Надежда Пляскина
Sуб/станция

// В этой книге сохранена грамматика и орфография Новейшей Эры, правила и положение принятые при Красной Академии.

Принятые в 10 – м году со дня образования Красной Академии.//

______

___________

_______

Тяжело вдохнув,  взглянул на небо, хотя нет, не совсем на небо он смотрел сквозь пелену энергетического сияния сиреневых, голубых, зеленых, желтых разводов энергии, что разделяла небеса и землю. Все это было сходно с мыльным пузырём. С той детской забавой, что когда – то вроде бы близком, но и в таком безумно далеком детстве забавлялся он, надувая мыльные пузыри. Вспоминалось как, как – то он с соседскими мальчишками устроил соревнования, кто из них надует самый большой мыльный пузырь. Мыльные пузыри это была редкая, потому как дорогая забава, мыло было роскошью, но его отец позволял ему. И то, что было над ним, напоминало огромный, гигантской величины пузырь, внутри которого был его мир. Смотрел на неспешно плывущие, словно тучные коровы на пастбище облака в глубоком, по – осеннему, темно – голубом небосводе.

Колесо телеги – клетки, запертым в которую, его везли, наскочило на камень. Телегу – клетку сильно тряхануло. Разомкнув пересохшие потрескавшиеся до крови губы, тихо выругался «последними» словами, какие мог себе позволить разве, что коренной Сатанолец и, ни как  не допустимые в речах выпускника, Красной Академии, воспитанником коей он был.

Желание взирать на небо через прутья решеток, пропало, и снова обратил своё внимание на ветхую тетрадь, что была у него в руках. Это была полная копия  древней рукописи – дневника девушки из далекого, давно сгинувшего времени. Потрепанная, рассыпающаяся от ветхости тетрадь, была теперь его единственной личной собственностью. И то только милостью его давнего друга детства, что служил ныне Старшим конвойной группы, что вела этот скорбный караван.

Бегло просмотрев записи предшествующие описанию наступления Новых времен, внимательно вчитывался  в строчки, описывающие этот период.

Дневник, отнюдь не был литературным шедевром, ценность его представлялась в той информации, что было возможным выудить из него.

… сегодня мы пошли своей компанией «Веселой семёркой», как обычно после института в парк на нашу излюбленную «Желтую» лавочку. Веселая наша болтовня постепенно перешла в обсуждение жутких слухов, что бродят в наших краях. От этих бесед легкость и веселость моего настроения увяла. Я до сих пор нахожусь под впечатлением от этих безрадостных обсуждений. Моё настроение мрачней плаща гота. Страшусь думать, что все эти слухи есть отражение наступающей нашей жуткой реальности.

Не по себе становится от мысли, что в нашем крае возник страшно заразный и не излечимый вирус, способный в считанные часы убить своих жертв. Но я надеюсь, что всё это только надуманные слухи все, же в официальных СМИ не, ни слова об этом.

7 мая

Сегодняшний день я могла бы назвать хорошим и удачным, но все затмила, залив мраком, печальная и пугающая весть от моего кузена, живущего в пригороде. Он сообщил, что тетя Лена и дядя Женя скоропалительно  скончались, от не установленной болезни. Медики были бессильны и не смогли нечем помочь им. Кажется, слухи о вирусе начинают подтверждаться. Это ужасно. Мне страшно.

10 мая

Не могу больше не  о чем думать кроме, как об этом проклятом вирусе. Все больше моих знакомых сообщают о загадочных и жутких смертях своих близких и знакомых. Число жертв мистического, таинственного и неумолимого вируса растет. Власти не ….

Далее несколько страниц записей были безнадежно испорчены, они были чем – то залиты, что теперь стало тёмными буро – коричневыми пятнами. Можно было прочесть лишь отдельные слова или только обрывки слов. Понять и уловить смысл написанного, не представлялось возможным.

… мт …. тр ………о писать нет ни какого желания, единственно зачем я это делаю это из – за многолетней привычки делать регулярные записи в дневнике.

Вирус, вирус, вирус, мучительные страдания и смерть. Вот то единственное, что стало нашей повседневной реалией. Безысходность. Введено чрезвычайное положение.

25 мая

Я пытаюсь не поддаваться панике и страху, что охватил всех уже. Занимаюсь всякими делами лишь бы не думать о смертельной болезни разрушившей привычный мир.

Занятия в институте отменили. Запрещены любые скопления людей. Введен комендантский час.

Кто – то, как и я сама пытаются делать вид, что все как прежде и не чего страшного не случилось, но большинство поддались страху и панике есть и те, кто пытается бежать из города. Но никого не выпускают из города. Объявлен карантин. Стоят военные блокпосты. Стреляют сразу на поражение во всякого, кто предпринимает, какие либо попытки выбраться из города.

Так от рук военных погиб мой однокурсник со всей своей семьёй. Гена светловолосый, с голубыми глазами, высокий парень. Правда он немного сутулился, и у него была проблемная кожа лица, но всё равно многие девчонки в институте, особенно первокурсницы заглядывались на него. А теперь его нет. Как мне пересказывал Дима, вся эта трагедия случилась, тогда когда у одного из блокпостов на выезде из города, что по улице Ленина. В тот день там скопилась большая толпа, там же был и Генка со своей семьёй. Люди собрались там гонимые страхом и безысходностью, в тщетной  попытки выехать из города, или хотя бы получить какие – то объяснения о происходящем. Терпение встревоженной и измотанной страхами и неизвестностью, толпы было не долгим. Не получив желаемого: ни возможности уехать, ни каких либо объяснений, только строгий приказ расходится по домам и в дальнейшем ограничить по возможности контакты, соблюдать меры предосторожности предусматриваемые карантином. Разгневанная толпа в стихийном порыве, не организовано попыталась прорваться штурмом, через пост. Военные действовали без предупреждения и жалости, открыли огонь по накатывающей толпе. Итог этой по сути своей, бойни десятки убитых и раненых и масса искореженного транспорта

Царство кошмара, вот во, что превратился наш город, а что творится там за пределами этого города, неизвестно.

Мы находимся в полной информационной блокаде. Местное телевиденье практически не работает, только изредка вещают обращения, наших представителей власти. Всё сказанное ими и все их уверения, просто смехотворны. Они уверяют, что все под контролем, это все временные трудности и надо только, какое – то время потерпеть. Следует  соблюдать все те указания и требования, по объявленным ранние мерам предосторожности, дабы избежать заражения. И что надо четко придерживаться, всех тех правил введенных чрезвычайным положением.

В остальном глухая тишина. Газет нет. Сотовой связи нет. Телефоны не работают. Спутниковые тарелки ловят лишь шум и помехи. Об интернете остаётся только мечтать. Почта тоже не работает.

Не думала, что в наш век информационных технологий можно, вот так вот, остаться без средств  связи.

Наша соседка баба Нюра постоянно твердит, как умалишенная, – «Это Апокалипсис, апокалипсис…»

29 мая

Люди умирают. Много людей умирает. Я боюсь за близких и за себя, столько смертей. Люди сгорают как свечки. Мы все абсолютно бессильны перед смертью, разгулявшейся в нашем городе. Никакие меры предосторожности не спасают от заражения.

До сих пор нет лекарств от вируса. Медики могут только на небольшой срок отсрочить неминуемую, мучительную смерть. Но и этого они уже не делают, слишком много ежедневно заражается людей.

30 мая

Наша семья сегодня собралась в полном составе. Впервые за долгое время. Собрались все близкие родственники.

Я померилась со своим братишкой. Все обиды, той прошлой жизни, теперь кажутся такими глупыми и нелепыми. А вся прошлая жизнь, что была до вируса, была такой счастливой и радужной. Хоть и говорят, что память людей избирательна и лучше остаются в памяти светлые образы, но точно тогда жизнь нашу не наполнял ужас и страх, не было гнетущей безысходности.

Мы все собрались в нашем доме, в нарушение правил карантина о: ограничении контактов. Вели беседы наполненные тревогами. Обменялись печальными вестями о смертях родственников и друзей.

Одним из введенных карантином правил, отменены похороны умерших. Покойников забирают и сжигают, бригады санитаров. Родственника нельзя даже взглянуть на покойного.

Мы сидели долго – долго, видимо никому не хотелось расходиться, все понимали, что это может быть наша последняя встреча. Еще никогда мы все не были так близки как в этот день.

1 июня

Сидя на жестком табурете, пью горький, без сахара кофе и смотрю в окно на вяло плывущие облака. Так же вяло протекают мысли у меня в голове.

Мене просто хорошо, я научилась получать удовольствие от простых вещей и не значительных мгновений жизни.

Вкус кофе. Серо – синие облака на мутном небе. Заснувшие печаль и страх на дне души. Мне хорошо.

2 июня

Сегодня виделась с Димкой. О боже, что снами сделалось за это время. Не знаю, насколько изменилась сама я. Мне трудно оценивать саму себя. Димка он очень изменился. Это трудно описать, но отчетливо ощущается. Его словно перекроили заново. Его взгляд, он стал другим, тревожный и в тоже время какой – то отстраненный, словно Дима перешел за грань, я не знаю, как это выразить словами на бумаге, он словно узнал, что – то о чем мы все еще не ведаем и не догадываемся.

Мы много и долго разговаривали и о разном, но в память врезалась одна его фраза: – «Я родился с ощущением грядущего и с осознанием того, что мне предстоит через это пройти. И вся предшествующая жизнь была лишь приготовление к грядущему».

Смеркалось, буквы стали едва различимы, да и то, что его безбожно трясло на ухабистой дороге, по коей его везли, запертым в клетку.

Закрыв ветхий дневник,  аккуратно как бесценное, хрупкое сокровище положил его себе под рубаху, у сердца.

Темнота наступала со всех сторон, выползала из расщелин, оврагов постепенно заполняя все, устанавливая царство ночи.

Он бессмысленно смотрел по сторонам на сгущающуюся темноту, что поглощала пейзажи ландшафта, слушая мерный скрип колес, фырканье и цокот копыт лошадей, редкие фразы охраны и их ругань. Тело затекло, мучительно хотелось вытянуться в полный рост, пройтись, но низкая клетка и цепи, сковывающие его, не позволяли.

Уже совсем стемнелось, когда обоз из стражников и заключенных встал на ночлег. Всех их было пятнадцать заключенных и десять стражников. Двенадцать заключенных вели прикованными к общей длинной цепи, а троих везли в двух телегах клетках. В первой клетке везли двух, угрюмых мужиков были они еще молоды или уже в возрасте определить трудно было, оба они были настолько грязны и, обросши, что за дорожной пылью склоченными бородами и скатавшимися длинными, засаленными прядями волос, и лиц – то не разглядеть ни то, что уж их годы. Его самого везли  одного во второй клетке, он и сам сейчас выглядел не лучше тех двоих. Он был жутко грязен, от него скверно пахло, если вернее сказать, воняло, но он уже почти привык к этому, человек, кажется ко всему, может привыкнуть.

Старший конвоя, расставил посты, распределил смены, назначил дежурных по временному лагерю. Дежурные  развели костры, занялись приготовлением ужина для своих и отдельно для заключенных.

___________

Проснулся от весьма ощутимого толчка в правый бок, ножнами короткого меча. Зрение медленно сфокусировалось на щербатой улыбке охранника, что впихнул меж прутьев решетки деревянное, давно не знавшее мытья, небольшое корытце, влил в него, чрезвычайно не аппетитного вида, варево. Это была едва разварившаяся овсяная каша на воде, из приправ и добавок было разве, что грязь да песок, что противно скрипел на зубах. Но и этому вареву уже были рады многие измученные заключенные. Он же еще пока только через силу заставлял себя есть эту дрянь. Есть приходилось прямо руками, потому как столовых приборов для заключенных не предусматривалось. Ел, почти не пережевывая, просто закидывал горстями кашу, словно уголь в печь, как и уголь надобен для поддержания огня, так он поглощал пищу для поддержания жизни.

Пришла ночь, а вместе с ней беспокойный, тяжелый сон.

Как только рассвело и стало достаточно светло он, вынув тетрадь, взялся вновь разбирать красивый, но если можно так сказать, нервный подчерк. Строка за строкой уносился в давным-давно ушедших времен.

7 июня

Из тех крупиц информации, что все же доходят до населения и всех сплетен, можно сделать весьма безрадостные выводы. Создается впечатление, что нас тут под оружием будут держать пока, мы  ни вымри тут все до последнего. Лекарства против вируса  нет и, не остается надежд на появление такового.  Нет ответа и о возникновении вируса, как именно он попадает в организм человека. Высказывают предположение, что возбудитель болезни дремлет в организмах всех людей и что – то тут разбудило механизм уничтожения.

Известно достоверно то, что смертельный вирус поражает, не зависимо от условий проживания, равно как высокопоставленных чиновников, так и бездомных на помойках.

8 июня

Люди привыкают жить в тех смертельно опасных условиях, пленниками коих мы оказались. Ад стал нашей повседневной реальностью. Еще остались те, кто не оставляют попыток вырваться из зоны карантина, может кто – то и сумел сбежать.

Вчера семьёй  обсуждали попытку нашего побега. Пока мор обходил нашу семью стороной, но это везение навряд ли будет, долго длится.

Взвесив все, за и против, отец, решил, что мы остаемся. Слишком много факторов он, видел против побега. Мама, как и следовало ожидать, встала на сторону отца. Брат яростно выступал за побег, на что отец говорил, что во многом предложения брата, по меньшей мере, не разумны и во многом продиктованы юношеским максимализмом и он еще во многом не сведущ, и малоопытен.

Я во многом согласна с отцом и всеми теми его доводами, но все, же мне больше всего хочется бежать, бежать отсюда прочь.

Поздним вечером я и брат сидели у меня в комнате. Брат все еще нервничал и был взволнован после «семейного совета», его можно понять, ему пятнадцать и ему хочется как – то действовать, а ни отсиживаться в ожидании чуда. Я его хорошо понимаю, у меня на душе творится то же самое.

Мы решили все же бежать.

Но как оставить родителей?

Мы долго перешептывались в ночи, в итоге уговорились не ждать чудес и не оставлять попыток уговорить родителей. И что брат начнет подготовку к побегу, втайне от родителей.

Надо будет спрятать дневник, что бы родители случайно не обнаружили его.

9 июня

Начались проблемы с питанием. Стол стал скуден, в основном крупы и макароны, консервы. О свежих овощах или фруктах остается только мечтать. Власти пытаются урегулировать продуктовую проблему, распределяют продукты, ввели карточки. На складах продуктами говорят, выставили усиленную охрану.

Любые беспорядки жестко пресекаются.

Как хрупка, оказалась та была жизнь со всеми ее радостями и укладом.

10 июня

Ушел в никуда очередной день нашей жизни, хотя слова «в никуда» не подходят, все же этот день остался в памяти многих людей. Он запомнился им различными событиями.

Этот день ушел, отметив свой уход яркими красками заката. В  город вползла темнота ночи. Тьма в моей комнате густилась в углах.

Мир есть и в, то же время его сейчас нет, я одна наедине с вселенной. И можно услыщать ее. И сейчас каждую секунду в мире рождаются и умирают люди. Крики новорожденных, последние стоны умерших, сливаются и эта какофония звуков, преображаясь, выстраивается в мелодию мироустройства.

11 июня

Не думала, что когда – нибудь настолько могут опостылеть родные стены нашей квартиры. Живу жизнью затворника все, чем приходится заниматься это, помощь матери в домашних делах: уборка да готовка не затейливых обедов вот и все.

Я не выходила из квартиры уже четыре дня к ряду.  Все мои развлечения это книги и компьютер ~.

~ Несколько раз перечитал незнакомое слово «компьютер». Что это могло означать?

Уже немало встретилось незнакомых слов, значение коих ему было неведомо. Иногда записи начинали просто изобиловать такими словами, да так, что текст становился не возможен для понимания и начинал походить на «Рейдовы писания» – (писания названия коих в народе стало нарицательным, когда говорилось о чем – то лишенном смысла, нечто невразумительное. Эти писания одного весьма богатого сумасшедшего лорда Красного рода, к тому же родственника весьма влиятельных господ, этот безумец писал поэтическую околесицу, наборы слов существующих и им выдуманных, сочетаемых в рифме, но не имеющих ни какого смысла. Эти писания даже с натяжкой трудно назвать достойным произведением, и увидели они свет только благодаря высокому социальному положению лорда Рейда).

Хотелось бы знать как, так случилось, что мы оказались запертыми в аду, а где – то и не ведают о том, что тут случилась беда.

12 июня

Сегодня случилось семейное ЧП. Напился брат. Он с утра куда – то запропастился, несмотря на запрет отца покидать квартиру. Сразу после завтрака, когда мама занялась мытьем посуды он, прокрался из квартиры. И заявился только, тогда когда отец уже вернулся с работы.

Брат просто ввалился в квартиру, когда ему открыли дверь. Он был до невменяемости пьян, едва стоял на ногах, цепляясь за стены и близь стоящую мебель. Он, то заплетающимся языком разговаривал сам с собой, то громко, истерично смеялся.

А когда отец спросил его, почему он ослушался его, да еще напился до такой степени, в ответ брат просто набросился на него, обвиняя в слабости и трусости. И далее не выбирая выражения, Лешка стал обвинять отца чуть не во всех смертных грехах. Отец не выдержал, и они схватились, круша все вокруг. Ураганном, прокатились по коридору и только,  уже где – то в кухне отец «смял» Лешку. Лежа на полу с завернутыми за спину руками, скулил как побитый пес, то ругался в бессильной злобе. Переведя дыхание, отец поудобней ухватив Лешку, поволок его до ванны, устроив ему там холодный душ. Мама, вжавшись в угол кухни, беззвучно рыдала.

А я в тот момент не знала, что и делать, что сказать, настолько это меня поразило, ну ни как ничего подобного я не могла ожидать от Лешки. Такое поведение настолько не вязалось с Лешкиным характером, что казалось, что это просто буйный двойник моего брата.

Конечно учитывая сложные обстоятельства заложниками, которых мы стали, мне и самой сотню, раз хотелось напиться, но вести себя, так по – свински, ни какой конец света этому не оправдание.

13 июня

Не о чем писать особо, разве, что о том, что брат, лежа сейчас на диване, умирает с похмелья. Мама ухаживает за ним. Она попыталась отчитать его за вчерашнее, но он говорит, что почти не чего не помнит из случившегося вчера, а где напился, молчит. Но мне вот кажется, помнит он все, только вид делает, что у него провал в памяти. Просто в таких случаях весьма удобно и выгодно страдать провалами в памяти.

14 июня

Отец вернулся с работы с легким недомоганием, это меня очень тревожит. Я столько раз слышала описание симптомов и протекание болезни, при заражении смертельным вирусом, что помню все это уже почти наизусть. Все начинается с легкого недомогания, через несколько часов заразившемуся становится хуже. Начинается рвота, понос все это начинает походить на симптомы отравления. Далее начинают шалить все органы в организме, то сердце скалывает, то печень, то резкие, режущие боли в области живота, иногда возникают приступы удушения, человек просто начинает задыхаться, не вдохнуть так, словно легкие окаменели. Такие сбои в работе организма могут продолжаться на протяжении нескольких дней. Человек может промучиться от трех до семи суток. При этом постоянно болит голова. На вторые сутки у большинства начинается потеря зрения и возникает полная глухота. Постепенно все органы в организме начинают, плохо функционировать, при этом остающиеся не поврежденными, но как бы начинающие забывать о своем предназначении. Итог всему становится полный отказ всех органов одновременно, что приводит к мгновенно  смерти заразившегося.

Я постоянно молюсь Богу, чтобы ни чего подобного не случилось ни с кем из нас.

15 июня

Не могу писать. Отец. Ему плохо. Я боюсь.

Но он нас успокаивает, говорит, что мог отравиться на работе консервами.

16 июня

Мама и я ходили в госпиталь, умоляли госпитализировать отца или хотя бы дать лекарства, но все безрезультатно. Отцу стало хуже. Серое отчаянье затопило душу мою.

Впервые дни еще, когда только начинался рост случаев заражений, выявленных заболевших в срочном порядке увозили в клинику или госпиталь, обеспечивая их лечение и соблюдая меры безопасности –  строгий карантин.

Но близкие тех, кого забирали, были возмущены тем, что их близких забирали и они их больше не видели. Тела умерших, сжигали в крематории.

Из головы не выходит, врезавшись в память шокирующее до угнетения воспоминание, увиденное мной, на обратной дороге домой. Мы шли мимо мрачного места нашего города – городского крематория, сокрытого за высоким забором, выложенным из красного кирпича со стальными воротами, окрашенными матово – черным. Убитая, сгорбленная горем женщина у ворот, надрывно причитала охрипшим голосом.

Она все кричала, плакала и требовала возвратить, отдать ей сыновей, и все билась головой о стальные ворота. Я с ужасом смотрела, как она все билась и билась разбитой в кровь головой, на багровое пятно на черных воротах.

Крематорий уже давно не справляется с тем количеством умирающих и тела начали отвозить в отведенные могильники.

17 июня

Отцу стало еще хуже, он лежит в родительской комнате. Мать ни меня, ни брата туда не пускает и толком ни чего не рассказывает, что с отцом. Да и что тут скажешь уже и так ясно и надежда умерла, – это вирус и отец обречен.

Далее записи нескольких дней плотно исчерканы  так, что только видны даты, а остальное прочесть нельзя. Скорей всего так с записями обошлась сама хозяйка дневника, а тот, кто его копировал, лишь старательно воспроизвел, как было в оригинале.

18 июня   ////////// 19 июня /////////// 20 июня ///////////

21 июня

Отец умер. Тела уже не забирают. Будем хоронить сами.

Далее снова все исчеркано.

Когда смотришь на этот лист, то становится ясно, что когда – то лист дневника оригинала стал жертвой девичьей истерики,  бессильной злобы и обиды. Нещадно черкала, сорвавшись в горе своем.

27 июня

Лешка сказал, что для нашего побега уже все готово, но мама не чего об этом даже слышать не хочет. Я не знаю, почему она упрямо отказывается, не желает вырваться отсюда, может то, что отец не хотел бежать в свое время и нам не велел, а может мама сломалась и ей ничего более не надо, лишь последовать за ним (отцом). Я не знаю.

После похорон мы все в семье изменились, и боюсь не в лучшую сторону. Мама замкнулась в себе, во мне тоже, что – то сломалось не так, все стало, не то.

Не думала, что еще возьмусь писать в дневнике, ан нет, пишу и поражаюсь своему спокойствию, мне кажется, предложи мне написать сценарий своей казни и смертельный приговор. Опешу все преспокойно и в самых ярких красках, и подпишусь.

Лешка все время где – то пропадает, дома почти не бывает, он и ночевать приходит не всегда. Когда приходит, частенько приносит продукты. Последний раз, когда он приходил, принес две банки тушенки и грамм триста манной крупы, не весь, что по прежним временам, но сейчас это весьма не дурно.

Леша побыл совсем не долго, только пока переодевался. Он рассказал, что вояки, что – то затевают, строят какие – то сооружения по периметру нашей области. Откуда он это узнал, не ответил, но сказал, что это точная информация, а не какие – то, как он выразился «бабьи слухи».

29 июня

Леша пришел сегодня рано утром, весь, какой – то взъерошенный, на месте ни минуты не сидит все, что – то крутится, суетится.

Соскочит и начинает ходить туда – сюда и все твердит, что нужно бежать, срочно бежать, пока не поздно. Еще он говорит, что вояки что – то затевают, может даже они задумали массовое уничтожение всех,  тут нас разом. И проблемы их решатся и от заразы избавятся разом.

Верно, не будет у нас, наверное, больше шанса бежать, чем сейчас. Блокпосты на выездах из города стали меньше охраняться и патрулей на улицах почти не стало, толи вымерли они, толи просто солдат куда – то еще перевели.

Да вот, как тут бежать мать, же не бросишь, что ее теперь силком тащить? Еще эти сложности, когда тут и так все не просто.

30 июня

Немного поспала, проснулась и никак себе места не нахожу, взялась за дневник, что бы хоть как выложив все на бумаге, собраться с мыслями, понять себя.

Чуть ли ни до утра просидели, проговорили с мамой.

(Как же она изменилась за последнюю неделю, больно смотреть. Ее взгляд померк, стал прозрачен и пуст, в движениях и жестах стала заметна старческая медлительность, а ей ведь нет и сорока.)

Мы заговорили с ней и разговорились, Алешка был взволнован, вернее, взвинчен, мама же, напротив, до равнодушия спокойна.

Мы пытались убедить маму бежать. Мама согласилась, что бежать надо, но только нам двоим, а она останется. Останется потому, что хочет остаться. Потому, что не хочет стать причиной неудачи, не хочет быть обузой. Не хочет и того, что бы мы оставались здесь, тем более из  – за нее.

Мы многое тогда наговорили маме, она тоже много чего наговорила нам.

Потом мы уже все перешли на повышенные тона, мы срывались на крик, плакали, мы шептались. Мы говорили, говорили, говорили.

Но в итоге:

· Мать, по-прежнему настаивает, что бы мы уходили без нее.

· Леша все же согласился с ней.

· Я же не знаю. Я в растерянности, как быть.

Еще важное:

Леша рассказал, что слышал слух о том, что под руководством  наших местных профессоров из института энергетики, на окраине города развернуто и ведется ударными темпами строительство. Это странно, для наших времен. Что они там затевают? Что и зачем строят?

Солнце поднялось уже высоко и лучи его, устремляясь к земле, нещадно палили. Легкий, летний ветерок нисколько не спасал от послеполуденной жары. Колесо еще раз тоскливо скрипнуло (при подобных звуках обычно говорят: – «скрипит как качели Апокалипса», откуда эта поговорка и, что когда – то значили эти слова, теперь неизвестно, осталась только поговорка.).

Колесо скрипнуло и замерло, телега – клетка остановилась, как впрочем, и весь обоз. Они остановились у подножия каменистого холма, на широком лугу. Ниже, вдоль ручья узкой полосой тянулась березовая рощица.

Остановились с намереньем передохнуть и пообедать, заключенных это не касалось. Их просто оставили на солнцепеке в своих клетках и цепях.

Жарко было невыносимо, хотелось пить, выступал едкий пот разъедающий кожу и застящий глаза.

Чтобы хоть как – то отвлечься от всего этого, он снова углубился в чтение.

4 июля

Не знаю, что сейчас лучше для меня: безутешно рыдать или кричать покуда хватит сил,

– Нас заперли в этом АДУ!

Мы под куполом.

8 июля

Проклятье, что же это? Как быть? Откуда же этот купол, сфера или еще что еще это?

Семь дней назад мы ушли из дому. Я и брат.

Сначала когда уже смеркалось, мы проверенными Лешей путями обходя или прокрадываясь мимо четверок солдат – патрулей, курсирующих по улицам. Объявленные чрезвычайное положение и строгий карантин, развязали военным руки, встреча с ними даже в дневное время не сулила ни чего хорошего, а в комендантский час смертельно опасна такая встреча.

Мы пробрались в расположенное в западной части города подвальное помещение, где нас уже ожидали двое парней. Леша без лишних слов, спешно нас познакомил. Высокий, рыжий лет пятнадцати на вид парень назвался Вовкой, второй хмурый, чумазый мальчуган десяти лет представился «Славяном». Вот такой компанией мы выбрались на улицу, когда ночь вступила в свои права. Мы двинулись в северном направлении, прочь из города. Пробирались, таясь пустынными аллеями, темными улицами. Несколько раз нам приходилось прятаться и, затаив дыхание пережидать когда, пройдет патруль, мы прятались то под скамьями, то вжимались в темные ниши стен зданий. Когда мы уже смогли выбраться на окраину города, нас все-таки заметили. Это был безумный марафон на выживание.

Сердце моё рухнуло в пятки, когда нас окрикнул резкий, грубый, чем – то похожий на карканье ворона голос, – «Стоять, суки, стрелять будем!»

Не успели мы хоть как – то отреагировать на окрик, как разрывая тишину треском автоматов, из темноты улицы в нас начали стрелять. Они стреляли не предупредительно вверх, а в нас. Пули просвистели совсем рядом, растущая луна в тот миг предательски вышла из – за туч и я в неверном лунном свете, увидела, как пули впиваются в землю, вздымая фонтанчики пыли. Еще выстрел и Славку стоящего рядом со мной, как тряпичную куклу, дернуло и бросило в сторону. Он упал и это, было не красиво, не правильно, страшно, совсем не так как показывают в кино.  Опомнившись, мы уже в втроем, разом метнулись в глубокую канаву у дороги, что была там, на наше счастье.

Пригибаясь, мы, мчались с максимальным ускорением, на какое только были способны, бежали, разбрызгивая грязь во все стороны. Стрелявшие бросились за нами, преследуя, осыпали нас угрозами, матерной бранью и дождем пуль. Я бежала в полном отчаянии, еще чуть – чуть и они подстрелят меня или Лешку. Нам не уйти от них. И только страх гнал меня дальше, заставлял ускоряться все больше и больше, забывать об усталости.

Они, наверное, перестреляли бы нас, или загнали до смерти. Я все чаще начала спотыкаться, пуля не один раз пули с тугим визжанием пролетали рядом с моей головой. И тут в небе, что – то оглушительно ухнуло. Машинально я пригнулась еще сильней и тут же поскользнувшись, врылась в вязкую, вонючую грязь. Приподнявшись, отерев лицо, взглянула в небо и О БОЖЕ, весь небосвод от края до края разрядами разноцветных молний. Из земли ввысь начали вылетать искры. Складывалось впечатление, что мы находимся в эпицентре взрыва электрического фейерверка. Одурев от происходящего, все остановились и мы, и наши преследователи.

Лешка опомнился первым он, схватив меня за руку, стал вытаскивать из канавы, Вовка последовал за нами.

Не знаю, сколько по времени мы ползли, вжимаясь в землю. Периодически округу озаряло сиянием мощных разрядов в небесах и мы, вжимаясь еще сильней, ползли, ползли, уходя от преследователей, пока отвлеклась погоня.

Когда мы, наконец, остановились, запыхавшись, я перевернулась на спину и снова взглянула в небо. Выси уже от горизонта до горизонта образовалась сияющая энергетическими разрядами пелена. Разделив небо и землю, она была почти прозрачная, сквозь нее было видно и Луну и звезды, и от нее исходило противоречивое впечатление чего – то невесомого, зыбкого, но в тоже время незыблемого, неодолимого, непоколебимо – прочного.

Мы, лежали на холодной земле, смотря в небеса, я спросила, – «Что это?»

Спросила скорей у неба, чем у Лешки с Вовкой.

Мы вышли из города, а Славка нет.

Нас тогда обуревали разнящиеся чувства: страх, боль потери, радость. Было радостно: от того, что нам удалось уйти; от близкой свободы. Мы покинули умирающий город.

Тогда мы, еще не знали, что все напрасно и, что из чувств у нас останется только разочарование и безнадега.

Я не знаю, зачем я, все это пишу. Может, что бы хоть так отвлечься, попытаться хоть как – то осмыслить произошедшее и происходящее, попытаться описать, выместить на бумагу.

Мне кажется, я схожу с ума, из – за всего случившегося, хотя безумие, наверное, благо в этом свихнувшемся мире.

Может быть, эта толстая общая тетрадь с кожаной обложкой, ставшая моим дневником и неразлучным, все сносящим спутником. Может статься так, что только он будет тем единственным, что останется от меня. Не хочется думать о таком, но вероятность такого исхода весьма велика и боюсь уже не в таком уж отдаленном будущем. Глупо и наивно полагать, что кто – то тогда когда меня не станет, заинтересуется и станет читать мою писанину, если еще будет, кому читать.

Он хмыкнул и улыбнулся через века, разделявшие их, ставшей уже хорошей его знакомой, через страницы дневника.

Но в глубине души теплится, не хочет умирать – надежда.

Сейчас мы, с обреченным, пасмурным настроением отправляемся в обратный путь.

Вот сижу под раскидистой березой и на коленки «вцарапываю» в дневник события последних дней. Алешка разогревает на костре прямо в консервной банке тушенку, Вовка ушел раздобыть бензину. «Раздобыть» – Вовка всегда так говорит, когда речь идет о банальном воровстве.

Тогда тоже, когда мы, выбрались загород Вовка куда – то запропастился. Я и Леша тогда в темноте ночи, продрогли до дрожи, пока сидели под забором чьей – то  дачи, ожидая Вовку. Мои зубы уже без остановки начали выбивать дробь и тогда, наконец, слепя нас фарами, подъехал Вовка на стареньких Жигулях и триумфально заявил, что вот ему удалось раздобыть автомобиль. Он рассказал, там у всех машин перегорела проводка, с иномарками вообще бесполезно возится, а вот старую русскую машину он сумел починить, вскрыв чей – то гараж. На этом авто мы и продолжили свой путь.

Тогда в наши планы входило выбраться за пределы края и убраться подальше от всех тех мест, где хотя бы есть намеки на наличие вируса.

Мотор надрывно ревел, мы мчались уже несколько часов, делая краткие остановки. Разгорался день, когда мы промчались мимо застывшей на дороге колонны из десяти машин. До этого на удивление мы ехали, без каких либо проблем. Эти застывшие машины были недобрым предвестником, я сразу почувствовала, что – то неладное. С тревогой на душе мы продолжили путь. Завидев темные пятна скоплений людей, Вовка съехал с дороги и поставил машину за ближайшими кустами. Коротко посовещавшись мальчики решили, что на разведку обстановки пойдет Леша. И Леша ушел. Возвратившись спустя час, мрачнее мрачного он, ввалился на заднее сиденье машины и, прижав ладони к лицу, уткнулся в спинку переднего сиденья. На все мои и Вовкины расспросы он ответил лишь только тем, что предложил самим доехать и посмотреть все своими глазами. Не добившись от Лешки нечего большего Вовка, выругавшись, не стесняясь в выражениях, завел мотор и, утопив педаль газа, влетел на насыпь дороги. Надрывно ревя, машина набирала скорость. Немного не доехав до основного разношерстного скопления людей, мы заметили впереди стену марева. И если присмотреться, то эта стена марева различалась, уходя далеко вправо и влево. Тут подал голос Лешка, – «Эта почти не видимая стена не преодолима, нам не выбраться».

Было там немало мужчин, женщин и детей, все они прибыли немногим раньше нашего, с теми же намереньями, что и мы. Один из них, седовласый мужчина, бесхитростно матерясь для связки слов, посоветовал нам не прикасаться к энергетическому полю, преградившему путь.

Вовка, стоя напротив почти прозрачной преграды выслушав все это с видом очень обиженного мальчика, выглядел он тогда намного младше своего реального возраста, еще немного и он просто расплачется, но вместо этого он, схватил сук из валежника срубленных кустов на обочине дороги и кинулся на пелену марева.

Мы стояли и смотрели на него и даже не пытались остановить, ведь в душе нам тоже хотелось так же кинуться на эту преграду.

Вовка бросился как убийца вампиров, с колом наперевес.

Дважды перечитал фразу: «…как убийца вампиров…»

Когда сук в Вовкиных руках вонзился в марево, раздался хлопок с потрескиванием, какой бывает когда, смыкаются два провода электросети, так же была вспышка и полетели искры. Вовку отшвырнула назад с невероятной силой, почти на десяток метров. Тогда я испугалась, что он погиб, но когда Леша, я и седовласый «советчик» подбежали к нему он был живой и более того, даже в сознании. Он лежал и корчился от боли. Ни смотря на весь его этот полет Вовка в серьез не пострадал, кости были целы, только большой синяк на спине. Мы, осмотрев его, помогли ему подняться, на удивление нам он снова подошел и взял еще один сук. Уставившись ненавидящим взором на марево преграды, слабо швырнул сук в пелену. Сук влетев в пелену, на краткий миг завис в мареве пелены, а потом, обратившись в серый порошок, осыпался на землю по ту сторону преграды. Лешка, глухо охнув, сел прямо на землю седовласый сел рядом с ним, и представившись Петром Алексеевичем, коротко рассказал, что тут творилось незадолго до нашего появления.

Он тут оказался не многим раньше нас, удачно миновав все блокпосты и обходя патрули, добрался суда. Здесь уже было несколько человек, и подходили еще. Тогда –  то он, и познакомился с «прелестями» энергетической преграды, образовавшейся после ночного «света – представления». Был здесь мужик на грузовике, что в отличие от других машин был на ходу, так вот он вот тоже, так как Вовка решил пробить пелену, ну куда более серьезным способом. Как следует, разогнав свой грузовик, врезался в энергетическое поле. Что было дальше с этим несчастным Петр Алексеевич, умолчал. Только вот валяющийся в метрах ста смятая, обгорелая куча метала, говорила сама за себя. Был здесь храбрец, что решился пройти сквозь пелену. Медленно и аккуратно он, вступил в марево, а через какое – то мгновение розоватой жижей опал на той стороне. Рассказал он, и о менее трагических попытках преодолеть преграду. Доходило и до смешных опытов, таких как, например, выплескивание на энергетическое поле воды из ведер, что черпали из ручья, спокойно протекающего сквозь пелену убегая в теперь уже недостижимую даль. Рассказал, что все они заняты тем, что пытаются сделать подкоп.

Тогда мы, тоже присоединились к рытью подкопа, хотя и в серьез не верили в: успехе и смысле этого занятия.

Мы, пробыли там двое суток, окончательно разочаровавшись в затеи с подкопом. Был там какой – то умник, что выдвинул предположение, которое он, весьма убедительно обосновал несколькими законами и понятиями и физики, о том, что это вовсе не купол нас накрыл, а заключила в себя сфера.

В общем, не видя больше ни какого смысла нашего пребывания там мы, отправились  обратно, только другим более длинным путем. Решили обогнуть наш родной город по широкой дуге, посмотреть, что творится в округе и въехать в город с другой стороны.

Терять нам уже больше не чего и мы легко отправились в этот путь.

Сейчас, когда я, сижу тут и описываю события минувших дней в нашем путешествии, туда и обратно. К этому времени мы уже проехали, по словам Вовы, половину обратного пути.

Места были в основном пустынные, изредка попадались небольшие поселки, одинокие фермерские стоянки. Животноводческие стоянки, на которые мы, заезжали, были либо покинуты своими хозяевами, либо мы находили хозяев мертвыми, их тела так и лежали, разлагаясь, то в постелях, то где – нибудь в хлеву средь погибших взаперти от жажды и голода животных.

Всюду где бы мы ни проезжали, царствовали смерть и запустение.

Поселок куда мы, заезжали, что бы пополнить запасы продовольствия, так же был почти вымерший. Нам повстречались только двое ребятишек, лет пяти и восьми, один на вид наш сверстник, что поглядывал на нас не желая подходить ближе и еще, там был старый – старый дед, сидевший на лавочке у покосившегося забора. Пока Вовка шарил по домам в поисках чего- либо съедобного, Лешка, подняв капот, возился с двигателем автомобиля. Я прогуливалась кругами вокруг машины, как заключенный. В целях безопасности мальчики запретили отходить далеко от машины, да и мне самой нисколько не хотелось отходить и так становилось не по себе, от того как на нас волчатами смотрели из – за кустов двое ребятишек.

Я, прогуливалась, разминая затекшие ноги, стараясь не вдыхать глубоко, в воздухе чувствовался смрад гниющей плоти, а порой с ветром наносило так, что начинало тошнить.

Вечером, когда мы выехали из поселка, навстречу нам попался мотоциклист. Помигав фарой и посигналив, остановился. Вовка нервно закусив губу, тоже остановил машину, но выходить мы не спешили. Мотоциклист снял шлем, это был молодой мужчина на вид лет двадцати пяти. Поставив мотоцикл на подножку, направился к нам, широко разведя в стороны руки. Видимо этим жестом желая показать, что он безоружен и с мирными намереньями.  Мы вышли к нему.

Мужчина назвался Семеном, он рассказал, что уже вот четвертый день пробирается держа путь в соседнюю область к своей семье. Пробирается он в основном проселочными, да объездными дорогами и первые живые люди встретившиеся ему за последние вторые сутки.

Услышав, куда он едет мы, как – то нехотя, словно чувствуя вину за плохие вести, стали рассказывать о том, что путь туда теперь закрыт. Он еще тогда нас перебил, не дав рассказать все лихо, заявив, что не один блокпост, ни какие патрули и даже армии не смогут, его остановить, на пути к любимой жене и двум его малым деткам. Но мы, объяснили, что на пути его отнюдь не военные, а не преодолимый купол или сфера в нутрии, которой мы оказались. Мы долго разъясняли ему, что да как с этим куполом, рассказали обо всем, что увидели, узнали там у предела. Выслушав нас Семен, поднял глаза к небесам, где сияла пелена сферы. Потом подойдя к своему мотоциклу он, как подкошенный осел на землю у колеса. Так там, он и сидел подобно изваянию. Мы несколько раз спросили все ли с ним порядки, но он не отвечал. Покрутившись там возле него, еще минут десять, а потом сели в уже родные Жигули и уехали.

Проехав километров десять мы, остановились на ночлег. И вот сейчас я сижу под деревом у костра и пишу все это.

9 июля

Сегодня в полдень въехали в маленькое селенье, где из живых встретили, одно чудовищное существо.

Это был монстр, уродец, мутант.

Все же, кажется, это было порождение, матери принадлежащей к роду людскому, но оно уже не являлось человеком, лишь в немногом схожее с человеком.

Это мерзкое существо выскочило нам под колеса из зарослей крапивы у обочины. Нам всем сначала показалась, что это просто прыткий малец кинулся через дорогу. Я, закричала: – «Ребенок!». Вовка дал по тормозам. Чуть ни вылетели через лобовое стекло. Но все ровно остановить машину вовремя не успели. Я определенно почувствовала, как машина подскочила, переехав тело. Остановившись, мы, повыскакивали из машины. Леша за ногу вытянул из-под машины того, кого мы, поначалу приняли за ребенка. Это был жуткий монстр, колеса машины, переехавшие его, внешне не сильно покалечили, он был пугающе уродлив от рождения своего.

Был он еще жив, трепыхался и всхлипывал. Мы разглядывали его во все глаза, но прикасаться к нему не было, ни кого желания. Был он абсолютно гол. Его руки были длинней, чем у нормальных детей, а ноги наоборот были короткие и уродливо кривы. Кисти рук были лапами монстра длинные, очень длинные пальцы заканчивались острыми, мощными когтями. Ступни его ног так же были не пропорционально длинные. Пальцы ног были толстые длинные с круто загнутыми, короткими когтями. Все его тело было опутано как веревочное сетью, выпирающими под кожей жилами. Лицо, нет скорее, морда являлось самым уродливым и жутким в этом мутанте. Глаза были практически круглой формы, выпученные, почти навыкате, черные, словно сплошной зрачок. Нос маленький проваленный. Челюсть большая, широкая. Губы его были тонкие, узкие не скрывающие ряды мелких, острых как бритвы зубов. Вот, такое существо лежало у наших ног. Он испустил дух, но нам не было жаль, что мы его убили, сбив машиной. Не знаю, был ли он опасен для нас или нет.

10 июля

К вечеру будем дома.

Пошел дождь. Я уж подумала, что  в сфере не будет дождей, оказывается для туч и ветра сфера не преграда.

13 июля

Думала, хуже уже быть не может, но оказалось, что может.

Неприятно писать обо всем этом.

Жути становится все больше и больше, и страшно думать, что лучшее нас не ждет.

После нашего путешествия, туда и обратно, возвратились мы, уже в решительно, безнадежно  вымирающий город.

Город был почти пуст и как в голливудских фильмах о конце света, только ветер по опустевшим улицам нес мусор.

На улица иногда мы проезжая видели лежащие тела умерших и не только от вируса. У нашего подъезда мы видели странного вида собаку, что пожирала покойника, вгрызаясь в потроха, вытягивая, растягивая длинные кишки.

Мерзкая тварь отличалась от обычной тем, что шерсть ее была реже, длинней и жестче, чем это бывает у самой облезлой длинношерстной собаки. Зубы может, показалось, а может, быть так, и было, были очень длинные и острые и когти на лапах как у динозавра длинные, мощные.

Я смотрела на эту жрущию мерзкую тварь до одурения, до тошноты.

Пока мы, ехали все удивлялись отсутствию военных, их постов и патрулей. Но теперь становится понятно, вымерли, по-видимому, все. Или пожрали их мерзкие твари на подобии этой, что поедала у подъезда мертвеца. И пока мы ехали до нашего дома, видели только одну группу из девяти, толи десяти человек. Все они были молодые лет по пятнадцать, не старше. Тасовались у разбитой витрины винного магазина. Они стояли там и смотрели на нас как стая крыс, зло и настороженно.

Вова довез нас до нашего подъезда, а сам отправился к себе, но мы договорились связи не терять и встретится завтра, в аллеи, что не далеко от нашего дома.

Когда я и Леша  поднялись к себе, то застали квартиру с распахнутой дверью, в нутрии ни кого не было. По всей видимости, в квартире побывали чужие, особо ни чего не украли, но все было разбросано, а на кухне вообще творился полный разгром. Матери нигде не было. Что случилось с ней не известно.

…………………

Далее лист с левого нижнего угла был оборван, почти до половины.

…… « Будьте осторожны в своих желаниях, они могут сбыться», – не помню, кто это сказал, но я проклинаю эти слова за их правоту. Еще год назад, когда родители не позволили мне пойти на вечеринку, устраиваемую моим новым приятелем, что жутко им почему – то не нравился, да так, что они слышать ни чего не хотели не только о том, чтобы я пошла на вечеринку к нему, но и даже, что бы я вообще с ним общалась.

Да и вообще контролировали меня во всем.

О, как тогда я, хотела, что бы они, куда – нибудь, исчезли и оставили меня в покое. Чтобы я могла жить самостоятельно без их них постоянных наставлений, поучений. Что бы никто ни вмешивался в мою жизнь и я, могла самостоятельно, своим умом.

Будьте осторожны в желаниях….. Сейчас я и мой брат предоставлены сами себе и живем самостоятельно, потому как мы, теперь сироты.

…………………

Оборваные и вырванные страницы.

…………………………………………………………….

Лешка с Вовой сбоем раздобыли продуктов (5 картофелин, 2 банки консервов и немного муки) и также дерясь, пробились на обратном пути. Теперь все решает сила, а деньги, бесполезные бумажки, разве, что костер ими можно развести.

Мы сидели на балконе, на балконе нашего убежища, чем стала наша квартира. Готовили на костерке, разведенном прямо на балконе ужин из добытого мальчиками. Мы обсуждали сложившуюся ситуацию, творится в нашем ограниченном мире. Большинство выживших это люди в возрасте где – то от 10 до 17 лет. Вирус не трогает почему – то молодых, вернее юных людей. Ни я, ни Леша с Вовкой не смогли припомнить не одного своего знакомого из молодых, кто бы умер от вируса. Умирали люди старшего возраста. А малыши кто умирал, а кто по неизвестным причинам начинали быстро мутировать. Обращаясь в злобных, вечно голодных чудовищ.

С мутантам мы, впервые встретились еще, тогда когда возвращались обратно, из нашего так и не удавшегося побега. Тогда мутант попал под колеса нашего автомобиля, там и погиб.

Некоторые животные тоже мутировали. Мне довелось видеть только собак и кошек. Именно собаки мутанты появились и проявились раньше других. Кошки тоже подверглись мутации и стали выглядеть столь же жутко, как и собаки мутанты. Кошки и собаки изменились, но вот противостояние и взаимный их антагонизм, и не терпение друг друга остались. Вот только теперь беготня собак за кошками не столь безобидна, это похоже на жуткой битвой монстров, когда круша почти все на своем пути, проносятся эти чудовища, когда кровь и куски плоти, брызжут и летят во все стороны.

Кошки эти милые создания, уже не столь милы и даже напротив, скорее уродливы и опасны. Пушистые комочки их так теперь уж точно не назовешь, шерстный покров полностью отсутствует. На когтях я, уж не стану концентрировать внимание, лишь напишу, что прежние ни в какое сравнение не идут с нынешними. Эти кошки словно, выросли на стероидах, мощные, сбитые. Все мышцы их как надутые, буграми на их телах. На спине вдоль позвонков тянется ряд острых шипов, что – то на подобии тех, что порой рисуют на спинах у дракончиков. И хвосты теперь у этих тварей не столь безобидны. Навряд ли, кому вдумается, ловить такую кошку за хвост, их хвосты теперь увенчивают, что – то похожее на плоское жало как наконечник копья и острое как скальпель. В этом Лешка убедился на личном опыте, или как говорится «на собственной шкуре», в буквальном смысле, если грубо выражаться, порез на его ноге, нанесенный вот такой вот кошечкой, до сих пор не зажил.

И еще Вова рассказывал, что со свиньями вирус, сыграл злую шутку. Как выразился он: «Они, стали еще больше, еще толще и тупее. Этакая большая уродливая куча мяса и сала, бродящего по округе».

Лешка, выдал пару фантазий, как могли бы в нынешние времена выглядеть, к примеру, милые и забавные кролики, и хомячки, или каков внешне ныне медведь.

Стемнело, догорающие угли, давая слабый свет, красные отсветы ложились на стены. В неверном свете прогорающего костра мы, и принялись за ужин. Ели не спеша, спешить сегодня уже не куда. На город опускалась тьма, и эта тьма была не безопасна, враждебна. Теперь в это время суток разумней всего укрыться до утра, где – нибудь в укромном, надежном месте. Так оно спокойней и для продолжительности жизни полезней.

Живем как в каменном веке.

Электричества нет. Погорели все электрооборудование и электроприборы. Трансформаторы по сгорали, по плавились и по отгорали провода линий электропередач. Все это случилось в Ночь становления. (Ночью становления – мы, между собой стали называть, ночь, когда возникла сфера).

Не знаю, какой сегодня день. Давно уже не отмечаю дни в календаре. Ни к чему теперь это, у нас теперь новый мир, а значит, наверно будет новый календарь, если мы тут выживем.

В царство хаоса, обратился наш мир, населенный подростками сиротами и всякого рода мутантами.

Странно как – то, сбитая с толку, в раз лишенная прежнего мира устройства и всякого надзора молодежь, предоставленная сама себе. С каким – то фанатизмом умалишенного играется в игры, что порой взрослые обычно определяли как субкультуры. Цепляются за это, из ушедшего. Укореняются в своих тусовках из былой жизни. Образуют кланы.

Есть такие, кто сбиваются в стаи – банды и живут по принципу «сила есть, ума не надо».

В общем, большинство объединяются вокруг своих, в большинстве былых интересов, для своего выживания.

Встречаются те, кто не присоединяется никому, предпочитая одиночество, и живут сами по себе.

Выживать становится все сложней. С трудом находим себе пропитание. Из былых запасов того потерянного, цивилизованного мира уже мало, что осталось, а что осталось то, за то нужно драться.

Мы, как могли, старались, избегать встреч, с какими либо группировками, но все, же натыкаемся порой и не всегда расходимся миром.  Вот и вчера под вечер «совпали», столкнулись с разнасяжеными как клоуны – неряхи. Кто они, были неясно, толи панки, толи еще кто?

Слово за слово, в итоге досталось нам, всем троим. Лежали потом на асфальте, утирая разбитые носы, и пересчитывали уцелевшие зубы. Тогда  именно там мы, клятвенно решили и пообещали себе, раздобыть огнестрельное оружие. Многие уже носили его, а что поделаешь, если здесь у нас покруче, чем в любом вестерне.

И еще Вова, тогда предложил, все-таки присоединится к какой – нибудь группировки пока не поздно.

Сейчас Лешка, отправился …

Как раскат грома прокатилась команда старшего конвоя: – Остановиться.

Обоз разом остановился, прекратив пылить по тракту. Отвлёкшись от чтения, попытался понять причину остановки, оглядываясь по сторонам. Солнце еще не зашло, (значит для ночевки еще рано), оно еще лежало на склоне горы и казалось, что сейчас оно покатится под гору, огненным колесом.

Приподнявшись на столько, насколько это позволяет цепь, от пола до ошейника, разглядывал, что же происходит в голове обоза.

Там старший конвоя, спешившись, разговаривал со стоящей у обочины дороги женщиной в темном. Она казалась большой, черной птицей, полы одетого на нее плаща, развивались на ветру как два крыла.

Старший конвоя, допрашивал её. Кто она? Откуда? Как тут оказалась? И куда направлялась?

Что она, ему отвечала было не слышно. Она говорила спокойно, тихим голосом, но то, что она говорила, жутко разгневало старшего конвойной группы. Зло рыча, захлебываясь собственным гневом, старший конвоя, выхватил меч из ножен. Молодая женщина, что – то еще сказала ему, на что старший конвоя, сверкая доспехом в лучах, клонящегося на закат солнца, плюнул в дорожную пыль. Не поворачиваясь старший конвойной группы, рявкнул через плечо стражникам: – Генад, Юрен, хватайте эту! И засуньте ее в клетку. Потом, на месте разберемся с этой полоумной.

Стражники, спешно и не церемонясь, схватили женщину и поволокли к его, клетке. Она не сопротивлялась.

Предусмотрительно сунув дневник под рубаху, вжался в угол клетки, от греха подальше, от этих молодцов, ждать ничего хорошего не приходилось, того и жди, огреют древком алебарды ни за что не про что, просто так, по ходу дела.

Они, волокли ее, а ему хотелось заскулить подобно собаке от тоски, несправедливости и обиды за нее. Ну, зачем она там стояла? Зачем так разгневала старшего конвойной группы? Зачем так глупо, позволила схватить себя? Сейчас они, втолкнут ее в эту клетку и все, дальше ее уже не ждет ни чего доброго.

_____________

____________________

_____________

Где – то неподалеку, вскричала растревоженная птица. Лязгнули запоры замка, за спиной молодой женьщины. Заперев их стражники, отпустили пару скабрезных шуток о том, чем им, тут вдвоем можно было бы заняться, коротая время до прибытия в рудники. Довольные сами собой и своим чувством юмора, смеясь, они ушли.

Немного осмотревшись, она отодвинулась к противоположной от него, решетчатой, стене, опершись на нее. Она сидела, полная спокойствия и уверенности, прикрыв глаза.

Защелкали кнуты, поднимая устало – повалившихся, на незапланированной остановке, скованных одной цепью пеших, арестантов. Обоз снова тронулся в путь, поднимая дорожную пыль. Опять мерно и нудно заскрипело колесо, теперь уже ихней, волей судьбы и старшего группы конвоя, клетки – телеги.

Снова попытался вернуться к чтению дневника, но, ни как не удавалось углубиться в чтение, не получалось вникнуть в суть, смысл написанного. Перечитывал одно и то же предложение уже раз в седьмой, не понимая и не воспринимая написанного. Все его мысли занимала та, что сейчас сидела напротив него.

Смотрел на нее и ни как не мог понять, что в ней не так, но чем больше смотрел на нее, тем больше ему казалось, что она какая – то иная, как не из этого мира. Она была молода, может лет двадцати или двадцати пяти. Точнее определить, было сложно. Черты ее лица были мягки и правильны, и все оно было словно нарисовано акварелью, легкой рукой мастера. Ее бледная кожа, казалась тонкой, прозрачной. Она была столь бледна, что позавидовали бы сами аристократы Красного рода, добивавшиеся такой бледности при помощи белой пудры. Это, ее отсутствие загара было странным для середины лета. Что же это, она, до сего  дня, на свет белый не выходила? В тоже время ее темно – русые волосы, длиной чуть ниже плеч, были, наоборот словно выгоревшие на солнце.  И сразу в глаза бросалась длинная, серебристо – белая, седая прядь волос, у левого виска. Висящий на тонкой цепочке серебряный медальон, на ее груди, так же привлекал внимание. άΩ  Насколько он помнил, все же образование в Красной академии, было превосходное. Давали расширенные, глубокие знания во многих областях. Медальон представлял собой переплетение в окружности двух древнейших символов, пришедших из древнейших забытых времен. И если он правильно помнил, то эти символы читались как альфа и омега.

Одеяния ее казались сотканными из самой мрачной тьмы. Подобной ткани ему ни когда не доводилось видеть до этого. Ее обувь была столь же необычной, высокие по колено, со шнуровкой ботинки на толстой подошве. Из неизвестной ему, черной блестящей и настолько отполированной кожи, что он и сейчас сквозь слой пыли видел свое неопрятное отражение в округлых носках.

Как – то неожиданно для самого себя, срывающимся голосом спросил: – Зачем ты так? Чего ради, разгневала так старшего конвойной группы? И почему так легко позволила схватить себя? Да, и вообще, какого хвоста Тоддевоя, ты там стояла, завидев обоз с арестантами? Ведь даже глупому ребенку ясно, что встреча в этих краях со Стражей Красного Рода, не сулит ничего хорошего. Или ты не понимаешь, что теперь тебя ждет? – закончил, он свою тираду, неопределенным, нервным жестом руки, пытаясь выразить в нем, его мнение, о недалекости ее ума.

Не двинувшись и не открыв глаз, выдержав паузу, она все же соизволила ответить: – Мне по пути, – и снова немного помолчав, добавила: – Пока.

Ее голос был тихий, спокойный и завораживающий, и сейчас по тону напомнил голос учителя, что уже в сотый раз устало, объясняет своим нерадивым ученикам прописные истины.

– Как ты, себя называешь?

– Что? – спросил он, не поняв вопроса. И нахмурился, сомневаясь в ясности ума, этой особы.

– Ваши, имена я знаю, но вы, практически все называете себя другими именами. Придуманными,  не подлинными.  Как ты, себя называешь? – она, открыла глаза, взглянув на него из – под темных, длинных ресниц. У нее были серые глаза, как в ненастье северные озера.

Не совсем  понимая, что и о чем она спрашивает, он ответил: – Мать, когда – то нарекла Адуи, так всю жизнь и назывался, и иных имен не имел.

– Адуи, – эхом отозвалась она, но как – то так, как бы пробуя это слово, на вкус и на слух.

– Мама, твоя почти угадала.

Адуи, хотел спросить, что это она имела в виду, но тут боковым зрением заметил, что к ним приближается стражник и умолк. Одарив их взглядом, от которого, наверняка, птицы замертво валятся на землю, стражник, им обоим погрозив кнутом, обогнав их телегу – клетку, двинулся вперед к голове обоза.

Адуи снова вынул дневник.

– Что ты, читаешь? – она смотрела куда – то поверх его головы и спросила его скучающим голосом, как бы для поддержания, для нее не нужного их странного и несвязанного разговора.

– Дневник, – не вдаваясь в подробности, ответил Адуи.

– Страшная участь постигла их всех тех, кто жил тогда на закате той эры, – договаривая это она взглянула, на него как раз успела увидеть, как он вздрогнул от ее слов. Было такое впечатление, что она знает, что написано в этой тетради, что сейчас он так нервно стиснул в своих руках.

Немало удивленный он спросил: – Кто ты?

– Люди в здешних местах называют меня Nэин так, что ты тоже можешь называть меня так, – назвавшись, она, снова закрыв глаза, прислонилась спиной к прутьям клетки, словно и не было их знакомства и этого разговора.

Адуи задал еще пару вопросов, но она не ответила, сидела спокойно и не подвижно, будто не слыша его. Он понял, что разговор окончен, и она пока более не станет с ним разговаривать.

Стемнело. И снова все повторилось, как и вчера, позавчера, старший конвойной группы скомандовал остановиться на ночлег, расставили посты, назначили их смены, на разведенных кострах готовили ужин. Nэин по прежнему всё также сидела и за всё это время ни разу не пошевелилась. Адуи невольно задумался, а смог ли бы он вот так вот столько времени просидеть без движения. Засомневался, дышит ли она, но в сгустившейся темноте не смог различить. Небо занесло тучами, костры слишком далеки, чтобы достаточно осветить.

Адуи стал уже задремывать, когда шаркающей походкой к их клетке подошел стражник, принесший ужин. Впихнул одно корытце меж прутьев решетки, влив скудную порцию совсем не аппетитного варева, сказал:

– Вот это вам на двоих, делите, как хотите. Можете сожрать тут друг – друга. На гостей мы не рассчитывали, запасаясь продовольствием.

Адуи взглянул на Nэин, приход стражника вывел ее из оцепенения. Взяв корытце с ужином, пододвинул его к ней. Она сначала внимательно посмотрела на Адуи, потом ее взгляд опустился на корытце. Выражение ее лица сменилось, и насколько позволяла разглядеть темнота, едва рассеиваемая кострами стражников, на выражение, какое бывает наверно на лице человека, разглядывающего мертвое тельце какого – нибудь мерзкого существа.

Мотнув отрицательно головой, Nэин отодвинула корытце к Адуи. Пожав плечами Адуи, принялся за ужин, а Nэин вновь «обратилась» в неподвижную статую. Покончив с той гадостью, что принесли на ужин, устроившись поудобней, заснул.

________________

_____________________________

_________________

Мишер прослуживши только год в Легионе Хранителей порядка Красного Рода, был уже сыт по горло всем этим. Несмотря на его молодость, можно сказать юность, служил он уже старшим конвойной группы, благодаря хоть и не законченному образованию в Красной Академии. Его выгнали из академии за тайный роман с дочерью профессора – руководителя их факультета.

Всем, чем ему приходится заниматься, это уводить этапом в рудники: осужденных судом, отправленных туда по приказу Управителя и должников по налогам.

Мотаясь по степи и лесам туда и обратно. Вот и сейчас пятнадцать человек, вернее уже шестнадцать он уводит туда, и обратно никто из их числа не вернется.

Запивая перекисшим, противно теплым квасом, ужин, состоящий из каши с тушенкой и куска сыра. Взглянул на, крутящегося все это время вокруг него, Юргена. Мишер уже наперед прекрасно знал чего ему от него надо. Юрген был человеком недалекого ума, с такими же недалекими примитивно – животными желаниями и способами их достижения. «Как скучно жить, зная жизнь наперед», – мысленно вздохнул Мишер.

Допив квас, Мишер снисходительно спросил:

– Чего тебе Юрген? – уже зная, что речь пойдет сейчас о той ненормальной – стерве, что встала сегодня на их пути.

Юрген переминался с ноги на ногу и все время, поглядывая  в сторону, где стояли клетки с арестантами:

– Господин… э … я … это… хотел спросить… ну … это мы… . Я … могу бы малость развлечься… ну с этой, что взяли мы сегодня … ну с этой девкой?

Усмехнувшись Мишер,  поднял глаза к ночному небу, словно желая, призвать звезды в свидетели его прозорливости, но звезды не были видны из – за туч, что плотным пологом затянули небо. Мишер, махнул рукой, дав разрешение:

– Ладно, только не убивать и сильно не калечить.

Юрген расплылся в довольной улыбке и чуть ли не вприпрыжку зашагал к клетке с пленницей. За ним так же от костров потянулось двое охотников за подобными развлечениями.

Мишер не вставая,  дотянулся до, рядом наваленных в кучу, сучьев, взяв один, швырнул его в костер. Взметнулся фонтан искр. И тут он услышал крики и злую ругань, это было не совсем то, что он ожидал услышать. Мишер оглянувшись, увидел, как из темноты с той стороны, где стоят клетки, к нему бежит один из желающих поразвлечься с девкой.

– Там эти двое, сбежали! – на бегу прокричал Мишеру, стражник.

Не дожидаясь дальнейших объяснений Мишер, выхватил из костра горящий сук и бросился к клеткам.

В неясном свете своего не замысловатого факела  – горящего сука, он увидел пустую клетку с распахнутой настежь дверцей. Обойдя клетку, в траве, чуть в стороне увидел распластавшееся тело одного из стражников, что он поставил  караульным в первую смену. Недалеко от первого лежал второй убитый стражник.

Лихорадочно озираясь и водя факелом из стороны в сторону, Мишер силился понять: – Как? Когда? Каким образом?

Рявкнул, трем уцелевшим караульным, чтобы были начеку и смотрели в оба за арестантами. Остальным стражникам велел следовать за ним. Глядя в густой мрак безлунной ночи в нерешительности, раздумывая в какой стороне во тьме искать беглецов. Ему было если откровенно признаться, страшно и не по себе, двое вооруженных его людей были убиты, да так, что они тут ни чего не заметили. Он опасался того, что тут есть еще кто – то, кто мог бы помочь беглецам.

___________________

__________________________

___________________

Адуи, тяжело дыша, но стараясь не шуметь, лежал в зарослях кустов жимолости.

Еще каких – то пятнадцать минут назад, Адуи кто – то растолкал, растолкав, вырвал из забытья сновидений. Со сна еле разлепив глаза, его взгляд медленно сфокусировался на едва видной в темноте, склоненной над ним Nэин. Адуи хотел спросить ее, в чем дело, но ее ладонь тут-же накрыла его рот, давая понять и призывая соблюдать тишину и молчать. Адуи понимающе кивнул головой, в ответ Nэин убрала ладонь от его губ.

По-прежнему толком не понимая, что происходит, Адуи осторожно приподнялся и сев почувствовал, что – то не так, что – то изменилось. Он лихорадочно ощупал свою шею, осмотрел удивленно свои руки. Ставших уже привычными хоть и угнетающими, но почти его частями тела: цепь с ошейником и кандалы отсутствовали. Открыв рот от удивления, ошарашенный Адуи, уставился на девушку. В ответ она мягко усмехнулась, сжимая в своей руке его оковы. Но еще больше удивился, когда Nэин распахнула дверцу их клетки. Он чуть не поперхнулся, до того у него сперло в груди.

Аккуратно так, что бы они не звякнули, Nэин положила оковы на пол и  жестом, приглашающим следовать за ней, бесшумно выскользнула из клетки. И, как тень ястреба, ринулась на ничего не подозревающего, рядом стоящего, караульного. В потёмках Адуи толком и не понял, что произошло, но в результате, не издав ни какого шума, ни возгласа стоящий на карауле стражник медленно осел на траву у ног Nэин.

Так же стараясь не шуметь как Nэин, Адуи подскочил к ней. Тут же она резко нырнула к земле в траву, Адуи моментально последовал ее примеру, рухнув в траву. Сердце сжалось в ледяной комок. Из темноты прорисовалась, тихо шелестя травой под ногами, фигура еще одного охранника, с заряженным арбалетом наперевес, шагающего по направлению прямо к ним.

Все так же, не издавая ни какого шума, словно призрачное видение Nэин перекатилась с живота на спину. Подкатившись вплотную к распростершемуся на траве уже мертвому охраннику, нашарила левой рукой, не сводя с приближающегося стражника глаз, пояс с оружием.

Адуи уже почти не дышал, темнота и высокая трава, конечно же, играли на их стороне, скрывая их, но еще пара шагов и охранник увидит все здесь происходящее. Мысленно попрощавшись со своей жизнью, Адуи приготовился к вероятно последней, но решительной схватке, как Nэин резко выдохнув, левой рукой, лежа на спине, метнула нож. Тускло сверкнув, еле уловимо шипя, рассекая воздух, нож впился в горло приближающегося стража. Лишь вздрогнув, безмолвно опустился сначала на колени и повалился в мягкую, душистую траву.

Адуи и не успел с облегчением вздохнуть, как прихватив меч мертвеца Nэин вскочив, рванула его за ворот, поднимая с земли. И они побежали, что есть сил к видневшемуся мрачной стеной, лесу.

Бежал не жалея ног и что есть мочи, что бы не отстать от Nэин, стараясь не споткнуться. Она бежала, немного петляя, легко перепрыгивая через коряги и пригибаясь от низко растущих ветвей, складывалось впечатление, что она и в темноте видит не хуже, чем при свете дня.

Где – то через, примерно, дюжину минут безумного, на пределе возможностей бега, Nэин остановилась средь зарослей жимолости у небольшого ручейка. Адуи тут же повалился, на землю, тяжело дыша.

____________________

_________________________________

_____________________

Отдышавшись, Адуи сполз к ручью, жадно припав к воде. Вода была прекрасна, прохладна, сладка, такой вкусной и живительной воды, он ни когда кажется, после всего того, им пережитого, не пил.

Утолив жажду, поднялся, оглядевшись по сторонам. Кажется, темнота ночного леса сгустилась еще больше, он с трудом различал силуэты деревьев вблизи себя. Nэин, стояла рядом, она слушала ночь. Адуи тоже прислушался. Шелестел июльский ветерок в листве, мелодично журчал ручей, где – то в глубине леса вскричала, какая – то птица.

Адуи кашлянув, спросил:

– Нам, наверное, стоит продолжить бежать дальше? Не ровён час нас нагонит стража. Не думаю, что получится убить их всех.

Стоящая к нему спиной Nэин, не оборачиваясь, ответила:

– Нет, бежать нам не надо. Спешить теперь пока не куда. Они сбились уже с нашего следа.

– Как ты, это узнала?

Но Nэин, не ответила, даже не удосужилась взглянуть на него.

Адуи хлопнул себя по лбу:

– Проклятие, я потерял дневник.

Перебросив из левой в правую руку, взятый у убитого меч, она, перейдя ручей, направилась дальше вглубь леса. Поняв, что особого, персонального приглашения не последует Адуи, мысленно ругнувшись крепким словцом, последовал за неразговорчивой девушкой. Он старался не отставать от нее. Она шла бесшумно, нисколько не нарушая тишины ночи, в своих черных одеждах она практически растворялась во тьме, от этого всего  возникло ощущение, что он сейчас один в лесу.

Короткая июльская ночь приблизилась к своему финалу, на востоке, зеленоватым отсветом, давал знать о себе наступающий новый день. Адуи уже с трудом переставлял ноги и спотыкался все чаще и чаще. Идти дальше не было ни каких сил, все же условия жизни в цепях и скудное питание, за тот срок, что он провел под арестом, не лучшим образом отразилось на его здоровье. Очередной раз, споткнувшись о корягу, рухнул в редкую траву, пробивающуюся сквозь толстый слой прошлогодней опавшей листвы. Адуи даже не стал пытаться подняться, ни сил, ни желания продолжать свой путь у него не осталось.

Он давно уже отстал от Nэин, а окликнуть ее и попросить подождать его, ему не позволили остатки его гордости, прекрасно понимая, что один он сейчас в этом лесу просто пропадет, но все, же промолчал.

Адуи забылся тяжелым сном. Во сне он снова убегал. Бежал и бежал по бесконечному лесу, наполненному подлыми ловушками и всяческими монстрами, что таились во тьме, а следом за ним, без устали гнались окровавленные мертвецы, в доспехах стражников. Запахло дымом, лес как туманом, наполнился дымом. И он теперь бежал, задыхаясь от дыма, не видя дороги, а из этой серой мглы стали раздаваться леденящие душу крики. И вдруг земля ушла из – под ног, и он провалился в глухую тьму. Упав, он лежал какое – то время на животе, но и здесь пахло дымом и еще, он расслышал мягкий шорох шагов. Кто – то ходил вокруг него, не скрадывая и ни таясь. Эти шаги неизвестного во тьме пугали гораздо больше, чем, те сотни оживших мертвецов, что гнались за ним. Хотелось закричать, но не получалось выдавить из себя и звука. Тяжело дыша, вырвался из сна, но и наяву пахло дымом и кто – то рядом ходил вокруг него, Адуи даже подумалось, что он все еще спит и видит сны. Что бы окончательно разобраться сон это или реальность, (открывать глаза он пока опасался), он просто украдкой ущипнул себя. -Упс, – больно, значит не сон.

Сердце забилось так, что кажется каждый удар, отдается в землю, ощутимо сотрясая ее. Резко выдохнув, перевернулся на спину и заозирался. Рядом подымливая горел костер и на нем, что – то жарилось, нанизанное на веточках, а рядом прохаживалась, на его счастье никто иная как Nэин, собирая листья смородины, земляники и еще какие – то травки. И словно почувствовав на себе его взгляд, она резко обернулась на него, оставив свое занятие, подошла к костру.

Адуи поежившись, сел поближе к костру, несмотря на то, что солнце уже встало, сохранялась зябкая прохлада ранних утренних часов. Греясь, подставлял жару огня открытые ладони и все его мысли неизменно возвращались к зажаренным на огне кусочкам мяса, что лежали рядом с костром. Какой же аппетитный дух шел от них. Может быть, прочтя его мысли, Nэин протянула ему веточку с нанизанными на нее кусочками зажаренного мяса.

– Знаешь, а я уж грешным делом подумал, что ты оставила меня ночью, когда я совсем отстал от тебя.

Уже в привычной для нее манере Nэин не взглянув на него, ответила:

– Ешь.

– Спасибо, а что это? Вернее … э … мясо  это… откуда?

– Это съедобно и даже вкусно.

Nэин, была права, это действительно было вкусно, безумно вкусно, по крайней мере, на вкус изголодавшегося Адуи, что жадно поглощал кусочек за кусочком, пытаясь разгадать кем, было это мясо.

А в это время Nэин, в сделанном ею из цельного куска бересты прямоугольном сосуде, согнутом замысловатым образом, кипятила воду с теми травами, что она только, что собирала. Кипятила воду при помощи раскаленных в костре камней. Вынимая двумя палочками, сильно раскаленные камни такие, что зажимающие их палочки сразу же начинали густо дымиться, спускала их в воду, от чего она, шипя, вскипала.

Доев все мясо и запив травяным отваром, что был приготовлен таким не обычным способом, Адуи в блаженной сытости лег на постеленный самим лесом ковер из трав, прошлогодней листвы и хвои. Лежал, смотря сквозь кроны деревьев ввысь небес, чувствуя как к нему, возвращаются силы, растраченные в ночном побеге.

Все больше его мучил вопрос, – кто же, такая Nэин? Повернувшись набок, украдкой взглянул на нее. Nэин сидела у костра, задумчивым взглядом взирая на танец язычков пламени.

– Кто же ты Nэин, что так запросто открываешь замки оков и запоры, что так легко расправляешься с опытными, вооруженными войнами? Что – то до этого времени я таких, как ты девушек не встречал и даже не слышал о таких. Может такие, бывают у варварских племен? Да только не похожа ты на них совсем. Кто же ты? И откуда? Ответь!

– Кто я, ты узнаешь потом, – все так же ни отводя глаз от пламени костра, ответила Nэин.

Понимая, что конкретного ответа не будет, он все же уловил в сказанном, одно немало важное для себя, – что они будут еще какое – то время вместе. Спросил еще, уже не надеясь на ответ, – Когда?

– QUI VIVRA VERRA¹, – ответила Nэин.

Адуи не поняв не слова, лишь пожал плечами.

Затушив костер, отправились дальше. Адуи не спрашивал, куда они едут, просто шел за Nэин, чувствуя, что ей можно доверится.

Небо занесло тучами, заморосил дождь, но прятаться от него они не стали, продолжив путь, тем более прятаться особо и негде, ни под деревом же стоять, да и сколько будет лить с небес еще.  Дождь усилился. Адуи совсем промок в своих лохмотьях и озяб, и уже с некой завистью поглядывал на плащ с капюшоном, что был одет на Nэин. Но дабы не отчаиваться и в своем положении нашел для себя плюс, в случившейся непогоде. Струи дождя смывали с него всю пыль, пот и грязь, что накопились на нем. Он даже вслух сказал:

– Эх, мыла бы сейчас.

Чавкая размокшими от дождя ботинками, шел рядом с Nэин, размышляя, – как ему теперь быть, куда отправиться, как жить ему беглому арестанту. Он настолько углубился в свои размышления, что вздрогнул от неожиданности, когда Nэин вдруг с ним заговорила, – Устал, наверное, молчать? И мысли тягостные в голову лезут, может, расскажешь, что с тобой случилось, что ты такого натворил, чем отяготил вину свою, что тебя в цепях и в клетке везли в рудники.

Адуи уже, удивленно взглянул на нее, как – то неожиданно было, что она вот так вот просто решит с ним, между делом поговорить, разузнать о нем. Но не в пример Nэин, он не стал отмалчиваться, хотя воспоминания о прошлом удовольствия ему не доставляли и горько, и больно было от них. Он начал, для порядку и для показа  собственного достоинства с, наверное,  стандартной в таких случаях фразы:

– Это длинная история.

– А мы пока  никуда и не спешим, – ответила Nэин и еще раз удивила тем, что впервые за сегодня все же взглянула на него, взглянула сквозь разделяющие их струи дождя.

Адуи только собрался с мыслями и хотел начать повествование о жизни своей, как вдруг впереди меж деревьями, что – то мелькнуло. Решил, что показалось, но снова, что – то слабо – светящееся промелькнуло уже ближе к ним и скрылось в густых зарослях кустов.

Адуи замедлил шаг, вглядываясь сквозь серую пелену дождя. Предупреждающе придержал Nэин за рукав и замер на месте. Но ничего не происходило, ничто не мелькало, не передвигалось и слышен, был лишь только шум дождя. Nэин тоже остановилась, осматриваясь по сторонам. Медленно потекло время, прошла минута или минут пять или всего какие – то доли секунд. Как вдруг, стремглав нечто светящееся промчалось от кустов к корявой, с обгорелой и расщепленной видимо молнией верхушкой, березе и скрылось за ее широким стволом. Они были в нескольких шагах от нее.

Адуи встревожено и как – то затравленно смотрел, то на бело – черный, поросший лишайниками ствол, за которым притаилось нечто, то оглядывался на Nэин. Она, взяв забранный вчера у убитого стражника меч, за лезвие у гарды, протянула его ему. Проведя по лицу, стряхивая капли дождя, принял меч и рук Nэин. Почувствовав в ладони удобную рукоять меча, ощутив его тяжесть, в этот миг внутри Адуи, что – то встрепенулось, словно ему напомнили, КТО он есть. Плечи его сами собой расправились. И он встал гордо и прямо, лицом к затаившейся угрозе, за стволом березы.

Дождь резко прекратился.

Nэин подведя левую руку ладонью вверх, к солнечному сплетению, зашевелила губами, шепча, что – то невнятное. И далее ладонью правой руки медленно и плавно накрыла левую. Адуи снова оглянулся на Nэин, – что это она молиться, надумала, что ли? И если она молится, то как – то странновато.

У Адуи в душе уже сворачивался ядовитый клубок, нехороших предчувствий, где – то в подсознании он догадывался, что же там за березой затаилось. И тут интриге с мелькающим нечто, пришла развязка. Плавно из – за ствола выплыл и завис в нескольких сантиметрах от земли, мерно светящийся бело – голубым светом, чуть прозрачный Рациоплазмер, поминутно изменяющий свой облик. Он обращался то в человека – молодого мужчину, абсолютно обнаженного, то в свирепого вепройда – лесного монстра, состоящего и походящего на клыкасто – когтистую кучу мяса под толстой кожей, к тому же поросшую острыми, широкими шипами, передвигающегося на выносливых, коротких, но быстрых ногах, то обращался в лиса, то в сокола, то просто в маленькую змейку.

То: пугающая, таящаяся, неизвестная, эфемерная угроза  страшила меньше, чем вот это явившееся, в своей реальной угрозе.

Память Адуи тут же услужливо выдала ему почти все, что он, когда-либо слышал об этом существе.

Рациоплазмер – существо, порождаемое как, предполагают ученые мужи, ярко – светящимися шарами, что изредка спускаются с небес во время гроз. Слава посланнику Дуара Лаифозоху доныне ему не приходилось встречаться с Рациоплазмером, но он слышал рассказы тех, кто в свою очередь слышал от тех, кто повстречался с этим существом и чудом остался жив и смогли поведать об увиденном,  или от тех, кто видели его издали, и теперь, что было правдой, а что фантазией рассказчиков, Адуи предстояло узнать самому.

– О, Великий Дуар спаси! – шепнул Адуи. Как рассказывали, атаковать его не представлялось возможным, Рациоплазмер, соприкасаясь со своей жертвой, будь то человек или животное, вытягивал, переливающимися, ломаными струями из пойманной жертвы жизнь. После чего попавшийся Рациоплазмеру осыпался кучкой пепла, а Рациоплазмер приобретал слабо – светящийся, чуть прозрачный облик только, что убиенного, отчасти перенимая его повадки, манеру и привычки, и даже кой – какие знания.

Рациоплазмер приближался медленно, словно боясь спугнуть их. Нестабильность с образами прекратилась, он остановился на человеческом облике. Его взгляд был полон яростной злобы и голодной жадности.

Ужас затопил разум, парализуя волю, Адуи даже ощутил обиду за то, что погибнет здесь и вот так вот, по сути, только обретя свободу. И еще ему стало страшно за Nэин. Она по-прежнему стояла, сложа странным образом руки на груди, но уже, ни чего не шепча. До боли в пальцах сжал рукоять клинка, а страх еще сильнее сдавил сердце ледяными тисками. Когда Рациплазмер с невероятной скоростью бросился на него.  Nэин, резко выставила руки ладонями вперед, это походило на нечто среднее, между движением, словно бы она пыталась прикрыть свою грудь от удара и на то, что если бы она отталкивала от себя невидимого врага.

Не достигнув своей цели Рациоплазмер, в считанных сантиметрах от Адуи, он как будто столкнулся с незримой стеной и, отлетев назад, грохнулся оземь. Уже распрощавшийся с жизнью и приготовившийся осыпаться пеплом, Адуи опешил.

Рациоплазмер вскочил, но вновь уперся в нечто невидимое. Он разъяренно зарычал, голос его был страшен, звучащий как из глубины колодца.

Nэин чуть упершись, оставалась в той же позе, удерживая Рациоплазмера. Как понял Адуи.

– Уходи мне за спину и беги отсюда, – крикнула Nэин.

Помедлив немного, Адуи отступил на пару шагов, разрываемый противоречивыми чувствами и желаниями, остановился в нерешительности. Взглянув на противостоящую монстру, заметно побледневшую Nэин, на упирающегося, воющего, рычащего Рациоплазмера, опустил взор на сжимаемый в руке меч.

Взревев диким зверем, для храбрости и от отчаянья, Адуи бросился на Рациоплазмера. Почти классическим выпадом, как когда – то на тренировке, вонзил меч в грудь светящегося, чуть прозрачного лжечеловека. Рациоплазмер взвизгнул и зашипел.

– Нет! – вскричала Nэин.

Адуи выгнуло дугой, все его тело стянуло судорогой, так, что не шевельнуться. Из груди Рациоплазмера искрящиеся, светящиеся, ломаные змейки поползли по мечу, вонзаясь Адуи в руку. Остро, на пределе выносимого, ощутил как через руку колющей болью, горячий поток стал вливаться в его тело. Пытался закричать, но так стянуло судорогой, что и дышать не мог, не то, что б уж кричать. Внутри его разгорался пожар и с каждой долей секунд, жар внутри все усиливался. Жар стал невыносим. Хотелось в крике выдохнуть всю эту невыносимую боль, но он не мог. Казалось, что еще малость, и он пыхнет и осядет пеплом на сырую землю.

Находясь на грани между тьмой обморочного – беспамятства и безумия, все же осознал, увиденное боковым зрением, как Nэин подскочила к нему, схватив его за свободную левую руку. И держась одной рукой за его руку, припав на колено, другой рукой вонзаясь с силой пальцами, врылась в землю.

Адуи почувствовал как сжигающий, распирающий его, колющий жар, стал сначала тонкой струйкой, а потом потоком вытекать через левую руку в руку Nэин и, кажется, проходя через нее уходить через другую ее руку в землю. Мгновения, превратившиеся в вечность, боль и жар бурным потоком неслись через него. Судорога немного отпустила, и он смог чуть выпрямится и взглянуть на Рациоплазмера. Он заметно потускнел, стал еще прозрачней, его лжечеловеческое лицо было искажено, как от жуткой боли, а рот разинут в беззвучном крике.

Спустя где – то пару секунд Рациоплазмер стал деформироваться: сжиматься все уменьшающийся комок. Сжавшись до размеров яблока монстр, ослепительной вспышкой, сверкнув на острие меча, исчез. Тут же погасла боль, ушел жар, отпустила судорога, но так же его покинули и силы, он осел, как осыпался на землю, распластавшись на ней. Перед глазами плыли цветные круги и линии, сквозь эту цветную геометрическую пелену, он разглядел, что и Nэин, как подкошенная упала на землю во влажную траву. Еще видел он, как у самого его лица, капелька дождевой воды, скатившись по изгибу листочка пырея и повиснув на долю секунды, на кончике листа, сорвалась вниз к матушке земле.

Собравшись с последними каплями сил, Адуи поднялся но, не устоял, повалившись, опрокинулся на спину, потеряв сознание.

__________________

_____________________________

____________________

Мрак медленно рассеивался, сначала появился свет изгоняющий тьму, потом появились цвета окружающего мира, Адуи облегченно вздохнул.

Когда он пришел в себя, понял что ослеп. Он открывал и закрывал глаза, но нечего не менялось. Он был во тьме. В испуге хотел позвать Nэин, но не смог, язык не слушался. В прочем к величайшему ужасу Адуи, все его тело отнялось, и он не мог пошевелиться совершенно. Единственно, что он ощущал, это сильнейшую головную боль.

Если это смерть, и он умер, почему так болит голова? И где он? Что с ним? Отчаянье накрыло его с головой как одеялом. И просто смерть, без какого либо потом и бытия за чертой, стала желанна. Когда инстинкт самосохранения не выдерживает критики, условий и событий захвативших живущего.

Он был и не был.

Но потом, через неопределенное им время,  к радости Адуи, зрение вернулось. С возращением зрения, родилась надежда, что так же возвратится к нему и все прочее утерянное им после  встречи с Рациоплазмером.

Не имея возможности двигаться, Адуи буравил взглядом, часть неба, что он мог видеть. Он не знал сколько, он так лежит, сложно было, и определить примерное время, солнца было не видать, небо по-прежнему было пасмурно, но было оно светлое, а значит ночь, еще далека.

Адуи мучило: – что же с Nэин? Где она? Так же как и он лежит, где – то рядом парализованная или же нет?

Как – то не сразу осознал то, что снова мог слышать, мир звуков спокойно и ненавязчиво снова наполнил его жизнь. Напряг слух, но слышал лишь шелест листвы и где – то неподалеку вскричал ястреб.

Вдруг резко накатил приступ безумной боли, на миг показалось, что сейчас его голова, треснет как глиняный кувшин, что забыли по зиме на морозе, полным воды, на ночь, а поутру остается от него только горка черепков, да льдина в форме кувшина. Так и череп его, сейчас лопнет и останется только затвердевшая боль.

Адуи в голос застонал. Даже через боль, он смог обрадоваться и как только боль чуть утихла, вознес краткую молитву благодарности Дуару, – Благодарю тебя Великий Дуар, да прибудет царствие твое, во вселенной и в сфере.

Способность говорить возвратилась, и боль, терзавшая его голову утихая, стала не столь мучительна.

– Nэин, – тихо и неуверенно позвал Адуи.

И чуть громче: – Nэин, ты тут?

Ответа не последовало.

– Nэин! – вскричал Адуи, что было сил.

Но по-прежнему ответом, была тишина.

Не зная точно почему, Адуи понял, что у него получится и он, собравшись с силами и мыслями, невероятным усилием воли, заставил свое тело хоть немного подчиниться ему. Впервые так остро ощутив, что он не есть вот это тело, что он нечто иное содержащееся в этом биологическом механизме. Он сумел повернуть набок голову в сторону, где в последний раз видел Nэин.

Nэин по – прежнему, лежала там на земле. Черты ее лица болезненно заострились, она была очень бледна. Сердце Адуи екнуло, – вдруг Nэин умерла. Всмотрелся до рези в глазах и если бы мог, то радостно захлопал в ладоши, когда разглядел, что хоть едва уловимо, но грудь Nэин мерно вздымается и опускается. Она дышит, значит жива. Так и лежал, вглядываясь в лицо Nэин, как вдруг она со стоном боли вздохнула и открыла глаза.

– Nэин, – позвал Адуи.

– Что? – слабым и тихим голосом ответила Nэин.

– Как ты? – спросил Адуи, его сердце, глядя на нее, тоскливо и жалостливо сжалось.

– Бывало лучше, – лаконично заметила Nэин.

– Я как парализован, не могу двигаться. Поначалу я к тому же был слеп и не мог говорить, но это ко мне вернулось, и теперь остается, надеется, что и подняться я смогу. А ты можешь двигаться? – спросил, с надеждой в голосе.

Nэин, не ответила, но она лежала абсолютно неподвижно.

Заморосил дождь. Адуи лежал и плакал, в мыслях, внутри себя, рыдать в голос и лить слезы не позволяли гордость и честь. Но про себя он рыдал навзрыд от всего этого дурацкого положения, в котором они оказались. Они лежали почти не чувствуя сырости и прохлады дождя и земли. Nэин жмурясь смотрела в моросящее небо, а Адуи смотрел на нее.

– Nэин, а ты не думала о том, что мы тут абсолютно беспомощны, и в любую минуту может появиться какая – нибудь хищная тварь и начать нас заживо пожирать? – спросил, не сдержавшись.

– В подобном положении, когда  возможно, что либо подобное, стоит ли думать о таком, зацикливаться на таком, и тем самым, призывать беду, материализуя мысль.

– М.. да. Есть правда в твоих словах, вот только от этих мыслей, так просто не избавишься, – и скорее самому себе, чем Nэин, тихонько произнес известную присказку, – Ни в коем случае, не думайте о большом розовом кролике. И все начинают думать о большом розовом кролике.

Нервно прикусил губу, испытав стыд за слабость свою, пред Nэин. Ощущение собственной никчемности и неудачливости было готово его раздавить и уничтожить. Ему захотелось изменить впечатление о себе, как – то оправдаться пред Nэин и самим собой, объяснить, почему в жизни у него все так сложилось. И как раз он нашел шанс хоть, как – то объяснить ей, рассказать, ему было отнюдь не все равно, что она, именно она думает о нем. И он начал:

– Кажется, я хотел тебе рассказать о себе, пока ни помешал Рациоплазмер. Пожалуй, что бы все объяснить и, что – бы все стало ясно, я начну свой рассказ о себе с тех времен, с каких у меня начали оставаться, откладываться осознанные воспоминания, вспоминания о том, что предрешило мою судьбу. Не дающим покоя, в память врезался день, когда отец не вернулся домой, вернее несколько шагов не дошел до дому. Помню, мне тогда было пять лет, уже начинало смеркаться, я забрался на большой раскидистый куст со спелой черемухой, что рос у нашего дома. Отец, как обычно под вечер возвращался домой. Он когда – то служил в центральном легионе Готара. В молодые годы, успел поучаствовать в Красном походе, против нежити Сектора отторжения, участвовал в войне с племенами Кочующих. Был не единожды ранен. После ранений его, можно сказать, и списали, направив служить в охране архивов Его Величества Управителя Красного Рода, конечно почетно, но мой отец был воин, и такая служба угнетала его.

Он шел, и я уже намеревался спрыгнуть с куста, и выбежать навстречу ему. Как вдруг отца окружили, словно выросшие из земли несколько (я тогда не умел считать) офицеров охранителей порядка, в своих красных плащах. Я не слышал, что они говорили отцу.

Отец взревел, проклиная Управителя Рода, и выхватил меч. Завязалось сражение. Я оцепенел на своем кусту, не плакал, не кричал, только ошалело смотрел сквозь, беспокойно шелестевшую листву, как мелькали клинки, взметались плащи.  Я мало, что тогда разглядел, еще меньше понял. Помню, что первые выпады отца и против отца взаимно, успешно парировались, а потом отец сделал обманное движение выпада против спереди вставшего охранителя, а сам перехватил рукоять меча, повернув меч наоборот и ударил снизу и назад в зашедшего к нему  за спину. Колющий удар меча пришелся как раз снизу под доспехи, охранитель, вскрикнув, замертво рухнул на брусчатку улицы. Это был первый поверженный, потом было еще двое. Отец был не плохим воином.

В какой – то миг охранители, атаковавшие его, все разом отскочили от него в сторону, и в этот момент из сгустившихся сумерек вылетевшая стрела вонзилась в спину отца. Видимо один из охранителей вооруженный луком, все это время прятался в проулке близь нашего дома.

Отец, хрипло вскрикнув, пал на колени. В мою память четко впечаталось побледневшее, перекошенное болью его лицо, оно потом мне часто снилось.

Охранители окружили отца, разоружили и уволокли вдоль по улице, прочь.

Потом мама, пряча слезы, обманывала, жалея меня, что папу забрали на войну командиром, что он у нас герой и без него никак там обойтись нельзя. В общем, что – то в этом роде.

Именно  тогда я и мама (остатки нашей семьи), стали изгоями общества. Частенько соседские мальчишки дразнили меня выродком предателя, врага. Прибегая домой в слезах, выспрашивал у матери, почему на меня все косятся, почему дразнят и никто не хочет общаться со мной. Мама утешала меня. Когда я начинал выспрашивать у нее, что же с отцом, она либо отмалчивалась, либо сочиняла мне сказки: – про героические подвиги моего отца в битвах против варваров.

Так прошло, что – то около месяца, и как – то я пробудился ранним утром, встал с постели поплелся на кухню попить воды. Я стоял на кухне с ковшом воды и через распахнутое окно, услышал всхлипывающий голос матери. Встревоженный я прислушался. Мама плача разговаривала, с каким – то мужчиной. С кем я не видел, я боялся пошевелиться, только слушал, обратившись в слух. Мама плакала, а мужской голос говорил, и каждое слово его, было подобно гвоздю, вбиваемому в крышку гроба, заживо погребаемых, матери и меня. Голос говорил о том, что отец арестован, осужден и казнен, как предатель и враг. Говорил и о том, что я и мать будем сосланы к южной границе , в Проклятый район. А это худшее из того, что может случиться, с женщиной имеющей ребенка, ибо в Проклятом районе, долго не живут даже взрослые, сильные мужчины, а ребенок там не протянет и месяца, это верная, мучительная смерть.

Я  хорошо помню, что тогда там услышав, все это чуть не выронил ковш с водой из рук, что так и держал у губ.

А мужчина еще говорил, что он прислан сюда и разговаривает с ней по поручению одного весьма почтенного господина. Что ей оказана величайшая честь. Господин снизошел и предлагает ей помощь и покровительство. И ей более не будет угрожать ни какая смертоносная ссылка, и она более не будет ни в чем нуждаться, так же позаботятся и, о ее сыне (то есть обо мне). И раздумывать ей осталось времени только до полудня. В полдень придет конвой, что должны будут препроводить их в ссылку, в проклятый район.

Мама вспылила, стала кричать. Я высунулся в окно и видел, как мама накинулась на пухлого, затекшего жиром мужчину, в темно – сиреневой мантии. Плача и ругаясь, мама, взашей вытолкала этого мужчину вон со двора, напоследок крикнув ему, что бы он передал, что она желает, чтобы тот весьма почтенный господин, изыздох сегодня, еще до полудня.

Я бросился во двор к матери. Она стояла, прислонившись к стене, прижимая ладони к лицу. Обливаясь слезами я, дергая маму за подол ее синего платья, выспрашивал: – «Почему так? За, что отца, казнили?  Что он такого сделал?»  Но ответов я тогда, не получил. Я и сейчас не все знаю.

Но известие о смерти отца, в тот день было не единственным ударом судьбы. В тот же день меня лишили матери. Официально записали в сироты.

Если подробно рассказывать, то до полудня в наш дом ворвались люди в черных комбинезонах. Не церемонясь, они схватили мать, повалили ее на пол, связывая ее по рукам и ногам. Я тогда в отчаянии, бросился на одного из тех, что удерживал мать, зажимая ей рот, и укусил его за ухо. Я с такой силой вцепился в его ухо, что откусил кусок его уха, кровь хлынула ручьем. Помню до сих пор тот тошнотворный, соленый, теплый и в тоже время притягательный вкус крови. Укушенный взревел от боли и гнева и, схватив меня за ворот швырнул, бия о стену. Я тут же потерял сознание.  Пришел в себя я уже только тогда, когда с режущей болью, запястья стянула, тонкая веревка.

Озираясь по сторонам, я увидел, что мама уже надежно связана и ее рот заткнут кляпом. Один из нападавших сорвал ковер, висевший на стене и, расстелил его возле матери. Мой рот еще не был заткнут и я, закричал, зовя на помощь. Укушенный зажимая ладонью пострадавшее ухо, тут же подскочил ко мне и пнул меня в живот, я замолк, задохнувшись, свернулся калачиком. Не дав отдышаться, в рот мне запихали, какую – то пыльную тряпку.

Потом …

Адуи замолк, сглотнув предательски подступивший ком к горлу. Nэин молчала.

Небо прекратило ронять на землю мелкие капли дождя. Поднявшийся ветер, стал разгонять тучи.

Выдержав почти пятиминутную паузу, Адуи продолжил, – Потом маму завернули в ковер. Это был последний раз, когда я видел мать.

Меня тоже завернули, в половик, что лежал у входной двери. И потом вынесли из дому. Вынесли и понесли по улице как ковер и половичек, никто ничего и не заподозрил. А кто, что и заподозрил, видимо, предпочел сделать вид, что ничего не заметил.

Я чуть не задохнулся в этом половике. Куда унесли меня, я не знаю. Высвободив и развязав, меня зашвырнули в комнату без окон, без какой-либо мебели, только серые, грубо отштукатуренные стены. И то я их видеть мог, только тогда,  когда молодой, прыщавый парень, с горящим факелом в руках, заходил ко мне, в очередной раз, принося еду. Оставляя миску с едой, он уходил, запирая дверь, и я снова оказывался один на один с темнотой и холодом.

Не знаю, сколько они там меня продержали. Наверно там я и свихнулся, с тех пор меня часто, стали называть, «полоумный звереныш».

Сошел ли я с ума, или стал иным, одно знаю точно, тогда и там пятилетнего мальчугана не стало, он умер во тьме, и во тьме появилось нечто иное.

Как – то раз дверь отварилась и вместо уже привычного прыщавого парня, приносящего еду и горшок для нужд, вошла добрая пожилая женщина. Она забрала меня и отвела в маленький, но очень чистый, светлый домик. Дороги до него, я не видел, глазам было больно, после темноты.

Добрая бабушка, отмыла меня, накормила всякими вкусностями. Постоянно щебетала добрые, ласковые слова. Она стала ухаживать за мной, заботится обо мне.

Но почему – то я совсем не запомнил ее лица. Если бы я помнил, я бы знал, как выглядит доброта. Так окруженный вниманием, лаской и заботой, я до осени жил в этом маленьком домике с красными ставнями. Чуть ли не каждый день, я сам себе обещал, что завтра же сбегу, но так и не сбежал. А в последний день лета за мной, пришли двое: мальчик лет одиннадцати, во всём  сером и офицер, в сверкающих на свету доспехах. Он – то мне и объявил, что я зачислен в курсанты Красной Академии и мне, должно явиться к месту моей учебы, и теперь уже и моего нового дома.

Так я стал курсантом Красной Академии. Ну, тебе известно, что такое Красная Академия.

– Нет, но ты можешь сейчас пока не рассказывать, – возразила Nэин.

– Ты, что не бывала в Готере?

– Можно и так сказать.

– Хм. Не понял? – Адуи помолчал, ожидая ответа, но Nэин не отвечала. Пауза затянулась. Эта манера общения свойственная Nэин, уже начинала раздражать. Возмущаться Адуи не стал. Он толерантно относился к странностям других, потому как и сам был странен, его самого мало кто понимал и принимал таким какой он есть. И может статься, что у нее есть причины отмалчиваться.

Адуи вздохнул и продолжил свой рассказ,– После первого года обучения, скучая по родителям и прошлому, я первый раз попытался сбежать, в детской надежде найти своих родителей. Но побег не удался. (Адуи усмехнулся). Мне даже не удалось выбраться за территорию академии. А вот наказали меня так, что еще год, мне не хотелось предпринимать ни каких попыток бежать. В семь с половиной лет я вновь попытался убежать. В этот раз я бежал ни от тоски по родителям, а бежал я, прочь от надоевших до противного порядков, учебы, от формы и казарм, от всех этих бесконечных попыток вбить в меня устав и Правила офицера его Величества.  Но и вторая попытка не увенчалась успехом. А вот через полгода я разодрался с дежурным по казарме, потом к нам добавились еще ребята. Это была жуткая драка. Один из участников драки погиб, в общем – то это я его убил. Испугавшись, я бежал. И благодаря всё тем же обязательным, ежедневным тренировкам, мне удалось сбежать. Но оказавшись в городе, я растерялся, за годы учебы я уже успел отвыкнуть от всего связанного с городской жизнью. Проболтался я так пять дней, а на утро шестого попался на воровстве в хлебной лавке. Городские охранители передали меня, обратно педагогам академии. Грозили, что отчислят из академии и отправят в ссыльный Проклятый район. Но видимо, за меня сверху заступились, (теперь – то я знаю, кто был это).

Конечно же, эта выходка не обошлась без серьезных дисциплинарных взысканий. А вот убийство почему – то замяли совершенно, будто и не было этой трагедии. Хотя чему тут удивляться, погибший мальчик, как и я, был сирота, так чего поднимать бучу, наживать проблем, руководство академии сделало вид, что ни чего не произошло, так проще всего.

С тех пор ко мне ребята, как и я курсанты стали относится с опаской и считать еще большим психом, чем раньше, в общем, друзей у меня поубавилось.

Учился я в ту пору не лучшим образом.

Пошел шестой год обучения, неожиданно, вне порядковой очереди, да и ранее положенных сроков, в нарушение много, меня отправили в почетный караул у мемориала Евгера Устроителя Готера. По правилам в этот караул отправляют, только по окончании шестого курса обучения в академии.

Я не мог взять в толк, почему меня отправляют в почетный караул, да еще в такой спешке. Мне ничего не объясняли, просто офицер – преподаватель, в спешке вызвав меня, натянул на меня парадный мундир, начищенный до зеркального блеска панцирь брони, с выгравированной эмблемой Готера. На голову, спешно нахлобучил шлем.

В тот момент, я мало походил на гордость академии, лучшего, бравого курсанта, достойного чести нести почетный караул. Я был скверный ученик, недоросток, еще к тому же не достигший положенного возраста. Нацепленная парадная форма была мне великовата, а потому висела на мне. От тяжести панциря у меня чуть было не подгибались коленки. А шлем на мне был словно большая кастрюля.

Меня бегом пригнали к мемориалу и поставили на Первую ступень постов. Пост близь дороги.

Не успел я отдышаться, да и тяжесть доспехов отнюдь не способствовала этому, как из – за поворота появилась черная карета с серебряными украшениями. Шесть запряжных, черных как смоль лошадей легко катили карету. Приближаясь, карета замедлила свой ход. Окна этой великолепной, роскошной кареты были задернуты черными с вышитыми, серебряной нитью, звездами. В щель между занавесок, кто – то пристально смотрел на меня, но кто, не удалось рассмотреть. Когда карета поравнялась со мной, дверца приоткрылась, высунулась рука в красной, шелковой перчатке и швырнула в меня, вышитый бисером мешочек. Дверца затворилась и карета умчалась. Мешочек упал к моим ногам, озираясь я поднял его и не долго думая, сунул себе под панцирь брони. Простояв до смены караула, кое – как отмаршировав, возвратился в казарму, переодевшись, запрятал таинственный мешочек за пазуху, я рванул в туалет, что бы там закрывшись в кабинки без свидетелей, посмотреть содержимое мешочка.

Внутри лежали деньги, десять золотых, это и сейчас для взрослого приличная сумма, а тогда для мальчишки казалось целым состоянием и еще, в мешочке было вложено самое главное – письмо. Письмо, адресованное мне, оно изменило мою жизнь. Написано оно было моей матерью. Для большей убедительности и подтверждения, что это действительно писала именно она, мама процитировала несколько строк из колыбельной, что она мне пела в прошлом. Эту колыбельную она сочинила сама, для меня. Сомнений не было, об этом знали только я и она.

Я тогда не один раз прочел первую строку: «Здравствуй родной мой, сыночек, пишет тебе твоя мама», – осознавая, что я не сирота, у меня есть мать, что она жива.

В письме мама рассказала, что виновник всего того, что случилось с нашей семьей, есть сам Управитель Красного Рода.

Управитель имеет блажь, переодеваться в одежды простолюдина, тайно посещая город. Судьба распорядилась так, что однажды еще до знакомства с моим отцом, она повстречала переодетого Управителя. Тогда – то он и заприметил ее. А потом она уже и думать позабыла о нем, как мой отец, служа в охране архива, каким – то образом, проник в тайны, коих знать ему не как не положено. Ему в руки попали документы, содержание коих охраняемая тайна, в которую посвящен очень ограниченный круг людей, и к этим людям отец никак не относился. По – видимому то, что раскопал отец, было чрезвычайно серьезно и важно и на столько, что сам Управитель занялся этим делом. Отца и казнили, в спешном порядке, что бы ни каким образом, ни кому он не успел поведать тайное, узнанное им. Разбирая это дело, Управитель не упустил шанса заполучить понравившуюся, теперь уже вдову.

Это по его приказу, маму силой доставили во дворец к нему. Что там с мамой было, она мне не писала. Написала лишь то, что ради меня она пошла на все. Она умоляла, что бы я себя ни в чем не винил. Еще писала, что теперь ей, спустя все эти годы позволено больше и, что, наконец – то, ей удалось хоть тайком увидеть его, написать и передать это письмо.

Тогда – то после прочтения письма я поклялся себе, что отомщу Управителю Красного Рода, чего бы мне это не стоило. Уже тогда у меня родился план мести. Я знал, что лучшие выпускники академии удостаиваются чести быть представленными Управителю и получить из его рук нагрудный знак выпускника Красной Академии. И некоторые из их числа поступают на службу в Дворцовый легион. Я тогда твердо решил применить все силы свои к учебе, дабы стать одним из лучших учеников. Правда, пообещать это себе было легче и проще, чем сделать это. Великие усилия приложил, чтобы улучшить учебу свою, добиться лучших результатов.

Все время я посвящал учебе, тогда все мои малочисленные приятели стали, косится на меня решив, что я просто окончательно спятил, помешался на учебе и на достижении лучших результатов. А вот педагоги не могли нарадоваться на эту резкую перемену моего отношения к обучению и столь яростному стремлению быть лучшим.

Вот так все оставшиеся годы обучения я провел в решительной учебе с единственной целью быть лучшим, дабы попасть на почетный прием к управителю. По ночам я частенько молился, что бы только не отменили сей традиции и что бы Управитель дожил до дня моего выпуска. Ну, а уж я то добьюсь своего, а там хоть на куски рвите, Управителю не жить, он умрет от моей руки, я воплощение его смерти.

Я шел к цели по намеченному плану. Задуманное мной в порыве гнева, стало смыслом жизни.

По – видимому я оказался не только упорным, но и способным, на двенадцатом курсе обучения я стал неоспоримо  лучшим учащимся. До выпуска оставался год. Наяву и во сне я грезил о том, как убиваю Управителя Красного Рода.  Тогда мне как – то в руки попала книга, в которой автор, отринув милосердие, призывал убивать, вместе с врагом своим и весь род его, дабы не было сыновей и дочерей, братьев и сестер, способных потом отомстить. Тогда я усмехался вот, мол, на сколько прав автор. Я злорадно посмеивался, над глупой недальновидностью Управителя, что сам же на свою голову, оставив меня на этом свете, отправил в академию, где за долгие годы учебы и тренировок из меня вырастили воина.

В последний год обучения я старался быть безупречным, учился на отлично, был сверх дисциплинирован и уже не возникало сомнений, я буду удостоен чести быть представленным, на приеме во дворце Управителю. Я старался выяснить как можно больше о том, как проходит торжественная церемония. Мои расспросы не вызвали ни у кого, каких либо подозрений, меня все считали заучкой, карьеристом, стремящимся выслужиться перед руководством и честь встречи с самим Управителем и золотой нагрудный знак из его рук, будут завидное начало для карьеры.

И вот, оглушительные фанфары, искры фейерверков – заветный день наступил.

О том, как проходит торжественная церемония, мне мало, что удалось выяснить. Все словно сговорились, отвечали, что когда наступит этот торжественный, знаменательный час, тогда я все увижу, услышу и узнаю.

Нас было пять лучших выпускников, гордость академии: я Адуи Тоиракси, лучший выпускник не только этого выпуска, но трех предыдущих, остальные четверо были: два брата близнеца Алеш и Салеш Плекса и еще Андер Кол, и Серича Чекан. В парадных одеяниях, в зачерненных, словно деготь доспехах, в багровых накидках – плащах, мы сели в открытый экипаж с запряжной четверкой лошадей, покрытых багрово – красными накидками. Нас сопровождал директор академии Калещ, утонченный, высоко образованный человек, с образцовыми манерами, эстет, сорока двух лет. Глядя на него, совсем не верилось, что он в свое время, побывал не в одном сражении, брал в армии Монра, штурмом Акирай – оплот варварства у границ.

С почетом проехав вдоль строя всех учащихся в академии, наш кортеж направился во дворец.

_________________________

Адуи тяжело вздохнул. Прислушался к себе, к своим ощущениям, попытался подняться, к великому разочарованию в его состоянии ничего не изменилось. Живой труп. «Живой труп» – это словосочетание сверлом впивалось вновь и вновь в его мозг. Как глупо и нелепо, а казалось, что еще в это утро, Дуар проявил милость к нему, даровав второй призрачный, но шанс.

И только спокойствие, самообладание, что выказывала Nеин, не давали ему впасть в панику. То ли стыдно и неудобно было перед нею, то ли беря с нее пример. Смотря на ее спокойствие и уверенность, рождалась надежда на то, что все это пройдет, и они вернуться в нормальное состояние и смогут подняться.

И еще он, себя мысленно упрекнул, – раскис, страшно умереть, или смерть не та? Не героическая. Ну да лучшего он неудачник и не заслужил. Уродился никчемный, нелепый. Его даже не казнили, хотя за такое преступление казнят страшной казнью, зрелище не для слабонервных, как минимум должны были повесить, нанизав на стальные крючья под ребра, предварительно переломав руки и ноги. Продолжая мысленно терзаться добавил, – неудачник, хоть и лучшим выпускником побыть довелось, только, что толку. Неудачник. Мерзкое существо в облике человеческом, сам себе признаться в этом не хочу. Навоображал себе не весь что. В юности посчитал себя избранным, героем из легенд, посланником свыше, дабы свершить суд справедливый. Смешно. Юношеский максимализм, самовлюбленность, завышенное самомнение. Вот и вышло то, что вышло.

Вот и сейчас может это его последняя исповедь о себе перед смертью, но все, же не хочется говорить обо всем, рассказывать, чем окончилась его поездка во дворец. Но он обещал Nеин, значит надо закончить свой рассказ.

Nеин, молчала, спокойно ожидая продолжения повествования. Не подгоняя и не торопя его и не высказывая своего мнения, ни комментариев,  ни сочувствуя и не задавая ни каких либо вопросов. И он был ей, за это благодарен. Для него сейчас она была идеальным слушателем, человеком перед которым можно выговориться, и при этом не быть смущенным или обиженным сочувствием, или же быть сбитым вопросами, да и никаких мнений о себе, он пока слышать не хотел.  Нервно и с трудом сглотнув ком в горле, продолжил свой рассказ о себе, – Я не стану подробно рассказывать каков дворец и все его убранство, да и по правде говоря, я там толком не чего и не разглядел. В тот момент я  жутко нервничал, не помню ни дороги, ни как по самому дворцу нас вели в Зал торжеств. Окружающие, замечая мое странное, нервное и в какой – то степени растерянное состояние, списывали на то, что я просто разнервничался, пред предстоящей встречей с Управителем Красного Рода. Да я был на взводе, предвкушая встречу, но трепет и нервную дрожь вызывало не благость, не радость чести быть представленным Управителю, не возможность увидеть его, а от того, что пришел этот день, которого я так долго ждал, и пришло время не ожиданий, а действий.

Я не думал, что воспитанникам Красной Академии, будет выказано такое недоверие, нам солдатам, защитникам Готера и Красного Рода. О, кто бы знал, каким убивающим ударом было для меня, требование, когда нас завели в приемную, прежде чем ввести в Зал торжеств, сдать на время приема личное оружие и один офицер из Дворцовой Стражи тщательно убедился в том, что бы мы все оружие выложили на стол. Я опешил, все рушилось, все то, что я спланировал. Человеком убитым горем я выложил и свой тонкий, острый нож с отравленным лезвием. Я звал этот нож – «Жало», мне таких денег и трудов стоило раздобыть его и именно, им я намеривался поразить ненавистного Управителя. И вот, что делать другого шанса может больше уже и не представиться, да я и так слишком долго ждал. Как быть?

Как на деревянных ногах я вошел в огромный зал, наполненный роскошью и торжественностью. Минут десять, и вошел тот, кого я столько лет ненавидел. Моложавый, выглядел он на тридцать три, но если верить официальной истории ему было пятьдесят семь лет.    Высокий, худой, черноволосый, с холодными, темными как зимнее, безлунной ночи небо, глазами, одетый в шитую серебром мантию. С державшимися позади его тремя министрами и двумя офицерами, он стал приближался к нам. Шел размеренной, самоуверенной, отрепетированного величия походкой, а мое сердце с трепыханием билось в такт его шагов. Он поочередно подходил к нам, стоящим в строю, выслушивая представление, и вручал золотой, нагрудный знак. Я стоял в этом строю четвертым. Вот стоя по стойке смирно, я слышал как стоящий третьим Андер Кол, выкрикнул петушиным голосом свое звание, имя и фамилию. А в моей голове вихрем неслись мысли, – сейчас он подойдет. Подойдет, вручит знак и отойдет к следующему и, раздав знаки, отойдя, скажет торжественную речь,  удалится. И о, проклятие! Я может больше за всю оставшуюся жизнь не смогу увидеть его, какие у меня шансы быть избранным в Дворцовый легион? Да ни каких, если они будут учитывать, откуда я родом и кто мои родители. Ушлют куда – нибудь в приграничный гарнизон, где пожарче, где войны и бои без конца. Потом в любом случае до управителя, добраться не будет ни какой возможности, он редко покидает дворец, охраняют его так, что мухи не летают без ведома охраны. Сейчас или никогда! Он, он приблизился ко мне. Я уловил на себе взгляд полный одобрения и гордости за меня, – взгляд директора академии, вставшего в свиту Управителя.

Управитель остановился в шаге напротив меня, изучающее взглянув на меня. Сипло, не своим голосом я гаркнул, – «Юнг – офицер Адуи Тоиракси». Меня предательски лихорадочно трясло. Снисходительно улыбнувшись, он прикрепил к моему плащу золотой знак, я даже не почувствовал этого, себя не чуя. Он отошел к следующему стоящим последним Алешу Плексу. А у меня все пред взором стояла его снисходительная улыбка, улыбка, надсмехающаяся надо мной и всей моей жизнью.

И тут совсем рядом со мной, остановился офицер в, как зеркало начищенных доспехах, с накинутым на плечи черным плащом и у него на поясе висел, в покрытых бархатом ножнах, короткий меч, такие мечи средь воинов называют «Коготь». Молниеносным движением я выхватил меч из его ножен и колющим ударом в бок Управителя, метясь в печень, что бы наверняка. И о, нет! Мои движения были максимально быстры, можно сказать на грани человеческих возможностей. Невероятно, но Управитель, был еще быстрей, с непостижимой быстротой, он крутнулся и, ухватив стоящего рядом министра из своей свиты, задернув его между собой и летящим в него, острием меча.

Я пронзил этого несчастного министра практически насквозь и нисколько не навредил Управителю. Ну, а дальше офицер у коего, я «позаимствовал» меч, бросился на меня, сбив с ног.

Дальнейшее помню отчасти. Помню как, задыхавшегося от боли меня вдавили в мраморные плиты пола зала. Видел, как ко мне еще подскочили стражники дворца. Потом мир со звоном разлетелся на серые осколки, и я провалился в глухую темноту.

Очнулся, в камере тюремной цитадели. Дальше был допрос, о котором я не хочу вспоминать. Потом была тьма, боль, боль, тьма. Я снова, как в детстве был заперт в камере без окон. Там была только густая тьма, настолько густа, что складывалось навязчивое  впечатление, что эта тьма была осязаема, она жила своей жизнью, чудовище, высасывающее из меня: радость, свет, жизнь, оставляя в замен мрак безумия.

Однажды, снова как в детские годы, дверь отворилась, но в ослепительном ореоле света дверного проема стояли не добрые бабушки, а хмурые охранники, что тут же, не мучая себя долгими размышлениями и, в общем, они по всей вероятности были не привычны, утруждать себя мыслительными процессами, выместили на мне всю накопившуюся свою злость. Я мало, что смог им противопоставить, заморенный до полусмерти голодом, что там драться, мне едва хватало сил, чтоб дышать и жить.

Был я без сознания, когда на меня надели оковы и не видел этого, не видел я и того как ты потом сняла эти цепи с меня.

В цепях, приволокли меня на суд. На суде были те же самые люди, что и присутствовали на торжестве во дворце, ну разве что, за исключением, того министра коего я зарезал. Суд был быстрый. Судья ІІ – го деления, в белой мантии и в переднике с вышитой багрово – красным, дланью на нем, выслушав свидетелей обвинения, двух присутствующих при моем покушении на Управителя офицеров и четверых, бывших моих собратьев по учебе, что смотрели на меня свирепыми, цепными псами, готовыми в любой момент по команде начать рвать меня голыми руками на куски. Выслушав негодующих свидетелей, обвиняющих со всем призрением меня. Защиты адвоката у меня не было, в подобных моему случаях ни за что ни кто не станет защищать обвиняемого, покусившегося на самого Великого Управителя Красного Рода.

Судья вынес смертный приговор. Оставалось определиться с видом казни, какой должен быть я подвергнут. Но тут высокие двери судебного зала распахнулись, и вошел, в черном вышитым золотом, подчеркивающим стройность фигуры костюме, в короне украшенной кроваво – красными корундами, в окружении щебечущей и лебезящей свиты, вошел Его Величество Управитель Красного Рода Алукард. Окинув взором зал и всех в нем присутствующих, жестом руки приказал свите сопровождающей его умолкнуть (в свите было много женщин).

Судья, вскочил с кресла и выбежал из – за своего стола, с поклоном доложился, что мол обвиняемый, – осужден и приговорен к смертной казни, праведным и справедливым судом Великого и нерушимого Готера, судьей ІІ деления, служащего со всем рвением и почтением во славу Красного Рода, верноподданный слуга Его Величества Управителя Красного Рода. И, что осталось избрать вид казни, коему надобно придать злодея.

Судья выглядел так, что если бы у него был хвост, то он вилял бы им в тот момент во всю перед Господином Управителем. Когда судья окончил доклад, и в зале воцарилась тишина, никто не смел, нарушить общего молчания, все застыли в ожидании решения и слов Управителя.

Я скованный цепями, в ошейнике, сидел прикованный в углу, униженный, подавленный, бесконечно проклинающий и укоряющий себя за неудачу. В тот момент я только исподлобья сверлил взглядом Управителя. К своему стыду, я вздрогнул, когда Управитель взглянул на меня.

И еще в его взгляде было, что – то такое чего я не понял.

Он объявил, – «Я милую, этого мальчишку, и отменяю его смертный приговор. Он слишком молод, самонадеян и по – видимому глуп, что бы умирать. Судите, но не смейте казнить!

И больше не удостоив никого и взглядом, развернувшись на каблуках, вышел. Его свита, шелестя и перешептываясь, вытекла следом.

Судья с минуту после того, как захлопнулись двери, стоял в полной растерянности. Пристально убийственным взглядом посмотрев на меня, как старый ворон, под хмурым, моросящим небом, каркнул, – «В рудники его!».

Вот так была решена, тогда моя судьба. Через три дня после суда, меня выволокли из камеры и потом, посадив в телегу – клетку, приковали к ней.

Так я оказался в том обозе и клетке, где мы с тобой и повстречались.

Адуи закончил свое повествование, чувствуя одновременно облегчение, доверие, словно Nэин, теперь зная его историю жизни, рассказанную им, (он ей доверился) и она теперь не предаст, и не «ударит в спину», но еще чувствовал он и стыд, не удобство, казалось душа, что он распахнул, впервые, откровенно рассказав о себе, теперь зябла, как неодетое дитя на промозглом ветру. И еще опасался, что Nэин изменит свое мнение о нем в худшую сторону. Помолчав немного и решив, что теперь терять ему уже нечего и надеясь на взаимную откровенность, решился задать Nэин несколько вопросов, мучивших его. Но тут-же позабыл их все, увидев, что Nэин как ни в чем не бывало так, словно она тут просто на привале прилегла отдохнуть, поднялась и сейчас отряхивала приставшие сырые листья со своего плаща. Он чуть снова ни онемел.

– Как? Ты можешь двигаться? – (короткое молчание), – Ты только не говори, что тебя не парализовало!

Nэин, с каким – то научным интересом, вгляделась в его лицо, – Ладно не буду говорить.

– Да, что же ты, тут тогда? – на него накатило волной негодование.

– За компанию, – как – то на автомате ответила она, видно было, что ее мысли занимало другое и отвечала она чисто механически.

– Что? – взвизгнул Адуи, – Я тут переживал, что мы с тобой абсолютно беззащитны, а ты … ты!

Он замолчал буравя взглядом девушку, внутри у него буйствовала буря негодования и обиды. Но увидев усталое, бледное лицо Nэин, осторожные, ломаные движения словно причиняющие боль, Адуи смягчился и застыдился. Отвел взгляд, ругнув мысленно себя за несдержанность и не внимательность, не заметил, что для Nэин, даром не прошла схватка с Рациоплазмером, она только виду не подает.

Nэин, тем временем, сняв с себя плащ и свернув его, подложила ему под голову. Взяла за запястье левой руки, нащупала пульс и долго вслушивалась в его сердцебиение. Адуи не чувствовал ее прикосновений, тело было онемевшим, по – прежнему недвижимым, лишь легкая, колющая дрожь пробегала по нему.

Отпустив руку она сказала, тоном не терпящем сомнений, – Это скоро пройдет, с тобой все будет в порядке.

Адуи промолчал, отводя взгляд в сторону. Nэин украдкой поморщившись, поднялась и ушла. Он остался один и, от этого стало совсем не по себе, хотелось осмотреться, но он мог видеть только малую часть поляны. Он вслушался, слышны были только вполне невинные звуки леса: шелест листвы, пение птиц. На небе снова стали собираться набухшие от влаги, готовые вот – вот пролиться дожем, тучи.

Шло время и с каждой минутой становилось тревожней. Адуи всеми силами, душил в себе желание закричать так, как малые дети порой кричат, проснувшись вдруг в темной комнате, испугавшись и почувствовав себя покинутыми – кричат, зовя маму или кого – то близкого. Стало, совсем невыносимо и сам не мог понять почему, так стало тревожно, неоправданно страшно, страх волнами накатывал все сильней и сильней, отступая лишь на краткий миг.

– Да, что же со мной такое творится? – прошептал пересохшими губами сам себе.

Ему еще никогда не было, так страшно, так невыносимо страшно. Мечущимся в панике и ужасе разумом он все не мог понять, чего он так боится, что есть причина такого ужаса. Никак не удавалось взять себя в руки и хоть как – то успокоиться. Страх снова и снова накатывался, наваливался, обжигая разум. От страха сдавило затылок, было тяжело дышать, сердце грозило пробить дыру в грудной клетке. Ледяными иглами вонзалась жуть лишая всякого разумения. Кошмарная жуть уже не отпускала ни на секунду накатывая, наслаивалась все больше и больше, становясь невыносимой. Уже ничего не соображая, пронзительно закричал, безотчетно, каким – то не человеческим голосом. Ринулся куда – то вперед, обезумев от страха. Вдруг все тело взорвала ослепительная, оглушающая, за гранью реального боль. Вытерпеть такое вряд ли кто решился. Сколько это длилось? Один миг, длиною в вечность, или вечность, уложившаяся в миг? И так же внезапно все кончилось. Не было ни страха, ни боли. Адуи обнаружил себя, стоящим на одном колене и упирающимся левой рукой в землю, а правой терзающим ворот и без того изодранной рубахи. Попытался подняться и встать, и это ему вполне удалось, только каждое движение отдавалось краткой болью в суставах. Оглянулся и вздрогнул, за спиной в семи шагах стояла, чуть сутулясь Nеин. Она виделась темным силуэтом, солнце за ее спиной, уже катилось к западным землям. Что – то в ней сейчас, вызвало в Адуи неприятное подозрение, что случившийся с ним только, что приступ страха, поработивший его, – это дело ее рук. Тряхнул головой прогоняя эти мысли, поморщился, от боли в шее. И он отчетливо расслышал произнесенные скорей самой себе непонятные слова, – Ad hoc. ²

___________________

____________________________

__________________

Симфонией красок рассветного спектакля, разгорался день, сизый дымок костерка тянулся ввысь к легко плывущим облакам.

Маленький зверек, укутанный в игольчатую шубку, длиной в ладонь взрослого человека, с коротким хвостиком и широко расставленными коротенькими ногами. Пробирался сквозь мягкую, усыпанную слезами росы, траву, поближе к двум, сидящим у огня существам, что совсем не боялись жарких язычков пламени. Остановившись, спрятался под низкорослым  кустом голубики. Замер, задрав мордочку, словно вслушиваясь в разговор этих двух существ, купающих в жаре костра озябшие руки.

– … Ты говоришь: «Правда у каждого своя, а истина одна», значит, я понимаю так, ты считаешь меня не правым, ты не веришь мне?– спросил парень, один из этих двоих, чуть осипшим голосом, на вид ему было лет восемнадцать, может ему, действительно было восемнадцать, одет он был в потрепанную, уже давно не белую рубашку, в когда – то шикарные, форменного покроя брюки теперь выглядящих весьма плачевно, одна штанина порвана у колена, правый карман разодран, все потертые и заляпанные грязью. Единственно, что у этого нищего на вид паренька из вещей выглядело неплохо, это его офицерские, высокие, из черной атласной кожи сапоги.

– Нет, я не сказала, что не верю тебе, я говорила, о том, что ошибается тот, кто думает, что знает истину, он знает, лишь свою правду, – ответила ему его собеседница.

– Что ж теперь, нет правды, не верить никому? И даже себе не верить?

– Нет, это крайние степени суждения о сказанном. Выслушай одного, прими к сведенью, послушай об этом же другого человека, если можешь, убедись еще сам, проверь. Найди во всем этом соприкосновение, совпадения. Так ты приблизишься к истине. Поспешные решения не приближают к истине. Обдумывай, учитывай ситуацию, обстоятельства.

– И, что же мне, как судье, выслушивать свидетелей, в поиске истины. У меня не было этой кучи свидетелей, у меня был только один источник, моя мать. Понимаешь МАТЬ!?

– Да мать, я это понимаю.

– И я должен отомстить, за мать, за отца, за себя!

– Да, но кто отомстит за тебя?

– Не понял?! Я же сказал, Я. Я сам за себя отомщу!

Девушка покачала головой.

– Когда ты строишь планы на будущее, мечтаешь, думаешь о будущем, что там у тебя значится после твоего возмездия?

– А, что об этом думать? Там не будет ничего. Я реалист, меня убьют, невзирая на результаты, получится, не получится, за вторую попытку в живых не оставят.

– Вот именно, но я говорю не о том, что будет некому отомстить, всем тем, что казнят тебя. А о том кто, а главное кому станет мстить за, то во, что ты себя превратил. Оружие мести. Цель в жизни – это хорошо. Хотя, когда это месть – это уже. Но даже если месть – то не настолько, ни так, что б поглотила полностью, и не осталось, ничего больше. Они забрали у тебя отца, мать, твое детство, ты же забрал сам у себя жизнь. Тебя нет, есть только твоя месть. Ты наказал себя больше, чем сможешь наказать своего врага. Месть – разрушающая гниль, изначально смердящая тупиком.

– И, что же, отказаться от мести?

Девушка нахмурилась, – Нет, ты не понял. Может, я не так говорю? Способ общения и передачи информации людей беден, ограничен. Речь она слишком линейна и узка.

Парень непонимающе смотрел на свою собеседницу. Девушка болезненно потерла виски.

– Тебе, выпал второй шанс, не повтори прежних ошибок. Не ошибись, в выборе пути, – девушка говорила спокойно и размеренно, ее речь была лишена жара эмоций.

__________________

Завтракать ныне не пришлось, затоптав, обижено и зло зашипевший на это костерок, отправились дальше в свой путь. Nэин, как – то на днях обмолвилась, что ее путь проходит и через Готер, а это вполне пока, устраивало Адуи.  Хотя он прибывал в полном недоумении и неведенье, кто она, его спутница. Задавать ей вопросы, не навязчиво выведывать, что – либо, смысла не имело, она просто напросто отмалчивалась и вообще ничего не рассказывала о себе и своем прошлом. Каждый день их совместного пути, все больше отдалял его от мысли и первого впечатления, что Nэин просто девушка, случайно попавшая в беду, оказавшись не в то время, не в том мести, тем самым попав в плен к стражникам эпатирующих арестантов. Но все чаще преследовала мысль, что она отнюдь, не просто так, оказалась там. Вот только зачем? Чего ради?

Всякий раз глядя на нее, возникало сверлящее ощущение о ее инородности, все казалось принадлежащим какому – то иному миру. Что – то такое в ее манерах, в ее речи, не явно, но навязчиво вызывало ощущение ее странного, незнакомого акцента. Ее одежды и в особенности ее удивительные, невероятные способности, все это настораживало. Особенно последнее, то, что порой замечал он, неведомое, непостижимое в глубине души порой, вызывающее трепетный ужас, благоговение, как перед божественным чудом.

Он уже почти привык к тому, каким образом, Nэин предпочитала зажигать огонь. Первый раз он, увидел это два дня назад, когда возвратился к выбранному для ночлега месту, принеся большую охапку хвороста. Цепляясь корягами хворостин за ветки и стволы растущих деревьев, запинаясь о торчащие из земли корни,  добрался до места и мимоходом глянув на Nэин, обомлел, выронив из рук сучья, что с глухим грохотом повалились на землю. Nэин, сложив сухие веточки в подобии шалашика, для лучшего горения и вложив в него нарванные ленты бересты, взяла тонкую веточку в одну руку, а пальцами другой, немного потерла, свободный кончик веточки. Из под пальцев тут же вырвался язычок пламени, весело и жадно пожирая веточку. Вложив горящую веточку в выложенный шалашик. Nэин проделала тоже самое еще с двумя веточками и, вот костер уже во всю заполыхал. Вот так, и без всякого там, огнива.  А сколько бы пришлось потратить времени и усилий, разводя огонь в отсыревшем от дождя лесу, не имея заранее запасенного и сбереженного от сырости, трута.

От всех этих размышлений, его отвлекли, обширные, густые заросли колючего кустарника, высотой чуть выше среднего человеческого роста. Преградившие им путь заросли, широко раскинулись, что влево, что вправо так, что обходить их не было ни какого желания. Решили продираться напрямки, через заросли. Играя в благородство, вызвался идти первым. Прорубая мечом путь в густых зарослях, еще больше разорвал рубашку, зацепляясь за ветви, на лице и руках появились свежие царапины. Поглядывая на Nэин, удивлялся, как она шла, не оцарапываясь и даже полами своего плаща не цепляясь о кусты. Но вот заросли кустарника стали редеть и они вышли на более-менее открытое пространство. Из-под ближайших кустов, выскочил и помчался, мелькая в высокой траве, заяц.

Ранее, до наступления Новейшей эры, до Ночи  становления, эти зверьки отряда грызунов, с длинными ушами и сильными задними ногами, пушистым мехом, были безобидны и трусливы. Впрочем, такими же они почти и остались, изменения при их мутации оказались незначительными, увеличилась масса тела, зайцы стали крупнее, на мордочке образовались роговые наросты над глазницами и срастающиеся над носом, образовывая склоненный назад рог, длиной около двадцати сантиметров. Но каких либо как таковых защитных и в проявлении агрессии, функций не играл. Зайцы не бодались, по – прежнему предпочитая спасаться бегством. В народе их розвали «Рогатики».

Заяц мчался, что есть духу, спеша скрыться. Nэин отреагировала на внезапное появление зайца моментально, но каким – то странным образом. Остановившись выкинула открытой ладонью руку в направлении убегающего зайца. Не сводя с зайца взора, она вела вытянутую руку направленную ладонью на него по мере его продвижения. Потом пальцы ладони сжались в подобие когтистой, звериной лапы, заяц тут же неожиданно замер, остановив свой бег, встав как окаменевший средь склоняющейся от порыва ветра травы.

Адуи так и метался взглядом, то на руку Nэин, то на зайца. Ладонь девушки сжалась в кулак. Заяц мгновенно как подкошенный рухнул в траву.

– Mea culpa. Ныне нам ниспослана на обед, жареная на углях зайчатина.

Адуи с какой – то детской нерешительностью подошел и взвалил на плечо тушку, умершего загадочным образом зайца. Он стоял и изучающее вглядывался в девушку. Не по-летнему прохладный ветер, развивал крылья – полы ее плаща, трепал волосы.  Nэин совершала движения, будто старательно стряхивала пыль с ладони.

– Ты и человека, так можешь? – спросил Адуи, покосившись на тушку рогатика, на своем плече.

– Нет, на обед я людей не убиваю, – сложив руки на груди, ответила Nэин, интонация ее голоса была серьезна и она не улыбалась, но в прищуре ее глаз обозначилось, что она просто забавляется.  Nэин отошла к сильно искривлённой березе, что застыла в вечном, низком поклоне, на краю поляны, покидая место где, так неожиданно застала смерть рогатика.

– Эта тушка, хоть съедобна после этой, твоей магии? – крикнул Тоиракси, так и не двигаясь с места.

Nэин, ответила не оборачиваясь на него, – Съедобен, я просто остановила навсегда, его сердце.

Добившись этого пугающего ответа, двинулся за ней, на ходу поправляя поудобнее не маловесную тушку зайца на плече.

___________________

Это лето, было неимоверно изменчиво, как настроение стервозной, юной девы, то на день раскалится до зноя, то на несколько дней повеет прохладой стареющей осени. Этот день из тех, что проходят в прохладе. Солнце выглядывало, редкий раз из – за туч, ловя момент, щедро одаривало своим теплом, но все это тепло уносил, изначально суровый, по рождению своему, холодный северный ветер. Верхняя часть сферы – Купол, этим летом, сиял ярче, заметно ярче. Адуи жмурясь посмотрел на него. Купол удивлял своими свойствами, в выси небес, он сиял разводами, постоянно искажающихся, цветных полос, а в близи он был почти незрим, лишь легкое марево. Но для всего живого он был непреодолим, ни выйти, ни проникнуть извне. Можно было если не оказывать сильного воздействия на пелену сферы и без ускорения, войти в пелену, но по ту сторону выйдет, лишь масса первоначальных веществ, не живая материя. Сфера, строго хранила свое внутреннее пространство. Лишь ветер и дождь, облака и дым не ведали границ, – свободные как всегда. Не одно поколение ученых изучало свойства и природу сферы. Были предприняты попытки измерить и подсчитать площадь внутрисферного пространства, магистры Готера утверждают, что она приблизительно 555 тысяч квадратных километров. Выясняя площадь их мира, созданного пространством сферы, ученая братия подвергалась огромному количеству опасностей, преодолела ни мало сложностей и препятствий. Две, а может больше, группы ученых, сгинуло без вести, предпринимая попытки, произвести замеры, следуя от восточной границы до западной. Потратив много времени и еще больше усилий сумели, все же произвести все измерения и с полученными результатами возвратиться. С измерениями от северной границы до южной границы, возникли еще больше трудностей. Пожираемые дикими тварями, убиваемые разбойниками, врагами Готера, посылаемые раз за разом группы ученых, все – таки совершили этот подвиг, во имя науки. Полученные цифры подтверждали, что площадь их мира имеет форму круга. Эти результаты совпадали со сведеньями об их мире унаследованными от предков, что жили еще во времена становления.

В Новейшей эпохе многие знания и технологии прошедшей эры были утеряны, да и многое, что описывалось в еще сохранившихся книгах тех времен уже либо не поддавалось разумению, либо не имело значимости в условиях Новейшей эпохи. Например, встречаются средь, того малого количества дошедших до нынешних времен древних книг, хоть и в плачевном состоянии, разрушаемые немилосердным временем, встречалась средь них книга носящая название «Самоучитель. Персональный компьютер». Текст ее сложно – читаем, смысл малопонятен, а порой вообще не понятен.

В хранилищах сохранялись предметы прошлого, артефакты превосходящие технически современные возможности. Утеряны способы и навыки получения многих материалов и веществ, известные в утраченном прошлом. Пережитые катаклизмы и упадок, пагубно сказалось на цивилизации человечества. Сократился мир, сократились возможности человечества.

Плавно размышления его, перешли к вопросу, как велико внешнее пространство, имеет ли оно свои границы или безгранично? А если есть границы то, как велик, тот мир?

Конечно, у ученых и у элиты Готера были кой-какие знания о Внешнем мире, унаследованные от древних, но эти знания были только для этого ограниченного круга избранных, остальная масса людей ничегошеньки не знала, разве, что из детских сказок и мифов о древнем мире. В них говорилось, что мир до Гнева Дуара, был велик и были в нем великие озера – что были, так велики, противоположных берегов не увидеть, на лодке по прямой можно плыть и плыть, а берега все не будет. Горы там, были так высоки, что подпирали небо. И жило великое множество людей. Было много племен, и были они разного обличия, и говорило, каждое племя по своему, на своем языке. И умели люди летать по небу, по долгу плавать под водой. Поворачивали реки вспять, превращали горы в равнины, а равнины в горы. И казалось не было ничего в мире сильней и могущественней людей. Но прогневали люди Дуара. И воцарились смерть и болезни, природа восстала против человека. И отнял Дуар Большой мир у людей, оставив во Внутрисферном мире в живых лишь тех, кто в меньшей степени полнил и клонил Багровую чашу гнева, что переполнившись, опрокинулась на головы грешных. Но и в этот мир проникло скверное семя, давшее гнилое потомство.

Никто и никогда, не наблюдал в Новейшей эре, проявления жизни за пределами сферы. Там так же, как и Внутрисферном мире по весне и летом росла трава, распускались кусты и деревья, при наступлении холодов так же, просторы укрывались снегом, но ни людей, ни птиц, ни животных не видели никогда.

Адуи сидел у нагорающей кучи углей, ободрав рогатика, разделывал его мечом. По правде сказать, расправляться с тушкой мечом, было несподручно, но выбора не было, приходилось обходиться тем, что есть.

Для привала на отдых и готовку, столь жадно – желанной для изголодавшихся организмов пищи, выбрали место в березовой рощице, с тонкими стройными деревцами, тянущимися кудрявыми кронами ввысь небес, поближе к солнцу. Главным достоинством для остановившихся там, было не красота места, хотя и это ценилось, а наличие в этой рощице, родника. Вода была, такая студеная, что от нее ныли зубы и, перехватывало дыхание, но измученным с утра жаждой путникам, она была как божественный нектар жизни. Нанизывая небольшие кусочки, сырого мяса, на обструганные мечом веточки, спросил у Nэин, прерывая затянувшееся молчание, хотя и был Адуи, вследствие пережитых им событий и условий жизни, молчалив, но Nэин оказалась еще более молчалива.

– Nэин, ты иногда произносишь слова, фразы непонятные, незнакомые, что это какие – то заклинания?

Nэин сидела, вонзив сталь серых глаз ввысь, рассматривая там толи переливы пузыря – Сферы, толи сквозь него, вглядывалась в бездну небес. Nэин взглянула на него, Адуи заглянул в ее глаза и было в них, столько высокой тоски и светлой печали, что невольно защемило сердце, но через миг все это в ее глазах рассеялось, оставив серый туман равнодушных глаз.

Адуи собрался повторить свой вопрос, но девушка жестом руки, остановила его, ответив, – Это латынь.

– Латынь, – повторил он за ней, припоминая, что он мог, когда либо слышать или читать об этом. Вспомнил, что многие буквы латинского алфавита использовались в математических формулах. Во времена его учебы он учил этот алфавит, но латинский язык не изучали. Это был древний, очень древний язык, кто и когда на нем говорил, он не знал и как – то не задумывался над этим до этого.

– И кто же говорил на этом языке? Латыняне?

Nэин усмехнулась, уголки ее губ дрогнули в мимолетной улыбке, – Нет. Это язык одних из древних, живших в весьма древние времена. Уже в прошлой эре этот язык считался, мертвым языком.

– Откуда ты его знаешь?

Nэин не ответила на заданный вопрос, переводя разговор на другую тему, – Скоро пойдет дождь, давай-ка поторопимся с обедом, пока дождь не начал заливать жар углей.

Они уже оканчивали свою трапезу, когда с небес хлынул дождь, как и предсказывала девушка. Холодные струи дождя яростно прибили к земле, высокие травы. Вскоре серые стены ливневого дождя окружили их вплотную. Лило так, что сложно было разглядеть, что – либо и в двух шагах от себя.

Плохонькое, но укрытие они нашли под старой, со сломленной в давние времена, верхушкой, раскинувшей широко свой роскошный лапник, лиственницей. Примерно через четверть часа, дождь умерил свою ярость и мощь, но не прекратил лить на землю свои слезы.

Дождь и ветер делали свое, Адуи промок до нитки и так замерз, что его беспрестанно трясло. А вот Nэин напротив, выглядела, так, словно не под ливень попала, а под теплый грибной дождик. Она вглядывалась в проявление стихии, как ценитель высоких искусств, в разыгрываемый классический спектакль.

Как только дождь притих до легкой мороси, они двинулись дальше. Nэин, шла быстро и целеустремленно, это наводило на мысль, что она спешила достигнуть, какой – то определенной цели, до темноты. Может, это было так, а может, это было лишь пустое, ошибочное предположение. Nэин не рассказывала, а Адуи не спрашивал, как он уже успел для себя уяснить, Nэин из тех, у кого ни стоит, что – либо спрашивать, просить что либо, она сама когда прейдет время расскажет и поможет.

Всю вторую половину дня Nэин, шла строго на север, он приметил это ориентируясь по мху и ветвям на стволах деревьев. К северной стороне мох рос гуще, а ветви напротив, реже. Nэин всякий раз обходя непреодолимое препятствие, снова и снова поворачивала на север, возвращаясь к выбранному направлению.

Лес расступился, и они вышли на странного образа поляну, как пятно стригущего лишая на лесном покрове, вся поляна была завалена вросшими в землю, валяющихся на других, валунами. Послышалось нежное и раскатистое журчание воды. Перескакивая с камня на камень, они стали методично осматривать каменную россыпь, в поисках воды. Обскакав почти половину поляны, Адуи наконец наткнулся на бьющий средь камней родник.

– Nэин, я нашел! – крикнул он.

Nэин направилась к нему, перескакивая большими прыжками, с валуна на валун, ее плащ крыльями развивался за ее спиной.

Положив рядом с собой, на камень, жалобно лязгнувший меч, Адуи опустившись на камни, зачерпнул в ладонь воды.

Раздался скрежет когтей о камни. Адуи резко вскочил, разбрызгивая воду, ухватился за меч. Тряхнул головой, отбрасывая упавшие и застилающие глаза, уже сильно отросшие волосы. В нескольких шагах от него, замерло готовое в любой момент, бросится в атаку, мерзкое, пресмыкающееся создание – ящерон. Хвостатая тварь, размером со среднюю в размерах собаку, имеющая мощную, устрашающего вида, выступающую челюсть, с длинными острыми клыками. Располагая очень сильными, многосуставчатыми четырьмя лапами, это существо могло развивать большую скорость, а главное могло стремительно, высоко и далеко прыгать. Прыгать до семи метров в длину.  Часто ящероны бросались на своих жертв и в прыжке вцеплялись в горло.

Щеря острые зубы, скрежеща когтями о камни, ящерон вперил свой взгляд, красных с вертикальными зрачками глаз, в пульсирующую вену на шеи Адуи.

Ящерон издавал похожие на хлюпанье и бульканье звуки. Брезгливое отвращение, до рвотных позывов – вызывала кожа этой твари, вся покрытая, чем – то на подобии нарывов, постоянно источающих желто – белесую едкую, отвратительно пахнущею тухлятиной и сыростью жижу.

С выражением полной неприязни и брезгливости на лице, Адуи настороженно замер, выставив меч перед собой, готовясь к бою. Nэин в это время стояла позади его.

Дул порывами ветер, мягко звеня по камням, журчала вода, стучало с замиранием сердце.

Как ни готовился, как ни ждал момента смертоносного прыжка ящерона, все же прыжок этой твари оказался неожиданностью. Адуи не успел толком понять и что – либо осознать, годами тренированное тело отреагировало на нападение само. Тихий гул рассекающего воздух тела, пение атакующего меча. Вспышке подобный, бой был окончен. Алые брызги крови обагрили камни. Один из противников был повержен.

С выси небес, на землю скатился встревоженный клёкот сокола. Nэин присев на валун у родника, с неподдельным любопытством разглядывала разрубленного на две части ящерона. Адуи опустил меч, оглянулся на девушку, но излишне поглащенная, визуальным изучением поверженной твари, она даже не взглянула не него.  Одна из частей ящерона, лежала в родниковой воде, морщась от отвращения, Адуи подцепил часть туши и отшвырнул подальше от родника.

– Вот, мало того, что настроение и все удовольствие от привала испортил, так еще воду испоганил. У мерзость! – зло выдохнул Адуи.

Nэин перевела взгляд на запад поверх деревьев, где солнце казалось, покачивалось на верхушках деревьев и тут же потеряв всякий интерес к убитому ящерону, спешно поднялась на ноги, так словно клонящееся солнце напомнило, что надо спешить.

– Идем.

И девушка в черном спешно, вновь двинулась в северном направлении.

– А мы пойдем на север, – с веселой издевкой в голосе сказал Адуи, глядя на часть тела ящерона, оставшуюся лежать на камне у родника, и зашагал вслед за Nэин. Выбравшись с россыпи камней Адуи, сорвал пучок травы и им стал на ходу, счищать кровь и мерзкую жижу ящерона, с меча.

Nэин оглянулась на него, он шел широким шагом, молодцеватой походкой, расправив плечи, в его темных, карих глазах, легко читалось самодовольство от малой, но столь значимой для него первой победе в битве, что могла вполне завершится и по иному, эта тварь могла всерьез ранить его или убить.

Начинало смеркаться, усталость тяжелыми гирями цеплялась к ногам. Но Nэин упорно продолжала свое продвижение на север.

Желудок Адуи высказывал урчанием, неудовольствие из – за долгого отсутствия пищи. Вынув из – за пазухи сверток с оставшимся от обеда мясом рогатика, бережно завернутого в широкие листья. Поев, Адуи почувствовал малый прилив сил и был готов, дальше пробираться сквозь лесную чащу за, без устали продвигающейся вперед, Nэин, хоть ноги, измотанные за день уже заплетались.

Темнота, расползалась по округе, устанавливая царствие ночи, на отпущенное ей в мироустройстве время. Шел борясь с желанием напомнить Nэин, что пора бы подыскать место для отдыха и ночлега, размышляя  о том, что в конце – то концов, никто не наступает им на пятки в погоне за ними, почему же она так упорствует в своем продвижении на север. Вперив свой взгляд в спину Nэин, он шел следом, – (не ему мужчине просить об отдыхе).

Вдруг Nэин резко остановилась и он чуть не столкнулся с ней, хрипло спросил, – Что такое?

– Тише, – шепнула ему Nэин.

И тут Адуи заметил впереди тусклый огонек света.

– Что это? – перейдя на шепот, спросил он.

– Увидишь, но для начала спрячь меч тут, где – нибудь и запомни где.

– Что? Зачем? – полный возмущения, прошептал Адуи.

Nэин кивнув в сторону тусклого огонька, сказала, – Там категорически не приемлют оружие.

– Кто, там? Ты, что считаешь разумным выйти туда к ним, с голыми руками? – с нажимом прошептал Адуи.

– Да. И … будь собой, говори, как все как есть, а лучше молчи, любая ложь ни к чему, –  с расстановкой проговорила Nэин и, сложа руки на груди, встала в ожидании, поглядывая на него.

Адуи недовольно морщась, закружил в поисках подходящего, укромного местечка для меча.

_________________

__________________________

___________________

Уходил свет дня, оставляя вместо себя ночную мглу. Молодой схимник Серен скрипя колодезным журавлем, натаскивал воду в обитель, сутулясь под коромыслом.

Старший схимник Йилерва Нитсугва, зажегши восковую свечу, скрипел пером, выводя витиеватым подчерком свой теологический труд полный догматики. Работа сегодня над рукописью шла медленно, с трудом. Мысли в голове вились, как большой рой, перебивая друг – друга, перескакивая, сбиваясь в сцепленную кучу, с горем пополам выстраивал их на бумаге в цепочку разумных строк. Йилерва Нитсугва вздрогнув всем телом, подскочил от неожиданного удара большой темной птицы в окно, так что пошла трещина по стеклу. Рама окна состояла из четырех небольших частей, застекленных подобранных друг к другу осколков стекла. Старший схимник подавил в себе желание выругаться, – Да устыдимся неоправданного гнева, наши  сердца спокойны уповая на Бога и посланников его, души светлы и радостны – не сломить, – прошептал он.

Но, суеверная, предательская мысль пустила каплю яда в сердце, – Не к добру это, когда птицы бьются в окна, что – то случится. Да еще в такой поздний час.

Темнело. Возвращаться к написанию книги, не хотелось, отложив свой труд, вышел из своей аскетической кельи, раздумывая о своем рукописном труде. Почему написание его труда последнее время не дается ему, он же помнит, как в начале, как он только приступил к написанию, писалось, так легко, слово ложилось к слову, сплетаясь в прекрасные, полные высокого смысла, искрящиеся истиной и верой строки, так словно Господь шептал ему на ухо. Господь давал: силу, уверенность, знание и понимание, умение писать сей труд, во славу Господа и посланников его. Но, что не так, он кажется где – то оступился, может он допустил в своих теологических рассуждениях ошибку, завел себя в тупик, ушел в сторону от истины, где – то потерял святую нить. Весь свой труд и рассуждения, он основывал на святом писании и на писаниях и свидетельствах Его Господа Посланников и учеников их, и так же на «Хрониках Истели», но всякий раз возникало ощущение, что что – то важное упущено в святых трудах и исторических хрониках, что – то недосказано. Так размышлял, Старший Схимник, шествуя по едва освещенному коридору, уводящему вниз. Вся обитель была устроена хитроумным способом, на поверхности земли были лишь колодец, бревенчатая изба, что служила кельей Старшему Схимнику и скрытые в лесу огороды, засеянные поля.

В избе, был тщательно сокрытый, замаскированный люк – вход в подземелье. Длинный коридор уводил вниз, от него по обе стороны отвивались как ветви от ствола, кельи схимников и подсобные помещения. Один из коридоров был короток, но шире и выше других и увенчивался потрясающей для подземелья шириной, роскошным храмом.

Коридор тусклым кратно – оранжевым светом освещали, редко развешанные лампадки. Из одной кельи через неплотно притворенную дверь в коридор вливался яркий, для коридорной мглы, свет зажженных свечей. Йилерва подойдя к этой келье, тихо постучал.

– Позволишь войти, брат мой Иов? – гудящим, бархатным голосом спросил, негромко Йилерва.

Прокашлявшись, из – за двери ответили, – Да, конечно брат мой Йилерва Нитсугва.

Из кельи пахло смесью запахов, но эти запахи были приятны, нравились Старшему Схимнику, пахло ладаном, лаком, красками. Войдя брат Йилерва, застал брата Иова за работой по написанию иконы Святому посланнику Арею – утверждающему и укрепляющему, нововоздвигнувшему и прославившему.

На иконе, на радужном, в извилистых – рассеянных линиях фоне, ясно напоминающем Сферу, изображался с нимбом цвета индиго, юноша. Юноша, с пламенным взором темных глаз,  с всклоченными волосами, в серых одеждах. Изображен он был в полный рост, правую руку вздымал ввысь, а левую простирал вперед и над так, что у смотрящего на икону возникало ощущение, что Арей простирает руку над ним.

Арей – посланник Господа Бога, пришедший после Ночи Становления. Он проповедовал и организовывал общины, обители Неохристиан. Вдохнул новую жизнь в христианство. Но был он предан Килотак.

Предатель раскрыл тайну места нахождения обители, где в тот момент пребывал святой Посланник Арей, привел туда орду панков – варваров. Ворвавшиеся варвары половину неохристиан, находившихся там перебили, часть захватили в плен, но кому – то все, же удалось отбиться и, вырвавшись, убежать в лес.

Обитель была разграблена и сожжена. Арей ослабленный ядом, коим его предварительно отравил предатель Килотак, что ходил у него в учениках и в Первых доверенных, не смог оказать должного сопротивления варварам – язычникам, бешеным панкам – варварам. Арей был схвачен и заживо сожжен.

Но как свидетельствовали выжившие и бежавшие из плена братья неохристиане, Посланник Господа Бога Арей, когда вокруг него заполыхал огонь, обратился в светящееся, слепящее – ярко – синие облачко и вознесся ввысь за пределы Верхнего Купола.

У брата Иова, непревзойденный дар, икона еще не оконченная, была полна жизни. Взор Посланника был так искусно написан, что чудилось, что смотрит святой Посланник прямо в душу, стоящего перед ликом. Атмосфера всей иконы, вызывала трепет и благоговение. Йилерва не скрывая восхищения, всматривался в труд Иова, вслух, шепча, – Был человек, посланный от Бога; имя ему Арей. Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете и Боге, дабы все уверовали через него. Он не был Богом, но был послан, чтоб свидетельствовать о Боге.

Брат Иов растирая в ступке киноварь, поглядывал на Старшего Схимника. Словно почувствовав пристальный взгляд Йилерва, резко обернулся к Иове и, всматриваясь в перепачканное красками лицо иконописца, сказал, – Да, несомненно, в тебе брат мой, великий дар от Господа, к живописи. И я н… – Старший Схимник смолк, недоговорив, заслышав торопливый топот ног по коридору. Бежали и выспрашивали, заглядывая в кельи – Старшего Схимника.

Резко развернувшись на пятках, Йилерва вышел в коридор. Встревоженный брат Серен подскочил к нему и сбивчиво загалдел, – Старший .. Стар… Схимник Йилерва Н… я там … я … вышли из леса . Я и .. не сразу … темно .. я там …они… когда я увидел, то тут же скрылся, но кажется они все же заметили меня. Я .. я сразу скрылся и закрыв проход, бросился к вам!

– Что? Стоп. Тише. Давай по порядку, – взволнованно, но по-прежнему тихим голосом проговорил Старший Схимник, в бешеном темпе перебирая четки из бирюзы. Вихрем понеслись недобрые мысли. Неужто нападение? Распознали где их обитель? Подвергаемые на протяжении веков гонениям, неохристиане вынуждены либо скрывать свою веру, либо скрываться самим. После страха попасть за грехи в ад, они боялись обнаружения их обителей и храмов. И кто бы это ни был: готерци, ситхи, панки – варвары, стренжеры, мутанты – все они несли гибель, разрушения, надругательство над святынями. И только паладины – воины неохристиане, могли сражаться  и дать отпор, защитить схимников и храмы. Но паладины считаются верапреступниками, нарушителями заповедей и их души спасают их обязательные исповеди и обязательные, всеобщие молитвы неохристиан за них.

Чуть успокоившись и отдышавшись Серен разъяснил, что случилось, – Я уже нес последние ведра воды в кухню, как различил в сгущающихся сумерках, двоих вышедших из леса. Я сразу же поспешил скрыться, запер люк, и сразу побежал искать Вас.

– Их только двое, или? – спросил Старший Схимник, по – прежнему нервно перебирая четки.

– Я видел только двоих, но я спешил скрыться, – с дрожью в голосе ответил молодой схимник. С, облитой в спешке, рясы стекала вода, скатываясь струйками по наклонному полу коридора. На звуки встревоженных голосов из своих келий стали выходить в коридор братья схимники.

– Ну, тебе удалось брат мой Серен различить, кто эти двое? – спросил Йилерва, оглядываясь на выходящих в коридор.

– Прости, нет. Я спешил, – виновато склоняя голову, ответил молодой схимник.

– Все правильно, все правильно, успокаивающе и ободряюще, похлопывая по плечу паренька, ответил Старший Схимник.

– Я поднимусь, а вы забаррикадируйте вход. И чтобы полная тишина! – объявил всем Старший Схимник и уже тише добавил, – Молитесь братья.

Йилерва заспешил наверх, так скоро, насколько позволял его не малый возраст и больная, ранее ломаная, и не правильно сросшаяся, нога. На ходу стянул с себя рясу, выбрался наверх, в закуток, отгороженный в избе. Дабы уберечь от посторонних глаз, тайный ход. Слыша стук в дверь, замаскировал люк, в одной исподней, крутанулся по комнате, сдергивая покрывала с кровати, придав ей вид, словно он с нее только, что встал.

Стук в дверь стал настойчивей. Возблагодарив Господа, – хорошо, что хоть не ломятся. Как можно спокойнее, ворча прокрякал, – Сейчас, сейчас. Кого там, на ночь, глядя, принесло, посреди леса покоя нет.

Накинув льняную хламиду Йилерва, открыл дверь. Сердце его екнуло, словно узнало, кого – то очень близкого и дорогого, встретило долгожданного. Но двое вошедших были абсолютно незнакомые, сколько бы он не вглядывался в них. Никогда доселе не видел он ни одного из них и даже никого из знакомых они не напоминали. Эта парочка вообще была странна, не сочетаемой. Что могло бы объединять две противоположности?

Темнота наступающей ночи, таившаяся за дверью, вошла, окутав стройный стан девушки, и вилась у ее ног полами плаща. Резким контрастом с ее одеянием было ее лицо, оно было так бледно, несмотря на обилие солнечных дней этим летом. В тусклом свете свечи ее лицо казалось, совсем белым, но на взгляд старика оно было прекрасным, с тонкими чертами, напоминающее лики на иконах.

Вошедшая была молода, и в глаза сразу кидалось, резкое несоответствие возрасту,  серебристая, седая прядь волос, у левого виска. Серые как сталь глаза, с не меньшим, чем у него любопытством рассматривали его.

Свеча затрещала, язычок пламени ярко полыхнул, сверкнул медальон, висевший на ее груди. Йилерва пригляделся, медальон представлял собой, сплетение двух пузатых, не известных ему символов. Пробежав взглядом с головы до ног, схимник вздрогнул, увидев свое отражение, как в каплях воды, в поблескивающих в свете свечи чудных и необычных ботинках девушки.

Подняв взгляд уже на второго вошедшего, спутника девушки, старый, умудренный опытом долгой жизни Йилерва, почувствовал неприязнь и страх. Что – то нехорошее таилось в этом высоком, худощавом парне. В отличии от девушки он был смуглый от сильного загара, с длинными, черными, всклоченными волосами, одетый в грязные лохмотья. Взгляд его темных глаз, был колючим, полный недоверия и злобы. Если, девушка производила впечатление аристократичности, спокойствия и надменности, то молодой человек казался этаким обозленным на весь мир псом, что недавно сорвался с цепи. И еще, что – то жуткое, отвратительное для неохристианской души, чувствовалось в нем.

Так они и стояли в молчании, пристально разглядывая друг – друга.

Йилерва был твердо намерен, разобраться кто они такие и нет ли еще кого сними. И если это, только двое путников, случайно забредших сюда, то спровадить их как можно скорей, от греха подальше, пока они не разглядели, чего лишнего  и не узнали тайны. Оружия как уже заметил он, при них видно не было и это успокаивало и радовало.

_____________________

____________________________

____________________

Выходя на поляну со стоящей на ней, небольшой бревенчатой избушкой, с покрытой дранкой крышей, они слышали и видели в почти ночной, сгустившейся мгле, как над крышей за избой, поднялся под углом длинный жердь, по – видимому «журавль» над колодцем. Еще Адуи заметил, как мелькнул темный силуэт человека у избушки. Чуть обойдя и подойдя ближе они увидели колодец у избы. Изба была старая, вросшая в землю. У двери, блистала отражением первых звезд  лужа. Немного осмотревшись, подошли к добротно сделанной, двери, такой, что и не с первого раза сумеешь вышибить. Nэин постучала. Но никакого ответа не последовало, за дверью царила тишина. Чуть выждав, Nэин постучала в дверь громче и сильней прежнего. Никто не спешил отпирать им дверь.

– Macte!3 – с негодующими нотами в голосе, произнесла Nэин, и еще раз с силой ударила, сжатой в кулак ладонью в дверь, да так, что петли двери жалобно лязгнули. Она отступила немного в сторону, от дверей. Одежды ее сливались с сгущающейся тьмой и казалось, мрак обнимал ее за плечи.

За дверью послышался шорох. И на этот раз в дверь начал стучаться Адуи. Он с силой и яростно, требовательно заколотил в дверь руками и ногами, полный решимости добиться того, что бы ему немедля открыли, кто бы там за дверью не был.

Дверь с лязгом, грохотом и скрипом сдерживала натиск.

– Сейчас, сейчас. Кого там, на ночь, глядя, принесло, посреди леса покоя нет, – перекрикивая грохот и шум, раздался ворчливый, старческий голос.

Адуи прекратил свою атаку на дверь. Послышались шаркающие шаги, дверь открылась. После темноты ночи, свет свечи, озаряющий помещение, казался ослепительно ярким. Темный силуэт, на свет, в дверном проеме, заглянул им за спину, видимо заглядывая, нет ли там еще кого – нибудь. Он отступил в сторону, позволяя войти.

Не дожидаясь еще каких – либо, особых приглашений, Nэин и Адуи переступили через порог. Не нарушая молчания, они разглядывали друг – друга, вошедшие хозяина избушки, хозяин вошедших.

Перед ними стоял старец в льняной хламиде, обутый в аккуратно сплетенные из бересты лапти. Старцу судя по всему было уже не мало лет. И груз многих лет жизни, давящий на плечи, сгорбатил его. Седые, длинные волосы обрамляли, глубоко изрезанное морщинами лицо. Щуря подслеповатые глаза, старче вглядывался в припозднившихся визитеров. По – видимому, пытаясь   определить, кто это потревожил его.

И сколько бы он не хмурил брови, изображая гнев неудовольствия, четко читался страх в его подернутых дымкой, светло – голубых глазах. Старец боялся за себя или же за кого – то.

Адуи повел носом, дернул ноздрями, неожиданно к нему вернулся пугающий его самого дар, это уже было забытое чувство и ощущение, кое возникало у него изредка, когда – то в юности. Порой он в чрезвычайных, опасных ситуациях начинал чувствовать: страх и испуг других людей, так словно он – страх имел липкую, пронзительную вонь, еще ощущал запах взволновано – бурлящей крови в их жилах. И он мог ощутить их даже если они скрывались где либо за стенами. Вот и сейчас он почуял страх этого старика и сладко – соленый, горячий запах его крови. Но, что – то было не так, страх был широкий, и крови было много. Это все не только один старик. Старик и еще кто – то, но не Nэин, ее он вообще не чуял, это был кто – то еще и их было много. Адуи взволновано взглянул на девушку, ему хотелось поделиться с ней открытием, но вот как объяснить то, что он ощущает? Этот его «дар» умение ощущать это, это было странным, слишком странным, что бы даже Nэин, рассказать об этом.

Nэин стояла сцепив за спиной руки и как – то свысока, с чувством превосходства рассматривала старика, чуть прищурив глаза.

Прихрамывая на левую ногу, старче прошел к широкой, застеленной лавке у, противоположной к входу, стены. Не предлагая вошедшим присесть, сам он уселся на лавку. Гневно сверкнув глазами, спросил, – Кто ж, вы такие будите? И чего вам надо? – громко крякнув, продолжил,– Если со злом пришли, то убивать меня нет смысла и так, на пороге смерти стою, сами видите, и за жизнь не цепляюсь, а грабить у меня нечего, – с этими словами он широко развел в стороны руки, обвел взглядом убогое, скромное жилище.

Вслед за неприветливым стариком Адуи обвел взглядом помещение, освещенное одинокой свечой. Избушка была низкой, с минимумом мебели и утвари: – стол из тесаных досок, полка с выставленными на ней глиняными, маленькими, узкими, но высокими сосудами, были средь них и пузатенькие, ко всем сосудикам были привязаны берестянки с надписями, еще в комнате было пора лавок, широкая у стены, да поуже у стола, в углу стояла кадушка, вот и все. Ближе к центру от правой стены стояла массивная, занимавшая чуть не половину избы, небеленая печь. Один угол был отгорожен досками, что находилось в этом закутке, от порога видно не было. В избе пахло плавленым воском и горько – медовым запахом сушеных трав. Вдоль стен были развешаны пучки сушеных, разнообразных стебельков, листьев, соцветий, корешков.

Старик, крехтя в неудовольствии, выжыдающе уставился на непрошенных гостей. Nэин не спешила с ответом, а Адуи по совету ее, счел лучшим помалкивать. Расцепив руки девушка, прошла ко второй лавке, имеющейся в избе и сев, облокотилась на стол.

– Что ж Ты, так неприветливо долгожданных гостей встречаешь, старец? – произнесла Nэин, вонзившись взглядом в скривившегося от ее слов старика.

– «Долгожданных»? – шипя, отозвался дед и, прищуриваясь еще раз, вгляделся в их лица. Мотнув головой, сердито прогрохотал, – Я вас знать не знаю и никого ни от кого не жду!

– Говорите кто такие? Откуда? И что вам надо здесь? А лучше убирайтесь вон, оставьте бедного старика в покое! – ультимативным тоном потребовал старец, осмелев.

Nэин прикрыв глаза, покачала головой.

– Нет! – тихо и властно произнесла она.

И открыв глаза, исподлобья, пронзительно взглянула, на старика и в тот миг было в ее взгляде, что – то такое, что Адуи не мог понять, вернее, объяснить ни себе, ни тем более кому – либо.

Старик порывисто вскочил на ноги, взметнулась седая копна волос, в нем кипел ядовитой кашей гнев, с толикой смятения и страха. Nэин тоже встала, но в отличии от старца, спокойно, надменно. И снова, заложив руки за спину, отвернулась от старика и стала рассматривать висящие на стенах разнообразные пучки трав и прочего. Тоном вежливой и скучной беседы произнесла, – Ты, да и все, так называемые твои «братья», что сейчас внизу попрятались в своих норах, ждали меня, все ждали меня много лет.

Заметно вздрогнув всем телом, старец как пеплом осел, сев обратно на свою лавку. Гримасы чувств на лице его чередой сменяли одна другую. Искаженное гневом и негодованием лицо, поразило изумление, что было смыто ужасом вины и в итоге озарилось светом радости, и благоговением с облаками виноватого заискивания.

Адуи изумили слова Nэин и реакция старика на ее слова. Кругом шла голова от вихря мыслей и соображений, но одна второстепенная мысль ярко светилась, – как же, так откуда Nэин, узнала о тех, других, что прятались? Ладно, он их, ощутил, почувствовал их присутствие, но Nэин, он же несмотря ни на что, уверен, что она здесь впервые и что она не знает, что да как, тут.

Старик сидел не шелохнувшись, только раскрывал рот в беззвучных фразах, как рыба выброшенная на сушу. Изумленным и влюбленным взглядом, всматривался он в девушку представшую пред ним. Лицо его озарялось внутренним открытием, словно открылась ему великая истина и тайна, будто соприкоснулся он с величайшим, непостижимым, святейшим –  божественным.

Ошеломленный Адуи стоял, переводя взгляд со старика на Nэин, с Nэин на старика. И ни как не мог взять в толк, что же произошло тут сейчас, что так радикально изменило поведенье старца? И кто такая Nэин и что она такого сделала, что такое она говорит, за кого она себя выдает?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.