь располагалось такое же приземистое здание бледно‑желтого цвета, из центра которого торчала высокая труба. С ее верхушки, прикрытой жестяным конусом от дождя, змеился бледно‑серый дымок.

Он вошел в помещение, слева стояли две каталки, поодаль располагались ниши печи крематория. Недолго думая, Ларин взгромоздил мешок на одну из тележек.

– Готовы? – услышал он и вздрогнул, старик подошел очень тихо.

– Да.

– Подвозите и загружайте на поддон.

Ларин подкатил телегу к печи, перетащил тело в мешке на покачивающийся поддон с высокими краями и рывком задвинул его внутрь. Помедлил, потом рывком закрыл стальную крышку на засов.

Возле печи располагалась допотопная панель управления с градусником, выключателем, красной выщербленной кнопкой «Старт» и черной, полностью стертой «Стоп».

Старик встал около печи.

– Какая здоровая собака, – он сделал неопределенный жест подбородком.

– Да, – сказал Ларин. – Большая. Могу доплатить за вес. – Он был готов сам нажать кнопку «Старт», лишь бы побыстрее начать процедуру кремации.

– Вроде не так воняет. Или я уже нюх совсем потерял.

Ларин промолчал, наблюдая за его движениями. Если вдруг Мише придет в голову еще раз проверить мешок, то… он не представлял, что будет.

Старик все медлил.

– А что с ним случилось?

– Соседи отравили крысиным ядом, спать мешал.

– Да, – сказал старик. – В последнее время часто привозят отравленных собак. Люди совсем озверели. – С этими словами он задвинул крышку печи и нажал кнопку «Старт».

– Прах будете забирать?

Ларин кивнул.

– Член семьи.

– Тогда придется подождать полчаса. – С этими словами старик вышел, а Ларин застыл на месте, наблюдая, как оранжевое пламя сочится сквозь многочисленные щели. Нестерпимая жара заставила его отойти, но он так и продолжал стоять рядом, словно боялся, что процесс внезапно остановится и из огненного ада выйдет горящая фигура человека, сжимающая в одной руке шприц, а в другой – отвертку.

Глава 16

Вечером, точнее, уже ближе к утру, после продажи автомобиля и последующих за этим событий, Ларину пришлось сказать сыну, что он ездил на позднее репетиторство к очередному малолетнему придурку с богатыми родителями. Олег знал, что отец ушел со старой работы на складе и в семье наступили суровые времена.

Сын переключал на телевизоре пустые каналы, делая вид, что, кроме этого важного занятия, его больше ничего не интересует.

– Уже почти три, – сказал он.

– Задержался на занятии, извини, телефон разрядился.

Олег кивнул и поковылял в комнату, – он понимал, что ни скейт, ни новый планшет ему не светят.

– А чего машины нет? – спросил он, кивая в сторону окна. Там, где обычно стоял «пежо», сейчас темнел кусок пустого асфальта.

– Сломалась, стучит справа, Мартин сказал, подшипникам хана.

– Ты ездил к Мартину? Мог бы и меня взять…

Дмитрий с ужасом подумал, что бы могло произойти, возьми он сына.

– Ты был на тренировке? Как прошло?

– Никак. На скамейке просидел. Я же тебе показывал скейт: тренер запретил на нем ездить.

Олег не стал ничего просить, намекать, как обычно делают подростки. Он просто опустил голову и отправился спать.

Дмитрий почувствовал себя беспомощным. В его сумке лежали деньги, в том числе и на скейт, но он застыл, глядя на отражение в зеркале серванта.

Спустя минуту Дмитрий вошел к сыну в спальню, тот лежал, повернувшись к стенке.

– Олег, – Дмитрий сел на краешек кровати, опустил руку на худое плечо. – Я знаю, что…

– Пап, – прервал его Олег. – Давай не будем. Не сегодня. Иди лучше спать. Тебе еще за ремонт машины чем‑то платить нужно.

Дмитрий почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. Он хотел обнять, прижать к себе сына, сказать ему, что еще немного и… все будет. Осталось потерпеть совсем чуть‑чуть. Но он не смог этого сделать. Какая‑то стена встала между ними. Возможно, потому, что Дмитрий почти не видел сына, проводя все время в школе, с учениками на частных уроках или на складе.

Он убрал руку, поднялся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Улегшись в одежде на диван, Дмитрий достал телефон, прокрутив сообщения за день.

«Что он хотел?» – подумал Ларин, когда перед СМС жены обнаружил послание брата. Вряд ли отказ работать вместе слишком его разозлил, но и упрашивать Виктор тоже не будет. Последнюю их встречу нельзя было назвать теплой, к тому же он наверняка тысячу раз пожалел, что показал, как выглядит гора денег. Миллиард… плотно запечатанный блок, похожий на обтянутый полиэтиленом палет тротуарной плитки или кирпича, только в десятки тысяч раз дороже – это последнее, что представлял себе Ларин, перед тем как уснуть.

Утром Ларин припарковал «вольво» в пятистах метрах от школы, в неприметном дворике. Прах Поляка он развеял неподалеку от крематория над маленьким ручьем, пробивавшим себе дорогу в сторону Москвы‑реки. Саму урну выбросил в промышленный контейнер для мусора, вряд ли будут там ее искать.

Он понимал, что все эти предосторожности, скорее всего, совершенно излишни: никто не станет устанавливать личность найденного на свалке тела, но… всегда существовала доля вероятности, что ретивый лейтенант все‑таки пробьет пальчики, всплывет фамилия, ведь границу он пересекал пару раз легально, значит, и отпечатки есть в базе. Дальше дело техники: по ориентировке могут установить, что видели похожего человека возле метро «Теплый Стан», со всеми вытекающими последствиями.

По пути к школе Ларин поймал себя на мысли, что взгляд рыскает по прохожим и школьникам в поисках Скокова. По пути он заскочил в фирму, продающую доски для катания, где выбрал самую дорогую и крутую марку – сумасшедшей расцветки аппарат «Хелло вуд». Ноги так и просились опробовать доску, перед глазами стояла недавно просмотренная серия «Назад в будущее», где Марти Макфлай выписывает кренделя, вцепившись в борт автомобиля. Скейт лежал в багажнике, который он тщательно пропылесосил, затем выскоблил чистящим средством на заправке.

В 11‑м «Б» алгебра стояла последним, шестым уроком. С одной стороны, шестой урок легче первого, потому что он – заключительный, с другой – ученики уже ни на что не способны от усталости, и ему остается выслушивать сальные шуточки Успенского по поводу вчерашнего выпуска «Дома‑2».

Ларин поднялся по школьным ступеням старого, дореволюционного здания школы. Поговаривали, что при царе Николае Втором тут располагалась охранка, что‑то типа сегодняшнего ФСБ, высокие пятиметровые потолки, сводчатые арки, лепнина, колонны на входе – здание выглядело монументально, но… состояние его, даже несмотря на статус исторического памятника, было плачевным. Стены осыпались, лепнина отваливалась, ступени внутри школы трескались и скалывались – школа разваливалась в буквальном смысле слова, и никто не обращал на это никакого внимания.

В дверях его встретила Надежда Петровна Комарова, высокая, одетая в строгий костюм, неопределенного возраста женщина, занимавшая должность под названием «вечный завуч». На данный момент, Ларин точно это знал, она пережила шесть директоров, поочередно сменявших друг друга на протяжении последних двадцати пяти лет. Надежда Петровна мечтала стать главной в школе, но ее… не назначали. Почему? Она и сама не знала. Такое встречается сплошь и рядом: человек, наиболее достойный и компетентный в той или иной деятельности, работает до пенсии, и никакая сила не может продвинуть его на последнюю ступень пьедестала.

– Дмитрий Сергеевич, здравствуйте! У вас урок через десять минут, опаздываете, голубчик.

– Почему опаздываю? Точно в срок, – ответил Ларин, разглядывая ее непроницаемое лицо с розоватыми румянами на щеках.

– А подготовиться, стереть доску, проветрить класс после предыдущего урока, цветы полить, в конце концов! – Она не отчитывала его, менторский, начальственный тон был ее обычным способом вести разговор. «Наверное, она и в комитете образования так общается. Понятно, почему ее не назначают», – мелькнула мысль у Ларина.

– У меня все расписано по секундам, – ответил он, чуть улыбнувшись.

– Стенгазета тоже расписана? – спросила она, показывая, что помнит каждую мелочь, запятую и каждый гвоздик в этой школе. Такую Скоков пранкерскими штучками точно не проведет.

Ларин рассчитывал сдать стенгазету вчера, эту проклятую стенгазету о бережливости, он обещал подсчитать с учениками 11 «Б», сколько деревьев можно спасти в масштабах одной школы, если перестать раскачиваться на стульях, вырезать на партах инициалы, а также иногда сдавать макулатуру, полученные сведения красочно изложить на двух листах ватмана, снабдив цифры понятными и доступными художественными образами. Но вчера – «клянусь прахом… я занимался другими делами, совсем другими».

– Обещаю… завтра, это мой прокол, – сказал он.

– Видите ли, Дмитрий, – начала она, и Ларин подумал, что цветы полить теперь точно не успеет. – Вы как будто игнорируете…

– …Надежда Петровна, простите, не успел. Каюсь. Жена рожает, я вчера…

Она слегка покраснела. Но только совсем чуть‑чуть, нисколько не почувствовав неудобства за бестактность, просто легкий укол. Румянец, выступивший на щеках, подсказывал, что у нее самой детей нет и собеседник, возможно, каким‑то образом знает об этом.

– Поздравляю, Дмитрий Сергеевич! Тогда, конечно, не спешите, но в ближайшее время… после того, как… вы же знаете, стенгазета нам нужна. А поручить больше некому.

«Придется Скокова просить», – подумал Ларин.

– Ну, бегите, а то цветы не успеете полить, – сказала Комарова, поправляя прическу.

«Везет кому‑то, – подумала она. – С другой стороны… столько мороки с этими детьми… и расходов. Никакой зарплаты не хватит. Интересно, как он справляется, ведь на зарплату учителя жить семье невозможно».

– Спасибо, Надежда Петровна, – ответил он.

Она проводила его взглядом до ступенек на второй этаж, покачала головой. «Хороший парень этот Ларин, жаль его – иметь такой потенциал и растрачивать впустую… Жаль».

Скоков заметил полу пиджака, мелькнувшего за колоннадой, когда Ларин уже скрылся на лестнице. «Раз на месте, значит, все нормально», – подумал он. Волнение немного улеглось. Математика последняя. Удивительно, но теперь Скоков ждал этот урок как никакой другой.

«Любые две прямые в геометрии Римана пересекаются», – подумал он. – Так и мы. Рано или поздно это должно было случиться».

Ларин открыл дверь в кабинет и, вместо того чтобы войти в кипящий, по обыкновению, рой учеников, оказался в прохладном, тихом классе. Пятый «Б», вопреки ожиданиям, являлся совершенно загадочным, необъяснимым, удивительным классом. Другое поколение, думал Ларин, оно другое даже по сравнению с одиннадцатым, этими прыщавыми детьми, у которых только и разговоров, что о выпивке и сексе.

Пятому классу ничего не нужно – апатичные, отстраненные, холодные и при этом умные. Он чувствовал, как иной раз у него на загривке шевелятся волосы от их ответов, совершенно поразительных, точных, словно высеченных в граните.

Иногда он давал им олимпиадные задачи, например, такую: «Проехав 1 км и еще половину оставшегося пути до почты, почтальону осталось проехать ¼ всего пути и еще 1 км. Чему равен путь почтальона?» Задача с виду легкая, но ее решение гораздо сложнее условия, и кого бы он ни вызывал к доске, неизменно получал правильный, словно запрограммированный ответ. С учетом того, что Ларин запрещал пользоваться планшетами и телефонами на уроках, подсмотреть решение было невозможно. Дети не выказывали ни малейшей радости по поводу правильного ответа, не огорчались неудачам, таковые, конечно, тоже случались. Странные двенадцатилетки вызывали у него чувство архаического, первородного страха.

Внезапно он вспомнил, что его сыну тоже вот‑вот исполнится двенадцать, и… «Олег тоже такой, – подумал Ларин, глядя на сосредоточенных, замкнутых, рассевшихся в абсолютной тишине учеников пятого «Б», – одинокий, гениальный, такой юный и одновременно… мудрый».

– Ответ – шесть километров, – не вставая из‑за парты, сказал Юра Наумов, маленький худенький мальчик, по комплекции соответствующий первокласснику. Не поднимая руки, ничего не вычисляя, – просто произнес правильный ответ.

Никто в классе и слова больше не произнес. Обычно, когда кто‑то выскакивает с ответом, сразу начинают склонять на все лады, обзывать, чуть ли не клеймить. Здесь же никто не повернул головы.

Ответ есть. Он верный. Кто‑то в этом сомневается? Нет.

«Наверное, эти… дети‑индиго пытаются привить мне комплекс неполноценности», – подумал Ларин.

Но ничего подобного. Никому из них и в голову не приходило выражать недовольство легкой (для них) школьной программой. Чем это объяснить? Тем, что многие (если быть точнее, то все), с двух‑трехлетнего возраста не расстаются с гаджетами и планшетами? Вполне может быть. Почти не общаясь между собой, они не испытывают друг к другу ни вражды, ни дружбы, ни злобы, ни радости – с одной стороны, проводить уроки в таких классах сродни отдыху на песчаном пляже, с другой…

Все эти мысли пролетели в голове Ларина, когда он, набрав воды из стоящей в углу десятилитровой пластиковой бочки, поливал пышные традесканции на стене между портретами Лобачевского и Евклида и несколько вечнозеленых филодендронов в горшках на окнах. Дети уже достали учебники, никто из них не выказал желание помочь, не отпустил сальную шуточку насчет того, что дядя поливает цветочки как тетя, а может быть, этот дядя и есть тетя. Или еще что‑нибудь в таком духе.

Последним на окне стоял сциндапсус с овальными листьями в беловато‑желтых точках. Ларин лил воду в горшок, когда оглушительный звонок чуть не сбил его с ног. Вода полилась через край, переполнила блюдце под горшком и тонкой струйкой устремилась на пол, где стоял рюкзачок Ани Москвиной. Она наблюдала, как темная лужица воды подбирается к черной коже рюкзака, но даже не шелохнулась. Ларин отодвинул рюкзак в сторону.

– Аня, – сказал он. – Это сциндапсус.

Она посмотрела на цветок, на струйку воды, вытекающую из блюдца, потом перевела взгляд на Ларина.

– Дмитрий Сергеевич, – услышал он ее голос. – Давайте начинать. Звонок прозвенел.

Глава 17

Между четвертым и пятым уроками они столкнулись в столовой. Ларин взял стандартный обед: пюре, котлету из птицы, салат из свежей капусты, чай с булочкой, Скоков отошел от раздаточной со стаканом сока. Ларин подумал, что у него нет аппетита, и хотел подойти, но Денис подсел к одноклассникам, что сразу же исключило любое общение. Они едва кивнули друг другу, никто не обратил на это внимания.

Шестой урок прошел в обычном для одиннадцатого класса режиме повышенного содержания скабрезных шуточек и взаимных подколов. Скоков с третьей парты пересел на последнюю и весь урок молчал. Обычно на уроках Ларина именно Скоков был заводилой, такое поведение было подозрительно и наводило тень на его амплуа беспредельщика.

Но к концу урока все стало на места. Пока класс изнывал, досиживая последние минуты урока, Скоков достал из полотняной сумки большого сизого голубя, чуть подержал упирающуюся в ужасе птицу в руках и выпустил ее прямо над головами остолбеневших одноклассников. Такого он еще не делал. Естественно, урок пришлось закончить: сизокрылый метался по классу в поисках выхода, девчонки орали, когда он задевал их прически жесткими крыльями, парни отворачивались, пряча глаза и отмахиваясь от летучего демона учебниками по алгебре.

– Аха‑ха, на Марьина бомба прилетела, – закричал кто‑то. Витя Марьин стал озираться, отыскивая, куда могла напакостить птица.

– На голову, дурень! На башку твою!

Ларин открыл окна, свежий весенний ветер пахнул внутрь. Голубь, метнувшись к стене, чуть не опрокинул горшок с вьющимся цветком, в следующий же момент, почуяв свободу, он ринулся в сторону окна и через мгновение взмыл высоко в голубое небо без единого облачка. Класс сгрудился возле окон, все щурились, руки тянулись ввысь, указывая на трепещущую точку.

– Вон он, вон, смотрите!

И Ларин вдруг понял – это мгновение больше никогда не повторится, мгновение, когда они стоят вместе, в едином порыве, почти дружные, почти дети, но уж не дети и, забыв обо всем, смотрят в голубую бесконечность.

Скоков сидел за дальней партой и улыбался. Ларин подмигнул ему. В этот момент прозвенел звонок, мгновенно разрушив хрупкую идиллию. Расталкивая друг друга, класс ринулся вон. Последний урок, тут не до приличий.

Ларин подошел к двери, запер ее на ключ, посмотрел на Дениса.

– Да, голубь – это круто. Спасибо, что не аист.

– Пожалуйста, Дмитрий Сергеевич. Я же знаю, как вас взбодрить.

– Это точно, ты знаешь.

– Как все прошло? Когда вы позвонили ночью, я чуть не обосрался от страха.

– Как планировал, так и прошло. Думаю, обойдемся без деталей, если ты не настаиваешь.

Скоков не настаивал.

Ларин не боялся говорить, хотя в каждом классе присутствовало обязательное видеонаблюдение, он легко научился его отключать, используя собственный телефон – просто блокировал соединение с веб‑камерой, когда ему было нужно. Ничего сложного, каждый может это сделать, если найдет в Интернете название модели и список ее ай‑пи‑адресов. В школе стояла самая дешевая система, взломать ее не представляло труда даже пятиклассникам.

– Как ваша жена? – спросил Денис.

Ларин поперхнулся. Скоков спрашивает про его жену? Это что‑то новенькое. С другой стороны, он дал Ларину в пользование (пока не получит права) «вольво» покойной тети.

– Спасибо. Все прошло отлично.

– Поздравляю! Как назвали?

Скоков говорил не вставая, с задней парты, и шум улицы почти полностью заглушал его голос.

Ларин задумался. Как назвали? Он понятия не имел.

– Радой хотели. Не знаю, как Светлана скажет…

– Нужно отметить такое событие…

– Нет. Сам не буду и тебе не рекомендую.

– Ладно… как скажете. Так что будем делать? Вы говорили про какую‑то идею в гараже, насколько я помню.

– Да. – Ларин помедлил. – И она очень простая. Пару дней назад меня вызывал директор по вопросу, который, помнится, интересовал и тебя в том числе.

Скоков вопросительно посмотрел на учителя.

– Ты спрашивал, почему я терплю Вадика Успенского и не прибью его или, в конце концов, не возьму у него деньги. Именно поэтому – терпеть не могу заглатывать крючок. Если ты на крючке, знай – только от рыбака зависит твоя жизнь. От его ловкости, проворности или… глупости. Я пошел к директору и сказал, что готов исправить Успенскому оценки. Но только при одном условии.

– Дайте предположить… Что его выгонят из школы и расстреляют на Ходынском поле?

– Нет. Хуже. Я устроюсь сторожем в нашу школу.

Скоков, раскачивающийся на задних ножках стула, чуть не свалился на пол, но вовремя ухватился за краешек парты.

– Что?! Каким еще сторожем, Дмитрий Сергеевич? Зачем?

Он вытаращил глаза, словно увидел перед собой не учителя математики, а воскресшего Поляка, порывающегося вырваться из геенны огненной, чтобы по ночам шествовать под сводчатым потолком старой школы.

– Потому что нам нужно заработать первоначальный капитал.

Скоков закатил глаза.

– Вы сейчас серьезно? Или просто не выспались? Заработать начальный капитал сторожем? Боюсь, покойный Джон Рокфеллер сейчас выскочит из могилы от смеха и ради такого случая встанет в очередь за попкорном.

Ларин взял тряпку и принялся вытирать доску.

– Джон Рокфеллер в твоем возрасте копал огороды соседям, если ты не знал, а еще откармливал индюшек на продажу. Так что я не слишком оригинален.

– Вы не оригинальны, полстраны сторожа и охранники, так что Рокфеллеру нужно брать побольше попкорна, – сказал Скоков.

– Чем Успенский хорош, так это тем, что признает только самое лучше, самое новое, самое дорогое.

– Вы к нему неравнодушны. При чем тут он?

– Ты же знаешь наш компьютерный класс?

– Два раза в неделю информатика.

Ларин кивнул.

– А что вы делаете на информатике?

Скоков задумался.

– Ну… фигней страдаем в основном. «Ворд», электронные таблицы, браузер, поиск в Интернете…

– …словом, все то, что умеют пятиклассники, а сейчас уже и первоклассники, – оборвал его Ларин.

– Теперь это умеют грудные дети, – сказал Скоков. – Как только его отрывают от груди, он пишет маме электронное письмо или лайкает ее в инстаграме, мол, давай быстрей, есть хочу.

– Похоже на правду. Скоро так и будет. Короче, вы выполняете простейшие задачи.

– Да. Вчера тема урока была «Право и Интернет».

– А игры?

– Римма Аркадьевна карает за игры лютым образом, она заставляет перепечатывать школьные предметные планы. Не перепечатаешь – кол. Поэтому никто не играет. Проще до дома дотерпеть, чем из‑за такой ерунды ухудшить аттестат.

– Это точно. Римма Аркадьевна – человек старой закалки. Она считает, что компьютер – это большой калькулятор для суммирования столбиком. Кактусы видел возле мониторов? Это от радиации.

– Вы прикалываетесь? Какой радиации?

– Раньше, когда мониторы работали на лучевых трубках, как телевизоры, считалось, что они излучают вредную бета‑ или гамма‑радиацию. Это, конечно, фантазии, но на всякий случай особо впечатлительные личности ставили рядом кактус, который ее поглощал.

– Понятно… только мониторы сейчас в полсантиметра… На жидких кристаллах.

– Знаешь, почему у нас такие мониторы?

– Нет.

– Потому что их купил спонсор, папа Успенского. Он приобрел самые мощные компьютеры, какие только есть на рынке. Геймерские конфигурации. Двадцать четыре мощнейшие станции с самыми современными процессорами и графическими картами, объединенные в единую сеть под управлением еще более мощного сервера. Насколько я знаю, компьютерный класс устанавливали специалисты IBM, если тебе что‑то говорят эти три буквы.

– Эти три говорят, они делают мощные компы для ученых, тетка рассказывала мне про суперкомпьютер, я не особо слушал, но она раза три повторила «ай‑би‑эм, ай‑би‑эм, ай‑би‑эм», потом добавила что‑то про один петафлопс…

– Один петафлопс? Вся мощность сети по поиску внеземных цивилизаций SETI – вполовину меньше. Это гигантская цифра, поверь мне. Наши задачи скромнее. – Ларин задумался, посмотрел в глаза Лобачевскому, портрет которого висел напротив. – …Пока скромнее. Мы сделаем из подарка Успенского маленькую ферму и… пока все спят, будем добывать деньги из ничего! Не потратив ни копейки, не оплачивая самое дорогое, электричество, мы будем зарабатывать чистую прибыль, сечешь?

Ошарашенный Скоков встал со стула. Пытаясь переварить услышанное, в молчании соединил руки за головой. Он, конечно, слышал, что, к примеру, работники столовой обслуживают свадьбы и банкеты, жарят пирожки, а также снабжают близлежащий вещевой рынок горячими обедами – и все это неофициально. Но чтобы использовать компьютерный класс, да еще и по ночам… Он ответил не сразу, подойдя к окну, увидел одноклассников, часть из них курила на школьном стадионе, другая – рассаживалась в поджидающие их автомобили. Простота идеи обескураживала, сбивала с толку.

– И… что? Это может сработать? Вы правда так думаете?

– Сработать? Хм… Приказ о назначении сторожем по совместительству Эльвира подписала на моих глазах. А я, в свою очередь, исправил все оценки Успенского. Как видишь, обмен равноценный. Смена начинается сегодня в десять вечера и заканчивается в семь утра. Все это время в нашем распоряжении.

Лицо Скокова вытянулось, он не ожидал такой прыти.

– Вот это да. Сколько же это… может приносить?

Ларин пожал плечами.

– Никто не скажет, все зависит только от нас. Исходя из доступных сведений, средний, не топовый компьютер в месяц добывает двести‑триста долларов, самые мощные игровые станции вполне потянут и пятьсот по нынешнему курсу. Но мы считали электричество, самый большой расход именно на энергию. В школе за него платить не нужно. Итого, пятьсот на двадцать четыре компьютера получается двенадцать тысяч долларов, это триста шестьдесят тысяч рублей по курсу тридцать рублей за доллар. Ко всему прочему, курс биткоина постоянно растет и, если не конвертировать всю выручку в доллары, рост может быть многократным даже в течение месяца… Нормально?

У Скокова круги поплыли перед глазами.

– Нормально? Вы спрашиваете меня, нормально ли это? Да это, мать его, охрененно, как восьмое чудо света. Я… я даже не знаю, что сказать… Как это вообще вам в голову пришло? Как до такого можно додуматься? Я понимаю, что вам нужны деньги, но… честно говоря, не могу даже представить это в реальности. Пока не могу…

Ларин полистал журнал, дошел до страницы с исправленными отметками Успенского.

– Я вдруг подумал, что у нас в наличии есть куча компов, которые поставил папаша этого придурка, чтобы его сын закончил школу с золотой медалью, а потом поступил в престижный вуз. Грех этим не воспользоваться. Он думает, что имеет меня, но на самом деле это я его имею. – Глаза Ларина сузились, в них появился незнакомый Скокову жесткий блеск, который он замечал у друзей перед драками.

– Но… в конце концов кто‑то может заметить. Так ведь?

Ларин поднялся из‑за стола, подошел к окну, где встал рядом со Скоковым, нутром ощущая нервную дрожь, какая бывает перед началом очень важного дела. Наверное, примерно то же самое ощущал византийский полководец Флавий Велизарий в канун сражения с вождем варваров Тотилой, но он, Ларин, должен быть уверен в исходе битвы. Ларин взглянул на Скокова, лицо которого светилось решимостью.

– Это вряд ли, не заметят. Я неделю наблюдаю за показателями счетчиков, они расположены в техническом помещении. Для того чтобы электричество не слишком быстро крутилось, я купил пару неодимовых магнитов. Вечером поставим, утром снимем. В результате расход по счетчику за ночь будет не слишком отличаться от обычного. Главное, не забывать их снимать, потому что магниты хорошо видны.

– Как можно это не заметить, когда всё на виду. – Скоков встал со стула, подошел к стене, чтобы поправить ветку традесканции, которая слетела с деревянной планки, когда голубь задел ее крылом. – Святая голубка! – прошептал он. – Я занимался многими не вполне законными вещами, и в некоторых случаях совсем незаконными… Но чтобы такое…

– У тебя есть сомнения? Говори сразу, возможно, я что‑то не учел.

Скоков повернулся и в упор посмотрел на учителя.

– Получается, мы теперь напарники? Я не напрашиваюсь, конечно, если вы…

Ларин показал на дворника, сметающего брошенные окурки в аккуратную кучку, чтобы потом замести ее в жестяной совок с длинной ручкой, оканчивающейся круглой загогулиной.

– Видишь ли… Я хотел сделать все один, но подумал, что не справлюсь. Это ведь не улицу мести. Мне нужно поддерживать днем хотя бы видимость того, что я продолжаю заниматься репетиторством, мне придется продолжать вести уроки, проверять ваши долбаные тетради, ходить с вами на линейки, участвовать в школьных собраниях и все такое, понимаешь меня?

Скоков кивнул. «Он и половины не знает», – подумал Ларин.

– И я могу просто не справиться, не потянуть. В результате весь проект накроется. Этого не должно случиться никоим образом.

– Почему? Это так для вас важно?

Ларин вспомнил особняк Виктора и его новенький джип. Всё это, конечно, не предел мечтаний, не idea fix, не смысл его жизни. Да и вряд ли могло удовлетворить его как человека весьма далекого от мечты о золотом унитазе, но, глядя на увеличивающийся котлован рядом с хрущевкой, он думал, что в конце концов бездонная дыра поглотит их дом, семью, жизнь и все, что было ценного для него в этом мире. Поглотит без сожалений и следа, так исчезают целые здания, деревни, города, проваливаются в прошлое вместе с их обитателями, а на пустыре сначала появляется рекламный плакат, вырастает зеленый забор, внутри которого экскаваторы круглосуточно роют котлован, а после в кратчайшие сроки взмывает ввысь новая элитная многоэтажка, человеческий муравейник, в котором никто никого не знает и знать не хочет.

Проходит каких‑нибудь полгода или год, и от старых очертаний района не остается и следа. И если не хватит денег купить квартиру в новом доме, придется переехать куда‑нибудь подальше.

Он подумал, что Света и дети заслужили лучшего. Они надеются на него, молча сносят, когда он сидит и проверяет допоздна домашние задания, никто не говорит ему: пошел бы ты лучше охранником в торговый центр работать, работа не пыльная, а платят в пять раз больше.

– У меня личные причины, – ответил Ларин.

– Значит, бабло, – сказал Скоков и покачал головой. – Смотрите, Дмитрий Сергеевич. Бабло до добра не доведет. Будете сидеть на деньгах, как…

Ларин скривился, будто откусил стручок острого красного перца.

– Это ты Успенскому расскажи на перемене. Он тебя поймет. Если ты не готов, можешь идти, пока мы не увязли слишком глубоко. Сам понимаешь, затея не совсем законная, если нас поймают…

– Я с вами. Мне хочется увидеть, правильно ли я решил ту прогрессию на практике.

– Боюсь, до 2140 года мы не доживем. Хотя, кто знает. Доли пополам. Все по‑честному. Если захочешь выйти, я выкуплю твою долю. Больше никто.

Скоков задумался. Никогда раньше ему не приходилось решать столь взрослые задачи.

– Согласен. Но… почему я? С чего такая честь?

– Ты помог вернуть мне деньги за машину. Честно говоря… не знаю, что бы я делал. Только благодаря тебе Олег получит сегодня новый скейт.

– Ваш сын?

Ларин кивнул.

– Двенадцать лет. Хороший парень. Только я не слишком его балую.

– Может, и не стоит.

Ларин взглянул на Дениса и тут же отвел взгляд, чтобы тот не заметил промелькнувшее в глазах отчаяние.

– Я вообще никого не балую, с тех пор как родился, – сказал он.

– Заметно. – Скоков поднял рюкзак. – Когда мне быть? Позвоните вечером? У меня тренировка, завтра матч с одиннадцатым «А» по футболу.

– Вечером в десять я заступаю. Приходи к одиннадцати, к этому времени закончатся все секции в спортзале, буду закрывать школу.

– Хорошо. – Скоков повернул ключ, торчащий в замке, и открыл дверь класса. – Подойду в одиннадцать вечера. Если что, звоните.

Сделав шаг, он почти лоб в лоб столкнулся с завучем Надеждой Петровной. Она отшатнулась, железной хваткой схватив Дениса за рукав пиджака.

– Молодой человек! Позвольте спросить, куда вы летите? Разве меня так плохо видно?

Скоков хотел было вырвать руку, но в последний момент сообразил, что завуч вполне способна позвонить тетке на рабочий телефон, чтобы вызвать ту на профилактическую беседу. И он знал, что услышит Надежда Петровна в ответ, со всеми вытекающими последствиями. Комиссия по несовершеннолетним, органы опеки и, вполне вероятно, интернат.

Поэтому он сказал умоляющим тоном:

– Опаздываю на факультатив, Надежда Петровна, извините.

– Куда‑куда? – не поверила она своим ушам. – Скоков – на факультатив? Я думала, ты и слова такого не знаешь.

Он промолчал, решив не выдавать себя. Если сказать, обязательно проверит, какой факультатив, у какого учителя, по какому предмету.

– Ладно, иди. Только смотри под ноги, малышня вокруг, а ты несешься как кабан в посудной лавке…

– Слон же!

– Иди уже.

Она отпустила его локоть, и он тотчас исчез.

Комарова вошла в класс, оценивая царивший беспорядок, нанесенный голубем.

– Что тут у вас случилось, Дмитрий Сергеевич? Такое ощущение…

– Птица в окно влетела, – сказал он, отступая к доске. – Голубь.

– Голубь? – спросила она. – В окно?

Он кивнул.

– Проветривали помещение по физиологическим причинам. И тут…

Комарова подняла с пола томик Римана, поставила его на полку возле двери.

– Не слишком хорошая примета.

– Кому как, – ответил он на ее замечание.

Надежда Петровна прикрыла дверь. В наступившей тишине она спросила.

– Я хотела бы услышать от вас, вы правда собственной рукой исправили оценки Успенскому? Кто вас заставил это сделать? Песчинская? Или, быть может, папаша Успенский надавил? – Ее глаза пылали огнем, тонкие губы подрагивали от негодования. – Я знаю, что Вадим давал вам сто тысяч, но вы не взяли.

Ларин отступил на шаг. Он побаивался завуча, о ее принципиальности ходили легенды, ее уважали, боялись, и даже физрук, прежде чем открыть рот в учительской, обычно осматривал комнату – нет ли Комаровой поблизости.

– Надежда Петровна, его знания на самом деле оказались выше, чем я думал. По правде говоря, я специально принижал Успенского.

– Вы в своем уме, Ларин? Я понимаю, что рождение ребенка для вас сильный стресс… но не настолько же!

– В прекрасном уме, Надежда Петровна. Я просто ему завидовал. Поэтому и давал задачи с подвохом, которые заведомо не имеют решения.

Она хотела вдохнуть, но не смогла, воздух какими‑то неровными толчками вошел в нее и точно так же вышел, отчего завуч закашлялась, прикрыв рот бумажной салфеткой.

– Ларин, – сказала она. – Вы мне лжете. Вы слишком умный и слишком себя цените, чтобы дать втоптать честное имя в грязь.

– Тем не менее это так… простите, что не оправдал ваших ожиданий.

– И… – Теперь она смотрела на него как опытный врач смотрит на пациента. Или как на более опытного врача, когда оба знают диагноз, но остается один‑единственный шанс, что все это странная игра. – …И вы будете работать сторожем в ночную смену? Каждый день? Это же невозможно!

Ларин удивился, что она не ударила его по щеке.

– Надежда Петровна, если я скажу, только между нами, можно?

– Да, конечно… но…

– Мне не хватает денег. Банально и просто. Вы меня понимаете? Жена родила, а я не могу встретить ее из роддома. Мы живем в рассыпающемся доме на первом этаже, а напротив нас роют котлован для роскошного элитного жилья. Моя машина разваливается, я даже скейт ребенку не могу позволить.

– Ларин… понимаю вас, и… скорее всего, не могу дать вам совет. Все выкручиваются – уроки, консультации, репетиторство. Объясните – как? Как вы хотите заработать сторожем?

Он подошел, наклонился ближе к ее уху и что‑то прошептал.

Она повернула лицо к нему.

– Правда? Пожалуй, это я могу понять. На вас похоже, вы еще молодой и, безусловно, талантливый, поэтому написать книгу – отличная идея. Уж не знаю, как отнесется к вашей идее жена, да и не мое это дело, но, полагаю, вы с ней все обсудили. Это не меняет дело Успенского. Не знаю ваших истинных мотивов, но надеюсь, что они такие же благородные, как и те, что сподвигли вас на написание вашего произведения. Надеюсь, вы не считаете меня дурой?

– Боже упаси, Надежда Петровна.

– Тогда действуйте. И не думайте, что в связи с ночными сменами к вам будет какое‑то привилегированное отношение.

– Разумеется.

Она повернулась и пошла прочь. Несомненно, это была ее школа.

Глава 18

– Света, дорогая, привет! Ну, как ты, как малышка? – Ларин звонил жене все утро, она не снимала и не отвечала на СМС, но, после того как Комарова скрылась из виду, трубка наконец откликнулась. – Черт, я все утро звонил!

Слышно было, как по проводам, соединяясь в одну звенящую от напряжения ноту, доносятся крики только что рожденных малышей.

– Дима, – сказала она, – привет! Телефон разрядился, а я тут совсем ориентацию потеряла, дети орут, не заметила вызов. Самочувствие так себе, голова еле соображает, хотя уже получше, конечно. Не выспалась, все болит.

Он не знал, что сказать, как ее подбодрить. Олег родился, кажется, целую вечность назад, и он совершенно забыл, как именно это было. Легкое волнение шевелилось внутри груди, покалывало в животе и спускалось к ногам, делая их тяжелыми и непослушными.

– Света, я… я люблю тебя. Ты молодчина, хочу обнять, и малышку, но не пустят ведь.

– Не пустят. Я писала ночью, ты не отвечал, – ее слова звучали с укоризной, хотя и без злости.

Ларин посмотрел на стопку тетрадей перед собой, криво стоящие парты, шевелящуюся ветку растения над головой.

– Я нашел новую работу, теперь будет полегче. Обещаю.

– Работу? Неужели ты согласился пойти… к брату? – Он почувствовал в ее голосе облегчение и… надежду.

Заорал звонок на первый урок второй смены. По привычке Ларин дернулся, телефон чуть не выпрыгнул из его рук.

– Ты в школе?

– Да, заканчиваю. Когда к тебе можно заехать?

– Пускают с пяти до семи, но выходить нельзя, собери немного фруктов, йогурты, может быть, орешки, если хватит денег, миндаль. – Она помолчала. – Так что за работа, ты не ответил?

– Почти у Виктора. Но нет. Гораздо лучше.

– Лучше?! Как это понять? Почему не у Виктора? – Он услышал ее протяжный вздох. – Олег, это такой шанс для нас…

– Знаю, дорогая. Я нашел работу получше.

– Не говори ничего, – сказала она. – Боюсь, мне не понравится. Я звонила Марго, они накупили всего. Ты бы слышал, как она переживает за малышку, я сама с ней чуть ли не реву, хотя, что реветь, все же отлично. Так ведь?

– Да, все прекрасно, – сказал он.

«Я продал машину, у меня чуть не украли деньги, потом едва не убили, и, если бы не случайный прохожий, который оказался одним из самых паршивых учеников нашей школы, лежать мне сейчас в холодном продолговатом ящике из нержавеющей стали. Да, чуть не забыл, того наркомана, что спер мои деньги, мы убили, вернее, убил Денис Скоков, не специально, конечно, потом я сжег труп этого наркомана по кличке Поляк в собачьем крематории. Да‑да, том самом, где пару лет назад закончила жизнь Фрида. Кстати, отвечаю на твой вопрос, – я устроился на самую прекрасную работу в мире, – ночным сторожем в нашей чертовой школе.

Это работа мечты, я в этом уверен.

Ты еще не хочешь убить меня, милая?»

У него участилось сердцебиение, картина прошедших суток встала во всей ужасающей реальности. До этого он только мечтал, как выберется из вечной грязи и заживет по‑человечески, сделает сносной жизнь родных, которые не будут облизываться при появлении на экране телевизора рекламы горящих путевок и говорить что‑то вроде: «Там слишком жарко и душно, к тому же грязно, разве это стоит таких денег? Лучше побудем дома в Москве, здесь полно мест, куда можно сходить». Но они, естественно, никуда не ходили. В магазин по вечерам, за продуктами, иногда в близлежащий молл – развеяться, на витрины поглазеть. Если повезет, что‑то купить на распродаже.

– Я возьму Олежку, мы заедем вместе. Твои окна выходят на улицу?

– Да, палата на третьем этаже, двухместная. Я пока тут одна, так что нам хорошо, свободно. Конечно, приезжайте. Волнуюсь, как он воспримет.

– Он молодец, – сказал Дима.

– Я знаю. Все равно волнуюсь, – Света говорила тихим уставшим голосом.

– Ты слышала, что каждый день в мире рождается десять тысяч детей? И наша красавица может оказаться семимиллиардным жителем планеты. – Он прочитал об этом в Интернете, когда искал молокоотсос, Света попросила купить прибор к ее выписке.

– Да? Я не знала этого. У семимиллиардного младенца есть какие‑то льготы?

– Я думаю, ему… то есть ей, вполне хватит хороших папы и мамы, чтобы о ней позаботились.

Она помолчала. Конечно, Света думала точно так же, только вот что значит это его – «позаботились»? Он при своих умственных данных бьется словно ночная бабочка в яркое окно и не может попасть туда, на праздник жизни.

– Я тоже в этом уверена, Дима, – ответила она, сцеживая молоко в бутылочку. Скоро кормить девочку.

– Отдохни немного. Дочке привет передавай и поцелуй за нас.

– Обязательно. Жду. Люблю тебя.

– И я тебя.

Она положила трубку. Потом в телефоне пискнуло, и он увидел фотографию дочки – кажется, она чуточку повзрослела, голубые проницательные глаза смотрели на него в упор и… всё знали. Знали, где он был прошлой ночью. Без сомнения.

Дмитрий схватил стопку тетрадей, засунул ее в портфель и вышел из класса, заперев дверь.

Домой он приехал через двадцать минут. Олег уже пришел с занятий, его стоптанные кроссовки стояли у двери. Сам он сидел в комнате, что‑то записывая в толстую тетрадь с экрана компьютера.

– Привет, – сказал Дмитрий. – Уроки делаешь?

Олег кивнул.

– Привет, пап. По информатике циклы проходим, записываю алгоритм, чтобы лучше запомнить.

– Уже циклы? – Дмитрий удивился.

– На уроке нет, дополнительное занятие.

– Ясно. А на тренировку идешь?

Олег с силой нажал на карандаш, грифель, издав трескающий звук, сломался, кусочек его кольнул Дмитрия в руку.

– Пап… я же говорил… тренер. – Олег едва сдерживал себя, чтобы не броситься вон из комнаты.

– Олег. В пять едем к маме, а потом идешь на тренировку. У тебя же в семь сегодня?

– Никуда я не пойду, – он отвернулся к окну. Его плечи мелко подрагивали.

– Не просто пойдешь, еще и полетишь! – Дмитрий вынул руку из‑за спины.

Сын повернулся, на мгновение замер, он не понимал и не верил тому, что видел.

Перед собой отец держал запакованный скейт с огромными буквами «Хелло вуд».

Надпись, алеющая на пластике, заворожила его, он привстал, подошел ближе и медленно протянул руку, коснувшись пальцами, он провел ими по поверхности плотно натянутой прозрачной упаковки, затем дотронулся до мощных широких колес.

– Это же самый лучший, пап… как ты… как? – Он вдруг обхватил шею Дмитрия худыми руками, и вытягивающееся подростковое тело забилось, словно пойманная рыбка, слезы радости душили его, и он не мог больше произнести ни слова.

Дмитрий вдруг подумал, что подобных моментов больше не будет никогда, и ради этих секунд искреннего счастья, благодарных слез ребенка стоит рисковать.

– Давай, срывай пленку, настраивай аппарат, мама с сестренкой скоро ждут нас.

Олег посмотрел на него влажными глазами.

– Спасибо, пап.

Через полтора часа они стояли возле высокого забора роддома, Олег держал в руке скейт и улыбался во весь рот, заглядываясь на прохожих и демонстрируя обновку: однозначно, она стоила того, если рядом оказывался подросток, его взгляд падал на яркую доску. Света махала из окна, потом она отошла и вернулась с маленьким коконом: сквозь отсвечивающее стекло нельзя было увидеть ни лица, ни глаз ребенка, но этого и не требовалось, Дмитрий почувствовал, как заныло сердце. Это его. И он расшибется в лепешку, чтобы сделать их жизнь лучше.

– Олег, Дима! – услышал он позади знакомый голос. Это была Марго. Рядом шел Виктор, грузный, но подвижный и улыбчивый. В его движениях чувствовалась властная сила, он передвигался, как хищник в тайге – прекрасно сознавая свои преимущества. Но, как всякий умный зверь, он знал, что за любым деревом может скрываться опасность.

Они поздоровались, Виктор пожал руку как ни в чем не бывало. Марго обвила шею, поцеловала в щеку, ноздри защекотал ее свежий аромат.

– Дима, поздравляю с малышкой! О боже, как же я вам завидую! Олежка, поздравляю с сестренкой, теперь тебе будет не так скучно жить, – она говорила, смеясь и радуясь, совершенно искренне.

– Какой у тебя крутой скейт, – сказал Виктор. – Я не специалист, но недавно смотрел выступление по «Евроспорту», кубок «Ред Булл», и чемпион катался на похожем, кажется, даже буквы были те же! Сумасшедшие бабки, наверное, стоит!

Олег, прижимая скейт к груди, кивнул.

– Это и есть чемпионский «Хелло вуд». Папа подарил!

– Крутой, ждем тройной тулуп! – сказал Виктор и тоже улыбнулся. Морщинки собрались вокруг его глаз, которые оставались холодными, как промерзшая вода в озере Байкал. Ледяными.

– Дядя Витя, тулуп в фигурном катании, у нас – свитч на триста шестьдесят называется!

– Свитч, говоришь! Ну смотри. Начни с девяноста градусов, триста шестьдесят слишком много для начала, голова закружится!

– Не закружится, я привык!

Они махали в окна Свете, рядом с ним стояли такие же счастливые люди.

Виктор подошел поближе к Дмитрию. Улучив момент, пока Олег с Марго отсылали воздушные поцелуи, шепнул.

– Мне нужна помощь. Похоже, под меня здорово копают, без тебя не справлюсь. Кто‑то сливает засекреченные данные из аналитики. Кругом крысы. Бывший начальник Росфинмониторинга работает в Думе и, видимо, хочет выкинуть меня. Помоги. Прошу не из‑за денег, а потому что… – Он посмотрел на Олега, Марго, потом на окна роддома, но не закончил фразу.

Дмитрий понимал. Если Виктор все потеряет, скорее всего, его посадят, Марго останется ни с чем. Олег сильно расстроится – дядя Виктор был для него авторитетом, он часто гостил у них дома. А сейчас, когда родился еще один ребенок, их помощь, особенно в первое время, точно не будет лишней.

– Я устроился на работу в ночную смену, – сказал Дмитрий. – Мне понадобятся доступы в вашу сеть и полные права администратора.

– Неужели снова на склад? – не поверил Виктор.

– Нет, теперь в школу.

– Кем же, если не секрет?

– Сторожем.

Ответ ошеломил Виктора настолько, что он невольно попятился.

– Прости… что? Мы же вчера…

– Не обращай внимания. Так надо. Я хочу там работать сторожем и буду работать. Это никак не повлияет на наши отношения, я надеюсь.

– Конечно, это твое право… Но… зачем? Платят гроши… Я заплачу за помощь столько, что пару лет можешь вовсе не работать… не понимаю тебя, честно, – он повернулся и посмотрел на джип.

– Где твоя машина? Не вижу что‑то.

– Вольво 760 GLE, третья с краю, темно‑синяя.

– Ох и крокодил! А что с твоей случилось?

– Отвез к Мартину, подшипники стучат.

– К молдаванину? Я бы тебя в техсервис направил.

Дмитрий пропустил его слова мимо ушей.

– Сегодня у меня первый день, вернее ночь. Если хочешь, подвози доступы к полуночи в школу. Только не вздумай по телефону их передавать.

– Так ты поможешь?

– Не гарантирую, но… у меня будет много свободного времени. Я работаю каждый день, так что…

– Каждый день? Ты с ума сошел. А как уроки вести в таком состоянии?

– Вечером буду отсыпаться.

– Ну‑ну. – Виктор снова глянул на окно третьего этажа. – Посмотрим, как ты выспишься. Но, если поможешь, я перед тобой в вечном долгу.

Дмитрий похлопал его по плечу. Темные мешки под глазами брата, казалось, вот‑вот лопнут, он явно сильно нервничал, скрывая свое состояние под напускной веселостью.

Света в последний раз помахала всем, потом занавеска качнулась, силуэт жены растаял в глубине палаты.

Попрощавшись, они разъехались. Дмитрий отвез сына на тренировку, а сам поехал домой, чтобы успеть проверить тетради и подготовиться к урокам, – неизвестно, как все пойдет ночью.

К десяти вечера, когда Олег вернулся, он собрал все необходимое, пожелав сыну спокойной ночи.

– Пап, это обязательно? Тебе точно нужно туда идти? – спросил Олег, держа в руках скейт. Теперь он с ним не расставался ни на секунду.

– Да, сын, обязательно. Семь миллиардов человек…

– Что, пап? Ты что‑то сказал?

– Я сказал, семь миллиардов человек будет на Земле в этом году.

– Это хорошо или плохо?

Дмитрий подумал пару секунд и ответил:

– Кому как, Олег. Кому‑то будет хорошо, а кому‑то не очень.

Глава 19

Ларин обошел школу вокруг, проверяя, закрыты ли окна, не распивают ли на спортивной площадке спиртное (хотя ему было, по большому счету, плевать), не горят ли мусорные баки, которые поджигали ради прикола. Снаружи легче понять, во всех ли кабинетах выключен свет и не снуют ли в округе подозрительные личности.

Кабинет информатики располагался на втором этаже, его окна выходили во внутренний двор школы, и, чтобы заметить свет в окнах, нужно было обойти школу со стороны яблоневого сада, того самого, через который пролегала тропинка в близлежащий пивбар.

Он выпроводил последних учеников, потом вышел тренер по карате, арендующий спортзал с восьми до десяти вечера, – трижды в неделю тот уходил последним.

– Вы новый сторож? – спросил он. – Я Николай, занимаюсь карате с пацанами.

– Дмитрий, – они пожали друг другу руки. Ларин ощутил жесткие мозоли на его пальцах и ладони. Рукопожатие было крепким, но дружелюбным. – Да, теперь я буду сторожить школьное добро. Прежний товарищ больше…

– Ну и правильно, – сказал Николай. – Обычно в это время он уже на ногах еле стоит.

– Я пишу книгу, так что некогда пить, – сказал Ларин, подумав, что на месте Николая ответил бы: «Все вы пишете одну и ту же книгу».

– Похвально, – ответил Николай. – Никогда раньше не видел писателя, хотя читать люблю. О чем книга?

Вопрос застал Ларина врасплох. Он почесал голову, отвернулся, якобы оглядывая свои владения. В голову лезла сплошная ахинея типа «про моллюсков в условиях глубоководного обитания» или «решение корней n‑образной матрицы в условиях неопределенности».

– Пишу про… жизнь, – сказал Ларин. – Про школу.

– Интересная тема, философская. Но мне нравится больше Донцова, Акунин… или из западных, Чейз вот, кстати…

Ларин кивнул. Звякнул ключами. Пора запирать, скоро приедет Скоков, а потом и Виктор, если решится.

– А вам идет, – сказал Николай, поворачиваясь и собираясь уходить.

– Что идет? – не понял Дмитрий.

– Книгу писать. Вид у вас как у писателя, взлохмаченный, творческий. Желаю удачи. – Он снова пожал руку Ларина, зашагал к стоянке, вскоре хлопнула дверь, завелась и уехала машина.

Поднявшись по ступенькам к входной двери, Ларин зашел внутрь, запер ее на ключ. Он испытывал странное, лихорадочное чувство приближения значительного, важного события, размера и масштабов которого пока толком не осознавал.

Никогда до этого дня Ларин не оставался в школе в одиночестве. Большое четырехэтажное, абсолютно пустое здание, которое он не представлял в тишине, без перекрывающих друг друга криков, смеха, ругани, воплей, стука каблуков по мраморной лестнице, взрывов лопающейся жвачки, ударов баскетбольного мяча о пол в спортивном зале и команд Валерика – без всего этого погруженная в торжественное безмолвие школа пугала, он и подумать не мог, что у нее есть другое лицо, которое всегда молчит.

Кабинет информатики охранялся сигнализацией, она не выходила на пульт охраны полиции и отключалась в учительской простым движением тумблера. На сигнализации был периметр школы, окна первого этажа, кабинет директора, а все что выше – оставалось без охраны. Вряд ли бы кому‑то пришло в голову лезть в школьную библиотеку или класс географии.

Он вошел в темную учительскую, в шкафу переключил потайной тумблер. Нащупав в кармане неодимовые замедлители электричества, Ларин направился в дальний конец школы, открыл нужным ключом дверь, ведущую в щитовую, посветил телефоном по стенам. Обнаружив счетчик, он приладил к корпусу магниты. Медленно ползущий диск замер на месте.

Ларин улыбнулся – пока все шло как надо.

Поднявшись на второй этаж, он открыл дверь кабинета информатики. Компьютеры с плоскими экранами – один к одному, точно выровненные по линейке, стояли в четыре ряда. Чуть поодаль, на большом черном столе располагалась учительская машина, объединяющая собранные в сеть ученические компьютеры.

Изредка, так как Римма Аркадьевна, учительница информатики, практически никогда не болела, Ларин замещал предмет. Он отлично знал программу и, если бы не страсть к математике, с радостью бы вел информатику.

Закрыв жалюзи на всех окнах, Ларин принялся один за одним включать компьютеры: их экраны вспыхивали, как сверхновые звезды в полной темноте – быстро и ослепительно ярко.

Потом включил сервер, устроившись перед ним на стул.

Странно было наблюдать светящиеся мониторы без учеников. Он почему‑то вспомнил про звонок, дернулся по инерции, потом расслабился. До утра еще далеко, какой звонок.

Ожидая, пока загрузятся все машины, он достал из кармана флеш‑карту, вставил ее в слот на учительском компьютере, нажал несколько клавиш для начала установки программы майнинга, то есть добычи биткоинов.

Днем он думал, что ему придется обойти каждую машину в отдельности, чтобы установить программу, но потом вспомнил, что компьютеры школьного класса объединены в сеть, где учитель может одним движением руки установить любую программу сразу на все ученические компьютеры.

– Тут я и один справлюсь, – сказал он вслух, наблюдая за ходом установки. – Но без Дениса все равно не обойтись…

И тут же, словно в подтверждение его слов, вспыхнул экран мобильного: «Скоков».

Он поднял трубку.

– Вы на месте? – услышал он голос ученика.

– Да. Сейчас спущусь. Жди. Если подъедет мужик на джипе, сделай так, чтобы он тебя не заметил.

– Что за мужик?

– Просто не светись, если увидишь кого‑нибудь в «Ленд‑Крузере».

– Хорошо. Только быстрее, прохладно на улице.

– Иду.

На всех экранах одновременно загорелось уведомление: «Программа установлена и готова к использованию. Запустить? Да. Нет».

Ларин подвел курсор к надписи «Да» и нажал на нее стрелкой мыши. Одновременно двадцать четыре стрелки нажали слово «Да», экраны синхронно съехали вниз, вместо них появилась большая надпись:

«Биткоин – это инновационная сеть платежей и новый вид денег».

И чуть ниже, под нарисованными лицами множества людей надпись поменьше:

«Используя P2P технологию, биткоин функционирует без какого‑либо контролирующего органа или Центрального банка; обработка транзакций и эмиссия осуществляются коллективно участниками сети. Биткоин имеет открытый исходный код; его архитектура известна всему миру, никто не владеет и не контролирует биткоин, но все могут стать участниками сети. Благодаря уникальным свойствам, биткоин открывает новые горизонты возможностей, которые не предоставляла до этого ни одна платежная система».

Под надписями светилась всего одна кнопка «Быстрый старт».

Он хотел нажать ее, но остановился.

«Запустим вместе», – подумал он, спускаясь в просторный, если не сказать, огромный вестибюль первого этажа, замерший в торжественной тишине.

Эхо его шагов отражалось от стен, разлетаясь по самым темным уголкам старого здания. Ларин достал телефон из кармана джинсов.

Двадцать два ноль восемь.

Нужно не забыть отправить СМС жене и сыну. Ему вдруг вспомнилось, что его дядя, следы которого затерялись лет пятнадцать назад, во времена СССР ходил в море на рыболовецком траулере. Там, конечно, работа была адская, но позже он устроился на торговый теплоход, поставлявший отечественные «Лады» в страны Латинской Америки, где они пользовались хорошим спросом из‑за дешевизны и некоторой экзотичности. Дядю звали Жорж, иначе – Георгий, он ходил в море и отсутствовал годами, иногда и вовсе родные забывали о нем. Не было мессенджеров, социальных сетей, способных моментально оповестить весь мир о завтраках, обедах и ужинах, а также передвижениях, планах, мыслях, иногда – смерти абонента. По‑современному – юзера.

Дядя Жора исчез, не оповестив весь мир. Он пропал с концами, может быть, осел где‑нибудь на берегах Полинезии и сейчас нежится в тени кокосовой пальмы с прекрасной обнаженной туземкой в раскачивающемся гамаке…

Ларин иногда чувствовал, что тоже постепенно исчезает, растворяется, как кусок мыла в теплой воде, – незаметно, и тем незаметнее для тех, кто каждый день берет это мыло в руки, пользуется им. Поэтому он старался писать хотя бы сообщения, мелочь, но это можно сделать быстро, не заставляя человека, к которому обращаешься, мигом отвечать, отвлекаться от дел.

«Дорогая, как у вас дела, как наш цыпленочек, нужно ли вам что‑то? Пиши почаще, я скучаю. Люблю!» Отправил жене.

Вдогонку послал ей несколько фотографий «вид снизу» на роддом, на втором этаже видно ее улыбающееся лицо и маленький сверток, который она держала в руках. Девочка, кажется, как будто тоже улыбалась, хотя разглядеть это было уже невозможно, разрешение не позволяло.

«Олег, как дела? Поужинал? Долго не сиди, ложись спать, соблюдай режим, спортсменам он очень важен. Папа».

Телефон пискнул. Пришло ответное сообщение от жены.

«Дима, у нас все хорошо, я немного устала. Дочка мало спит. Кричит нечасто, но, если кричит, уши закладывает. Хочу очень спать, но не могу, скоро очередное кормление. Не знаю, как удастся поспать ночью. Надеюсь, когда выпишут, дома будет полегче. Привези мне витамины для кормящих мам и несколько детских простынок пеленать. Олег написал, ты ушел куда‑то на ночь. Смотри не загони себя работой, нам еще дочь воспитывать. Кстати, как назовем? Предлагаю Ева. Целую, Света».

Следом пришло сообщение от Олега.

«Папа, я уже сплю. Написала мама, я ответил ей, что ты дежуришь на новой работе. Ты не говорил, что это за работа, опять какой‑то склад? Спокойной ночи, Олег».

Ларин повертел телефон в руках.

«Опять какой‑то склад, – подумал он. – Вряд ли кто поймет, проще объяснить, что уходишь в море на год. Или навсегда».

Глава 20

Он вышел на школьный двор. В черном, подсвеченном большим диском полной луны небе металась стая птиц. Непонятно, что их вспугнуло, но он наблюдал такую картину не впервые. Птицы как одержимые взлетали ввысь, синхронно облетали школу, делая большой круг и захватывая несколько жилых высоток, потом возвращались назад, пикируя в молчаливом сосредоточенном напряжении. Возле южного крыла школы они словно натыкались на невидимую стену и вновь резко взмывали, их гортанные, полные тревоги крики наполняли окрестности.

– Чего это они? – услышал он голос Скокова, стоящего за калиткой. – С ума посходили?

– Понятия не имею. Может быть, весна так действует.

– Как они умудряются летать толпой и не врезаться друг в друга, особенно когда резко взлетают? Такое ощущение, что ими кто‑то управляет, поворачивая джойстик и хохоча от их вывертов.

– Не исключено, – заметил Ларин, впуская Скокова и снова запирая калитку на замок.

Внезапно луч яркого света выхватил фигуры из темноты, Ларин инстинктивно поднял руку, прикрывая глаза. На школьной стене замерли две вытянутые тени.

– Черт, – выругался Скоков. – Что за мудак светит? Надеюсь, не по нашу душу.

– По нашу, – сказал ему Ларин. – Вернее, мою. Брат приехал.

– Кто‑кто? – Лицо Скокова в резком свете выглядело мертвенно‑бледным и даже старым, Ларин на секунду представил, на кого похож он сам.

– Брат мой старший.

– А что он тут забыл? Домашнее задание привез?

– Почти. Иди в школу, там открыто. Мне нужно с ним решить кое‑что.

Скоков посмотрел на Ларина, хотел было возразить, но махнул рукой, будто отгоняя назойливых мух, и поплелся к школе. Свет фар погас, мощный мотор замолчал, в наступившей тишине хлопнула дверь.

Скоков, стоя в дверях школы, видел, как из блестящего черного джипа необъятных размеров вышел круглый человечек. Смешно переваливаясь, он направился к калитке. Наверняка он видел их вместе, и прятаться было бесполезно, даже глупо, поэтому Скоков прислонился плечом к колонне, закурив, начал пускать в небо колечки дыма. Голоса едва долетали до него, разобрать он их не мог, хотя одно слово услышал точно: «Сторож».

– Так ты теперь сторож, – сказал Виктор и протянул руку.

Ларин снова пожал ее через широкие прутья металлической калитки.

– Да, это мой офис на ближайшие пару лет, – Ларин показал подбородком на здание.

– Откроешь?

– Не могу. Над входом камера, утром могут быть вопросы. Инструкция запрещает.

– У вас стратегический объект? Не смеши…

– Не веришь? Пункт четырнадцать «Б», могу принести показать или хочешь, чтобы меня в первый же день выгнали?

– Что ты, нет, конечно.

Ларин принципиально не хотел пускать брата в школу, чтобы у того не возникла привычка думать, что сюда можно попасть в любое время дня и ночи. Учитывая ближайшие планы, такое решение казалось правильным. Камера на входе висела, только никто, конечно, не просматривал записи, если ничего не происходило. Записи хранились две недели, потом автоматически затирались новыми.

– Привез?

Виктор протянул сверток.

– Тут флешка, на ней доступы и все, что может тебе пригодиться. Лучше бы, конечно, я находился рядом с тобой, но… я так понимаю, ты будешь против.

Ларин усмехнулся.

– Я не против. Но тебе придется сидеть со мной до утра на стуле без подушечки, и так недели две подряд. А может, и месяц. Если есть желание, позади школы, в заборе разогнутые решетки прутьев, камеры на той стороне нет. Старшеклассники через ту дыру бегают в пивбар за углом.

– Черт. Пожалуй, я пас. Марго будет жаловаться, куда пропал. – Он посмотрел по сторонам.

Ларин взял сверток, положил его в карман.

– Сделаю все, что смогу. Единственный вопрос.

– Давай.

– Тот миллиард, который ты мне показывал в подвале, он – чей‑то или ничей?

– Мм. – Виктор задумался. Он не знал, как ответить на вопрос. Наверное, человек, который обладал этим миллиардом, вряд ли получит его назад. Но если не он… то кто‑то другой. Не целиком, так частями. – Можно сказать, уже ничей. А зачем тебе? Не собираешься же ты…

– Да ну. Просто подумал… что бы я делал, будь у меня столько денег. Где их хранить?

Лицо Виктора вытянулось, он взглянул на брата, но не обнаружил ни грамма стеба или, не дай бог, полоумия – Дмитрий был абсолютно серьезен.

Виктор хотел что‑то сказать, в горле запершило, он закашлялся:

– Не знаю, ты не обижайся, конечно, но сторожа миллиарды не зарабатывают… я тебе обещаю очень приличную сумму, если поможешь с этим вопросом. Не миллиард, но достаточно прилично.

Виктор хотел заплатить Дмитрию пять или десять миллионов рублей, очень хорошую сумму, превышающую двадцать средних годовых зарплат.

– Кстати. – Виктор показал рукой вперед. – А что это за парень?

Ларин обернулся и увидел Скокова, курящего на входе в школу, метрах в двадцати пяти от калитки.

– Этот… ночной уборщик на полставки. Сейчас вымоет спортзал после каратистов и пойдет домой.

– Он не будет помехой? Сам понимаешь, все секретно. Настолько, что я рискую головой.

– Через сорок минут он пойдет домой, точно не проблема. Не волнуйся, крота откопаем. Пока не представляю как, но я постараюсь.

– Уходят довольно большие объемы важных сведений. Счета, переписки, причем в расшифрованном виде.

– Буду изучать. – Ларин протянул руку. – Нужно идти, чтобы открыть ему спортзал.

– Да. – Виктор залез во внутренний карман пиджака и вынул оттуда прямоугольник яркого пластика. – Это клубная карта японского ресторана на безлимитную доставку. Заказывай что хочешь, привезут в течение часа. Ночью и того быстрее. Чтобы не думать о еде, а сосредоточиться на деле.

Ларин взял карту, повертел ее в руках.

– Теперь понятно, откуда у тебя. – Он похлопал себя по животу. – Спасибо, когда много работаешь, о еде забываешь. Потом гастрит, или что еще похуже… Попробую воспользоваться.

– Закажи у них «Сифудо Харусаме», не пожалеешь.

– Слушай. – Ларин помедлил. – Ты на меня не обижайся за то, что я… не принял твое предложение. Книга для меня сейчас важнее.

Птицы зашли на очередной круг, и Виктор наконец заметил их краем глаза.

Он поднял голову к небу, его второй подбородок, словно кусок желе, подрагивал под массивной челюстью.

– Что это за херня у вас тут летает? Хичкок какой‑то, – оглянувшись на машину, он заторопился. Вид мрачной кружащей стаи вызвал в нем не самые приятные чувства. – Я не обижаюсь. В конце концов, ты можешь и передумать. Я на это надеюсь. – Он снова взглянул в небо. Птицы ушли за высотку, редеющий хвост стаи заворачивался за дом. – Я пошел, пока они машину не обосрали. Только помыл.

Он уже отошел, когда что‑то вспомнил, обернулся и сказал:

– На мой телефон не звони. Я сам тебя набирать буду.

– Хорошо, – сказал Дмитрий. Дернув висящий на калитке замок, он направился к школе.

– Уже третью курю, что так долго? – Скоков вышел из тени колонны.

– Нужно кое‑что поискать в логах одной организации. Зато у нас бесплатная еда из японского ресторана.

Ларин посмотрел в урну, на дне которой дымилось несколько окурков.

– Достань и положи в мусорный пакет, потом выбросишь где‑нибудь подальше.

– Зачем? Я постоянно кидаю сюда окурки.

– Затем, что тебя тут быть вообще не должно.

– Ладно, как скажете. Но мне кажется, вы перебарщиваете.

– Лучше переборщить, чем десять лет шить рукавицы, не находишь?

Скоков поморщился.

– Наверное. Только не вижу связи.

– Зато я вижу. Обращай внимание на мелочи. Всегда. Кстати… тебе еще не звонили из опеки? – Они вошли в школу, Ларин запер входную дверь, для проверки толкнул ее пару раз. – Идем.

– Нет, городской отключили за неуплату, а на мобильный они вряд ли будут звонить.

– Могут заявиться неожиданно и с милицией, чтобы ты не слишком бушевал, поэтому на всякий случай – собери теплые вещи, носки и нижнее белье в спортивную сумку, пусть все время стоит в прихожей. Купи самый дешевый и маленький мобильник, вбей мой номер. Если заберут из школы, сначала привезут домой, чтобы ты собрал вещи. Могут позариться и на квартиру, тогда, конечно, дело плохо – сгноят в интернате. В любом случае пишешь мне СМС, звонить не нужно, вряд ли дадут. А дальше уже мои дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эректус (лат. Homo Erectus), или человек выпрямленный, человек прямоходящий.

Вернуться