Ульяна Черкасова
Золотые земли. Его забрал лес

© Черкасова У., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»», 2024

* * *

Слава храбрецам, что осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец.

«Обыкновенное чудо», Евгений Шварц

Что за прелесть эти сказки!

Александр Сергеевич Пушкин в письме к Л. С. Пушкину

О нечистой силе

СБОРНИК ПОВЕРИЙ, БЫЛИЧЕК И СКАЗОК МИХАИЛА БЕЛОРЕЦКОГО,

СТУДЕНТА ИМПЕРАТОРСКОГО УНИВЕРСИТЕТА НОВОГО БЕЛГРАДА

1226 Г. ОТ ЗОЛОТОГО РАССВЕТА

ВВЕДЕНИЕ

Решив заняться изучением поверий, верований и суеверий жителей Великолесья, я опирался в первую очередь на свою работу с фольклором Совинской губернии и связь между историями, которая заключается не только в повторении фольклорных мотивов, что свойственно всем сказочным сюжетам, но и в том, что они являются продолжением друг друга и напрямую связаны с историческими событиями Ратиславской империи и Рдзенскогокоролевства, которые…

От кого: граф Александр Ферзен

Откуда: Златоборская губерния, Великолесье, усадьба Курганово

Кому: Фёдору Николаевичу Афанасьеву

Куда: Новый Белград, Императорский университет

Уважаемый Фёдор Николаевич!

Ваш пишет граф Александр Ферзен, хозяин поместья Курганово, в котором провёл последний месяц ваш ученик Михаил Белорецкий.

С прискорбием сообщаю, что этот молодой человек пропал без вести, собственно это и стало поводом написать вам.

Возможно, вы слышали о нападениях диких животных в Великолесье. В наших краях волки стали настоящей напастью. Судя по всему, Михаил пал их жертвой. Несмотря на мои предупреждения, он пренебрег осторожностью и не раз отправлялся гулять в одиночку по лесу и просёлочным дорогам. Неделю назад он пропал, и после долгих поисков по всей округе мы нашли только его сумку с вещами.

Всю одежду и личные вещи, а также черновик научной работы отправляю Вам, так как адрес родственников Михаила, увы, неизвестен. Ваш ученик лишь мельком упоминал, что он родом откуда-то из провинции в Рдзении.

Прошу от моего имени передать соболезнования родственникам Михаила. Если однажды его останки будут найдены, обещаю достойно их захоронить или переправить родственникам юноши, когда они того пожелают.

С уважением,

Граф Александр Ферзен

Уважаемый Фёдор Николаевич!

Вы не знаете меня и вряд ли когда-либо слышали моё имя. Если всё пошло как задумано, то Вы найдёте моё письмо сразу под письмом графа.

Меня зовут Клара Остерман, я дочь доктора Густава Остермана, который служит у графа, что прислал Вам пакет от Мишеля. Скажу сразу: ни граф, ни отец не подозревают о моём письме. Я подложила его тайно перед самым отправлением вместе с другими бумагами. Потому что многое, о чём Вы узнаете из писем, должно остаться тайной ради моей безопасности, ради Мишеля и всех, кто сейчас здесь со мной в Великолесье и в нашем несчастном проклятом Курганово.

Я бы ни за что не решилась отправить письма Мишеля Вам, да и любому другому человеку, но, перечитав несколько раз его дневники и письма, поняла, что обязана рискнуть и безопасностью, и честью своей семьи, и всем остальным. Ради справедливости.

Вы уже, наверное, поняли из письма графа, что с Мишелем случилось нечто ужасное. Мне не у кого просить помощи, Фёдор Николаевич. Я здесь совсем одна, в окружении страшных, опасных, жестоких людей. Всё, о чём я мечтаю, – спасти Мишеля, но не уверена, что это до сих пор возможно. Мне не хочется даже думать, что с ним случилось. Говорят, его забрал лес. Но мне не хочется в это верить.

Граф считает, что отправил Вам только отрывки научной работы Мишеля. Он пытался найти его дневник и письма, чтобы, как я подозреваю, уничтожить, но я вовремя всё спрятала. Мне страшно оставлять их в усадьбе, где рано или поздно их найдут. Граф уничтожит всё.

Пожалуйста, умоляю, прочитайте всё, что в этих записях. И, если сможете, приезжайте скорее в Великолесье, к нам, в Курганово. Возможно, ещё не поздно для Мишеля и для меня. Возможно, нас всех ещё можно спасти.

Молюсь Константину и пресветлой Лаодике, чтобы мои письма дошли до Вас в целости и сохранности и всем стала известна правда об ужасах, что происходят в Великолесье. Прошу, приезжайте, как только получите это письмо.

С надеждой,

Клара Остерман

Из дневниковых записей Михаила Белорецкого

12 студня 1225 года

Я снова видел её! Руки трясутся. Всё запачкал чернилами

Merde![1]

Merde

Это была она, чтобы бесы её побрали… или она и есть бес? Аберу-Окиа в обличье женщины…

Merde

Наконец-то могу твёрдо держать перо в руках. Расскажу всё по порядку. Так мне самому станет легче, и в голове прояснится.

Ещё на рассвете мы выехали из Орехово, этого маленького, ничем не примечательного городишки на тракте от Златоборска к Ниженску. Не помню ничего, кроме тумана, и весь город остался в памяти таким же: серым, невзрачным, грязным; люди в нём под стать.

Я не выспался и всё утро дремал в карете или, по крайней мере, пытался задремать. Трясло ужасно. Меня то и дело выдёргивало из сна, когда мы подпрыгивали на кочках. Юная барышня с матушкой, ехавшие с нами от самого Златоборска, ещё и пищали, точно мыши, отчего у меня разболелась голова. Они, к счастью, скоро вышли где-то по дороге к Мирной.

Я остался наедине с пожилым господином с настолько белоснежной аккуратно подстриженной бородой, что едва удержался, чтобы не спросить о цирюльнике, к которому он ходит в такой глуши. Но, если подумать, бороды у меня нет, волосы кудрявые, поэтому я вполне могу потерпеть до возвращения в Новый Белград.

В общем, это было ничем не примечательное утро.

У меня трещала голова. Карета тряслась на ухабах. Грязь летела во все стороны, а осеннее, пронзительно холодное солнце резало глаза каждый раз, когда пытался посмотреть в окно. А я всё равно, стирая слёзы, то и дело выглядывал из-за выцветшей шторки и сквозь заляпанное, забрызганное, мутное стекло смотрел на золотисто-жёлтые, горевшие, точно солнце, осенние поля и мечтал скорее выбраться из дребезжавшей кареты, ступить ногами на твёрдую землю и вдохнуть полной грудью бодрящий ледяной воздух, звеневший первыми заморозками и хрустевший, словно лёд, под колёсами нашей кареты.

В какой-то момент подул ветер, поднял пыль с дороги и снег с замёрзшей воды в канавах, сорвал жёлтую листву с деревьев и унёс это всё в поля.

А там, среди золотой пурги из света, снега и рыжей, точно огонь, травы появилась

Она

Помню, как застыл с раскрытым ртом, не веря своим глазам. Мираж. Видение. Проклятие. Морок!

А в следующий миг нашу карету тряхнуло, и я ударился лбом о соседнюю лавку.

Всё перевернулось.

Merde

Merde

Это всё она, не иначе. Видит Создатель, в этом виновата она… Аберу-Окиа во плоти.

Не помню ничего. В глазах вспыхнул сноп искр. Кажется, я даже потерял сознание.

Пришёл в себя уже сидя на обочине дороги, прямо на траве, прислонённый спиной к берёзе. В нос мне тыкали нюхательные соли, а мой сосед с восхитительной бородой повторял с сильным лойтурским акцентом:

– Ви вь порьядке? Молодой чельовек, ви в порьядке?

Ответить не было сил. Я попытался отмахнуться от нюхательных солей, но лойтурец не отстал от меня, пока я не согласился посчитать, сколько у него пальцев на руке.

– Клянусь, их должно быть пять, – сказал я. – Но сейчас чётко вижу семь.

Лойтурец поцокал языком.

– Плохь, плохь, – прокудахтал он обеспокоенно. – Вамь надобно лежать.

Я и вправду всё пытался подняться, а лойтурец усаживал меня обратно. Но я должен был найти…

Её

Но её, конечно, уже и след простыл.

Я почти поверил, что она – сон. Видение. Горячечный бред.

Карета наша поломалась, и кучер ничего не смог с этим поделать. Он предложил нам с лойтурцем подождать, пока кто-нибудь проедет, или дойти пешком до ближайшей усадьбы или деревни.

У меня так кружилась голова, что я не особенно вникал в смысл происходящего.

Всё, что я видел, – она.

Наверное, прав был доктор Вальчак. Тогда, ещё одиннадцать лет назад, я слишком сильно ударился головой. И ещё горячка. И пережитый ужас. Матушка, конечно же, не хотела в это верить. Ещё бы, единственный сын, и тот душевнобольной.

Но… но как ещё можно было объяснить то, чему я стал свидетелем у Бездонного озера? Откуда ещё могла явиться она, как не из бредовых горячечных видений? Наверное, остальным было легче поверить в это, чем в мой рассказ.

– Мольодой человекь, – позвал меня лойтурец. Мне очень нравится его акцент, не могу удержаться от того, чтобы не попытаться отразить это на письме. – Ви замерзать. Прошу, сядьте в карету.

Я приподнял голову с постеленной шинели нашего извозчика (верно, он когда-то служил или получил эту шинель в подарок от бывшего солдата).

– И как вы это себе представляете, любезный? – В мои намерения не входило показаться грубым, я вообще не приемлю вульгарность и mauvais ton[2] в любом проявлении. Только бумага терпит мои ругательства, да и те только когда я вспоминаю её. Epistola non erubescit[3].

Очень хочется верить, что я не оскорбил своего нового знакомого, но он выглядел смущённым: карета, в которой он предложил мне отдохнуть, так накренилась, что присесть или тем более прилечь в ней было никак невозможно.

– Ви правь, – сказал лойтурец.

Он отряхнул свой дорожный сюртук и протянул мне руку.

– Доктор Густав Остерман, – представился он.

– Ох, прошу прощения… князь Михал Белорецкий.

Поспешно подскочив с шинели, я едва не упал: так сильно закружилась голова. Доктор подхватил меня и помог удержаться.

– Осторьёжно, молодьой чельовек, – обеспокоенно произнёс он. – Осторьёжно. У вас сильный ударь.

У меня получилось лишь глупо выдавить улыбку, пожимая его руку. Так, держась друг за друга (если быть честнее, то я держался за доктора, чтобы не упасть), я постоял некоторое время, пока не почувствовал себя лучше.

Вдвоём мы наконец вернулись к дороге. Распряжённые лошади паслись здесь же, щипля пожелтевшую, заиндевевшую траву без особого аппетита. При нашем приближении мышастая подняла голову, фыркнула, приветствуя, и из её ноздрей вылетели клубы пара. А я, всё ещё слегка пошатываясь, уставился в огромные лошадиные глаза, увидев в них и отражение себя, и золотое поле за своей спиной… и её.

Но когда обернулся, позади оказалось только поле. Только чернеющий вдали лес. А я смотрел на него потерянно, жалобно, не веря, что она вновь исчезла. Что она так и осталась видением.

Доктор, верно, принял моё состояние за последствия удара. Ох, если бы он знал, как давно я страдаю от этого недуга! И что он определённо точно неизлечим.

– Вы в порьядке? – обеспокоенно повторил он.

– Да, – ответил я, пытаясь стряхнуть морок.

– Не смотри, господин, на лес, – вдруг раздался с дороги голос.

Это был наш извозчик – немолодой (а может, и молодой. Ратиславские кметы от тяжёлой жизни и в двадцать лет выглядят как старики) бородатый мужик. А уж эти их бороды и вовсе кошмар и mauvais goût[4].

– Почему?

– Он всякое кажет, – пожал плечами мужик. – То чего боишься, то чего желаешь. А всё дурно. Голову морочит. В наших краях говорят: не смотри на лес, а то заберёт. Лесная Княжна придёт ищщо. – Он очень забавно протянул это «ищщо».

Пусть звучало это смешно и суеверно (а это моя работа – собирать суеверия), от его слов меня пробрал озноб. Даже если это бред, в который верят все деревенские что в Рдзении, что в Ратиславии, что даже в самой Лойтурии, это показалось слишком близким, слишком знакомым. Это было именно то, что я искал в своих странствиях.

Мне стало любопытно, кто такая Лесная Княжна, но извозчик заюлил.

– Да ходит-бродит тут… творит всякое, вытворяет…

– Это поэтому, – я оглядел опрокинутую карету, – нашу карету так перевернуло? Лес или эта ваша Лесная Княжна тебе голову заморочили, когда надо было вперёд смотреть?

– Так дороги, господин, – развёл руками извозчик. – Ты посмотри только, какие дороги.

– Да, но…

Снова и снова мой взгляд возвращался к полям, окружавшим дорогу с обеих сторон. Извозчик, кажется, следил за мной.

– Мне показалось… там… я почти уверен…

Мужик вдруг как-то смущённо кашлянул.

– Многим она порой мерещится, господин, – проговорил он достаточно неразборчиво, и я не уверен, что он сказал именно это, поэтому тут привожу его слова, как сам услышал. Когда же я переспросил, извозчик отмахнулся и отвёл глаза.

– Говорю, места у нас болотистые: реки, озёра, леса, топи сплошные. Мерещится всякое людям. Нечего в лес смотреть. От леса ждать только морока.

Тут во мне соединились сразу два моих интереса: личный и научный. А один к тому же ещё и замешан на «горячечных видениях» другого.

Поэтому я полез в сумку, достал бумагу, перо, сел на землю и немедля, боясь позабыть, записал это: «от леса ждать только морока».

– А что это вы писать, мольодой человьек? – склонившись надо мной, полюбопытствовал доктор.

Я поднял голову и поймал его полный искреннего интереса взгляд настоящего исследователя. Извозчик тоже косился на меня, но скорее с недоверием.

– Понимаете, – прокашлялся я смущённо, – это моя работа: изучать народные сказания, поговорки, поверья. Я собираю народный фольклор народов империи.

– О, как интересно! А зачем это нужно?

– Для изучения.

– Это я понимаю, – серьёзно согласился доктор, приглаживая бороду, – но для какой цели это служит? Что вы надеетесь получать?

– Фольклор, – растерянно ответил я.

Раньше меня никто никогда не спрашивал, зачем я этим занимаюсь. Родители просто называют это блажью, придурью и напрасной тратой времени, а однокурсники или профессора в университете, напротив, поддерживают и целиком и полностью принимают. У меня, конечно, случалась пара неловких бесед со всякими девицами на балах или, что ещё хуже, их матерями, но я не видел даже смысла им что-либо рассказывать. Они бы всё равно не поняли.

Но этим двоим (в основном доктору, конечно) я попытался объяснить:

– Мы… я и мои коллеги из университета ездим по деревням и собираем и записываем сказки, поговорки, былички, всякие поверья, потом составляем сборники, и… – Под взглядом доктора с каждым следующим словом мне всё слабее верилось, что был какой-либо смысл во всей нашей деятельности. – …Мы выпускаем брошюры, которые изучают другие фольклористы…

– И… всё? – Доктор едва приподнял бровь, но от этого мне стало совсем неловко.

– Всё, – поражённо признал я. – Это… это культура народов империи. Её надо сохранить.

– Безусловно, – сухо согласился доктор.

Пожалуй, не стоило ожидать, что человек науки куда более полезной – медицины – оценит мои потуги в науке, что не приносила никакой очевидной пользы человечеству.

Но я вдруг набрался смелости и, всё так же сидя на земле, разразился такой речью, какой сам от себя не ожидал. Она мне до сих пор так сильно нравится, что постараюсь, насколько помню, записать её сюда:

– Фольклор, доктор, безусловно, не спасёт ничью жизнь. Он не вылечит тиф и корь, не остановит холеру. Сказки, песни, всякие прибаутки могут показаться ерундой и чепухой для таких учёных людей, как вы, да и кметам, пожалуй, тоже бесполезным занятием видится бродить по деревням и записывать их байки. Только сказки и песни, которые, по вашему разумению, совершенная чепуха, дарят вдохновение. Они воодушевляют больных и скорбящих, помогают выразить горе и радость. Сказки помогают ребёнку, что мучается от болезни, заснуть, а неизлечимо больному найти утешение. Вы видели древние дворцы Благословенных островов? Они настоящее сокровище прошлого, что сохранилось до наших времён. Древние троутосцы строили эти дворцы для себя, не задумываясь, насколько великим даром они станут для будущих поколений, но мы, современные люди, дорожим ими как памятником архитектуры. Великие учёные со всего света приезжают, чтобы изучить эти прекрасные строения. Сказки, песни, прибаутки – всё то, что передают из уст в уста простые деревенские люди, – это такое же сокровище, что дошло до наших времён сквозь века от наших предков. Только оно не выковано из металла, не сложено из камня. Оно создано словом и потому ещё более хрупкое и ещё сильнее нуждается в защите. И мы, студенты и выпускники Императорского университета, посвятили свою жизнь этой цели: сохранить наследие наших предков для будущих поколений. Вот.

С этими словами я так решительно закрыл чернильницу, что едва не пролил всё. Пока отряхивал дневник и убирал вещи обратно в сумку, доктор молчал, а я боялся посмотреть ему в лицо. Вдруг стало невыносимо стыдно за мою тираду. Я, наверное, выглядел со стороны невероятным гордецом и дураком.

Когда же, наконец, мы встретились глазами, доктор Остерман добродушно улыбался, топорща свою идеальную бороду.

– Дорогой Михаэль, – произнёс он тепло, – я не осмелиться спорить с кем-либо, кто говорить о своём деле с такой любовью. – Он вдруг поднял руку с вытянутым указательным пальцем и добавил: – Я знать, с кем вас познакомить. Настасья Васильевна любит нас пугать. О, почти каждый вечер мы собираться у камина в гобеленной гостиной и слушать её ж-жюткий сказка. И моя Клара. Это моя дочь – Клара. Она полюбить вас сильно-сильно за ваши истории и не оставить в покое, пока вы не рассказать ей всё. Моя Клара – сирота. Ей так одинок. Друзей здесь, в глушь совсем неть. Она прочитать уже все книги в библиотеке графа, и ей сталь скучно.

– Графа? – Я так растерялся от его длинной речи, что смог спросить только об этом.

– О, я, я. Граф. Александр Николаевич. Вы должны остановиться у него. Где вы остановиться? Неважно. Забудьте эти ужасный провинциальный гостиниц. Клопы! Мыши! Кошмарь! Граф обожать таких людей, как вы: образованные, умные, честные юношь. Идёмте.

Он вдруг сорвался с места, кинулся к карете и велел извозчику снять его саквояж.

– Мы идём немедленно! – воскликнул доктор. – Ждать туть можно до смерть. Лучше ходить. Полезно для здоровье.

Сказав это, он запнулся, посмотрел на меня обеспокоенно.

– Хотя… вам ходить с ваш состояний…

– Я в порядке! – возразил я, закидывая сумку на плечо. – Голова уже совсем прошла. – Я бессовестно соврал, но оставаться на дороге дольше хотелось куда меньше. Что, если я снова её увижу?

Стоило оглянуться на поле, и меня стали терзать сомнения: не потому ли появилось видение, что я ударился головой? Что случилось первым: видение или удар?

Мы распрощались с извозчиком, тот пообещал заехать в поместье графа, как только сможет починить карету, и завезти наши вещи. До сих пор, кстати, не завёз. Пошли мы налегке: я с заплечной сумкой со своим дневником, доктор с саквояжем, который казался куда увесистее, но этот высокий лойтурец нёс его так легко, точно там лежала пара листов бумаги.

– Вы не пожалеть, что погостить у графа. Курганово самый богатый, самый красивый усадьба во всей империи.

– Далеко она?

– Час… полтора? – прикинул доктор, щурясь на солнце. – Если вы усталь, или голова кружиться, нужно присесть.

– Нет, я в порядке.

Но на первом же перекрёстке я с лёгкой тоской оглянулся на дорогу, уходившую в сторону. На повороте там стоит большой серый камень, обросший со всех сторон мхом.

– А это?..

– Камушекь, – очень смешно произнеся ратиславское слово, ответил доктор.

– Просто камушек? – слегка улыбнулся я. – По-моему, так целый камеще.

Надо признать, мне как рдзенцу тоже очень нравятся эти увлекательные формы ратиславских словечек. Они звучат чудно, некоторые даже красиво, несмотря на то что в целом ратиславский язык груб, неповоротлив и уродлив. Но чем дольше живу в Белграде, чем дольше путешествую, тем сильнее проникаюсь их культурой. Даже дневник и тот стало легче вести на ратиславском, чем на рдзенском. Если прежде я делал это ради упражнения в письме, то теперь выбираю ратиславский язык не задумываясь. Так даже удобнее на случай, если со мной что-то случится и мои записи понадобятся для работы кому-нибудь в университете.

– Неть-неть, – замотал головой доктор. – Камушекь это название поместья. Там живуть… провинциальные люди.

Я заметил, как доктор уже не в первый раз использовал это слово, явно вкладывая в него уничижительный смысл. Несмотря на то что я и сам не испытываю симпатии к грязным тёмным ратиславским кметам и их таким же грязным и неучёным господам, слышать эти слова от ухоженного доктора было одновременно неприятно и печально. Но, пожалуй, человеку науки и должно быть невыносимо зарывать свой талант в глуши на болотах посреди Великолесья.

– Отчего же «Камушек»? Есть какая-то история об этом камне?

Минуя перекрёсток, я оглянулся, пытаясь приметить что-либо необычное в камне – узор или надпись, – но ничего не заметил.

– Спросить мою Клару, – посоветовал доктор. – Она любит всякие истории, особенно страшные. И дружить с сыном хозяина этой усадьба. Неприятный молодой человекь. Я лучше рассказать о Курганово. Поверьте, во всей империи вы не найти поместье лучше. Граф сотворил чудо. Чудо! Двадцать лет назад тут был пустырь. Болото. Дикие места! Призраки бегать, летать туда-сюда, туда-сюда. – Доктор взмахнул свободной от саквояжа рукой, показывая, как призраки летали по болотам. – Порхать словно птички, мучить бедный кметы. А потом – оп! – и пришёль граф. Он быстро навёл порядок. Даже императорь к нам приезжать. Он так благодарил граф, так хвалил.

– Император? – поразился я. – Здесь?

– Да-да, император, – с гордостью закивал доктор. – К нам порой приезжать важные люди, вот, даже учёный, как ви, мольодой чельовек. Почему вы приезжать именно в Великолесье? В наших краях много страшных сказок…

Мы шли легко, быстро. К счастью, ни у меня, ни у доктора вещей с собой почти не оказалось. Доктор отлучался из поместья ненадолго, а у меня, стыдно признаться, ничего кроме ночной рубашки да пары сменных сорочек и нет. Переживаю, что буду делать, если вдруг ударят морозы и выпадет снег. В Новом Белграде не так уж нужна крепкая обувь. От здания университета я далеко и не уходил, а если была сильная необходимость, одалживал обувь у Лёши. Но в ратиславской провинции дороги – грязь и навоз. По ним лошадям пройти нелегко, не то что человеку.

И вот, пройдя почти два часа по разбитой просёлочной дороге, я был совершенно поражён неожиданно открывшимся мне видом на усадьбу.

С соседнего берега показались грандиозные постройки, и пристань, самая настоящая каменная пристань, аккуратные башенки храма и колокольни, и белые беседки, и большие кованые ворота с, очевидно, гербом графа. Это были дубовые ветви, в которых запутались мотыльки. Символика для геральдики настолько редкая, что я пообещал себе вернуться попозже и зарисовать. Оставлю место.

Бабочки в геральдике, надо сказать, символизируют бессмертие, непостоянство красоты и душу, что стремится в высоту, а дуб же, несмотря на свои традиционные значения, к тому же ещё и древо, неизменно связанное со смертью и загробным миром. О дубе, кстати, я бы сам не догадался. Это мне подсказала Настасья Васильевна.

– Добро пожаловать в Курганово, – с такой гордостью, точно усадьба принадлежала ему, произнёс доктор. – Уверен, вы влюбиться в наши края. Граф невероятный человек. Extraordinär[5].

Подозреваю, он сказал это не на ратиславском, потому что не мог произнести. Честно признаюсь, мне и самому часто нелегко до сих пор выговорить что-нибудь такое.

Оказавшись в Курганово, я скоро понял, о чём говорил доктор, почему так восхищался графом.

Мы перешли реку по грандиозному каменному мосту со статуями русалок. Не представляю, какое состояние у графа, если он может позволить себе построить мост, какой можно было бы увидеть в центре Нового Белграда. Дальше к усадьбе ведёт липовая аллея, а сам хозяйский дом ничуть не уступает столичным дворцам и, помимо всего, построен по лойтурскому образцу, а под крышей его (в одной из башенок крыша стеклянная) – даже не верится – настоящая обсерватория. Впрочем, фамилия графа – Ферзен – наводит на мысль, что предки его происходят из какого-нибудь знатного лойтурского рода, что пару веков назад, по-видимому, искал удачи в Ратиславии после Обледенения Холодной горы.

За пару часов обувь моя бессовестно промокла, поэтому, когда я оказался на пороге усадьбы, вокруг меня растеклась лужа, а ботинки так отвратительно захлюпали, что звук походил на поросячье хрюканье.

Нас встретила дочь доктора. Она появилась словно из ниоткуда, кинулась отцу навстречу. Юная, совсем ещё дитя, девушка летела легко, точно птичка, и голубые ленты в каштановых волосах развевались за ней хвостом.

Она вдруг заметила меня, застыла – всё так же изумлённо, напуганно, словно птаха, впервые вылетевшая из гнезда, и детское милое выражение лица тут же смылось, она встала ровно, сцепила пальцы рук, поджала губы, в общем сделалась очень серьёзной.

– Клара, – улыбнулся доктор, – познакомься с Микаэль Белорецкий, мой новый друг. Он приехал к нам в Великолесье изучать фольклор.

Клара грациозно, со всей старательностью провинциальной барышни, что пытается подражать столичным модницам, сделала реверанс. Я так же официально поклонился и поцеловал её руку. Ах, как она засмущалась, маска строгости быстро с неё слетела.

Клара спросила меня о фольклоре, поэтому пришлось объяснить, чем я занимаюсь:

– Я собираю сказки, легенды, мифы и песни. Пишу научную работу по фольклору Ратиславской империи.

Её большие голубые глаза стали точно блюдца.

– Про лесную нечисть?

Стоит отметить, её произношение значительно лучше, чем у отца. Очевидно, девушка выросла уже в Ратиславии.

– Про лесную нечисть тоже, – подтвердил я, не в силах сдержать улыбки. – И про речную, и про полевую, и про домовую.

После мы с ней много чего ещё обсудили. Чем больше я рассказываю этой чудесной девушке о своей работе, тем ярче загораются её глаза. Ох, какое же это удовольствие – видеть, что моё дело интересно другим. Возможно, она станет моей добровольной помощницей в этой работе. Ходить одному по незнакомым деревням скучно, да и местные жители лучше могут знать, к кому обратиться.

Она расспрашивает обо всём с такой же жадностью, что я видел у других своих однокурсников. В этот огонь нельзя не влюбиться, так он зажигает сердца.

Сразу при встрече Клара попросила рассказать о нечистой силе, и я пообещал рассказать всё, что знаю, если только она пожелает.

– Пожелаю! – горячо воскликнула Клара. – Когда?

– Клара, – вздохнул доктор, – Микаэль после долгой дороги из столицы. Ты только взгляни, как он продрогнуть и промокнуть. Ему нужен отдых.

– И горячий обед, – раздался голос от лестницы.

Я оглянулся и потерял дар речи. Пожалуй, я не посмею описать всех чувств своих в письме Лёше, хотя обещал ему рассказывать обо всём, что увижу, и особенно о красивых женщинах. Но он точно высмеет меня и скажет, что я совсем закопался в своих книгах и не вижу девиц – столичных, модных, нарядных девиц, – раз так отреагировал на неё.

Но дело не в одежде. И не в облике. В глазах: тёмных, спокойных, манящих. В полных губах, изогнутых в насмешливой высокомерной улыбке. Не жеманной, не горделивой, как у тех же столичных барышень. Строгое тёмное платье, декольте, целомудренно прикрытое белым платком, но в лице, в походке было нечто дикое, опасное, точно у лесного зверя.

– Настасья Васильевна, – доктор легко поклонился, – рад видеть в добрьём здравии.

– И я рада, что вы вернулись, Густав Карлович. – Она окинула доктора мимолётным взглядом и снова обратилась ко мне: – А вы, значит, Михаил?

– Михаил Андреевич Белорецкий, – представился я на ратиславский манер. – Студент Белградского Императорского университета.

– Не разболеться бы вам, Михаил Андреевич, – она ступала, покачивая пышной юбкой. – В наших краях, на болотах, легко подхватить опасную хворь. Местные мужчины носят сапоги до самых колен, а вы в таких лёгких ботинках. Здесь, увы, нет мостовых, как в Новом Белграде.

Невольно мой взгляд упал на совершенно промокшие разбитые ботинки, купленные два года назад на стипендию. Я тогда ещё потом месяц, до следующей стипендии, обедал и ужинал только в гостях у Лёши.

– Да я как-то… не знал… не думал…

Не мог же я признаться, что у меня просто не было денег на другую обувь.

– У вас с графом должен быть один размер. Думаю, у него найдётся что-нибудь подходящее. Идёмте, идёмте скорее к огню. Вам нужно согреться.

Меня окружили слуги (точнее, рабы, ибо ратиславские дворяне не платят своим слугам, если только не иностранцам, а держат их всех в рабстве. Мне до сих пор нелегко привыкнуть к этому дикому явлению, поэтому порой называю крепостных слугами), Клара и графиня. Все вместе они согрели меня у огня, накормили вкусным, по-ратиславски плотным обедом и завалили вопросами.

Хозяйский дом я успел осмотреть лишь мельком. Всё здесь обставлено с большим вкусом, и, хотя зданию не больше двух десятков лет, в убранстве чувствуется, что род графа Ферзена древний. Здесь немало портретов его предков, личных вещей, очевидно перевезённых из предыдущего дома. Так же я, будучи сыном своего отца, не смог не отметить обширную коллекцию оружия. Мне сказали, что граф большой поклонник охоты и меткий стрелок.

А после до самого ужина меня оставили обживаться в гостевой, где я и успел записать в дневник всё, что произошло за минувший день. Скоро должен прийти доктор и позвать к ужину, на котором меня обещали представить графу.

Оставшееся пишу вечером, в гобеленной гостиной у камина. Как и рассказывал доктор, здесь собираются все домочадцы по вечерам после ужина.

Итак, я познакомился со всеми обитателями усадьбы, кроме слуг.

Помимо доктора, Клары и Настасьи Васильевны, супруги графа, есть и ещё сам граф Александр Николаевич Ферзен, и это человек, от которого я бы предпочёл держаться подальше при других обстоятельствах. Но, пожалуй, только человек его склада мог на пустыре за пару десятилетий построить такую усадьбу, как Курганово.

Доктор предупредил меня перед ужином, чтобы я не заговаривал с графом первым, не спорил с ним и во всём соглашался. Не то чтобы я собирался вступать в конфронтацию с хозяином, который проявил такое гостеприимство по отношению к незнакомому человеку, но это всё же показалось странным и заранее насторожило, даже настроило против.

Граф произвёл неизгладимое впечатление с первого взгляда. Он вошёл в столовую, когда все уже сидели (и опоздал к ужину на полчаса, но без него никто не посмел притронуться к еде. Впервые вижу, чтобы хозяин заставлял своих гостей ждать, да ещё и дал чёткое указание без него не начинать). Со мной он даже не поздоровался (а доктор велел мне не заговаривать первым).

Широким, чеканным шагом, который наводит на мысли о службе в армии, граф прошёл к своему месту, молча, не глядя ни на кого из нас, сел за стол и махнул слуге, чтобы тот положил ему первое блюдо. Всё это время мы, остальные собравшиеся, стояли, точно солдаты на смотре у генерала, вытянувшись по струнке.

И только когда граф прожевал первый кусочек и отпил вина из поданного бокала, он вспомнил о нас и сухо кивнул.

Настасья Васильевна, сидевшая напротив графа, первой опустилась, за ней робко присели мы. Я пребывал в таком удивлении, что, прежде чем сесть, долго крутил головой, наблюдая за остальными.

Это был самый странный ужин в моей жизни. Отец вдруг показался самым радушным и общительным человеком в мире, потому что в отличие от графа он хотя бы умел притворяться приветливым хозяином и добрым семьянином. Что-что, а произвести хорошее впечатление Анджей Белорецкий умеет. Это для домашних он самодур, тиран и деспот, а для соседей и тем более столичных гостей чудеснейший, душевнейший человек. Холера, я начал раздражаться от одной только мысли о нём.

Вернусь к описанию ужина.

Граф заметил меня только после третьей смены блюд.

– Вы, значит, тот самый студент? – спросил он без всякого приветствия.

Я представился на ратиславский манер (уточняю, потому что после граф весьма странно отреагировал на моё имя).

Разговор постепенно ожил, в основном благодаря Настасье Васильевне.

Ох, если бы я мог словами описать, какая она, но это, кажется, не смогут передать ни перо, ни бумага.

– Вы же, Мишель, студент Императорского университета в Новом Белграде? – уточнила она. Чёрно-синие, как сливы, глаза сверкали.

– Да, – сказал я. И, собственно, это всё, что я мог при ней произнести поначалу. Я почти не говорил, кивал больше. К счастью, все списали это на усталость.

– И вы приехали к нам в Великолесье, чтобы записывать поверья бедных кметов?

Настасья Васильевна повторяла уже известную ей историю, чтобы хоть как-то поддержать неловкую беседу с графом. Как же это благородно с её стороны.

– Да.

Александр Николаевич налил мне какой-то чудеснейшей, но очень крепкой наливки, от которой я долго не мог дышать, зато сразу согрелся и стал болтливее.

Граф закончил с блюдом, тоже выпил настойки и резко переменился в поведении, на губах его заиграла лёгкая благодушная улыбка, и даже тон изменился на великодушно-ободряющий.

– Настасья, душенька, ну зачем пытаешь мальчика? Видишь, он совсем измучился в дороге.

– Нет-нет, – замотал я головой. – Я… всё…

Мне было очень стыдно пить наливку этого человека, греться у его камина, укутанному в его же плед и пряча ноги в его же тапочках, и так бессовестно засматриваться на его же жену. Но видит Создатель, от неё невозможно оторвать глаз. И если пару минут назад я буквально ненавидел графа, так сильно он напомнил мне отца, то он, точно назло, чтобы мне стало ещё совестливее, совершенно переменился, велел сесть поближе, налил ещё настойки и стал предлагать то мидии, то пироги, то салаты и всё это сам, без помощи слуг класть на мою тарелку.

– Вы, студенты, вечно голодные. Настасья Васильевна сказала, у вас потерялись вещи в пути? Я одолжу свою обувь на время и велю сделать новую пару по вашему размеру. Нет-нет, это подарок, прошу, не спорьте. Вы мой гость.

Как мог человек, показавшийся столь неприятным высокомерным деспотом, вдруг превратиться в столь доброжелательного и щедрого друга? Совершенно не понимаю поведение графа.

Помня наставление доктора и опасаясь, что граф снова станет прежним, я старался не заговаривать с ним сам, а только отвечать. Кажется, он действительно похож на моего отца тем, что остаётся добрым, только пока всё идёт так, как он желает.

Закончился ужин, и мы перебрались в гобеленную гостиную. Граф вместе с доктором сел играть в карты, Клара взялась за рукоделие и с нескрываемым любопытством слушала меня. А Настасья Васильевна вернулась к разговору о фольклоре.

– Я вам, Михаил Андреевич, могу тоже разные истории рассказать. Только все они… невесёлые. Жуткие, я бы даже сказала, – улыбалась она так коварно, что никак нельзя было не соблазниться.

Пожалуй, именно так улыбалась Аберу-Окиа, когда совратила Создателя и обманом родила от него всех бесов и чародеев.

– Я не из трусливых, – отважно ответил я, хотя только полчаса назад не мог двух слов связать в её присутствии.

Правда, это всё же не от трусости, а от моей закрытости. Женщин, подобных Настасье Васильевне, можно порой встретить в высшем обществе. Роковые красавицы, кокетки настолько искусные, что мужчины из-за них даже стреляются. В Настасье Васильевне кокетства, что бывает у светских дам, совсем нет. Оно в ней иное, какое-то первородное, дикое, всепоглощающее. Она будто и не пытается играть со мной. Если бы я мог объяснить это словами, но, когда дело касается её, во мне вдруг просыпается редкое косноязычие.

Даже слова на литторском она не вставляет. А столичные модницы так любят ввернуть к месту и не к месту иностранные словечки. Каюсь, сам этим грешу, но чаще на бумаге.

– Значит, страшных сказок вы не боитесь? – допытывалась с улыбкой графиня.

– Не боюсь. Более того, однажды стал героем одной такой страшной сказки. Собственно, поэтому и начал изучать фольклор. Хочу понять, чему именно я стал свидетелем.

У камина было жарко, и дрова трещали, убаюкивая, но я вдруг услышал вой ветра и гул мороза, что стучался в окно моей спаленки. Там, у Бездонного озера.

И стоило мне сказать: «Я вырос вэ Вильчьем логу, Волчьем логе по-вашему. Это древний замок у Бездонного озера», как господица Клара выпустила из рук шитьё и ахнула, закрыв рот ладошками. Она, верно, слышала о Вольчьем логе. Дурная слава о нём долетела даже до глухой провинции на другом конце империи.

– И вы видели ведьму-волчицу? – спросила она.

– О, вы знаете о нашей ведьме, – обрадовался я, хотя от одного упоминания о ней у меня по всему телу побежали мурашки.

– Я читала о ней в библиотеке графа! – воскликнула Клара. Нитки с иголками были позабыты. – Так она и вправду существует?

Медленно я обвёл глазами всех в гостиной. Граф, оторвавшись от карт, наблюдал с лёгкой усмешкой, забавляясь восторгом девушки. Доктор курил, мало обращая внимания на нашу беседу. Настасья Васильевна сидела, спокойно сложив руки на коленях, и пристально смотрела на меня. Мне стало так жарко, что я предпочёл перевести взгляд на Клару.

– В наших краях многие кметы верят в ведьму-волчицу, а я…

– Вы учёный человек, понимаю, – кивнул граф. – Смотрите на это с научной точки зрения? Как на пережитки архаичных времён.

Мне было крайне неловко. Лицо загорелось, на лбу выступила испарина, хотя ноги всё ещё оставались ледяными.

– На самом деле, – робко проговорил я, – я тоже верю в ведьму-волчицу. Я встречал её лично.

Изумление на лицах моих собеседников было неподдельным. У всех – разное, но у всех изумление. И Клара, окончательно сбросив маску строгости, нетерпеливо воскликнула:

– Расскажите! Расскажите нам!

И я рассказал, как одиннадцать лет назад встретил ведьму-волчицу у Бездонного озера.

Как ни странно, но в своём дневнике я ни разу не упоминал о тех событиях, хотя что, как не они, перевернуло всю мою жизнь и побудило к научным изысканиям?

Чтобы не тратить зря время, вклею страницу из неопубликованной статьи. Когда-то наставник мой Фёдор Николаевич, услышав о ведьме-волчице, попросил всё подробно записать. В итоге мою статью для газеты беспощадно обкромсали, но у меня осталась распечатка самого первого её варианта. Вот она:

Михаил Белорецкий

О ВЕДЬМЕ-ВОЛЧИЦЕ ИЗ ВОЛЧЬЕГО ЛОГА

Я происхожу из древнего рода и вырос в замке, принадлежавшем моим славным предкам на протяжении многих веков. То ли злой рок, то ли насмешливая судьба сыграли с нами злую шутку: пусть наш род Белорецких и не запятнал своё имя, но вот владения давно уже имеют дурную репутацию.

В летописях Твердовского университета сохранились первые упоминания о Бездонном озере и в особенности о Волчьем логе как о месте дурном. Уже тогда предок мой, князь Белорецкий, отправил письмо королю Чаславу с просьбой прислать Охотников Холодной горы. После, во времена смуты, между 569 и 575 годами, не раз навещали нас члены Тихой стражи, что заставляет задуматься о том, насколько неспокойные, государственно важные дела творились у Бездонного озера.

Но ещё недавно, ровно до десятой моей зимы, считалось, что люди короля прибывали в далёкий от столицы Волчий лог потому, что здесь, на границе государства, чинили беззаконие разбойники и плели заговоры против короны предатели. Кто-то из соседей даже обвинял моих благородных предков в измене, что, безусловно, никак не могло произойти.

Так было, как я и сказал, до десятой моей зимы. В год тысяча двести пятнадцатый в деревнях в округе нашего замка стали пропадать дети. Совсем ещё малыши: от четырёх до восьми лет. Без следа они исчезали со своих дворов и с людных улиц, с полей и из собственных колыбелей. Никто и ничто не могло их уберечь. Не помогали ни молитвы, ни обереги, ни острые топоры их отцов, ни тяжёлые запоры на дверях. Дети продолжали пропадать.

Но если ребёнок исчезал после дождя или снегопада, то на земле находили следы волчьих лап.

Тогда снова вспомнили легенду о Волчьем логе. О том, почему родные края наши получили такое зловещее название.

Родители строго-настрого запретили упоминать эту страшную сказку, так популярную у простого народа. Но все шептались о волчице, и меня сжигало любопытство, отчего я, в свою очередь, приставал к нянюшке. Наконец она сдалась и рассказала вот что.

Бездонное озеро, на берегу которого стоит наш Волчий лог уже много веков, говорят, и вправду бездонное. И давным-давно на берег с самого дна поднимались чудовища. Однажды пришла и она: ведьма-волчица. Ни один зверь не мог сравниться с ней, ни один человек. Она была больше, сильнее, древнее. И в полную луну она обращалась человеком, приходила к деревням и выла так протяжно и красиво, так тоскливо, что те, кто был слаб духом или убит горем, не могли сопротивляться её зову и выходили из своих домов. Они сами шли к ведьме-волчице, и она принимала их в свои объятия, оборачивала в звериные шкуры, и несчастные вставали подле неё уже на четырёх лапах. Стая росла с каждым днём, а люди пропадали всё чаще, пока деревни вовсе не обезлюдели. И тогда пришли Охотники.

К слову, спустя много лет я и вправду нашёл не одно упоминание об Охотниках Холодной горы, замеченных в окрестностях Волчьего лога. Сообщения о нападениях волков тоже встречаются в записях нередко.

На этот раз тоже все погрешили на волков.

Тридцать человек вызвалось пойти на облаву, их собрал князь Анджей, мой отец.

К тому моменту, когда началась первая облава, в списках пропавших уже значилось восемь имён. Моё стало девятым. После я видел этот список. Внизу, приписанное твёрдым почерком отца, значилось: «9. Княжич Михал Белорецкий».

Спустя время матушка утверждала, что я не мог запомнить событий тех дней. Я болел. У меня была горячка. Но то, что привиделось мне в том лихорадочном сне (да и сне ли, не отпускает меня до сих пор.

Всё началось ещё во время проводов. Мужчины под предводительством моего отца собрались во дворе замка, и все, включая, конечно, меня и матушку, вышли их провожать.

Шёл снег с дождём, и ветер завывал. Нельзя было разглядеть даже шпилей башен: так низко опустилось небо, склонилось над нами, предвкушая скорую кровь. Помню, даже каменных волков, что притаились по двум сторонам врат, было не разглядеть. Мне хотелось бы упомянуть, что в украшении замка волчьих мотивов так много, что понадобятся долгие месяцы, чтобы составить их полный список. На протяжении веков предки мои вносили свою лепту в строительство, и каждый считал нужным изобразить этих диких зверей, поэтому они повсюду: в каменных статуях на воротах, на портретах возле всех князей Белорецких прошлого, на деревянных лестницах и креслах, на подсвечниках, канделябрах, посуде, сундуках. У моей матушки даже есть семейная реликвия, уникальная диадема с волками, что воют на луну, сделанную из одного из самых крупных бриллиантов, которые есть в Ратиславской империи.

Считаю, что эта деталь поможет читателю ярче представить Волчий лог и понять, насколько сильно легенды о волках повлияли на местных жителей. Но вернусь к повествованию.

Я быстро продрог, ноги промокли, но, наверное, больше часа я стойко терпел все неудобства и стоял прямо, сжав зубы, чтобы доказать, что я уже взрослый и не боюсь ни снега, ни холода, особенно когда мой отец уходит охотиться на волков.

В замок прибывало всё больше людей. Они подходили к моему отцу, желали удачи, приносили охотникам тёплые носки, рукавицы, порох, пули и благословлённые Пресветлыми Братьями свечи, пироги, колбасы. Охотники и их жёны подходили и к моей матушке, кланялись, просили пожелать удачи. И только одна женщина подошла ещё и ко мне. Она была немолода, волосы её – спутанные, длинные, свисавшие по сторонам бледного лица, – опускались до самой земли. Она проволочила свои косы и полы шерстяного плаща по свежему снегу и лужам, поцеловала руку моему отцу, поклонилась матери, остановилась рядом со мной.

– Какой ладный хлопец, – сказала она. – Вырастет настоящим рыцарем.

Уже из этого только стоит заключить, что она была или лицемерная, или сумасшедшая, потому что я с детства не отличался ни здоровьем, ни крепким телосложением.

Матушка вежливо поблагодарила её, я тоже что-то проговорил, стуча зубами. Женщина, однако, подошла ближе, склонилась, заглядывая мне в лицо.

– Нет, рыцарем ты не будешь, – прошептала она так тихо, что даже матушка, державшая меня за руку, не услышала. – Станешь волком.

Даже сейчас ясно помню её глаза: жёлтые, дикие, полубезумные. После все убеждали меня, что не бывает жёлтых глаз у людей, но я и сейчас готов поклясться, что это было так и никак иначе.

Слова старухи хлестнули точно оплеуха. И я, десятилетний, уже почти взрослый, как считалось, или хотя бы обязанный вести себя как взрослый, вдруг схватился за матушкин подол и разрыдался. Я бился в истерике и не мог разжать кулаки.

– Я не буду волком! Я не буду волком! – кричал я в исступлении, когда рассерженный отец схватил меня на руки и, точно куклу, утащил под крышу.

– Забери его. – Он всучил меня, точно нашкодившего щенка, нашему управляющему.

Я ничего не видел от слёз, но слышал злость в голосе отца и понимал, что опозорил семью, весь княжеский род. Но это было сильнее меня. Жёлтые глаза всё ещё стояли передо мной, и я повторял, захлёбываясь слезами:

– Я не буду волком!

Меня увели в спальню и заперли на весь день. Скоро поднялся жар, и нянюшка с матушкой по очереди обтирали меня влажными тряпицами.

А ночью, когда везде погасли огни, а жар мой обратился в тревожный лихорадочный сон, меня настиг пронзительный вой. Я очнулся в холодном поту, присел на кровати, прислушиваясь, а вой повторился.

Сколько в нём было тоски, сколько боли и одиночества! Я чувствую его и сейчас в своей крови, когда порой просыпаюсь в темноте. Он пахнет отсыревшими простынями и морозной ночью, ледяной корочкой на воде и первыми заморозками. Он ощущается гусиной кожей на руках и замёрзшими пальцами ног. Он скручивает внутренности и сжимает рёбра, пока сердце не поднимется к самому горлу.

Нет, нет таких слов, что опишут эту тоску. Волчью тоску. Так чувствовать могут только звери. Мы, люди, не умеем столь сильно любить и страдать: каждой частичкой своего тела, на разрыв, всепоглощающе, преданно, безоглядно, безумно.

И, будучи несмышлёным мальчишкой десяти лет, я прочувствовал эту тоску каждой своей косточкой и подчинился ей. Я вылез из своей постели, прокрался мимо задремавшей нянюшки, прошмыгнул мимо ленивой стражи и вышел во двор.

Всё ещё шёл снег. И холодная ночь, какая бывает на границе между осенью и зимой, встретила меня серым мертвецким светом.

Ведьма-волчица стояла посреди двора.

– Мой волчонок, – прошептала она. Увы, ратиславский язык не сможет передать всю ласку, всю любовь, всю чарующую магию ночных звуков, что прозвучали в этом «mój wilczek».

Её зову невозможно было сопротивляться. Пусть я боялся этой старой уродливой женщины, но покорно протянул руку и пошёл рядом, ступая босиком по снегу. Кожа моя горела так сильно, что холод вовсе не чувствовался.

Мы шли медленно, старуха не торопила, и с каждым шагом мне становилось всё легче, всё радостнее. Вокруг нас кружил снег, и мы танцевали вместе с ним. Метель заметала наши следы. И мы пели, пели во имя ночи, свободы и зимы.

Я оглянулся на замок, на свой Волчий лог, лишь однажды.

– Забудь свою конуру, волчонок. Пошли со мной, – позвала старуха.

Но вид далёких тёмных башен точно разрушил чары, и я зарыдал, рванул назад, к дому. Ведьма схватила меня за ворот, и больше я ничего не помнил.

Дальше была пещера где-то в горах и заснеженная поляна. И мы: девятеро детей, все не старше десяти зим, прижимавшиеся друг к другу.

Издалека, со склонов гор, мы слышали мужские голоса и мечтали им ответить. Но рядом в темноте сидела старуха.

– Скоро люди придут, – повторяла она, трясясь от холода не меньше нас. – Скоро вы вступите в стаю. Скоро…

Но шло время. Минула ночь, и я забылся жутким лихорадочным сном. Уже на закате, когда холодное солнце заблестело, отражаясь в снегу на ветвях сосен, я пришёл в себя. По-прежнему прижимаясь к другим детям, я удивился теплу. Костёр так и не горел. Ведьма, очевидно, боялась разводить огонь, пока продолжалась охота. Но мне было тепло, точно дома в постели. Со всех сторон ко мне прижимались пушистые серые шкуры. Волчьи шкуры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Дерьмо (фр.).

Вернуться

2

Дурной тон (фр.).

Вернуться

3

Бумага не краснеет (лат.).

Вернуться

4

Дурной вкус (фр.).

Вернуться

5

Экстраординарный (нем.).

Вернуться