Полина Гришакова
Мы уходим

I. Меня забирают

Тогда была математика. Это я помню особенно отчётливо. С лицами, раскрасневшимися после физкультуры, мы влетели в класс с последним звонком, бросили сумки на парты, едва не проломив ими столешницы. Мыслями мы ещё были в футбольном матче: всего десять минут назад мы сражались не на жизнь, а на смерть, как будто на кону был не меньше Чемпионат мира, – а теперь вынуждены сорок пять минут сидеть на жёстких стульях и вертеть в мозгах цифры и символы. В душе было и без того кисло, запал от игры постепенно испарялся, а его место занимал колючий страх, что могут вызвать к доске.

Как только переступил порог класса, я вспомнил, что не сделал домашку. Руки похолодели от ужаса. Перед глазами тут же встала картина: училка проводит карандашом по списку в журнале и останавливается на моей фамилии. Вызывает со словами: «давно ты у доски не был, надо тройку исправлять». С трудом поднимаю отяжелевшее тело, опираясь на парту, пытаюсь сглотнуть, но почти нечем – в горле пересохло, как в Сахаре. Как могу, тяну время: почти спотыкаюсь о собственные ноги, вспоминаю, что забыл на столе тетрадку, возвращаюсь. Лихорадочно соображаю, как бы отвертеться, что сказать в своё оправдание. Домашняя работа в другой тетради? Забыл дома? Съела собака? Так у нас собаки-то нет, не прокатит. Ну, тогда скажу, что только завели.

Учительница зашла в класс, и меня окатило волной страха. Встал вместе с остальными. Когда она разрешила сесть, плюхнулся на своё место и тут же прижал голову, чтобы меня не было видно из-за спины Женьки. И почему он такой мелкий? Не спрячешься за ним толком. Вот если б был, как Серёжка, – тот вон как за лето вымахал, на старшеклассника стал почти похож. Или отрастил бы шевелюру: я видел из соседнего класса одного, так у него не голова, а одуванчик какой-то – волосы во все стороны торчат. За таким точно училка не заметит. А Женька, как специально, стрижётся коротко. Запретить бы короткие стрижки, тогда и двоек было бы меньше.

Притихли все. Смотрю по сторонам: уткнули носы в учебники или тетрадки листают – только делают вид, что повторяют. Я и сам потянулся за книгой и отчаянно нырнул в неё. Украдкой бросил взгляд в тетрадь соседки. Маринка эта хитрющая локтями всё закрыла. А я думал, спишу у неё или подгляжу хотя бы самое начало. Попросишь ведь – откажет, да ещё самодовольно так, как будто одолжение у неё просишь. Нет, уж лучше двойку получить, чем унижаться.

В классе тишина, даже муху слышно. Марь Витальевна поправляет очки, спрашивает, кто готов домашнюю работу отвечать. Молчим. Даже отличницы молчат, проклятущие. Вызывают Степанова, и все вздыхают с облегчением. Да, ему же исправляться нужно, он на прошлой неделе контрольную завалил. Чего это я волновался так? Даже глупо как-то.

Мнётся Степанов. Понимаю, что и он не сделал домашку. А я ещё посмел на него надеяться! Не признаётся – а вот это по-нашему! Пусть время потянет, товарищей выручит. Ему пары не избежать уже, а нам всяко меньше достанется, если он подольше выкручиваться будет.

Не выйдет актёра из Степанова. Сдался почти сразу, посыпался. И пяти минут у доски не простоял. Я думал, хоть училка нотации начнёт ему читать, а там и пол урока уже пройдёт. Но она быстро управилась, всего лишь назвала Степанова безответственным и влепила двойку. Он, понурый, вернулся на место, а мы снова отгородились от учительского стола книгами и тетрадками.

Вновь страх окутал меня с ног до головы, и теперь я был уверен, что следующий черёд уж точно мой. Приковал взгляд к Марь Витальевне, готовой вот-вот стать моим палачом. Вот она склоняет лицо над журналом, и очки чуть спадают с носа. Вот проводит худощавым пальцем по странице, то останавливаясь на какой-нибудь строчке, то продолжая скользить вниз. Те, чьи фамилии в начале списка, вздохнули с облегчением. Везунчики. А моя вот ближе к концу, так что напрягаюсь всё сильнее с каждой секундой.

Её палец остановился. Возможно на моей фамилии. Открывает рот. Сейчас произнесёт. Как же я хочу исчезнуть!

В дверь постучали, и, не дождавшись разрешения, в класс вошла моя мама. Все оцепенели от неожиданности, наверное, училка тоже. Она поднялась в растерянности, так и оставив палец на строчке в журнале. Мама нашла взглядом меня, прошагала к учительскому столу и что-то зашептала Марь Витальевне. Та изменилась в лице, как будто испугалась. Обе посмотрели на меня с жалостью, и я почувствовал, как горят уши.

В голове опустело. Как и остальные в классе, я тупо наблюдал за происходящим с раскрытым учебником в руках. В мозгу вяло пронеслась мысль: «Что здесь делает моя мама? В это время она должна быть на работе», ‒ но она не успела развиться.

– Миша, пойдём, – сказала мама как-то хрипло, – на сегодня я тебя забираю.

Не сразу сообразил, что от меня хотят. Машинально встал, когда мама протянула мне бледную руку. Сгрёб тетрадь и учебник в рюкзак – ручку я, кажется, тогда уронил и потом так и не нашёл – и последовал за мамой прочь из кабинета. Знал, что все в классе пялились на меня, но сам понимал не меньше, чем они: просто шёл, куда меня вели.

Я прикрыл за собой дверь, и мама повела меня по коридору. Из кабинетов были слышны голоса – урок в самом разгаре, а мы проходим мимо, как будто имеем право вот так просто разгуливать. Я даже представил, что мы с мамой стали невидимыми или находимся в параллельном мире: все страдают, учатся, а мы вот так просто идём, никем не замеченные. И нас не касаются никакие расписания, обязанности, правила, которым подчиняются все остальные. Мы – это просто мы, идущие куда-то, возможно, без цели, но такие свободные. Почему-то я обрадовался. Даже как-то было всё равно, по какой причине мама вот так заявилась в школу посреди дня. Пока мы спускались по узкой пыльной лестнице, я едва чувствовал ступени, казалось, парю – так мне было радостно. Вероятно, я улыбался, но мама шла впереди и не заметила моей радости.

Достигнув первого этажа, мы прошли к раздевалке. Только там, среди рядов развешанных со всех сторон пёстрых курток, мама остановилась, но так и осталась ко мне спиной. Я вопросительно глядел на неё, ожидая объяснений. Она всё же решила обернуться, встретилась со мной взглядами и тут же опустила глаза. Мама всё так же сжимала мою руку в своей руке, и тут я заметил, что она дрожала. Мои ладони похолодели. Радость тонкой струйкой выливалась из меня, оставляя внутри пустоту. Искра надежды кольнула под ключицами: сейчас мама улыбнётся и скажет, что мы едем в аквапарк или на матч. Обязательно, в любую секунду. Но мгновением позже меня макнули лицом прямо в грязную, густую жизнь.

Сначала я не понял смысл сказанных мамой слов, поэтому никак не отреагировал. Только когда она уже обнимала меня, сотрясаясь от приглушённых рыданий, я начал соображать, что мне только что сообщили. Мама сказала, что умер дедушка. Слышать это было странно. Я сначала подумал, что она шутит. Но мама прижимала меня так сильно, и моё плечо даже стало мокрым от её слёз – вряд ли это всё ради того, чтобы подшутить надо мной.

И тут моё тело всё содрогнулось, как от электрического разряда. Получается, это правда – то, что она сказала. Но мне всё равно не верилось. Хотелось сказать «нет, это всё неправда, ты обманываешь», но так и не произнёс ничего.

В раздевалку вбежал кто-то из младшеклассников – и что они только здесь делают посреди урока? Мне стало неловко от того, что мама продолжала меня обнимать, а этот кто-то на нас пялится. Выглядели мы со стороны, наверное, очень глупо. Захотелось, чтобы мама меня отпустила. А она всё обнимала меня и тихо плакала. Мне стало не по себе от того, что я сам не плачу. Поэтому я прижался к маме сильнее и неуклюже погладил её по голове.

Уж лучше бы я остался на математике.

Следующие часы были сущим кошмаром. Толком не помню, как мы добрались до дома. Я плюхнулся на диван и просто сидел, рассматривал свои ладони. Мама металась по квартире, находя себе тысячи дел, что-то искала, говорила по телефону, изредка плакала, потом подолгу молчала. За всё это время она ни разу не обратила на меня внимания, и я был этому только рад. Если вообще то, что я испытывал, можно назвать радостью.

Мы редко бывали у бабушки с дедушкой, разве что только по праздникам или каким-то особенным дням. Бывало, приедем гурьбой: я, мама, сестра с братом, бабушка откроет дверь, улыбается, а глаза её превращаются в маленькие щёлочки. Если она так жмурится – это значит, она очень рада. И мне сразу тоже радостно становилось. Бабушка всегда давала нам много разных сладостей, мы уезжали от неё с карманами, полными конфет. Дедушка разговаривал с нами редко. У него вроде бы болели ноги, и из-за этого он был постоянно хмурый. Он всё время сидел в кресле, прикрыв колени клетчатым пледом, и ухмылялся, даже если не было ничего смешного. Смотрит новости по старенькому телевизору и всё ухмыляется – а там ужасы показывают. Странный у нас дедушка. Был. Теперь надо привыкать к этому слову.

Мои размышления прервал звук поворачивающегося ключа в замочной скважине – это брат пришёл из школы. В следующем году он выпускается и на учебу ездит на метро. Вернулся раньше обычного – видимо, его мама тоже отпросила. Лицо у него было мрачнее некуда. Он бросил сумку прямо посреди коридора, кое-как стянул ботинки и протопал на кухню, где мама говорила по телефону с очередной родственницей. Сначала в кухне всё затихло, потом они немного поговорили, и мама начала плакать. Я не пошёл к ним. Слышать всё это было больно, а уж видеть эту картину мне тем более не хотелось.

Всхлипы стихли, послышались шаги. Брат вошёл в комнату, посмотрел на меня пустым взглядом. Я невольно вздрогнул, сжал руки в кулаки, словно готовясь к бою.

– Ты как, Мих? – бросил он отсутствующе. Только делал вид, что ему есть до меня дело.

– Нормально вроде? – больше спросил я, потому что не знал, какой должен быть ответ.

Брат сочувственно улыбнулся, но вышло как-то жалко и отталкивающе.

– Ты это, крепись. Нужно держаться вместе. – Он подошёл ко мне и похлопал по плечу. Рука его была тяжёлой.

Через час мы вышли из дома и поехали к бабушке. Пока стояли на лестничной клетке и ждали, когда нам откроют дверь, мне хотелось сорваться с места и убежать. Дверь открыла бабушка. Её глаза не походили на щёлки, а впали, потемнели. Лицу как будто тяжело было их держать. Когда она посмотрела на меня так печально, слезливо, я понял, что не хочу переступать порог.

Всё-таки войти пришлось. Мама с бабушкой обнялись, заплакали. Мы с братом стояли в стороне, не догадавшись снять куртки или разуться. Затем бабушка подошла к нам и обняла по очереди. От этого объятия мне стало холодно, и я просто ждал, когда оно закончится.

После нас с братом оставили одних в пустом пасмурном коридоре. Мы одновременно вышли из оцепенения и принялись раздеваться в полном молчании. Повесив куртку на крючок, брат посмотрел на меня как-то беспомощно, словно это я был старше него и мог бы подсказать, что делать дальше. Но мне это было известно не больше, чем ему. Пока нас не окликнула мама, мы так и стояли посреди коридора, глядя на друга, как два беспомощных тушканчика. Почему тушканчика? Просто в голову пришло сравнение, не знаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.