Юрий Николаевич Шемелин
Моя Латинская Америка: заметки, статьи, стихи, переводы бывшего торгпреда

© Шемелин Ю. Н., 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

Предисловие

Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.

Гёте

Мне кажется, я писал всегда. Это были сначала прописи первоклассника, выводимые пером № 86 с помощью персональных чернильниц, потом заметки в стенгазету, письма, дневник, школьные сочинения, студенческие рефераты, конспекты, потом, статьи в специальных журналах, переводы-рефераты, тексты с грифом «секретно» и без, шифротелеграммы, деловые и другие письма, проекты контрактов и договоров, бухгалтерские отчеты, и вдруг уже на склоне лет – стихи, песни, стихотворные переводы и даже сценарий спектакля-сказки для кукольного спектакля с участием моих внучек и внука…

Со школьных лет я мечтал быть дипломатом или хотя бы журналистом. Наша учительница литературы в старших классах читала иногда мои сочинения вслух в классе моим одноклассникам, всячески направляла меня на литературную стезю. Легко давался мне в школе и в вузах английский, потом в Академии внешней торговли СССР и испанский… Моя государственная служба состояла в том числе и в написании таких ответственных документов, как записки «в Политбюро ЦК КПСС». Мой любимый, как теперь говорят, чиновник, заместитель председателя ГКЭС СССР, моряк-фронтовик, замечательный человек, к которому слово «чиновник» ну никак не приклеивалось, Петр Яковлевич Кошелев, прочитав как-то мой черновик одной такой записки «Об оказании СССР помощи в строительстве и оснащении партийной школы в Браззавиле (Конго)», сказал: «Тебя, Юра, тут держать – это как часами гвозди забивать… прошибаешь…» Вскоре мы поехали на работу в Перу. В выбранных мной публикациях, как я думаю, будет видно мое мировоззрение, характер, всегдашний поиск компромисса с реальностью – в общем, добрый взгляд на людей и надежда на них, стремление доказать важность обретения человеком какой-то, пусть и на время ошибочной, но позиции. Есть в них и следы романтизма на грани с наивностью и той самой моей показавшейся кое-кому опасной «доброжелательности до неразборчивости», о которой (и совершенно правильно!) как-то написал в моей характеристике один из кадровиков спецслужб.

Эта моя книга хотя и похожа на мой «жизненный отчет», все же в основном о работе в Латинской Америке, о некоторых чисто профессиональных темах, связанных с этой моей деятельностью, и об эмоциональной стороне этого моего жизненного опыта. Конечно, не вся жизнь уместилась в эти странички… И пока она продолжается, она ежедневно приносит новые реальности, эмоции, а «счастье… оно ведь всегда за углом», как считали мои любимые латиноамериканцы Габриэль Гарсия Маркес и Марио Бенедетти.

По ночам, когда не спится, многое вспоминается и просится в компьютер, но часто утром те самые правильные, пролетающие мимо, как жужжащие осы, слова, что вдруг пришли ночью, исчезают… Писание, литература – это большой труд, поиск выражения себя через тысячи понятий и отражений бытия. Не каждому это под силу, и не всегда есть для этого быстротекущее время. В этой же моей книжке – главное, как мне кажется, из того, что я видел, понял и записал на эту тему, и хотел бы поделиться этим с моими коллегами латиноамериканистами, родными, моими друзьями и товарищами, читателями вообще…

И про первую в жизни мою заграницу – работу и жизнь в Перу, про неожиданное путешествие в еще пиночетовскую Чили, когда я впервые увидел бесконечную аргентинскую пампу и вздыбленные в темно-синее небо черно-белые Анды, про так называемую глобализацию, о которой я говорил в 2005 году на Конгрессе латиноамериканистов в Риме и был награжден на диспуте поддержкой мексиканского профессора-марксиста, про беглого власовца, боровшегося за русскость в среде бессовестных панамских и прочих буржуев, про сбывшуюся мечту латинского Робин Гуда – панамского генерала Омара Торрихоса, добившегося ценой своей жизни передачи от США своей стране Панамского канала, про Уго Чавеса, наследника Симона Боливара и современного Христа, честно взошедшего на свою Голгофу, про китайское отмщение Америке за рабские унижения в прошлом, про местечкового еврея и патриота России Льва Иосифовича Родина, заработавшего миллионы долларов для себя, а заодно и для СССР на наших «Ладах», про уругвайского поэта и писателя Марио Бенедетти и про его так похожий на мой чувственный мир.

Но предлагать сегодня читателю что-либо публицистическое, связанное с общественной жизнью, даже если речь идет о прошлом, нельзя, не выразив свое отношение к самому важному, что происходит в мире сейчас. Поэтому несколько слов – об этом.

Речь идет о разразившемся на наших с вами глазах мировом кризисе в форме силового передела сфер влияния на историческом этапе 4-й промышленной революции, о намерении англо-саксонского глобального империализма, до сих пор главенствующего в мире, силой сохранить свое положение в мире путем захвата новых рынков и природных ресурсов, о попытке сохранить в обличье так называемого инклюзивного саму капиталистическую систему с ее классовым разделением ценой массового унижения человеческого достоинства и, наконец, о российско-украинском вооруженном конфликте, во многом решающем судьбу и пути развития человечества. Конечно, коротко высказаться об этом трудно.

Но уже само перечисление всего этого в значительной мере показывает читателю мое отношение к происходящему в мире и мою в этом позицию. Думаю также, что стоит здесь публично согласиться с выраженным учеными, политологами и политиками-марксистами, а также компартиями России, Греции, Мексики, Украины, Вьетнама и других мнением, что нынешняя российско-украинская война носит диаматически сложный, двойственный, со своими историческими особенностями и корнями характер.

Эта двойственность отразилась и в ее начальном определении как специальной военной операции на территории Украины без территориальных новообразований в РФ, и в фактическом затем отказе от этой ограниченной задачи, в характере ее первой фазы – глубоким проникновением ВС РФ вплоть до Киева, а затем переговорами в Белоруссии и Стамбуле, отходом назад и зерновой сделкой и отказом от нее, а самое главное – противоречивого сочетания в ней консервативного чисто геополитического интереса капиталистической России и ее правящего класса заставить англосаксонский империализм считаться с его интересами и влиянием в мире с прогрессивным справедливым стремлением всего народа России предотвратить новую попытку неоколониального порабощения нашей страны с использованием в этих целях марионеточного националистического украинского режима.

Эта двойственность пронизывает всю нашу жизнь и отражается на всем: от внутренних экономических противоречий, где сталкиваются усилия промышленников-государственников и силовиков с тормозящими дело позициями либералов в финансово-экономическом блоке правительства, государственной бюрократии и общественных народных организаций, движений вплоть до фронта, где частная военная организация «Вагнер» даже вступила в конфликт с государством в лице Министерства обороны, и так далее, где отнюдь не самое последнее место занимает противоречие между апатией и безразличием части общества к этой войне с проявлениями яркой пассионарности «совестливых оборонцев» (по довольно циничному, на мой взгляд, выражению В.И. Ленина в его статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»).

От себя хочу добавить, что, в отличие от двойственного характера участия России в Первой мировой войне, к оценке особенностей которой относится именование вождем революции тогдашних русских патриотов, наши нынешние бойцы и командиры, которым выпала тяжелая доля защищать Россию от ее врагов, в отличие от тех неграмотных крестьян – солдат царской армии, несут в себе еще непогасший, не вытравленный гадостями их врагов: лжецов, хулитилей и безграмотных политиков, след от той, советской эпохи, советских образования и воспитания душ, переданных им предыдущим поколением. Хочу и я внести свой скромный вклад в этот заряд из прошлого во имя нашей новой Победы, хотя бы в форме моих воспоминаний и мыслей об в этой книге о «Моей Латинской Америке». Я хочу, чтобы здесь, в моих воспоминаниях, статьях, стихах, были бы видны читателю факты, мысли, и сравнения, которые, как я надеюсь, помогут нам лучше понять происходящее и увидеть путь к нашей Победе в этом многослойном противостоянии Добра и Зла.

Я добавил к воспоминаниям несколько моих стихотворений и песен на панамскую тему, переводы стихов с испанского, где в основним представлены переводы стихотворений моего любимого уругвайского поэта и писателя Марио Бенедетти, созвучных моему чувственному ощущению мира. Желание поделиться с читателями всем этим скромным моим багажом на склоне лет в форме этой книги перевесило боязнь разочарований, неприятия и отрицательных реакций другого рода. А теперь обо всем по порядку и без.

О Латинской Америке и не только…

Мы летели с Галей, моей женой и помощницей, в Боготу из Панамы, где тогда работали супружеской парой: я – торговым советником посольства, она – моим секретарем и бухгалтером. Везли в столицу Колумбии, куда регулярно залетали мидовские дипкурьеры, нашу, панамскую диппочту. Под крылом самолета тянулась зеленая горная колумбийская сельва и коричневая от всегдашних дождей змейка реки Магдалены. После раннего самолетного завтрака слегка подремывалось, когда в динамиках салона нашего А320 послышалось хриплое: «Nos aterrizamos en el aeropuerto de Medellin». Посадка в Медельине маршрутом не была предусмотрена, в Боготе нас ждали в одиннадцать (все-таки диппочта). Я забеспокоился и спросил нашу изумрудно зеленоглазую стюардессу: «А надолго ли и почему эта посадка и когда мы полетим дальше?»

Видели бы вы, с каким неподдельным изумлением она ответила: «Senor, y eso que importa? Lo importante es aterrizarse… Y si nos paren seran otros vuelos…» («Сеньор, и это Вам важно? Главное сейчас – приземлиться нормально!.. А если нельзя будет лететь дальше, будут другие рейсы…») Мы рассмеялись, а она, видимо не понимая почему, слегка смутившись, добавила: «Si el Dios lo quere…» («Как Бог даст…») И мы почему-то успокоились, хотя надо было бы, наоборот, занервничать. И я подумал: а ведь в том, как и что она нам сказала, было столько латиноамериканского. Какого-то их понимания сути бытия, спокойной подчиненности человека судьбе и воле Всевышнего и даже какого-то облегченного, нетрагичного отношения к возможному уходу из этого мира в любой момент… Si el Dios lo quiere. Как Бог захочет, и нет другого выхода, и все тут… А у самолета была какая-то проблема с двигателем… Мы приземлились и вышли в зал прилета. Через час нам заменили самолет, и мы полетели дальше…

С того дня прошло много лет. Закончилась моя загранработа на пылающем континенте, жизнь и работа в России захватила новыми проблемами и заботами, стали взрослыми дети, выросли и уже вступают в жизнь наши внуки. Шесть лет после возвращения я работал в Институте Латинской Америки, потом «управдомом» в созданном мной ТСЖ, но когда пришло время, как говорят, «подводить итоги», то мне захотелось прежде всего поделиться своими мыслями и наблюдениями, опытом, знаниями и ощущениями, испытанными там, в Латинской Америке, рассказать людям об этом не так уж давно открытом для нас мире, его людях. Рассказать, что главное там, что отличает их от нас, что сближает, что может быть интересным сегодня читающим эти строки людям об этом континенте и его народах, о которых написано немало и исследований, и книг, и поэм, зачем вообще России эта Латинская Америка.

Ответы на эти и другие, может быть, более важные для нас сегодня вопросы скоро даст само наше тревожное время, время нового поворота в жизни русского народа и истории России в сторону от навяанного нам зависимого развития и жизни, отказа от навязанных нам ради чужих интересов и в чужеродной форме ценностей, поворота к развитию независимому, к близким нам национально-историческим формам коллективного мышления и действия, веры в коллективный разум и добро в людях, в социальную, а не в индивидуалистическую потребность самого существования человека. Уж слишком много не просто плохого, а какого-то невнятного, не окрашенного ясной и простой целью чужеродного дерьма налипло и продолжает налипать на нашу жизнь. «Во что они превратили мое Перу»? – спрашивал герой романа перуанского писателя Марио Варгаса Льосы, оглядывая после долгого отсутствия на родине огни рекламы на новоявленных высотках Лимы. Зачем эти потомки инков назвали этот желтый напиток «Инка-Кола»? Чужая, все еще набитая чужими словами, захваченная чужеземной рекламой, чужими ценностями, лоснящаяся чужим блеском Москва всякий раз напоминает мне эту фразу из романа знаменитого писателя «Город псов», автор которого на уход из жизни великого Фиделя Кастро вдруг сказал: «История его не оправдает…»

Я думаю, что история оправдает Фиделя, хотя кубинскому народу пришлось немало пережить и перетерпеть за годы своей подлинной независимости от кого бы то ни было. Но она уж точно не оправдает на этот раз русскую интеллигенцию, если мы не сможем сегодня найти, понять и затем убедить и побудить к действию нужную для нашего поворота к новому критическую массу людей, способную громко заявить о себе, объединиться и сбросить, наконец, эту безликую идейно невнятную, космополитическую и заточенную на индивидуализм неолиберальную братию, ведущую нас к поражению в разворачивающейся постепенно на наших глазах третьей мировой гибридной войне. Ведь конечной целью может стать воцарение в мире инклюзивного капитализма, образование вместо самобытных культур и народов некой Всемирной Швабрании со все понимающей и знающей элитой и сытыми, довольными собой и всем на свете, но интеллектуально и чувственно пустыми, управляемыми этой элитой полулюдьми-полуживотными.

В нашем поиске и борьбе с этим ужасом нам нелишне знать и понять, как ведут и вели себя в схожей с нашей ситуацией борьбы за национальное возрождение, и независимость, и достоинство народы Латинской Америки. Потому что если и живут эти многоликие народы кое-где и как-то очень по-своему сносно, то это ими завоевано и в трудах праведных, и в нелегких социальных битвах с колонизаторами и глобализаторами.

Я окунулся в уникальный латиноамериканский мир в эпоху холодной войны в конце 70-х годов, побывав сначала на Кубе в качестве стажера Академии внешней торговли СССР, потом в качестве сотрудника представительства ГКЭС СССР в Республике Перу, потом в качестве торгового представителя РФ в Коста-Рике и Панаме и еще по разным делам и поводам в некоторых других странах. И меня уже давно и сразу очаровал, захватил какой-то общностью душевных струн и настроений, отношения к жизни этот пахнущий чем-то солоновато-сладким теплый тропический воздух, расцвеченные яркими и нежными красками морские и горные дали, то убеленные снегом, то черные, будто недавно вздыбившиеся из чрева земли, а порой мягкие и зеленые Кордильеры, загадочные потухшие и все еще тлеющие дыры вулканов, бескрайние поля сахарных, банановых и похожих на капустные ананасовых плантаций, апельсиновые рощи, кофейные склоны гор, многовековые секвойи и прочие реликтовые деревья-гиганты, возвышающиеся над океаном непроходимой сельвы, лунные пейзажи прибрежных пустынь, скачущие по камням горные и невероятные по ширине и объемам вод равнинные реки, огромные города, сверкающие кострами огней под крыльями ночных самолетов, и все это соединенное, как бы прошитое по всему тихоокеанскому побережью то прямой и стремительной, а то извилистой и трудной ленточкой Панамериканского шоссе, протянувшегося на 28 тысяч километров от североамериканской Аляски и Сан-Франциско до чилийского Вальпараисо и мыса Горн на берегу Магелланова пролива. Это гигантское и самое длинное в мире шоссе прерывается только на 87-километровом пространстве сельвы между Панамой и Колумбией.

С годами работы там, сначала, конечно, по-студенчески изучив, а потом и научившись говорить на их испанском, познав пусть и немногие лоскутки этого многоцветного латиноамериканского цивилизационного одеяла – их музыку, ритмы, стихи, песни, литературу, обычаи, а самое главное, узнав десятки самих латиноамериканцев, – мне, кажется, удалось понять и почувствовать особое латиноамериканское ощущение мира и человека в нем, воспринимать и прощать многое из того, что, как правило, кажется странным и непростительным для нас, например то самое знаменитое «hora Latina», которое может очень сильно отличаться от нашего понимания «прийти вовремя», когда сильно обижаться на опоздание даже на деловую встречу является дурным тоном.

Так пришло ко мне то, что называется «полюбить Латинскую Америку», ее людей, этот коктейль трех культур: западноевропейской испанской, местной индейской и еще одной – африканской. С их мягкой доверчивостью и стойкой обидчивостью на грубость, с готовностью поделиться всем, что есть, и помочь и лежащим на поверхности плутовством в мелочах да и по-крупному, демонстративным гостеприимством и часто закрытостью в глубоко личном, уважением к авторитетам, склонностью к подчинению им и внешним фанфаронством, фатализмом и жертвенностью, трактуемой как неизбежность, и вспыльчивостью, легко переходящей в ярость, склонностью к романтизму и вере, и все это в форме «кабальеризма» или грубоватого

«мачизма» мужчин и изменчивости и непостоянства женских привязанностей с их невероятной готовностью уступить, но и изменить и отомстить за измену. В них как будто сплавлена в единое целое смягченная ласковым тропическим муссоном испанская жесткость и определенность со странной и радостной беспечностью бездумных, безнадежно бедных и непонятно почему счастливых обитателей этих райских Карибов и Полинезий.

Разумеется, все они, люди этой Америки, разные, но и в герое, и в негодяе, в обыкновенном человеке и в каждой выдающейся личности вы найдете некие особые латиноамериканские черты.

«Любить латиноамериканцев» вовсе не означает любить каждого из них, речь идет о цивилизационном отблеске, как бы лежащем на каждом из них, придающем каждому из них, как той стюардессе, летевшей с нами из Панамы в Боготу, свой латиноамериканский, симпатичный мне рисунок души. Конечно, социальная, классовая доминанта в этой латиноамериканской цивилизации имеет тоже большое, часто ведущее значение, но и в бедняке, и в миллионере вы сможете прочесть этот особый латиноамериканский цивилизационный код.

Меня всегда искренне трогало завершение католического рождественского моления и пения в латиноамериканских католических церквях протягиванием руки рядом стоящему или стоящей слева и справа, образуя так единение людей с невольными обменами взглядов, которые уж никак не могут быть злыми, недобрыми. Скажете, католическое лицемерие… Может быть и так, но мне всегда вспоминалось в этих случаях и «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», хотя пелось это у нас совсем по другому поводу… В теплые там рождественские латинские ночи двери многих домов в этой Америке стоят открытыми настежь и для соседей, и для друзей. И в них может войти даже оставивший когда-то свою жену и детей неверный отец, чтобы принести в эту ночь под елку своим детям подарки, и тут уж никак не принято устраивать скандалы или сводить счеты… Все смягчается и становится другим, всепрощающим и внимательным к друг другу в эти рождественские латинские ночи…

Но пылающий континент известен, разумеется, и совсем другими, далеко не романтическими картинами жестокой классовой борьбы между властью и стремившимся к другой жизни угнетаемыми ею трудящимися. Следы этой эксплуатации и уничтожения человека человеком в этой борьбе до сих пор потрясают. В перуанском городе Кахамарка туристам показывают комнату объемом в два десятка кубометров, которую конкистадор Писарро приказал наполнить золотом и серебром в обмен на жизнь сидевшего в этой комнате последнего вождя индейцев и императора всей империи инков Атауальпы. Как только комната была доверху наполнена сокровищами перуанских Анд, Атауальпа был убит. В 1989 году я со своим коллегой из министерства в Сантьяго-де-Чили забрались на склон возвышавшегося над городом мемориального парка-кладбища, где один из чилийцев полушепотом и с оглядкой рассказывал нам, как люди из немецкой колонии Дигнидад, являющейся поселком закрытого типа, до сих пор выкапывают тут захоронения чилийских патриотов, погружают останки в грузовики и выбрасывают их потом с вертолетов в море. Широко известны в мире и жестокие расправы с коммунистами и левыми патриотами в Аргентине периода военной диктатуры Хорхе Видела в начале 80-х годов, периода военных диктаторов в 1964–1980 гг. в Бразилии, Уругвае, Колумбии, Сальвадоре, Гватемале, Никарагуа. Нищета и голод, с которой в последние годы здесь довольно успешно боролись левые и левоцентристские правительства Аргентины, Бразилии, Венесуэлы все еще остаются фактом в фавелах Рио-де-Жанейро, Лимы, Манагуа и других столиц, а еще сильнее – в отдаленных поселениях индейцев. Ойден Ортега, бывший помощник панамского генерала-патриота Омара Торрихоса, рассказывал мне, как в конце 70-х годов генерал привез из своей поездки в провинцию Дариен прямо на заседание кабинета министров 4-летнего мальчугана с отъеденной им самим от непомерного голода частью своей руки и с какими словами Омар обрушился на притихших от ужаса и страха от этих слов министров и председателя Национального банка, в кабинет которого он приказал повесить «на вечные времена» фотографию этого мальчугана. Что говорить, и Фиделю Кастро, и Че Геваре, и Фарабундо Марти, и Сальвадору Альенде, и тысячам других подлинных патриотов своей Родины было за что бороться и умирать в огнях латиноамериканских революций и восстаний.

Латиноамериканскую цивилизационную модель интересно и довольно точно, будто предвидев сегодняшнюю ситуацию в мире, оценил изучавший этот континент и его народы американский политик Дж. Кеннан, работавший в конце 50-х годов послом США в СССР. Суммируя свои впечатления от длительной поездки по континенту, он написал так: «Их (латиноамериканцев) лень и необязательность, небрежное отношение ко времени, излишние мечтательность и эмоциональность и талант потопить любое дело в разговорах порождают в конечном итоге слабость их экономик и политических институтов, коррупцию, непотизм и т. п., это правда… Но все же надо признать, что это единственный в мире континент, где человек остается человеческим существом, где нет ядерного оружия и никто не думает о его разработке, где сохраняется огромный запас заповедей, познаний и обычаев, выпестованных в христианском мире и направленных на единение человека с Богом и создание цивилизованных условий существования. Этот континент окажется однажды последним хранилищем и депозитарием человеческих христианских ценностей, которые на европейской прародине и в Северной Америке в результате пресыщения, заорганизованности и ослепления страхом и амбициями оказались выброшенными на свалку».

И в этом молодом (всего-то пять веков) мире возникла и расцвела совершенно особая глыба латиноамериканской культуры с ее поэтами, писателями, художниками, артистами и музыкантами, культура, не поддающаяся слому, несмотря на глобальный натиск массовой псевдокультуры со стороны наследников ее колонизаторов, отрицающих почти мистическую, сказочную и романтическую атмосферу бытия этих новых народов. Эта культура, ставшая частью мировой цивилизации, особенно ярко продолжает держаться на фольклорном уровне, где последним и невозможным для взятия редутом является уникальный музыкальный фон всего латиноамериканского бытия. В Буэнос-Айресе на большинстве радиочастот, в барах и ресторанах царит танго, десятки радиостанций Лимы, Сантьяго-де-Чили, Боготы, Сан-Хосе де Коста-Рика и так далее заполнены самбами, меренге и прочими национальными и классическими испанскими и латиноамериканскими мелодиями и песнями. Совершенно особые непобедимые ритмы и мелодии, песни на мягком португальском повсюду звучат в Бразилии. Вот бы и нам научиться так же защищать в этой траншее битвы за русскую культуру и русский язык свою идентичность, окрашенную к тому же уникальным музыкальным и песенным богатством советского времени.

История наложила на цивилизационный портрет этой Америки и еще одно особое качество – умение и навык, я бы сказал, изящно объединяться по самым разным социальным поводам начиная от карнавалов, похорон и праздничных демонстраций до массовых и грозных социальных протестов и вооруженной борьбы. Мне нечасто приходилось видеть это вживую, но то малое, что мне довелось увидеть, сделало меня убежденным сторонником эффективности массового объединенного протеста. Впервые – в Перу, когда я стал свидетелем разгона полицией митингующих против массовых увольнений муниципальных госслужащих и где потом неоднократно слышал их знаменитое, пришедшее из Чили вместе с песнями Виктора Хара «El pueblo unido jamas sera vencido» («Объединенный народ не победить» – исп.), исполняемое тысячами голосов, как гул из чрева земли, предшествующий страшному сейсмическому удару…

Когда случалось, то я и сам с удовольствием присоединялся к этому ритмичному грозному лозунгу, в котором каждое слово было правдой, как и сам лозунг или речовка, как это называют сейчас. Весной 89-го я оказался в Чили, в дни, предшествующие референдуму о возможности участия Пиночета в президентских выборах, и в одну из пятниц вечером вместе с моим коллегой по поездке с удовольствием участвовал в многотысячном хоре, шествовавшем по центральной авениде Сантьяго – Аламеде, повторяя припев из известной там песни об уходящем от невесты непутевом женихе: «Que se va, que se va» – т. е. пусть уходит, пусть уходит… И он-таки потом ушел, этот генерал-палач, когда официальный референдум подтвердил ему через несколько недель этот всенародный приговор-речовку, к которой присоединился и мой случайный голос… С массовым протестом приходится считаться… и с ним считаются и приходящие к урнам для голосования колеблющиеся избиратели… И если иногда в латиноамериканских протестных акциях случаются столкновения и жестокости, то они все же очень редки. В их латиноамериканских протестных митингах и маршах не бьют стекла витрин и автомашин, не мечут камни и не жгут покрышки, и есть в них какая-то особая красота сплоченности разностей и даже тайного сговора толпы и полиции, окружающей ее и часто делающей эти акции похожими на праздники, чего никак не скажешь о часто попадающих сейчас на экран сценах из европейских, арабских и азиатских столиц, не говоря уже о «майданных» разборках…

Латиноамериканский массовый протест, а в последнее время и не только латиноамериканский, со всеми его цивилизационными, романтическими особенностями имеет в современном мире, на мой взгляд, во многом универсальную единую социологическую основу. Это протест самой массовой для современного мира социальной общности – мелких и средних частных собственников вместе с городской образованной частью общества – работниками образования, здравоохранения, служащими государственных структур, которые тоже являются мелкими собственниками (недвижимости, вкладов, земель и т. п.). Именно эта социальная общность была политической и движущей силой, которая в свое время привела к власти в Чили «Народное единство» во главе с Сальвадором Альенде, в начале нового века обеспечила второй приход к власти сандинистов в Никарагуа во главе с Даниэлем Ортега, привела и поддерживала в Аргентине перонистов – супругов Киршнеров, «Партию трудящихся» во главе с Игнасио де Лула и Дильмой Русефф в Бразилии, Эво Моралеса в Боливии, Энрике Корреа в Эквадоре. Попытки же более радикальных, как бы опережающих время революционных экономических и политических преобразований общества в интересах беднейших слоев населения – восстания в Перу «Сендеро Луминосо», партизан-марксистов в Колумбии, Сальвадоре, Гватемале – нынешняя правящая буржуазия научилась сначала информационно изолировать, а затем жестоко подавлять, приклеивая к этим политическим движениям ярлык так называемых радикалов, экстремистов, а порой даже объявляя их террористическими.

Вот и тогда, в Москве декабря 2011-го, находясь среди огромной массы обыкновенных москвичей, – среди людей наемного труда, служащих государственных и частных контор, не бедных, но и совсем не богатых людей, шагавших от Октябрьской площади по Якиманке и далее к Большому Каменному мосту и Болотной площади, возмущенных тем, что их протест и голос за перемены, отданный в кабинках избирательных участков на выборах в Госдуму, оказался выброшенным из счета фальсификациями прихлебателей у власти, – я почувствовал очень похожее на то латиноамериканское дыханье этого объединенного народа – интеллигенции, среднего образованного класса и мелких собственников, а в смелых лозунгах-речовках я будто услышал знакомое «Эль Пуэбло унидо… хамас сера венсидо» (русский вариант: «Когда мы едины – мы непобедимы»). Либеральная «болотная» накипь потом использовала этот народный протест в своих далеко не патриотически направленных целях, как это часто случалось в нашей истории…

Бывали в истории Латинской Америки второй половины прошлого века случаи прихода к власти левых национально-патриотических и правых военных руководителей. При этом национально-патриотические военные режимы, как правило, опирались опять-таки на ту самую наиболее устойчивую перед оказываемым на нее давлением широкую социальную базу – от средней и мелкой буржуазии и госаппарата создаваемого ими госсектора в экономике до беднейших слоев населения (Веласко Альварадо в Перу, Омар Торрихос в Панаме, Уго Чавес в Венесуэле), а правые военные режимы служили опорой крупным собственникам, тесно связанным с интересами иностранного капитала. Потеря левыми военными поддержки той самой широкой социальной базы приводила либо к добровольному их уходу из власти, либо, и чаще всего при поддержке внешних сил, к их насильственному отстранению.

И с каким бы уважением мы ни относились к ярко выраженному социалистическому выбору Кубы, к ее прошлому и нынешнему руководству, к боливарианской социальной революции Уго Чавеса и другим революциям, нам необходимо признать, что, хотя такие рывки вперед в развитии общества могут вдохновлять даже и после поражений, многообразие форм социальных преобразований в обществе с учетом исторических, экономических и геополитических факторов лишь обогащает поиски совершенствования и самого общества, и человека в нем, а признав это и отвергнув всяческие штампы и шаблоны, надо искать в самой жизни нужные для блага людей решения.

Народы этой Америки, быть может как никакие другие, в довольно короткий исторический срок достаточно много и памятно хлебнули из горькой чаши зависимого экономического развития. От испанского и португальского рабского и затем феодально-латифундистского порабощения до империалистического неоколониального, получившего в последнее двадцатилетие прошедшего века штамп так называемого глобального либерализма. И эти же народы в течение относительно короткого исторического периода как нигде массово явили миру разные формы сопротивления этой зависимости – борьбы за освобождение от колониального испанского владычества до героического антиимпериалистического, от парагвайского сопротивления 1864–1869 гг. до кубинской, никарагуанской, чилийской, боливийской и венесуэльской социальных революций, национально-патриотических форм военных диктатур в Перу, Панаме, крестьянских восстаний в Гватемале и Сальвадоре, партизанской войны марксистов в Колумбии, формирования своеобразных компромиссных экономических моделей развития хустиалистской Аргентины, выражено социально ориентированных Коста-Рики и Уругвая и с неожиданно массовым левым поворотом почти всего континента в начале XXI века. Зависимость и ее формы, формы подчинения и формы сопротивления этой зависимости – главный экономический и исторический фон, в котором живут и действуют народы этого континента, преломляя через себя, свое культурное наследие и эту зависимость, и завоеванные формы своей особой идентичности.

На мой взгляд, в наиболее общем виде охарактеризовал современную форму экономической зависимости стран континента, которая лишь видоизменилась в эпоху так называемой глобализации, бразильский экономист и политический деятель Ф. Кардозу. Это названная им как анклавная структура экономики, где наибольшее развитие и инвестиционную подпитку извне получает какой-либо один вид или отрасль производства, например добыча минеральных ресурсов (Венесуэла, Перу, Боливия, Чили) или с/х сырья (Аргентина), или экологически неблагоприятные производства и даже отрасли промышленности (цветная и черная металлургия, химические производства (Бразилия, Колумбия, Мексика)), или предоставление специфических услуг (транспорт, международный туризм (Панама, Доминиканская Республика, в свое время – Куба)).

Социологическим следствием анклавных экономик является неразвитость среднего и мелкого бизнеса, большая разница в доходах элит и большей части населения, а ее политическим следствием – формирование властной надстройки, связанной с производством и экспортом главных анклавных (не обязательно сырьевых) продуктов страны, надстройки, чуждой задачам отстаивания национальных интересов страны и создающей для удержания своей власти далекие от подлинной демократии институты и изощренный бюрократический аппарат.

Новой, еще более сложной формой экономической зависимости стран от технологически более передовых стали образованные в последние десятилетия мощными ТНК международные производственные комплексы (МПК) или пронизывающие экономики разных стран производственные цепочки для создания конечного продукта в одной из них или в самой метрополии.

Так получилось в зависимых в силу своей анклавности странах Латинской Америки. Так произошло, я думаю, и в России, где высокая доля в ВВП таких анклавных отраслей, как добыча нефти и газа и не работающая на внутренний рынок оборонка, создала такую неблагоприятную экономическую однобокость и зависимость от мирового рынка, которая острейшим образом поставила в наши дни задачу коренной модернизации и диверсификации экономики России как условие сохранения нашей национальной идентичности и политической независимости. Это жестко показывает нам нынешняя реальность в условиях тяжелого военного противостояния практически одинокой России коллективному Западу на полях начатой тем же Западом жестокой российско-украинской схватки.

Эта война ведется с использованием новых, ранее не применявшихся в войнах технологий и технических средств, соответствующих стремительно формируемому высокотехнологичному шестому укладу мировой экономики и промышленности. И все преодолеваемые сейчас с огромным трудом нашей оборонной промышленностью, инженерами и рабочими трудности и проблемы отчетливо показывают, какие опасности для суверенитета и национальной государственности принес России капитализм в его зависимой от внешних обстоятельств форме с анклавной структурой экономики, допущенное нами отставание от участия в развитии высокотехнологичных отраслей наравне с промышленно развитыми странами Европы, США, Юго-Восточной Азии, Китаем.

Развитие наших отношений со странами Латинской Америки всегда и естественно встречали разного рода сопротивление со стороны США, сформировавших еще на основе доктрины сенатора Монро разнообразные формы и инструменты своего обширного и традиционного влияния на принятие этими странами суверенных экономических и политических решений. Последним примером этого могут служить результаты их голосования в ООН при обсуждении 23 февраля на ГА ООН «агрессии» России на Украине, когда Генеральная Ассамблея ООН 141 голосом, в т. ч. Бразилия, Аргентина, Мексика, Чили, Колумбия и даже Венесуэла (!), далее все латинские страны, кроме трех воздержавшихся (Боливия, Куба и Сальвадор) и единственной из стран Латинской Америки, проголосовавшей против (Никарагуа), приняла резолюцию, призывающую Россию вывести войска с территории Украины.

Это голосование латиноамериканских и карибских стран явилось, пожалуй, одним из самых проамериканских за последние десятилетия, тогда как мир, и особенно дипломатический мир, уже давно отмечает, что уровень полной дипломатической поддержки ими в ООН американских резолюций составляет в среднем не более 25–30 %. Мы уже давно привыкли, например, к тому, что латиноамериканские страны дружно, почти 100 %-но голосуют за снятие США экономической блокады вокруг Кубы. А свежий пример отказа от приглашения украинского президента на недавний экономический саммит ЕС, Латинской и Карибской Америки в Брюсселе! Хотя и как бы тут же уравновешенный в пользу США со стороны Аргентины, отказавшей 17 июля с.г. в разгрузке российского сжиженного газа в своем порту с судна, прибывшего по контракту с «Газпромом» аргентинской государственной компанией ЕNARSA. Такие факты, вероятно, могут случаться и в будущем.

И все же, понимая, какой традиционно тяжелый груз своей зависимости от США несут все еще эти страны, наши отношения с ними на фоне тенденции формируемого сейчас нового многополярного мира могут и должны получить дальнейшее развитие. Для этого есть и свои причины, и уникальные особенности наших народов. Этому способствуют, на мой взгляд, и многие цивилизационные и культурные схожести. Россияне, а точнее все приверженные русской культуре люди с нашими православными моральными и нравственными принципами, близкими к строгому иезуитскому, без лицемерия варианту католицизма, но со схожим с латиноамериканским, мягко говоря, гибким и потому легким для жизни отношением к порядку и религиозным канонам, – близкие по духу к латиноамериканцам люди.

Отдельным, пока еще сохраняющимся и часто обращаемым в нашу пользу фактором остается и опыт отношений латиноамериканцев с нами в эпоху существования СССР. Корни прошлых советско-латиноамериканских отношений настолько глубоки, что большая часть трудящегося населения латиноамериканских стран, а также часть интеллигенции и предпринимателей да и государственных деятелей до сих пор воспринимают Россию как передовую в социальном отношении страну, прямую наследницу в этом смысле СССР.

Многие из них все еще верят, что наблюдающееся «возрождение идентичности» России в конфликте с Западом, в котором они в своем большинстве все же симпатизируют нам, сделает нас вновь альтернативной для них стороной, которую можно будет использовать для борьбы за свои права в их отношениях с США и другими западными странами.

Эти факторы из прошлого в последнее время все более размываются новыми реальностями и для новых поколений латиноамериканцев могут вообще перестать существовать, если в России не произойдут перемены в сторону внятной идеологии, ставящей своей целью еще точнее, шире и, главное, системнее, чем до сих пор, соблюдение провозглашенных конституцией социальных интересов трудящихся, развитие экономики усилиями большинства и для большинства при направляющей и активной роли государства в этом.

В моей работе в торгово-экономических отделах наших посольств в Латинской Америке, в аппарате министерств и ведомств, работавших на латиноамериканском направлении и в последние годы в Институте Латинской Америки РАН я всегда это помнил и понимал, а тема экономической и политической зависимости, форм преодоления этой зависимости ради своего самобытного латиноамериканского пути развития являлась для меня самой важной и интересовала меня более всего. Она же была и самым главным впечатлением из всего моего латиноамериканского опыта работы в Перу, Коста-Рике, Панаме и не только. Я увидел и, как говорят, пропустил через себя и позитивные, и негативные стороны почти полного ухода государства от функции контроля за внешнеэкономической деятельностью наших компаний и бизнесменов, о чем тоже хочу рассказать читателям. Но сначала…

Немного личного и как я стал торгпредом

Могучий Интернет на мой вопрос о моих однофамильцах (а фамилия редкая, сибирская) выдал мне только одного энциклопедически известного однофамильца – Федора Ивановича Шемелина. Правда, еще задолго до Интернета мой отец со ссылкой на своего отца, моего деда, не раз говорил мне, что «был и жил в Забайкалье какой-то наш дальний родственник, Федор Шемелин, написавший книжку о своих путешествиях в Америку».

И вот читаю на голубом экране компьютера, что Федор Иванович Шемелин был приказчиком у Григория Шелехова, сподвижника русского аристократа Николая Петровича Резанова, основателя Русской Америки в Калифорнии и Русско-Американской компании. В 1803–1806 гг. под началом Н.П. Резанова («Юнона и Авось»!) он участвовал в качестве коммерсанта-купца в первой русской кругосветной экспедиции вокруг света на парусниках «Надежда» и «Нева». В день отплытия из Кронштадта 26 июля 1803 года он написал первую страницу своей тетради под названием «Журнал первого путешествия россиян вокруг света».

По окончании экспедиции Рязанова – Крузенштерна в Японию, на Аляску и Западное побережье Америки мой гипотетический предок продолжал заниматься торговлей: мотался челноком из Кяхты, торгового центра на границе России с Китаем по маршруту Кяхта – Иркутск – Тобольск – Верхотурье – Москва – Петербург с грузами шкурок аляскинского бобра и других мехов. В китайской Кяхте часть бобровых мехов для «диверсификации» груза он менял на чай и другие колониальные товары. Видно, долго он был занят этими торговыми делами, поэтому «Журнал первого путешествия россиян вокруг света» был издан в Петербурге им (?) только в 1816 году и еще долго служил единственным источником первых впечатлений русского человека о Карибах и Латинской Америке, Японии и американской Калифорнии.

Я нашел экземпляр этого журнала-книги в Национальной библиотеке Республики Беларусь и, листая его и делая выписки, подумал: а может быть, сын Федора Ивановича, Иван, действительно стал отцом моего деда, Петра Ивановича, родившегося в Чите в 1872 году «в семье обер-офицера», о чем свидетельствует выписка, полученная мной из архива читинского загса? А тот, в свою очередь, будучи сначала учителем, уволенным из-за «привлечения к ответственности по политическому делу» в 1890 году, затем чиновником, а потом и казначеем Управления статистики Забайкальской железной дороги, женился в 1895 году после неожиданной кончины первой жены вторым браком на стройной блондинке Софье, дочери ссыльного польского шляхтича, боровшегося в составе польских повстанцев в период восстаний середины XIX века за независимость Польши от Российской империи. К моменту революции 1917 года мой дед был социалистом-революционером (эсером), так же как и его сын от первого брака Александр. С Софьей Павловной у него появилось еще трое сыновей, младшим из которых и был мой отец, который, едва окончив ч класса гимназии, а яблоко от яблони недалеко падает, стал одним из первых комсомольцев Забайкалья. И с мамой он познакомился, так скажем, на идеологической основе.

Мама же родилась в многодетной семье иркутского священника Николая Соколова самой последней, девятой. Ее мать уже в годы Первой мировой войны осталась одна из-за рано ушедшего из жизни мужа (причина его смерти доподлинно неизвестна) и в хаосе гражданской войны уехала из Иркутска в китайский Харбин с то ли с коммерсантом, то ли с белым офицером. Дети остались на попечении старшей сестры Марии. Трудно сказать, как бы сложилась ее и ее братьев и сестер жизнь, если бы не Советская власть, протянувшая руку прежде всего всем обездоленным.

В один из холодных и голодных дней 1920 года моя 14-летняя мама украла на иркутском базаре краюху хлеба и была поймана помчавшимся за ней красноармейцем. Тот, сорвав с нее буденовку, увидел не парня, а девчонку. Он пожалел ее, и она потом стала помогать мальчиком на побегушках в штабе красноармейцев на бронепоезде. Вот так и заронил тот солдат революции в ней чувство справедливости и правоты тех, кто несправедливо голоден, кто «был ничем», но «станет всем».

Конечно, это был только начальный эпизод, а потом было воспитание пионерией и комсомолом, партийная учеба на высших женских партийных курсах в Москве, а потом любовь к высокому красивому комсомольцу, моему отцу, тогда одному из первых вожаков комсомольцев Забайкалья. У них было трое детей, первенец умер малышом, в 1929-м родилась моя ушедшая в октябре 2014 г. сестра Галя. Жили мы тогда в г. Егорьевске Московской области, где мама работала сначала на курсах при техникуме на текстильной фабрике, где стала секретарем парторганизации, а потом горкома партии.

Отец работал в местной газете. На фронт он ушел после военного училища в 1941 году капитаном, вернулся майором. Помню, как он вернулся домой после войны вечером 31 декабря 1946 года с новогодней елкой и подарком маме – тяжеленным зеркалом в дубовой раме, что до сих пор я храню на стене спальни на даче. Я нашел в парке «Патриот» под Кубинкой запись о нем и его наградах, в том числе о награждении его орденом Красной Звезды за мужество в боях под Ельней. Отец был политруком и, хотя окончил лишь четыре класса гимназии, много читал и хорошо знал классиков русской литературы и поэзии. В его фронтовой записной книжке я нашел написанные его рукой стихи Пушкина, Есенина, Симонова, которые он читал бойцам. Там же я нашел копию документа: перевод письма немецкого офицера своему другу в Германию от февраля 1944 года, в котором тот пишет, что «мы бездарно проиграли битву за Крым, но мы сюда рано или поздно обязательно вернемся, и эта райская земля будет нашей». В год возвращения Крыма в Россию в марте 2014-го я направил этот документ в газету «Советская Россия», и он был там опубликован.

В Егорьевске мы жили почти всю войну, если не считать короткого периода времени в эвакуации в Ташкенте, куда маму командировали ответственным руководителем группы испанских детей, учившихся в ПТУ при Егорьевской текстильной фабрике. Старшая сестра мамы, тетя Маруся, была в Первую мировую сестрой милосердия в госпитале Иркутска, ее первый муж, офицер, умер от ран в 1915 году. Вторым ее мужем стал сосланный в Иркутск за подрывную работу в войсках большевик Федор Петров. В доме у Маруси жили и столовались девчонки-телеграфистки из колчаковского штаба. И Федору Петрову, который не случайно познакомился с Марией Николаевной и начал ухаживать за ней, с ее помощью не раз удавалось получать ценную для партии и партизан информацию. После победы над Колчаком Федор Петров входил короткое время в состав правительства Дальневосточной республики, а в начале 30-х они уже с двумя детьми переехали в Москву, где он был назначен одним из заместителей наркома НКПС Л.М. Кагановича. Вторая половина 30-х и война оказались для семьи Марии Николаевны трагическими: в 1936-м от странной, как она считала, болезни умер ее муж, в 1939-м застрелился связавшийся с криминальными кругами ее младший сын Сережа, а в 1941-м пропал без вести ушедший защищать Москву старший, Костя. Тетя Маруся до самых последних дней своей жизни была, пожалуй, единственным родственником нашей семьи, с которой я и моя семья поддерживали постоянные отношения. Перед нашим отъездом на работу в Перу в 1978-м мы съехались с ней по обмену, и она несколько лет жила с нашими дочерьми, как могла помогая им справляться с жизнью без нас. Она умерла в 1984 году.

Мама и ее партийная карьера определили географию и материальное положение нашей семьи на долгие годы. В Егорьевск в 1935 году переехала из Читы вся семья отца. Все мы, 9 человек – родители отца, он, его два брата и сестра Нина, мама, я и моя сестра Галя – жили в Егорьевске в двух комнатах в коммунальной квартире с печным отоплением, общей с соседкой кухней и удобствами на холодном первом этаже. Счастливое было у меня детство, если при таких тесноте и коммунальных трудностях я не помню ни одной ссоры или размолвки в семье. Хотя мне никто этого не говорил, но я думаю, что, возможно, одной из причин этого массового переезда семьи отца было бегство от возможных репрессий. Местные органы старались вовсю, чтобы удержаться у власти и показать это вождю. А мой не из бедных дед, бывший городской чиновник, и его старший сын состояли одно время в партии эсеров. И неважно, что после революции дед ушел со службы, а мой отец по его совету – из гимназии в знак молчаливого протеста против организации в Чите белого движения и что брат Александр организовал и возглавлял крестьянскую дружину для борьбы с семёновцами, японскими и американскими интервентами.

В 1944 году маму включили в состав группы советских общественных и партийных работников, врачей, юристов для расследования преступлений фашизма на Донбассе и в том числе в Краснодоне, где действовали и погибли молодогвардейцы. Возглавляла делегацию секретарь московского горкома партии по пропаганде и агитации Е.А. Фурцева. По просьбе мамы Екатерина Алексеевна рекомендовала ее на работу в быстро растущий подмосковный город Тушино, где тогда разворачивалось производство реактивных двигателей для самолетов. Что такое партийная работа, я хорошо знаю. Просто потому, что не помню почти ничего из моих детских воспоминаний в связи с мамой. Ее почти никогда не было дома. Зато хорошо помню пионерские смены в лагерях того самого тушинского завода, где я проводил все летние каникулы. Однажды кто-то привез к нам на новую квартиру из магазина дефицитнейший товар – пианино, и я помню, как мама буквально прилетела из горкома и заставила отгрузить пианино обратно в магазин.

Мамина партийная карьера нежданно оборвалась в 1954 году. В тот год ее мама, известная мне теперь только по фотографии моя бабушка Ольга, незадолго до своей смерти из далекого, еще не оттаявшего от суровых времен сталинской эпохи Харбина начала разыскивать в СССР своих детей. Откуда же ей было знать, что ее дети во всех анкетах писали, что у них «нет родственников за рубежом», т. е. «лгали партии»? «Валя, – сказала тогда маме Екатерина Алексеевна, – я ничего не могу для тебя сделать, придется с партработой проститься». Так и ушла мама, потом, правда, на партийную 130-рублевую пенсию, успев до того еще и поработать директором Московского текстильного техникума и даже срочно окончить для этого в 50-летнем возрасте заочный пединститут. Нельзя было тогда без высшего специального образования руководить образовательным учреждением… Мама любила меня очень, отец же, сам в прошлом избалованный в семье ребенок, относился ко мне сдержаннее, требовательнее, суше, отдавая себя эмоционально больше сестре моей, Гале, старше меня на девять лет. Он до войны успел, видно, ее понянчить, больше находился с ней рядом в детстве.

Мои родители были шестеренками созданной в СССР партийно-государственной машины, которую философ А. Зиновьев считал самой эффективной из когда-либо созданных систем управления человеческим обществом. Эта уникальная система управления сочетала в себе не только административно-управленческие, но и идеологические, воспитательные и даже нравственно-моральные (кодекс строителей коммунизма!) функции. Эта система создавалась при участии моих родителей в условиях борьбы за выживание неведомой ранее экономической и социальной формации, создавалась она с людьми, большинство которых одновременно нуждалось и в образовании, и в воспитании на принципах общественного поведения. Люди же в своем огромном большинстве были выходцами из прежнего общества, зараженного, как вновь сейчас, частными интересами и принципами. Эта титаническая задача, по моему мнению, не могла быть решена без насилия и, в основном и к сожалению, над еще патриархальным и неграмотным русским крестьянством, да еще в условиях внешнего давления и дефицита времени для нужных преобразований.

Сейчас, когда я, будучи одно время председателем ТСЖ, сталкивался с проблемой воспитания жителей в духе коллективизма и с задачей ликвидации их безграмотности в жилищной сфере да еще и в условиях отрицательного отношения власти к самоуправлению граждан и быстрого усвоения ими буржуазной мелкособственнической морали, я нет-нет да и срывался иногда на жесткие заявления в духе большевистского подхода к делу. Правда, чаще приходилось сдерживаться. Масштаб, конечно, не тот, но аналогия проглядывается…

Мама и отец уже более 40 лет лежат рядом своим прахом среди тысяч скромных захоронений московского Митинского кладбища, где всякий раз стыдно убирать от грязи и пыли так давно не убиравшуюся ржавую траву и жалкие остатки бывших цветов. Мама была в сознании после случившейся в 1984 году тяжелой, вероятно ненужной, полостной операции из-за нарушения проходимости кишечника. Мне сказала об этом санитарка, нарушившая все правила и открывшая передо мною отделявшую мамину постель от других простыню, чтобы я приблизился к ней. Отец же, заболевший в 1989 году воспалением легких, настойчиво просил меня немедленно увезти его домой из этой больницы «старых большевиков», где, как сказал ему сосед, «нас убивают», и успокоился только тогда, когда, попытавшись встать, не смог удержаться на ногах и получил от меня уверения, что завтра, 9 Мая, я вновь приеду к нему или за ним. Приехал же я на следующее утро после звонка из больницы уже только за его вещами, и старая медсестра стремглав бежала впереди меня по лестнице закрывать вход в его палату. Морг в праздники был закрыт, а отец умер через несколько минут после моего ухода и так и лежал бездыханный в своей неубранной одиночной палате, пока я не приехал на следующее утро.

Мои родители были коммунистами по убеждению, хорошо знали, часто цитировали и практически использовали основные законы диалектического и исторического материализма. Страницы 30-томного собрания сочинений В.И. Ленина теперь моей библиотеки испещрены карандашными пометками мамы. Среди моих родных от репрессий сталинского периода пострадал только старший брат отца Александр. Член партии эсеров, он партизанил в годы оккупации Дальнего Востока японцами, бежал из японского плена, потом отсидел (по навету: а бежал ли?) какой-то срок, а в 1947 году, работая учителем истории в школе, повесился публично на городском мосту в Уфе в знак протеста против начавшегося нового преследования. Что касается родителей, то я думаю, что если бы они были репрессированы, то восприняли бы это как ошибку и подлость конкретных людей, но не партии и ее руководителей. Так говорили они и многие друзья их комсомольской юности, которые, вернувшись из отдаленных мест в середине 60-х, бывали у нас дома, и чаще всего – на нашей даче в Татарово, в ставшем знаменитым в 2006 году сносами «незаконных» построек садового товарищества «Речник». Кстати, этот кооператив был создан в 1956–1957 гг. стараниями моего отца, секретаря партийной организации Управления канала им. Москвы (канала Москва – Волга).

Сергей Кара-Мурза, автор 2-томного исследования «Советская цивилизация», вышедшего в свет в 2001 году, считал обстановку постоянной войны, противостояния коллективной социалистической идеологии индивидуалистической идеологии западного либерализма главной характеристикой всей истории СССР, а также и одной из главных причин репрессий. Соглашаясь с ним, добавлю, что это противостояние, проходя через человеческий материал, могло приобретать самые разные формы в зависимости от конкретных условий: от пассивности и вредительства и прямых действий на производстве, в армии, в науке, да где угодно, до невинных по сути споров за столом среди близких и родных.

Исторически грандиозная цель, поставленная себе Иосифом Виссарионовичем Сталиным, – построение социализма в отдельно взятой стране, – объективно прогрессивная и уникальная для того времени, не могла не заразить честолюбием взявшегося за ее осуществление человека-лидера. Честолюбия, против которого, я думаю, он внутренне боролся, но не смог до конца искоренить. И, конечно, он боялся, что его политические противники могут вырвать из его рук эту жар-птицу истории, дарованную ему судьбой. Я думаю, что этот страх и почти божественная ответственность за историю человечества и судьбы миллионов людей и породили эту самую загадочную по генезису и самую прогрессивную по целеположению сталинскую жестокую политическую репрессию. Не признавать ее ужасов, а для меня – и участия в работе репрессивной машины хотя бы и не в прямой, а пассивной форме моих родителей, нельзя, но равным образом неправильно и отрицать ее эпохальный исторический результат: создание общества, в котором товарно-денежные отношения перестали быть главной ценностью и двигателем прогресса, где был достигнут объективно наивысший уровень социальной справедливости, обобществления производства материальных ценностей и их распределения.

Возвращаясь к моему генеалогическому древу и детству в Егорьевске, я помню, как моя бабушка Софья кормила меня жареной кровью с луком, которую моя мама по горкомовской разнарядке получала с егорьевской скотобойни, а родившийся в 1872 году дед, Петр Иванович, переставлял вместе со мной на карте СССР красные флажки, отражавшие положение на линии фронта. И еще я помню утро февраля 1943 года, когда он вдруг не проснулся… Конечно, если этот вираж в прошлое закончился бы подтверждением моего предположения, что моим прадедом мог быть обер-офицер Иван Федорович Шемелин, сын купца Федора Ивановича Шемелина, то это выглядело бы весьма симпатично на фоне моих ранних пристрастий к перу и журналистике, а в последние годы – к Латинской Америке, где я работал семнадцать лет в качестве торгово-дипломатического служаки. Подобно тому, как работал мой гипотетический прапрадед. А если нет, то все-таки я из той же фамилии. Пока же продолжаю свои попытки найти и построить ветви моего генеалогического древа.

А из Егорьевска мы переехали в Тушино, тогда это был город Московской области, где я окончил школу. Потом, после окончания МИИТа и до поступления в 1973 году во Всесоюзную академию внешней торговли (ВАВТ), я работал двенадцать лет в системе железнодорожного транспорта, в различных организациях МПС СССР, в том числе в завершение этого периода – преподавателем дисциплины «путь и путевое хозяйство» во ВЗИИТе, Всесоюзном заочном институте инженеров ж.д. транспорта. И только потом, после 3-летней учебы в Академии (ВАВТ СССР), мне довелось поработать в длительных зарубежных командировках в Перу, Коста-Рике и Панаме, а будучи сотрудником соответствующих отделов в ГКЭС и МВЭС СССР и России – и в поездках в Аргентину, Венесуэлу, Чили, Мексику, Кубу, Никарагуа, Сальвадор, Гватемалу.

ВАВТ, который открыл мне дорогу в Латинскую Америку, был и, надеюсь, останется уникальной школой подготовки внешнеторговых кадров. Основные принципы и черты этой школы были заложены еще до войны, когда министром торговли был А.И. Микоян. Главное в них было то, что в Академию принимали только уже имевших высшее техническое образование специалистов со стажем работы по специальности не менее семи лет. «Надо хорошо знать тот товар или услуги, которые ты будешь продавать или покупать», – так говорил Анастас Иванович, и это правило было раньше важнейшим критерием для приема в Академию. Я думаю, этот логичный принцип актуален и сейчас для назначения руководителей отраслей, министерств, государственных компаний, академических институтов, медицинских учреждений всех уровней. И к нему необходимо вернуться.

Не стану здесь приукрашивать социалистическую действительность: старые партийные связи моей мамы, бывшего секретаря Тушинского Горкома партии все равно понадобились для моего приема в ВАВТ, хотя я и выполнил все, как сейчас говорят, квалификационные и формальные требования. Был активным комсомольцем и в двадцать восемь лет, став членом КПСС, получил направление на участие во вступительных экзаменах в Академию от Ленинградского райкома г. Москвы и соответствующую характеристику. Все экзамены – по политэкономии, диамату истории партии и, самое главное, английскому языку – я сдал на отлично. Английский я знал и уже неплохо говорил на нем и даже понимал английскую речь, потому что незадолго до поступления в Академию окончил четыре курса вечернего факультета Московского иняза им. М. Тореза.

Но все это, включая и партийные связи моей мамы, могло быть задействовано только при том самом микояновском условии приема в ВАВТ специалистов-инженеров, определенных списком специальностей. Мне повезло: в 1973 году, году моего поступления в ВАВТ, в списке требовавшихся технических специальностей абитуриентов была и специальность «инженер-строитель железных дорог». К тому времени при содействии СССР на Кубе шла реконструкция железной дороги Гавана – Сантьяго-де-Куба. На очереди была, как казалось, и реконструкция чилийской ж.д. сети, чем потом без нас занялся пришедший к власти в стране Пиночет. Конкурс в Академии был три человека на место, не поступившим, но допущенным к экзаменам разрешалось поступать на следующий год, вторично, возрастной ценз абитуриента был тридцать пять лет. Я был «на флажке этого ценза. Повезло и с языком: в добавление к английскому как второму мне выпал в Академии из-за связки с требуемой специальностью в качестве нового изучаемого языка испанский.

Рис. 1. Моя мама, Соколова Валентина Николаевна, секретарь Тушинского горкома партии

Как тогда говорили, я оказался «достойным блата», учился хорошо, особенно по части языков. Тогда в Академии язык преподавали в группах по четыре человека по три часа (две пары, как сейчас говорят) ежедневно пять раз в неделю с обязательными домашними заданиями. До сих пор испытываю чувство огромной благодарности к нашим преподавателям испанского языка – Галине Генриховне Богорад, Терезе Диас, дочери бывшего генерального секретаря компартии Испании Хосе Диаса, Кончите Альварес, сделавшим наши уроки испанского буквально праздниками познания иберийской культуры и навыков свободного общения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.