Яромир Добровольский
Сотый Вавилон

Пролог. Обращённый

Жизнь человека, может, и коротка, но она достаточно длинная, чтобы в ней потеряться. В наших воспоминаниях любой её отрывок как фрактал, как фрагмент береговой линии на карте, который сколько ни приближай – на нём никогда не найти ровной линии с конечной длиной, чтобы его измерить. Когда мы ныряем во временные рамки нашего прошлого, нам навстречу всплывает множество деталей и ощущений, которые при первом приближении казались забытыми. Кажется, что мы можем разгадать в них какую-то особую связь, собственные законы, возможно; одно тянет за собой другое, дополняет, или наоборот, затемняет. Кажется, будто мы погружаемся в совершенно другой мир, чуждый нам. Но и это всё нам только лишь кажется.

Я думаю, мне есть что сказать. Конечно есть, всегда есть. Вопрос в том, отказываемся ли мы говорить. И в этот раз я не хочу отказываться. Когда я погружаюсь в калейдоскоп воспоминаний, связанных с этим периодом жизни, я понимаю, что мне не охватить его весь за раз, это просто невозможно. Всё, что я могу – это с помощью больших усилий ловить те эфемерные крупицы былых ощущений, что выловить можно только глубоким пониманием самого себя из прошлого. Однако что я точно помню и знаю, во что я верю, так это в то, что в конце того жаркого августа, впервые оказавшись на юго-западе Москвы, я уже знал, как я буду себя ощущать в ближайший год. Как треснет моё мироощущение. Удивительная интуиция.

Ну, что ж, я попробую.

***

Комната находилась на последнем, четырнадцатом этаже. Был конец августа и окна выходили на запад, а потому уже в послеобеденное время было видно, как солнце клонится к закату. Собственно, после обеда и проходило моё заселение. Вещей у меня с собой почти не было: полотенце и ещё кое-какая мелочь. Сюда меня направила ответственная по этому вопросу женщина, прямиком из университета, где я должен был учиться. Меня заселяли в общежитие другого вуза. Это была временная мера, всего на один учебный год. Связано это было с ремонтом в основных общежитиях. Женщина, помню, довольно серьёзная, спросила меня:

– Московским транспортом умеешь пользоваться? Твоё общежитие находится при институте Русского Языка имени Пушкина, недалеко. Общежитие хорошее. Доехать сможешь, сориентируешься?

– Конечно, – ответил я. Я уже много раз бывал в Москве и неплохо её знал. Разве что, не эту часть города.

«Конечно», я доехал. Сев на автобус, идущий в противоположную сторону, и добравшись на час позже, чем хотел.

Это был приличный район. В Москве запад считался престижнее востока, а север – юга. Вход на территорию нужного мне университета украшали высокие ели. В крохотном фойе и без того маленького вуза была очередь из студентов, тоже заселяющихся. То были «родные» студенты этого заведения. У меня с ними было мало общего. Мне предстояло обучаться на техническую специальность в университете заметно большего масштаба, в четырёх километрах северо-восточнее. Получив ключ от комнаты и пропуск, я прошёл по главному коридору и встретил по пути группу студентов из Монголии. На стенах висели множественные стенды на разных языках – от французского до вьетнамского.

Номер был пуст. Он был блочного типа – две комнаты и общая ванная комната с туалетом. Считай, квартирка без кухни. Комната поменьше, напрямо из прихожей, была покрашена в холодный оттенок зелёного и была рассчитана только на двух человек. Обе деревянные кровати были уже заняты вещами. Комната побольше, слева, была покрашена в персиковый. На улице стояла жара и в косых лучах солнца, освещавших пустую комнату, казалось, что это место где-то далеко на юге. Никак не в столице самой северной страны мира. В комнате были только пара столов и стульев, шкаф и две двухэтажные металлические кровати. Они были покрашены зелёной краской. Я выбрал ту, что упиралась двумя краями угол, поближе к окну. Приглядевшись, я увидел, что на стене у изголовья было что-то написано перманентным маркером. Язык был похож на тайский или камбоджийский, я в этом не был экспертом. Переводчик не хотел дословно переводить, что там написано, но в дальнейшем подтвердилось моё предположение, что это было вроде заклинания на хороший сон. Там были такие слова как «ночь», «мечты» или «сны», «сила».

«Ну и ну», – подумал я. Из окна открывался широкий вид на стройки, жилые комплексы… Большую часть вида занимало небо и закат. Весь день прошёл в беготне. Я присел на кровать. Я ждал своих будущих соседей и думал о том, что ждёт уже меня.

Глава 1. Откровения

С первых чисел сентября на смену жаре пришёл жуткий холод и ливни. Мои соседи, преимущественно люди с юга, были просто в ужасе, температура за пару дней упала градусов на двадцать. Солнце выглядывало довольно часто, бывали слепые дожди и иногда можно было увидеть по три радуги за раз. О том, что находилось на дальнем конце каждой из них, можно было только гадать. И пусть погода была переменчива, тепло не вернулось и бабье лето, кажется, так и не настало.

Район, в котором я теперь жил, представлял собой пёстрое во всех отношениях зрелище. Множество домов разного вида, высоты и назначения скрывали между собой открытые пустоты дворов и тенистые чащи деревьев. Высотный новострой из рыжего кирпича, панельные дома без украс, университеты самых разных направлений. К слову о последнем – в пределе одного нашего квартала было сразу четыре высших учебных заведения: университет Дружбы Народов (включая его отдельный медкорпус), Биоорганический институт, Геологоразведочный университет и институт Русского языка, в котором, собственно, жил я. Все они как бусины были нанизаны на главную артерию нашего района – широкую и довольно приятную улицу Миклухо-Маклая, русского путешественника, побывавшего в Новой Гвинее 150 лет тому назад. Такое тесное соседство вузов и придавало району пестроту – этническую, культурную и национальную. Здесь были китайцы, монголы, афганцы, вьетнамцы, различные африканцы, иранцы, эквадорцы, гаитяне и многие другие. Особенно много иностранцев было, как легко догадаться, в университете Дружбы Народов и в нашем, Русского Языка. Почему это так, в моей голове никак не укладывалось, хотя нелогичного в этом ничего не было.

Как бы там ни было, от улицы Миклухо-Маклая вбок спускалась и наша улица Академика Волгина. На ней, по пути к ГосИРЯ, росла темноствольная липа, листья которой в первые же недели окрасились в ярко-желтый. Сам ГосИРЯ был небольшим зданьицем и всё внимание к себе привлекало 14-этажное здание общежития, которое с высоты птичьего полёта напоминало латышский крест. Нам, как студентам другого вуза, выделили половину последнего этажа. Стены его были покрашены в светло-зелёный цвет, а пол был выложен паркетом. При входе на общую кухню висело несколько объявлений на китайском. Суть их, как водится, от меня ускользала. Кухня была довольно просторной, из её окон открывался вид на ту же сторону, что и из окон нашей комнаты. Мы с моим соседом Максом, высоким парнем с юга, заехали одними из самых первых на этаже и, сами того не зная, создали очень доброжелательную атмосферу для остальных. Это стало основой довольно дружного сообщества на всём этаже, настоящей компанией, коих у меня почти не бывало. Мы часто собирались все вместе на кухне и просто болтали, кто-то готовил, кто-то ел, все очень много смеялись. Макс мне пришёлся по душе, пускай он поначалу и казался мне угрожающим – оказалось что у него добрая душа и трезвый ум. Думаю, любой другой сосед мне в итоге надоел бы, но не он.

Поселившись в общежитии, я вдруг открыл для себя, что кое-что для меня уже открыто. Я понял, что у меня нет проблем в общении с новыми и незнакомыми людьми, да и жизнь в общежитии для меня не была чем-то новым – пол детства я ездил по детским лагерям и к такой жизни привык. Выяснилось, что у многих моих сверстников с подобным были проблемы. Многие из них были издалека и совсем не привыкли к самостоятельной жизни, да ещё и в новом обществе. И всё же в первые дни я ел только хлеб с колбасой и мягким сыром, пока не понял, что да как с готовкой, закупкой, расположением магазинов и прочего.

Про начало учёбы сказать можно немного. Она шла достаточно спокойно и плавно, но я испытывал немало стресса в первые дни. По какой-то причине мне казалось, что я здесь совсем чужой и ненужный. Что этому месту я не принадлежу. Я знал, что такое поначалу случается почти у всех, и всё же переживал.

Чего я тогда не понимал, так это того, что растущая тревога являлась продолжением тех переживаний, что давно вели к кризису, но отступили на период переезда и прочих перемен.

На тот момент я любил её уже почти три года и регулярно терзался этим. Она была восхитительной. В каждом жесте, в каждом слове, в каждом движении глаз. Грацильность всех черт её лица граничила с некоей грубостью, скрытой дружелюбным характером. У неё было угловатое лицо в форме перевёрнутого треугольника и в то же время круглая голова – она любила короткие стрижки. Когда её густые русые волосы отрастали, они начинали виться. В общем, были прекрасны в любом виде. Тонкий аккуратный нос; красивые скулы, плоские, даже впалые щёки, тонкие, но очень изящной формы губы; у неё был слегка покатый лоб и островатые надбровные дуги, под которыми – чудо – круглые, ясные, янтарные глаза, напоминавшие мне виноград. Она была высокой, но сутулилась, она была по-своему очень женственной фигуры, не худая и не пышная, но будто всё вместе. Влюбившись совсем ещё в юношестве, я долго держал и носил это в себе. В школе я днями мог ходить и думать о её глазах и о том, как хочется поцеловать их в веки, о её предплечьях или животе. Она очаровывала меня всем: своими движениями, своей яркостью, своей бесконечной тоской и отрешённостью во взгляде, появляющейся из ниоткуда, своим живым смехом. Мне казалось, что я удивительным образом понимал её. Что я видел в ней то, чего не могли видеть другие. Невозможно было поверить, что такое кто-то ещё может испытывать. Удивительное дело. Видимо, влюблённость – это та стезя, в которой каждый учится на своих ошибках.

Она была заметно старше, была взрослой и состоятельной по сравнению со мной. По этой причине, собственно, я и переживал. Не мог себе позволить стремиться к ней напрямую, пока не представлял собой хоть что-то в житейском смысле. Почти за год до поступления я всё же признался ей. Была необычно солнечная и сухая осень. Она отнеслась с большим пониманием, это сильно меня осчастливило. Но ненадолго. Одним пониманием нельзя было остаться довольным. Мне всё же хотелось быть рядом, быть кем-то с ней, тоже быть любимым, в конце концов. Но всё это растянулось на год.

И вот, в сентябре переживания вернулись. Я ожидал, что что-нибудь изменится, что я встречу множество новых людей на новом месте, думал легко найду себе окружение единомышленников и, конечно же, девушек. Вдруг я найду кого-то, с кем будет легче, с кем это будет взаимно, кто будет рядом? Но нет, никого и близко похожего на неё не было, в затопленном людьми коридоре никакой близкий типаж не попадался на глаза. Тогда я понял, что я связан с ней, что у меня не остаётся выбора, как попытаться сблизиться с ней.

Помнится, до этого последний раз мы общались летом, в июле, на тот момент я не видел её уже пол года. Я тогда читал Эпос о Гильгамеше и делился с ней впечатлениями. Тогда я был уверен, что Энкиду воскреснет. Почему-то думал, что он является архетипом возрождающегося божества. Думал, такая уж у него судьба.

Весь тот год, который прошёл с момента как я признался, прошёл без неё. Виделись мы крайне редко в силу многих разных обстоятельств, которые уже не так важны. Когда мы с ней общались, она говорила, что мы очень похожи. Однако я не мог получить от неё никакой однозначности, в этом плане я совсем ничего не мог понять. Она говорила, что не умеет любить. Мне было безумно больно это слышать, мне было её жалко. Не знаю, было ли плохо от этого ей. Со смертью близкого ей родителя, через пару месяцев, как я ей признался, её душевное состояние совсем помутилось. Она никак не могла принять этого, смириться с этим. Даже год спустя. Ей было ужасно больно, а я не мог ей помочь, хотя очень хотел.

У неё был совершенно невнятный парень, который не знал чего хочет от жизни. Никакой любви у них не было, связи, по её словам, тоже. Всё, что у них было – это «вместе». Меня от этого коробило, как на протяжении трёх лет коробило от её ручного тарантула, от её снов про беременность, от её сумасшествия и слабоволия, которые я не хотел замечать. Она от него несколько раз уходила, но он оставался, а она, видимо, не была сильно против. Он не был агрессивным собственником, он был, повторюсь, совершенно невнятным.

Настал момент, когда я понял, что легко не будет. Она напрямую сказала мне, что без проблем оборвёт со мной связи, если того потребуют внешние обстоятельства. У меня будто землю из-под ног вышибло. Я тогда был дома, приехал, чтобы уладить дела с местным военкоматом. Погода, помню, была совершенно пасмурной и сырой. Я находился на кухне, когда она написала мне это. Меня будто ударило, постепенно в течение минуты нарастало ощущение, что мне не хватает воздуха, ноги ослабли. Я попытался отдышаться. Взяв себя в руки, я поехал в военкомат в соседний город.

На обратном пути домой, в транспорте я увидел наклейку на стеклянной двери, ближней к кабине. Наклейка была старого образца, раньше такие наклейки много, где были – в метро, в автобусах, в маршрутках, но в Москве их все уже заменили из-за слишком мрачного подтекста. Надпись гласила: «ВЫХОДА НЕТ». Я усмехнулся.

Глава 2. Ренегат

Небо казалось полотном бога-импрессиониста. Состояние неопределённости и нарастающих сомнений постепенно сдавливало тот мир, что я построил себе за три долгих года. Эти три года были как целая жизнь. Я жил той любовью, я верил, что всё будет, это было моей внутренней опорой, за которую я держался. И вот множество разных мыслей вступили в моей голове в борьбу. Верность против рациональности, самоценность против жертвенности, любовь против реальности. Я вдруг понял, что общая картина куда сложнее, чем мне всё время думалось, но в то же время и куда прозаичнее, если смотреть в сухом остатке. Мне не хотелось попасть в просак из крайности в крайность, я не хотел из-за глупого самолюбия или какой-то обиды потерять её. Мне нужно было разобраться в себе, в ней самой и в ситуации в целом. И так я попал к психологу. Психолог была от вуза, я пришёл к ней с достаточно конкретной целью, как мне казалось. И, как это бывает, цель оказалась с точки зрения психолога не совсем конкретной.

Её имя было Вероника. Это была приятная смешливая женщина со светлыми волосами и кошачьими глазами. Когда я пришёл в первый раз, я вскользь упомянул, что проблема, с которой я обратился, связана с девушкой. Но разговор пошёл в другую сторону. Сначала я рассказал о том, что это мой второй визит к психологу в жизни, что первый был с отцом, когда наши с ним отношения совсем сошли с рельс. А потом, когда мы начали говорить об отце, я просто разрыдался. Такие дела. Для меня было не новостью, что это тяжёлая для меня тема, но даже спустя столько времени мне помнится, что результат первого сеанса был для меня неожиданным. Позже мы ещё к этому возвращались.

На втором сеансе мы подошли к, собственно, проблеме любовной. Вероника, помнится, в своей довольно жизнерадостной манере посоветовала мне вместо того, чтобы мучиться, действовать и относиться к этому легче. Позвать её куда-нибудь, предложить увидеться, поиграть с ней на гитаре. Я так и сделал, но ничего не вышло, она меня игнорировала, либо искала предлог отказаться – занятость, работа. И тогда я решил серьёзно поговорить с ней, чтобы раз и навсегда всё решить.

Ох, до сих пор помню ту неделю, которая казалась мне просто невыносимой, неделя выяснения отношений. В то время я стал зависим от психологических сеансов. Задачей каждой недели для меня было дотянуть до четверга, до сеанса, потому что я не знал, что мне делать и как справиться, чувствовал себя совсем запутавшимся. И всё же решить всё с ней мне предстояло самому.

Я начал с того, что люблю её, и что уже прошёл год с того момента, как я ей признался, что мне тоже важно быть любимым и что мне хочется быть рядом. Она сказала достаточно интересную вещь. Что она и так, мол, приняла мои чувства, не сказала «это всё глупости, найди себе кого-нибудь другого», как могли бы некоторые. Я не знал, как это воспринимать. Может, это было не так горько, как отказ, но ведь это мне ничего не давало. Только заставляло постоянно думать об этом, сомневаться во всём, чувствовать себя прикованным к ней. Никакой внутренней свободы. Она начала повторяться: как она не может любить, как она скорбит по своей утрате, как ей всё равно на саму себя, и как бы она хотела уже встретиться со своим несчастным почившим родителем «на той стороне». Последнее вывело меня из себя. На улице я непроизвольно смял бумажный стаканчик с чаем, что был у меня в руках, и швырнул его в сторону. Я чувствовал себя как бросившийся в воду за утопающим, которому всё равно. Она была совсем не в порядке и ей было совершенно всё равно, что с ней. Я пытался убедить её, что всё будет хорошо, что её любят и что она может любить. Я думал, что могу ей помочь, что она изменится благодаря мне. Но безуспешно. Я часто спрашивал в то время у самых разных людей, можно ли помочь человеку, который не хочет быть спасённым. Все говорили мне, что нет, а я не верил.

Между делом она сказала, что, разговаривая со мной, она будто разговаривает сама с собой, так мы похожи. Меня это опечалило. Про отношения она задавала самые пугающие риторические вопросы, мол, как я себе это представляю? Где жить? Как быть с разницей в привычках и опыте? Что, если она захочет ребёнка через год? Меня это сводило с ума. Лицемерие всех этих вопросов было выше всех норм приличия. Как будто без меня внезапное желание завести ребёнка через год не было бы проблемой.

Я задал ей конкретный вопрос, вступит ли она в отношения со мной, готова ли она расстаться с тем парнем, которого не любит, который не любит её, чтобы быть со мной? Не помню, что конкретно она сказала, но там прозвучала фраза «шило на мыло». Так я всё понял. Дальнейшие обсуждения были бесполезны.

То она сохраняла дистанцию, используя для оправдания работу, скорбь, депрессию, свои никчёмные отношения, то она пыталась удержать меня, говоря как мы похожи, как ей приятно со мной общаться и как мы близки. Всю ту неделю колоссальная тяжесть всего мира легла мне на плечи, я ходил в постоянном напряжении. Казалось, что небо вот-вот камнем упадёт мне на голову. Я почти не спал и был сильно на взводе. Наконец, я дотянул до сеанса с Вероникой и рассказал ей обо всём. Она сказала, что со стороны девушки это совсем не любовь, что любовь это взаимоотношения. «А что я могу ей дать? Я просто студент с общагой, без работы, из небогатой семьи», – воскликнул я. «Любовь», – ответила Вероника, на секунду задумавшись.

Примерно так всё и кончилось. Я рассудил: если я когда-нибудь смогу подарить другому человеку любовь, внимание, заботу, если он это примет, если я смогу сделать этого человека счастливее, то пусть будет так. Это будет лучше, чем всю жизнь тосковать по призраку, по человеку, на которого лишь спроецированы качества, в которые я влюблён. Пусть любовь достанется тому, кто её заслуживает. Ей я написал, что мне очень тяжело даётся вся эта история с ней, что больше я так, похоже, не могу, и пускай каждый из нас пойдёт жить своей жизнью. Она очень ласково сказала, что если мне так будет лучше, то конечно, пускай будет так. А через пару часов она посмеялась и сказала, что быстро я сдался. «Видимо, это не любовь». Я порывался ответить – зачем она так говорит, зачем вообще такое говорить? Что за злоба в ней вскипела? Но потом я понял, что это подходящие слова, чтобы всё закончить. Пускай я ничего не ответил, но последнее слово осталось за мной. Нелегко, видимо, терять человека, который тобой восхищается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.