Габино Иглесиас
Домой приведет тебя дьявол

Gabino Iglesias

THE DEVIL TAKES YOU HOME

Copyright © 2022 Gabino Iglesias

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Дизайн Елены Куликовой

* * *

A mi familia[1]

И городу Остин за попытку меня убить

Глава 1

Лейкемия. Так сказала доктор. Она была молодой белой красоткой. Ее каштановые волосы занавесью лежали на ее левом глазу. Она говорила с нами тихим голосом и таким тоном, каким взрослые для доходчивости разговаривают с детьми, в особенности когда думают, что ребенок идиот. Рот она открывала ровно настолько, чтобы губы пропускали слова. Она сказала, что у нашей четырехлетней дочери в кровяных клетках обнаружен рак. Наша Анита, игравшая в соседней комнате в «Лего», ни о чем таком и не подозревала. Острая лимфобластная лейкемия. Эти странные слова были произнесены голосом, который одновременно звучал невероятно резко и бархатно. Эта ее мягкая подача утешала плохо. Можно завернуть дробовик в цветы, но выстрел от этого не становится менее смертоносным.

Молодая, белая, хорошенькая докторша сказала, что пока еще рано говорить наверняка, но шансы, что с нашей Анитой все будет окей, довольно велики. «Окей» – именно так она и сказала. Иногда четыре буквы могут значить так много. Она тут же добавила, что не может давать никаких обещаний. Люди боятся становиться чьей-то надеждой. Я ее понял, но хотел, чтобы она стала нашей надеждой.

Докторша дала нам несколько мгновений, чтобы осмыслить ее слова. Молчание нигде не бывает таким холодным и стерильным, как в больницах. Моя жена Мелиса и я дышали в этом молчании и ждали. Мы не смотрели друг на друга, но я чувствовал, как паника охватывает мою жену, циркулирует по ней так, будто она стала радиоактивной. Я хотел обнять Мелису, утешить ее, сказать, что все будет окей, но я боялся совершить какое-нибудь неожиданное движение. Я легонько накрыл ее руку своей, но она убрала свою, сделала это быстро и резко, словно полоснула меня невидимым ножом, а потому я перевел взгляд на белый халат доктора. Прямо над карманом прочел вышитые синим буковки: Доктор Флинн.

Доктор вздохнула. До наших ушей из соседней комнаты донеслось хихиканье Аниты. Мне показалось, будто Бог ударил меня по сердцу, а Мелиса проглотила что-то. Грустная женщина – висящий над миром меч, угрожающий упасть в любую минуту.

Доктор Флинн снова вздохнула, а потом объяснила нам, что острая лимфобластная лейкемия – одна из разновидностей рака, поражающая костный мозг и белые кровяные тельца. Это довольно часто встречающаяся ошибка в организме, и чаще всего болезнь такого рода поражает детей. Сбой в костном мозге, сказала она. Потом она посмотрела на нас и сказала, что костный мозг – это такая губчатая ткань внутри наших костей, эта ткань производит кровяные тельца. Вы меня понимаете – она это сказала потому, что, вероятно, считала нас глупыми. Если ты говоришь с акцентом, то люди нередко думают, что у тебя интеллект как у фонарного столба.

Доктор Флинн хотела, чтобы мы знали: многие дети с лейкемией довольно быстро выздоравливают, если факт заболевания устанавливается на раннем этапе и лечение начинается немедленно. Но она повторила, что гарантировать они ничего не могут, поскольку рак всегда штука сложная, «скользкий противник», сказала она, пытаясь пошутить, что, вероятно, когда-то вызвало натянутую улыбку у какого-то ошарашенного родителя, и добрый доктор с тех пор держала эту шутку в своем репертуаре.

Когда ваш ребенок здоров, вы думаете о больных детях, и вам хочется плакать, хочется помочь им. Когда болен ваш ребенок, вам на других детей наплевать.

Доктор Флинн наклонила голову, пальцами сдвинула чуть в сторону занавесь на своем глазу и положила руку с наманикюренными ногтями на дрожащее плечо Мелисы. Отрепетированное сочувствие доктора Флинн казалось таким же искренним, как и ее идеально наманикюренные ногти. Я знал, что мы были всего лишь очередным делом в ее длинном списке других подобных историй, и она бросала нам монетку надежды, чтобы мы могли держаться за нее, могли держаться хоть за что-то. И все же мы ей верили. Нам было нужно ей верить. Я посмотрел на ее белоснежный халат и подумал об ангеле. Она сделает для нас чудо. Другого выбора у нас не было. Неверие в нее означало что-то столь ужасное, что мой мозг отказывался его переваривать.

Когда доктор ушла, моя жена начала говорить «Mi hija». Моя доченька. Она села. Она заплакала. Она снова и снова повторяла «Mi hija». Она повторяла эти слова, пока они не стали пульсом нашего кошмара.

Mi hija. Mi hija.

Я молчал, опасаясь чего-то такого, о чем я не смогу или не захочу говорить. Я мог думать только об одном – о том, как я вхожу в соседнюю комнату, беру Аниту на руки и держу, держу так вечно. Большие карие глаза Мелисы смотрели бешеным взглядом. Она глотала воздух и оглядывалась, она определенно пыталась успокоиться, чтобы, войдя к дочери, мы не встревожили ее. Забавно, как родители, получив пулю в грудь, улыбаются, чтобы их ребенок не начал беспокоиться или плакать.

Анита в ее четыре года, до этого дня, была здоровой, никогда ничего хуже простуды с ней не случалось, пару раз была ушная инфекция, а когда прорезывались зубки, у нее случались повышения температуры или расстройства желудка. Химиотерапия сделает с ней чудо. Непременно. Медицинские исследования продвинулись очень далеко в этом направлении. Мы жили в будущем. Все будет окей. А нам нужно только оставаться сильными. У нашего ангелочка скоро начнется ремиссия. Господь добр. Он не допустит страданий ребенка. Никто не заслуживает чудес так, как их заслуживают неудачливые ангелочки. Все будет хорошо. Бог и химиотерапия – ведь это дуэт победителей, верно? Мы убедили себя в этом. Наша малютка полна жизни, у нее очень сильная воля, она не проиграет эту битву. Она слишком любима, а потому не может умереть.

Наконец Мелиса вздохнула с перебоями и посмотрела на меня. Что-то холодное закралось в ее глаза. Губы у нее перекосило в некоем подобии улыбки, хотя брови грозили смять ее лицо.

– Пойдем к нашей детке, – сказала она.

Мелиса вошла в соседнюю комнату и подняла нашу дочку, прижала к себе, уткнулась головой в ее шейку, осыпала поцелуями, чтобы спрятать от Аниты свои красные глаза и нос. Я обнял их обеих и почувствовал, как страх вонзился в мое сердце.

* * *

Два дня я не мог восстановить нормальное дыхание. Я чувствовал себя как альпинист, у которого близ вершины Эвереста кончился запас кислорода в баллоне. Но когда я видел улыбку Аниты, надежда расцветала в моей груди. Это было теплое, утешительное чувство, которое позволило мне снова дышать нормально.

А потом начались скверные сюрпризы.

Глава 2

Выяснилось, что мы не поймали монстра на раннем этапе, как они надеялись. Еще выяснилось, что процент выживаемости у маленьких смуглых девочек с лимфобластной лейкемией ниже, чем у детей других рас. Да еще и заболеваемость лейкемией у латиноамериканцев выше. Даже самые страшные болезни тоже – расисты гребаные. А знаете, что хуже всего? Замечательные врачи в больнице не могли нам объяснить, почему так. Да, между курандеро[2], который плюет ромом тебе в лицо, и доктором, который смотрит на тебя и не дает ответа, различие состоит в белом халате последнего и окружающем его запахе дезинфектантов.

Яд в венах Аниты не ограничивался проникновением в ее кровь. Еще он хотел знать, о чем она думает, проверять содержимое ее снов, а потому он атаковал ее спинномозговую жидкость. Leinvadiо́ lospensamientos. Semetiо́ ensussueños[3] и медленно убивал наши.

Самое странное во всем этом, настолько меня взбесившее, что я на какое-то время забыл о горести, было в том, что всю мою жизнь я владел одним даром. Когда приближается что-то дурное, у меня в желудке появляется холодок. Появляются слуховые галлюцинации – я слышу слова. Шепот. Вижу сны наяву. Что-то начинает гудеть вокруг меня и продолжается, пока я не обращу на это внимания. Если что-то такое случается со мной, то я готовлюсь, остаюсь настороже. И это происходит со мной с самого моего детства.

Моя наркоманка-мать всегда говорила, что надо мной летают ангелы. Я родился в плодном пузыре, и мать говорила, что это наделило меня способностью видеть по обе стороны занавеса. В темные тихие вечера, когда она вставала с дивана только для того, чтобы забежать в ванную, она останавливалась, смотрела на меня и сообщала, что слышит разговор ангелов, которые заливают мне в голову тайны грядущего. Она говорила, что я должен научиться слушать их. «Escucha a los angelitos, mijo»[4], – говорила она. Потом она брала свою наркоту из маленькой тумбочки близ дивана, готовила себе дозу и втыкала шприц, наполненный теплыми видениями, в свою искалеченную вену. Я думаю, она хотела, чтобы ангелы и с ней разговаривали. Насчет голосов она была не совсем права, но и не абсолютно неправа тоже. Со мной никто не говорил, но я знал кое-что, слышал кое-что. Иногда это случалось даже в отсутствие звука. Например, я проснулся как-то утром в жутковатой тишине и сразу же понял, что отсутствие второго дыхания в нашем жилом автоприцепе означает, что мама ушла. Мне даже не нужно было вставать, чтобы удостовериться. Слезы бежали по моему лицу, когда я еще не успел коснуться ногами пола. А еще я, сидя как-то за домашним заданием, подумал вдруг о моем друге Гекторе, а потом все звуки в мире прекратились на несколько секунд. Я понял, что его больше нет. На следующий день в школе нам сказали, что его отец сел за руль пьяным и просто намотал машину на фонарный столб – убил себя, жену, Гектора и его маленькую сестренку Мартиту.

Суть дела в том, что мой ангел ни разу меня не обманул, и у меня никогда не было ощущения, что вот-вот случится что-то ужасное. Ни снов, ни тревог, ни слов на ветру, ни шепота среди ночи, ни страха, ni una corazonada[5]. Некто или нечто, взявшее на себя труд сообщать мне о грядущих катастрофах, решило помалкивать о самых главных событиях в моей жизни. И на сей раз, как это ни горько, los cabrones ángeles decidieron quedarse callados[6]. Что касается Аниты, то ничто не предвещало ее болезни. Мелиса даже не подумала упомянуть, что педиатр заметила какую-то необычную опухоль во время ежегодного осмотра Аниты и назначила какой-то дополнительный анализ крови – «на всякий случай». Мелиса, вероятно, не хотела, чтобы я спрашивал, покроет ли наш дешевый полис эти расходы.

Через несколько недель после постановки ей диагноза наша Анита из комка бушующей энергии превратилась в худенькую птичку со сломанными крыльями. Я прижимал к себе ее крохотное тело и чувствовал, как внутри меня все моментально рушится. Ее пожирало невидимое чудовище, лакомилось ее невинностью, а я ничего не мог сделать.

И потому мы молились. Мы с Мелисой молились, сложив руки и скрежеща зубами. Мы молились, с такой силой сжимая четки в руках, что на наших ладонях часами после этого оставались полумесяцы. Мы молились, и брызги слюны слетали с наших губ, мы молились, и слезы текли из наших глаз. Мы молились и заключали сделки, давали обещания, сыпали угрозами. Мы молились, вкладывая в наши молитвы всю энергию, какая в нас оставалась. Мы просили Virgencita[7] спасти нашу детку. Мы просили вмешаться Бога. Мы просили ангелов протянуть нам руку. Мы просили святых помочь нам в этой борьбе. Все они молчали, и в их молчании обитала смерть.

Когда Мелиса начала зажигать странные свечи, привязывать освященные ленточки к больничной кровати Аниты и святой водой рисовать крестики на лбу нашей деточки, я не стал задавать ей вопросы и останавливать ее. Она пребывала в горести и отчаянии. Она была готова пробовать что угодно, чтобы святость осенила эту больничную палату. Она девять месяцев носила нашего ребенка, и я знал, что потерять дочку для нее все равно что лишиться сердца и легких. В хорошие дни я понимал ее и молился вместе с ней. В плохие – я садился за столик в кафетерии, пил скверный кофе, подумывал о том, чтобы поколотить докторов за то, что не делают своей работы, и мучился, размышляя о том, какой жалкой стала Мелиса, молящаяся о чуде, которое явно не благоволило к нашим мольбам.

Вы не знаете, что такое ужас, пока не проведете несколько часов в больнице, глядя на то, как у вас забирают дорогого вам человека, который забылся сейчас перед вами в тревожном сне. Вы не знаете, что такое отчаяние, пока вы не осознаете, насколько бесполезны все ваши молитвы. Я перестал есть и спать. Я превратился в жалкую копию того, кем был прежде, – небритое страшилище, полное ярости, боли и слез. Me llenе́ de odio y desesperaciо́n[8].

Прошло несколько недель жизни в нашей новой реальности, когда мне позвонила кадровик с работы. Я с ней никогда прежде не пересекался. Она сказала, что огорчилась, узнав про Аниту, а потом добавила, что, к ее сожалению, должна мне сообщить: они вынуждены со мной расстаться, потому что все мои дни отсутствия по болезни я уже выбрал, как выбрал уже и отгулы, отпуск и побил рекорд по отсутствию на рабочем месте. Я повесил трубку. У твоей дочери рак, но ты, хер моржовый, не приносишь прибыли, а потому мы тебя увольняем. Добро пожаловать в Американскую Мечту.

Мы уже начали получать медицинские счета.

– Каждый наш чих в больнице учитывается, они присылают нам счет, а теперь у нас и страховки нет, – сказала Мелиса. Ее голос был полон тихой ярости. Она похудела, ее скулы стали похожи на оружие, постоянно угрожающее миру.

– Как-нибудь добудем денег.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Как-нибудь добудем денег. Дело пойдет. Все будет окей. Я устала, Марио. Estoy tan cansada[9]. Каждый очередной день, проведенный Анитой в больнице, каждая новая процедура и сделанный анализ увеличивает наш долг. Того, что у нас есть, не хватает уже сейчас, что уж говорить о будущем. Денег всегда не хватает! Мы так долго из кожи вон лезли, но мы теперь более или менее там же, откуда начинали. А теперь наша детка…

Ее голос треснул, как стекло, упавшее на пол, в одно мгновение и резко. Я поднялся с дивана и обнял ее. Ничем другим помочь я был не в силах. Ее тело дрожало в моих объятиях. Болезнь Аниты стала новой реальностью, в которой мы пробуждались каждый день, но эта сцена была другой. Держать ее в объятиях уже казалось чем-то приевшимся, как нечто, что я делал слишком часто прежде и отчего был готов отказаться навсегда. Этот разговор ощущался как кошмар, который мы принесли из тех времен, когда еще не знали друг друга, а потом мы создали еще больший кошмар, соединив наши разные проблемы. Каждый раз, когда ломалась машина. Каждый раз, когда нужно было к зубному врачу. Каждый раз, когда накапливались счета и мы чувствовали, что почва уходит у нас из-под ног, все кончалось таким вот образом. Мне бы хотелось обнимать ее по другим причинам.

Мелиса посмотрела на меня. Ее карие глаза повлажнели, лицо раскраснелось, но все же оставалось красивым.

– И что мы будем делать?

– Придумаем…

Она оттолкнула меня. С силой. Я этого не ожидал.

– Не говори этого. Ты меня достал этими словами. Бог всегда забирает у тех, у кого нечего взять, и я устала от этого.

На следующий день Бог продолжил избивать нас. Сначала мы поговорили с доктором Флинн. Она сказала, что удивлена неэффективностью лечения. Она попросила одного из своих коллег – щекастого мужика с большими ушами и желтыми зубами – поговорить с нами.

– Какой-то очаровательный кейс, – сказал он. – Уровень выживаемости в таких случаях составляет девяносто восемь процентов, и этот небольшой процент смертности по большей части объясняется поздним диагностированием. В случае Аниты диагностирование произошло за пределами оптимального окна, но и не слишком далеко от него. Агрессивность ее лейкемии неестественная. Она воистину очаровательный кейс.

Что-то шевельнулось во мне, пока он говорил. Доктор продолжал гундосить, он говорил об Аните так, как мог бы кто-то говорить о ящерице с тремя головами. Потом он вытащил какие-то бумаги. Он пробежал по ним пальцем, а у меня вдруг возникло желание вырвать эти листочки из его мясистых рук и сунуть ему в глотку. Что угодно, лишь бы он только замолчал. Мелиса сжала мою руку. Она всегда чувствовала, если я начинал терять контроль над собой. Сжимая мою руку, она подавала мне знак: обрати внимание.

– Есть экспериментальная методика, которую я хочу попробовать. Мы получали превосходные результаты с моноклональными антителами на детях, на которых химия не действует так, как мы надеялись. Я не буду утомлять вас долгими объяснениями, но Анита могла бы стать частью этого клинического эксперимента. Речь идет об очень мощных искусственных антителах, которые могут прикрепляться к определенным протеинам в кровяных тельцах. Что…

– Простите, доктор Гаррисон, но кто оплачивает эти клинические эксперименты? – оборвала его Мелиса.

– Бо́льшую часть оплатит страховка. Но, конечно, после того как вы внесете авансовую сумму. – Он снова хихикнул. – И, конечно, вы все время должны быть на связи, потому что всегда есть какие-то расходы на дополнительные лекарства…

Мои руки оказались на шее доктора Гаррисона, хотя я даже еще не осознал, что вскочил со своего стула.

– Пошел ты к черту, к черту твои эксперименты, к черту страховку, к черту эту треклятую больницу!

Бумаги из его рук взлетели в воздух, а потом медленно осели на пол, как раненые птицы. На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание. Потом кроссовки прошуршали по полу, и я почувствовал руки Мелисы на своих плечах. Она говорила какие-то слова, но та штука, что сидела внутри меня, взяла надо мной верх.

Я хотел сделать больно человеку, который назвал мою деточку «очаровательный кейс», но Мелиса оттащила меня и извинилась, а когда доктор Флинн с испуганным лицом заглянула в кабинет, ее единственный видимый глаз широко раскрылся от ужаса.

* * *

– Это не ты, Марио, – сказала Мелиса, когда мы шли на парковку. – Мне нужен сейчас рядом со мной тот нежный мужчина, за которого я вышла замуж, а не… не знаю, как и назвать.

Мне было нечего ей ответить. Мы дошли до машины, сели.

Мелиса повернулась ко мне, сделала глубокий дрожащий вдох и крепче сжала мою руку.

– Agárrate de mi mano, que tengo miedo del future…[10]

Ее тихий голос наполнил салон машины. Это были слова из старой песни Исмаэла Серрано[11]. Темнота рассеялась.

– Посмотри на меня, Марио. – Я посмотрел на нее. – Мы преодолеем. Вот что мы сделаем. Оно у нас заработает. Мы достанем деньги.

Глава 3

Я зашел на несколько сайтов, отправил свои анкетные данные, но безрезультатно. Я уже привык к этому. Если в твоем имени слишком много гласных, то на работу тебе устроиться в десять раз труднее, чем если твое имя звучит так, словно упоминается в титрах голливудского кино.

Если же ты беден, мысль о том, где добыть деньги, так или иначе, постоянно занимает твой ум, но тут все иначе. Нам нужно было тысячу долларов в месяц, чтобы покрыть расходы на клинический эксперимент с Анитой, и это не включало стоимости страховки и постоянных поездок туда-сюда между нашим домом в Остине и Хьюстонским медицинским центром. Наконец, когда стало ясно, что в разговоре со мной не заинтересован даже «Макдоналдс», я позвонил Брайану.

Много лет назад мы работали вместе в страховом агентстве. Теперь Брайан был наркодилером и заядлым курильщиком метамфетамина. Мы не то чтобы были друзьями, просто обе наших души были застуканы за одной и той же бездушной левой работой, а потому мы чувствовали взаимное притяжение – поболтать о фильмах и местах, где хотели бы побывать, о знаменитостях, с которыми хотели бы переспать. После того как его выкинули из страхового агентства (предположительно за продажу пиратских копий фильмов из багажника машины в обеденное время), мы поддерживали связь, обменивались время от времени эсэмэсками.

Через год или около того после ухода Брайан попросил меня скопировать для него данные по кредитным карточкам страховой компании. Кто-то из его знакомых был готов купить такую вещицу. А пользоваться этой информацией будут вообще третьи лица. «Можешь не волноваться – никто не сможет определить, откуда ноги растут», – сказал он мне. Через меня проходили платежи по кредиткам по всей Латинской Америке, так что собрать эти сведения для меня не составило бы труда, к тому же нам и тогда были нужны деньги. Я быстро собрал информацию, но в последнюю минуту дал заднюю. Меня испугала перспектива быть пойманным, оставить Мелису и Аниту на произвол судьбы, пока я буду гнить в тюрьме. Брайан понял меня и сказал, что у него всегда в запасе есть подработки. «Не бери в голову, – сказал он. – Ты хороший парень. Если проклятая нищета начнет совсем душить, звони, окей? Помогу».

Мелиса была в хьюстонской больнице, куда нас перевели, когда я наконец решил поймать его на слове. К тому времени она по большей части проводила ночи в больнице. Поначалу мы с ней менялись, потому что оставаться на ночь мог только один родитель. Но потом вариант с отелем отпал, потому что мы и так были на мели. Я часто спал в машине. Каждые несколько дней кто-то из нас уезжал домой постирать белье и привезти то, что просила больница. В один из таких приездов домой я и позвонил Брайану. Медицинские счета стали неподъемными, страховка, за которую мы заплатили наличкой, вообще нас задушила. Брайан ответил на второй гудок.

– Сколько тебе надо?

– Столько… сколько смогу унести.

– Я могу дать тебе деньги. С этим проблем нет. Ты готов на что-нибудь?

Этот вопрос вызвал у меня беспокойство, но голос Брайана звучал обещающе. Я сказал «да». Без обмана. Эти гребаные медицинские счета стояли впереди всех остальных. Аренде, электричеству, страховке машины и телефонным счетам было насрать на то, что наша дочка борется со смертью.

Брайан появился несколько часов спустя. Он дергался, как сломанная игрушка, вытаскивая из кармана помятый обрывок бумаги с нацарапанным на нем адресом где-то на окраине Уэйко, на полпути между Остином и Далласом. Потом Брайан вручил мне оторванную фотографию крупного мужчины в плохо сидящем на нем синем костюме перед дверью бежевого цвета. Красный нос человека на фотографии говорил о пьянстве, бессонных ночах и высоком кровяном давлении. Брайан поднялся, крякнув, завел руку себе за спину. Рука вернулась с пистолетом.

– Тебе к нему, – сказал он, рассматривая что-то на пистолете. Его слова, казалось, игнорировали тот факт, что он в руках держит пистолет. – На вот, тебе это понадобится.

Брайан протянул мне оружие, бормоча что-то о предохранителе и о том, что оружие в конечном счете должно оказаться на дне какого-нибудь озера, а не остаться в моей машине. Я взял у него пистолет, повертел его в руках. Выглядел он, как пистолет из кино, но оказался тяжелее, чем я предполагал. На нем был написано: 9 ММ ЛЮГЕР. СМИТ энд ВЕССОН. Мои знания об оружии были ограниченны, но я знал, что эта штуковина может выплевывать смерть, а все остальное не имеет значения. Мы душили и колотили друг друга камнями и палками с тех пор, как цивилизовались и сошли с деревьев на землю. Пистолеты стали естественным следующим шагом. Есть что-то тревожное в том, как мы появляемся на свет, а потом проводим немалую часть жизни в попытках изобрести новые, более эффективные способы убивать других. Несмотря на все эти соображения, прохладный твердый металл у меня в руке улучшил мое настроение.

Брайан выхватил пистолет из моей руки, положил его на ладонь и показал предохранитель, о котором говорил. Показал, как им пользоваться.

– Двумя руками, – сказал он. – И не поворачивая набок, как идиоты в кино. И бога ради, не забывай про этот долбаный предохранитель.

Руки у него дрожали, но главное я понял. Когда его короткий урок закончился, Брайан сказал, чтобы я ехал по адресу, написанному на клочке бумаги. Когда приеду – увижу брошенный автофургон «Фольксваген».

– Приезжай попозже, – сказал он. – В рабочий день. Чувак этот выходит из офиса каждый вечер около семи или восьми. Он один из тех идиотов, которые считают, что будешь допоздна сидеть за работой – станешь миллионером. Он, значит, заходит пропустить рюмочку, а то и три. А еще трахнуть девочку. Этот толстяк любит сладкое и любит, чтобы они были молоденькие, но домой заявляется обычно до полуночи. Старается выглядеть нормальным и делает вид, будто что-то значит, понимаешь, да? Приезжай раньше его, припаркуйся в двух-трех кварталах. Оденься, будто прогуляться вышел. Ну, типа, будто ты хочешь избавиться от пары фунтов. Если ты никому не попадешься на глаза, спрячься за фургон перед его домом. Дождись, когда этот жопошник подойдет к двери, и прикончи его выстрелом в затылок. А потом уноси оттуда ноги побыстрее.

Легкость, с какой он проговорил все это, потрясла меня. Он говорил об убийстве. Он не упомянул о звуке выстрела. Ни слова не сказал о чересчур любопытных соседях. Его не беспокоило, что копы могут тут же оказаться на месте преступления с фонарями и оружием в руках. Он говорил об убийстве человека таким тоном, каким другие рассказывают, как они готовят свой любимый сэндвич.

– Значит, просто… застрелить его?

– Да, – сказал он. – Приехал. Ба-бах. Вернулся. Получил свои шесть штук. Как два пальца. Да – и не забудь избавиться от пистолета. Такая забывчивость может быть твоим единственным промахом, но она непременно вернется и укусит тебя за задницу.

Отвечал он с каким-то подобием улыбки на лице. За эту работу я получу шесть тысяч – гораздо больше, чем я зарабатывал за месяц в страховой фирме. Но еще важнее – я покрою расходы на лечение Аниты. Брайан посмотрел на меня и, положив правую руку мне на плечо, сказал:

– Он плохой парень. Ты окажешь миру услугу, чувак. Бля бу. Ты даже не представляешь, что этот урод делает, когда думает, что его никто не видит. Можешь мне поверить. Этот тип подонок, понимаешь? Ты оказываешь миру услугу.

Он привирал. Я знал, что Брайан использует меня и сам получит больше, чем обещает мне. Меня это не волновало. Мне нужны были деньги. Речь шла о жизни Аниты. Шесть штук – этого не хватало, чтобы вытащить нас из ямы. Они ничуть не уменьшат стопку писем с сердитыми требованиями и последними предупреждениями. Но если нужно было выбирать между Анитой и этим говнюком, то у меня выбора не было. Я сказал себе: если господь поражает болезнями маленьких ангелочков, вместо того чтобы их защищать, то нет ничего плохого в том, чтобы собраться с духом и прикончить тех, кто по-настоящему это заслужил. Однако гладко ничего не выходило. Убийство есть убийство. Мне казалось, что на меня натянули чужую кожу. Я даже не был уверен, так ли уж плох тот чувак, как о нем рассказал Брайан, или Брайан просто вешал мне лапшу на уши, чтобы я ухватился за это дело. Может быть, этот чувак задолжал не тому человеку. Может быть, он перебежал дорогу тому, у кого кишка была тонка самому с ним разобраться. Вероятностей было столько – не пересчитать, и все они переставали иметь значение в ту секунду, когда я нажимал на спусковой крючок. Пули не верят ни в возможность исправить ошибку, ни во второй шанс. Эта мысль прошествовала из моего мозга в мое сердце и оплела его, как ползучая лоза, покрытая шипами.

После ухода Брайана я включил компьютер. Мысль о нажатии спускового крючка в жилом районе была мне не по нутру. Был ли какой-нибудь способ изготовить глушитель в домашних условиях? Я видел глушители в кино, и звук, который они издавали, был похож на плевок, а не на выстрел.

Если пистолет воплощает в себе все, что не так с человечеством, то интернет – это гнойное зеркало, которое показывает нам, что случается, когда человечество совсем сбивается с пути.

Я быстро узнал несколько полезных вещей. Изготовление глушителя в домашних условиях не запрещено законом, впрочем, народ осведомленный предпочитал называть их подавителями. Я прочел сотни комментов, в которых советовалось использовать автомобильный масляный фильтр, или картошку, или подушку. Я сомневался, что хоть один из этих комментов в ладу с законом, у меня сложилось впечатление, что все сайты, рассказывающие, как сделать подавитель, принадлежали к той разновидности белых шовинистов, которые предпочитают использовать слово «патриот» вместо слова «расист». Одним из вариантов была покупка подавителя, но это требовало времени и оставляло след. Поскольку у меня не было никакого желания обучаться использованию подавителя, чтобы выжить, когда меньшинства возьмут власть в стране, я решил выключить компьютер и просто понадеяться на то, что у меня получится и без глушителя – застрелил и убежал.

Я принял душ, оделся, как для пробежки, и вышел из дома.

Мелиса позвонила, когда я как раз одевался. Судя по ее голосу, она выспалась и была чуть ли не счастлива, она хотела знать, не положил ли я парочку куриных грудок в мультиварку, чтобы привезти ей в Хьюстон, когда приеду через пару дней. Я знал, что успею решить дела с этим типом и привезти ей еду не из больничного кафетерия прежде, чем она успеет соскучиться по мне.

Спасибо моему телефону с навигатором – адрес я нашел легко. Голос робота неправильно произносил названия улиц, что навело меня на мысль об андроиде, который по совместительству еще и ангел смерти.

Несколько часов спустя я стоял за ржавым «Фольксвагеном» с занавесочками в цветочек. Сердце колотилось в мою грудь. Вокруг не было ни души. Я стоял за фургоном и целую минуту делал вид, что смотрю в телефон. Несколько уличных фонарей изрыгали желтоватый свет на щербатые дорожки и пучки травы здесь и там. В четырех домах от места, где я стоял, в траве лежали несколько игрушек. Их кричащая расцветка была, как пронзительные ноты в остальной мягкозвучной пригородной симфонии. Эти игрушки укололи мое сердце воспоминаниями, которые я держал под замком.

Будучи уверен, что меня никто не видит, я спрятался между фургоном и деревянным забором. Соседний двор весь зарос плющом и представлял собой хорошую ширму. Внезапно пистолет стал слишком тяжелым. Он тянул меня вниз, вызывал у меня желание раствориться в земле и исчезнуть.

Прошло тридцать минут. На улице стояла тишина. Я стоял, прячась между автобусом и забором, и это напомнило мне, как мы с Анитой играли в прятки. Дети вообще-то никогда не прячутся по-настоящему. Они считают, что становятся невидимками, если спрячут лицо или голову. Мы над этим смеемся. Находим такое поведение забавным. Ничего забавного в этом нет. Взрослые тоже ведут себя по-дурацки. Мы стоим на виду, но прячемся, потому что используем маски, скрываем от мира наши настоящие лица. Всякий раз, когда мы играли, мне даже не приходилось искать маленькие ножки Аниты за диваном или ее ручку, держащуюся за угол комода. Каждый раз, когда мы играли, ее выдавало хихиканье. «Где же она прячется?» – спрашивал я, отчего у нее начинался приступ смеха. Я даже не заметил, когда слезы потекли у меня из глаз. Она больше не играла. Больница изобиловала отличными местами, где можно было спрятаться. Но там мы в прятки никогда не играли. Пистолет перестал быть тяжелым. Я пришел сюда ради нее, и я за деньги сделаю то, что обещал. Да я тысячу человек убью, чтобы только вытащить моего ангелочка из этого долбаного места.

Прошло еще полчаса. Окружавшая меня темнота прилипала к моей коже с настойчивостью ребенка, задающего неудобный вопрос.

Наконец приехала машина, из нее вышел полный лысеющий человек с фотографии, хлопнул дверью и направился по щербатой дорожке к дому, он все время дышал как раненый боров. Я переместился к передку фургона, встал между решеткой радиатора и гаражной дверью, сосредоточился на моей цели, а все остальное выкинул из головы. Даже с расстояния в несколько футов я видел, что его зрачки расширены, вероятно, от той смеси наркотиков и алкоголя, которую он принял за вечер, и они напоминали две черных дыры на его уродливом лице. Человек, поднимаясь на крыльцо, поигрывал с ключами. Его похожие на культяпки пальцы были как бесполезные насекомые, которые не знали, куда им ползти. А еще они напомнили мне того ублюдка-доктора, который называл Аниту «очаровательный кейс».

Мне вдруг захотелось вырвать ключи из рук этого типа и вонзить эти зубчатые кромки в его смутно различимые глазницы. Мне хотелось убить его, причинить ему как можно больше боли, но я не мог объяснить причину этого желания. Он был плохим парнем, но я не знал, насколько плохим. Я не знал, заслуживает ли он смерти, но это не сдерживало меня, хотя и должно было бы. Может быть, он украл деньги у богатых говнюков вроде него. Может быть, он любил оттянуться по выходным и набрал долгов столько, что не мог вернуть. Я не знал его преступлений, но желание наказать его поедало меня. Никогда прежде не испытывал я таких сильных желаний. Это чувство напугало меня, но в то же время оно мне и понравилось.

Я вышел из-за фургона, когда человек наконец вставил ключ в скважину и повернул ручку. Я сделал четыре быстрых шага вперед, прижал ствол пистолета к затылку толстяка и нажал на спусковой крючок.

Ночь взорвалась у меня в ушах.

* * *

Голова человека бешено дернулась вперед, кровь, мозги хлынули на дверь. Все его тело наклонилось вперед и осело под невероятным углом, его лицо – или то, что осталось от него, – оседая, оставляло на двери кровавый след. В темноте мне толком не было видно, что пуля сделала с его затылком, но я не сомневался – моя работа здесь была закончена. Ему уже не встать. И меня это ничуть не огорчало. Я чувствовал себя хорошо. Да, я был немного испуган и не мог дышать, но при этом ощущал приток энергии в моих жилах. Тело на земле с вытекающими остатками мозга было телом дурного человека. Он заслужил то, что получил. Он, как и все остальные, был виновен в болезни Аниты.

Эти обоснования казались мне вполне убедительными, но они не объясняли или не извиняли то чувство радости, которое расцветало в моей груди и угрожало растянуть мои губы в улыбке.

Что-то, увиденное краем глаза, привлекло мое внимание, и я перевел взгляд вниз. Лужицы красной жидкости покрывали лицо убитого, но под его кожей происходило какое-то движение. Словно комок шевелящихся личинок проник внутрь и искривлял плоские поверхности его лица. Черви соскользнули по складкам его шеи, а за этим последовал густой чавкающий звук.

Словно кто-то с удовольствием поедал плоть этого человека, но изнутри, из-под кожи. Что бы это ни было, я не собирался тут задерживаться, чтобы узнать. Пока я бежал, пистолетный выстрел превратился в призрака, хватавшего меня зубами за пятки. И только когда я подбежал к моей машине и попытался вытащить ключи из кармана, я понял, что пистолет все еще в моей руке. Черт! Я открыл дверь, бросил пистолет на пассажирское сиденье и завел машину. За считаные секунды я промчался до конца улицы.

Я уже собирался проскочить перекресток, когда какая-то женщина решила в это же время пересечь улицу. На ней было грязное платье из белой ткани, длинные волосы, ниспадая, закрывали ее лицо. Она повернулась ко мне, и я увидел тощее лицо и черные дыры там, где должны были находиться глаза. La Huesuda[12]. Смерть пришла за мной.

Она вроде бы собиралась заговорить, но мне не требовались никакие послания с той стороны – ведь они бросили меня, когда я так в них нуждался.

Я моргнул и увидел ее глаза. Дыры оказались игрой света, тени принялись играть с моим страхом, когда она, тощая женщина – может быть, бездомная, – шла по улице в свете фонарей. Сердце мое не замедлилось, но страх меня немного отпустил. Но я все равно оставался настороже, мои глаза прочесывали дорогу и тротуар впереди. Возможно, меня ожидало послание.

Эти сны наяву всю жизнь подстерегали меня. Я долго считал, что это происходит со всеми. Что имели в виду люди, которые говорили, что видят сны наяву? Моя вторая подружка, молоденькая пуэрториканка по имени Катя, которая только-только приехала в Хьюстон и презирала всех в нашей школе, сказала мне, что это не так. Эта тема возникла в нашем разговоре, когда она сказала мне, что знает, где люди погибали в дорожных происшествиях, потому что она видела трупы, хотя их уже увезли. Ей приходилось каждый день ходить в школу и видеть недалеко от двери обезглавленное тело ребенка. Я спросил у нее, не являются ли эти трупы частью ее снов наяву. Она не поняла моего вопроса.

Вспомнив о Кате, я неизбежно подумал о Мелисе и Аните. Эти сны или видения обычно приходили накануне плохих событий, а если речь шла о настоящих катастрофах, то такие сны просто сообщали об уже случившемся. У меня сейчас не было времени беспокоиться об этих видениях или о чем-то таком, к тому же мне нужно было спешить в больницу, где меня ждали мои девочки. Я поехал дальше.

* * *

Обычные люди и представить себе не могут, что пойдут на преступление, не говоря уже об убийстве. Люди, которые мертвы внутри, устроены по-другому. Una vez miras a los ojos vacíos de La Huesuda, todo cambia. La muerte recluta soldados sin anunciarse porque su poder es innegable[13]. Кроме денег, Брайан показал мне той ночью способ заставить мир платить за то, что он сделал с mi angelito[14]. Я винил в этом всех, а теперь мог хотя бы частично, но отомстить им. Да, и месть пришлась мне по сердцу. Насилие и стрельба, странный бальзам, который улучшал мне настроение. Угроза смерти разрушила мою жизнь, а в смерти я надеялся снова найти что-то похожее.

Я ехал в Остин, когда зазвонил мой телефон. Звонила Мелиса. Я слышал только крики и плач. Я прекрасно понял ее.

Я уронил телефон и инстинктивно оглянулся. Заднее сиденье смотрело на меня, его пустота атаковала, мой мир то обретал четкость, то ее терял. Мои легкие отказывались расширяться. Из моего горла вырвался какой-то звук, словно извещавший о конце света. Приборный щиток передо мной превратился во влажную, дрожащую неразбериху.

Глава 4

Сегодня Анита еще была, а на следующий день она ушла.

Ушла.

Ушла, несмотря на все наши молитвы. Ушла без всякой жалости. Ушла, когда я выпускал пулю в голову человека, чье зло выползло из него комком червей, когда я его убил.

«Ушла» – таким было единственное слово, какое я мог использовать. Все другие слова терзали мою душу своей подразумеваемой окончательностью. «Ушла» же только обозначает отсутствие и возможность возвращения.

В дни после смерти Аниты мы с Мелисой обнимали друг друга и оставляли следы слез с соплями на плечах друг друга, но растущими метастазами внутри нас были чувства вины и злости. Мы ненавидели докторов и медсестер, мы ненавидели того типа, который отпускал нам кофе в больничном кафетерии, потому что он позволял себе улыбаться. Мы ненавидели себя. La muerte de Anita matо́ a Dios en mis ojos[15]. Смерть Аниты убила мою семью.

Огромное и неожиданное небытие прекрасной души, которая, казалось, будет жить вечно, было целой вселенной, y era un universo eternamente negro, triste, y frío. Melisa y yo morimos en vida[16], и это худшая разновидность смерти. Она убила наше желание жить и в то же время лишила нас силы покончить с собой.

Нам некого было винить, а потому мы винили всех, любого, el maldito universo, el cielo, la tierra, y el mismísimo infierno[17]. Мы винили ее игрушки и загрязнение окружающей среды. Мы винили наши сотовые телефоны, и ее таблетки, и эту сраную микроволновку. Мы винили бога и пищу, которой кормили ее, одежду, которую она носила. Мы винили докторов и приборы, которыми они пользовались, чтобы заглянуть внутрь нее, и химиотерапию, и химические вещества, которыми накачивали ее хрупкое тело. Мы винили ее ленивого, пьющего ангела-хранителя, который уснул за рулем и стал причиной чудовищной, необратимой аварии. И самое главное, мы винили друг друга, и это наполняло нас ненавистью, сила которой не уступала силе той любви, которую мы испытывали к нашей мертвой дочери. Мы винили себя, и боль вкупе с чувством вины, сочившаяся из нашей раны, часами держала нас в кровати, мы лежали, смотрели в потолок, а тени ползли вверх, потом в меняющемся свете начинали соскальзывать вниз по стенам.

Ningún matrimonio sobrevive eso[18]. Никто не должен быть свидетелем смерти ангела.

* * *

Пять недель спустя после того, как я бросил белые цветы на крохотный гроб Аниты и испортил мой единственный костюм, потому что не устоял на ногах, когда ее останки опустили в темную землю, я поднял руку на Мелису.

Мы были в кухне. Она схватила стакан с водой рядом со мной, пока я мыл тарелки. Она сказала, что под раковиной лужа. Опять барахлил измельчитель отходов. Грязная вода капала на все, что мы там держали. Она сказала, что запах гниющей пищи и грязной воды действует ей на нервы, наводит на мысли о мертвечине. Я ей сказал, что обращусь к управляющему.

– Ни к кому ты не обратишься, – сказала она. – Ты всегда говоришь, что сделаешь то, сё, но через минуту забываешь о своем обещании. Ты всегда жил в выдуманном мире. Pinche despistado[19]. От тебя пользы как от козла молока. Я сама схожу к управляющему.

Обреченность в ее голосе жалила. Она не вскрикнула. Она не вскинула агрессивно руки, как делала это, когда мы спорили. Она не стала ругаться, брызгая слюной, как делала это, если я портачил по-крупному, неприкрытая ненависть отскакивала от ее маленьких белых зубов. Слова приходили из замерзшей пустоши, где оставались лишь руины любви в виде окаменелостей под пятнадцатью футами вечной мерзлоты. Я слышал их и видел прячущихся за ними монстров. Я посмотрел ей в глаза и увидел две небольшие лужицы пустоты там, где прежде свет освещал ее зрачки. Мелиса была сломлена и, как и я, представляла собой вместилище ненависти. Ее горечь хлестала меня по спине, словно кнут, оставляя на мне кровавые разрывы плоти. Se me clavaron sus palabras como un millо́n de diminutos cuchillos[20].

Ее мрак, ее тяжесть были настолько близки, что я не мог дышать.

– Как от козла молока, – эти слова повисли на миг в воздухе. Ей нужно было пройти мимо меня, чтобы вернуться в общую комнату, поэтому она подошла ко мне ближе. Потом остановилась. Я чувствовал ее тело у себя за спиной, ее тепло так близко к моей коже.

– Как от козла молока. – Она была слишком близко. Слова прозвучали слишком резко и таким тоном – мне словно нож в спину вонзили.

Злость вспыхнула у меня в груди. Я хотел, чтобы она отодвинулась от меня, а потому пожал плечами, давая ей понять, что она зашла в мое личное пространство. Но она стояла слишком близко. И была довольно невысокой. Мой локоть ударил ей по носу. Руки ее взлетели в воздух. Стакан вылетел у нее из рук, когда она отпрянула шага на два, ударился об пол и разбился. Мелиса отступила на два шага, и ее нога ударилась обо что-то. Она хотела было схватиться за лицо, но ее руки снова дернулись – одна подскочила вверх, другая ушла назад. Мелиса ударилась задницей о дешевый обеденный столик, и ее инерции хватило, чтобы она рухнула на него спиной. Звук бьющегося стекла был звуком тысячи кошмаров.

Мелиса, сидя на полу с разбитым до крови носом, окруженная битым стеклом, подняла на меня глаза. Ее губы дрожали, руки тряслись, но ее глаза смотрели таким тяжелым взглядом, что начисто сокрушили меня. Одним взглядом она обрушила на меня все свои унции ненависти, все аргументы, все обвинения. Взволнованное извинение, подбиравшееся к моему горлу, остановилось на полпути и умерло, превратилось в комок, а не в слова.

Я ударил мою жену и мать моей мертвой дочери локтем в лицо.

Я пытался оттолкнуть любовь моей жизни, как отталкивают мужчину, который пытается тебя обокрасть.

Я не хотел, чтобы она была рядом со мной, потому что она была причиной моей боли, а ее слова обжигали. Проку от меня было гораздо больше, чем молока от козла. Я не был виноват ни в чем из случившегося. Это ее дефектные гены убили мою дочь. Я прочитал десятки статей, в которых говорилось, что точная причина большинства случаев детской лейкемии неизвестна, но меня на мякине не проведешь, я умею видеть, что там, за занавесом, верно? Она была виновата. Она не уделяла дочери своего гребаного внимания, а потому диагноз ей поставили, когда было слишком поздно. Мелиса верила в Бога, но, может, недостаточно верила, а потому ей было отказано в чуде. Она сама захотела иметь ребенка, а потому все, что за этим последовало, – ее вина.

Мелиса встала, ее покачивало, левой рукой она сжимала кровоточащий нос. Она выпрямилась, как сломавшаяся машина, посмотрела на кровь на своей руке. Потом снова посмотрела на меня. В белках ее глаз было слишком много красного, слишком много месяцев отчаяния было прорисовано капиллярами.

Женщины – фундамент. Меняется только то, для чего или для кого они служат опорой. Убери из этой системы женщину, и у тебя останутся только пространства между прочими элементами и горами обломков. Когда Мелиса подняла вторую свою руку и увидела кровь из раны, причиной которой стал удар о стол, ноги у нее подкосились, и она стала медленно возвращаться на пол, стараясь не попасть на осколки стекла. Я чувствовал, как ее миниатюрное тело тащит за собой вниз весь мир. Она застыла в сидячем положении, обхватив себя руками, словно щитом, хотя и знала, мне не понадобится особых усилий, чтобы выкрутить их из суставов. Ярость во мне была приводной пружиной, готовой сорваться.

Часть меня требовала, чтобы я немедленно подошел к ней, опустился на колени, поднял ее и попросил прощения, объяснил, что это произошло случайно, вернулся назад во времени и ликвидировал ущерб. Но другая часть, та часть, которая чувствовала себя более сильной и более важной, хотела оставить ее на месте, выбросить этого человека, который был связан с нашим мертвым ангелочком такими же прочными узами, как и я, из моей жизни, оставить ее истекать тут кровью в одиночестве. Я не мог иметь дела с Мелисой или с самим собой, а потому оставил жену на полу, а сам заперся в ванной.

Я принял горячий душ, который длился так долго, что ладони у меня покрылись морщинами, превратились в бледных иноземных пауков в конце моих рук. Вода жалила мне лицо и в конечном счете стала холодной. Мне было все равно. Реальность существовала по другую сторону двери, которую я не хотел открывать. Закрыв воду, я бросил полотенце на плиточный пол и лег на него.

В какой-то момент Мелиса встала. Ее тихие шаги были как сердитая барабанная дробь по полу, возвещавшие о возможности взрыва. Но взрыва не последовало. В конечном счете я тихонько вышел из ванной. Я представил себе, что Мелиса бросается на меня – зубы оскалены, ногти готовы содрать с меня полоски моей кожи в наказание за то, что я сделал с ней. Я увидел, как она прошла в комнату с большим осколком стекла со стола в руке.

Но Мелиса заперлась в комнате Аниты. На полу остались капельки крови, ведущие к ее двери, на ручке – красный мазок. Я подошел к двери, услышал ее всхлипы с другой стороны. Она провела там несколько часов. А я уснул на диване, включив телевизор – показывали старый фильм о космическом корабле, который вернулся из ада.

На следующий день, когда я проснулся, Мелисы не было. На кухонном столе рядом с остатками пищи я нашел записку. Она уезжала к родителям в Орландо. «Меня не ищи, – написала она в последней строке. – То, что привязывало нас друг к другу, теперь еда для червей».

Глава 5

Десять дней спустя после того, как я ударил Мелису локтем в лицо, отчего она рухнула на наш стол, я нашел в почтовом ящике бумаги на развод. Я их подписал и на следующий день положил в почтовый ящик. Денег, какие были у меня, хватило бы недели на две-три, но это все. А счета продолжали приходить. При мысли о том, что на работе нужно взаимодействовать с другими людьми, у меня мурашки бежали по коже.

Я каждый день часами бесцельно бродил по дому. В воздухе постоянно стояло какое-то жужжание, как звук помех на соседском телевизоре. Оно продолжалось три дня, сводя меня с ума и одновременно превращаясь в фоновый звук, как гудение холодильника. Чтобы не слышать этого жужжания, я заходил в комнату Аниты и садился на краешек кровати, которая еще хранила запах бесслезного шампуня – нужно было только наклониться к подушке.

Иногда я, выплакавшись, засыпал на полу в ее комнате. Случались дни, когда у меня сна не было ни в одном глазу, а от бессонницы появлялась тошнота. В те дни, когда бессонница меня не донимала, сны об Аните врывались в мое бытие. Я снова держал ее на руках. Снова щекотал. Jugamos con sus muñecas otra vez[21]. Ее голос, ее смех, ее энергия – они повсюду. Каждый раз, когда она приходила в мои сны, я просыпался в слезах и плакал, пока не засыпал от усталости.

* * *

В один из дней, приблизительно через неделю после ухода Мелисы, я услышал топоток маленьких ножек у ее комнаты. Я затаил дыхание, выходя в коридор, чтобы посмотреть. Коридор был пуст. Комнаты были пусты. Крохотных ножек в доме не было. Звук раздавался только в моей голове.

Я стоял там, прислушивался, надеялся. Ничего. Спустя какое-то время мои мысли унеслись неизвестно куда, и я решил, что мне нужно подышать свежим воздухом. Я даже не мог вспомнить, когда в последний раз выходил из дома, но стоило мне выйти на крыльцо, как меня ужаснуло ветхое состояние домов вокруг меня. Я никогда не жил в богатых районах, и этот район был ничуть не лучше тех, в которых я жил прежде, вот только грязи на стенах, отшелушившейся краски и ржавых балконов было меньше. Траву уже давно никто не косил. На улице стоял хлам в виде машин со спущенными покрышками, выгоревшими кузовами. Вдали шла девочка, вроде бы прихрамывала.

Девочка шла прямо на меня. Я стоял и не двигался. На ней была грязная многоцветная рубашка с изображением мультяшных зверушек с большими головами. Они все плакали. Потом я обратил внимание на лицо девочки. На голове у нее была какая-то рана, из которой сочилась кровь. Темно-красная струйка стекала по левой стороне ее лица на плечо, на руку. Она вдруг резко остановилась и улыбнулась мне. У нее был выкрошенный зуб в том же месте, что и у Аниты.

Сердце у меня екнуло, но я сделал шаг ей навстречу – узнать, чем я могу ей помочь, но ударился о стену. Улица заместилась коридором.

У меня съезжала крыша. Я ведь так и не вышел из дома на улицу.

В ту ночь я не мог уснуть.

Я думал о моей матери – она умерла на диване или провела этот день в кровати, время от времени бормотала что-то неразборчивое – обрывок разговора, происходившего в химическом сне, наполнявшем ее вены. Может быть, те ангелы, которых видела она, стали бы реальностью, если бы я начинил свои вены гарриком. Может быть, героин помог бы мне снова увидеть Аниту. Может быть, правильная комбинация наркотиков растворит мир в ничто.

* * *

На следующий день пришел Брайан. Он был на похоронах Аниты – единственный из моих друзей, кто пришел. На кладбище он стоял у своей машины и не проронил ни одного слова, но для меня его появление значило много. Я ему позвонил и сказал, что хочу попробовать наркоту. Он появился у меня часа через два. Мы вместе покурили метамфетамин. Запах был как от горящего пластика, и у меня возникло ощущение, будто кто-то изнутри моего черепа удаляет у меня зубные корни. Но это мучительное чувство исчезло на какое-то время, и я почувствовал странное возбуждение, и тогда мы покурили еще.

Прошло десять часов. Брайан говорил о кино и бизнесе. Он ругал правительство и хвалил страны с бесплатным здравоохранением. Говорил о какой-то бабушке, которая была вторым стрелком, когда убили Кеннеди. Я слушал и чувствовал, как электрические разряды пробегают по моим ногам. Понятие «сон» исчезло из моей головы. Мы продолжали сидеть, разговаривали, смотрели кино и курили еще. Мне хотелось выбежать на улицу и помахать кулаками. Потом я отправился отлить и прошел мимо комнаты Аниты.

Я увидел ее стираное белье – он все еще лежало сложенное в корзине. Сверху лежал ее любимый белый сарафанчик с маленькими голубыми точками и китами. Я взял сарафан, провел пальцами по вышивке. На подоле оказалась выбившаяся ниточка – у Мелисы не дошли руки подшить ее. Я попытался порвать ниточку, но только еще больше вытащил ее. Рыдание перехватило мое горло, у меня возникло желание взять нож и вонзить его себе в живот. Но я вернулся в гостиную и сказал Брайану, что мне не нравится, как я себя чувствую. Он посмеялся надо мной. Со щербатой улыбкой и тонкими зелеными прожилками его воспаленных глаз он напоминал труп.

Я не хотел превратиться в него. Я был уверен – он видит отвращение в моих глазах. Может быть, поэтому он перед уходом сел рядом со мной и сказал, что пытается завязать. У него скоро должен был появиться ребенок. Его подруга Стефани, которой каким-то образом удалось завязать, живя с ним, была на восьмом месяце. Он сказал, что и представить не может моей боли, и больше ни словом не обмолвился про Аниту. В его глазах стояли слезы. Не знаю, почему он плакал, то ли по mi angelito muerto[22], то ли плакал из сочувствия ко мне, считая, что мне уже никогда не испытать радости от рождения собственного чада. Потом он встал и дал мне еще одну фотографию с адресом и новый пистолет.

– Подумал, может, тебя это заинтересует, – сказал он. – Но это вовсе не обязательно. Решай сам.

После его ухода я еще долго оставался в заведенном состоянии. Я посмотрел на книги за телевизором и выбрал одну. Кормак Маккарти[23]. Его книга вынесла мне мозги. Я прочел ее в один присест. Но стоило мне перевернуть последнюю страницу, как я начисто забыл прочитанное. Это обеспокоило меня. Я открыл книгу на случайной странице и прочел строку из нее: «Тебе придется найти себе либо какой-нибудь другой образ жизни, либо другое место в мире, где ты будешь жить»[24]. Я закрыл книгу и положил ее на полку.

После того как я убил первого, я чуть ли не хотел, чтобы кто-то нашел меня. Я ждал стука в дверь, а следом за этим поездки в заднем отсеке полицейской машины в наручниках, сжимающих мои запястья и напоминающих мне о том, как мы все чувствительны к боли. Прошла неделя. События этой ночи проигрывались в моей голове, как кино. Как я прятался за фургоном. Как прозвучал выстрел, расколовший ночь пополам. Кровь, стекающая по двери. Черви, копошащиеся под кожей. Возвращаясь в Остин той ночью, я заставлял себя ехать с нормальной скоростью, хотя часть меня хотела сбить перила моста Конгресса и покончить со всем. Но я вместо этого выбросил пистолет в окно, проезжая озеро Леди-Берд, и остановился только у больницы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Моей семье посвящается (исп.).

Вернуться

2

Знахарь, шаман (исп.).

Вернуться

3

Вторгался в ее мысли. Проникал в ее сны (исп.).

Вернуться

4

Слушай ангелочков, сынок (исп.).

Вернуться

5

Никаких предчувствий (исп.).

Вернуться

6

Эти ублюдочные ангелочки решили помалкивать (исп.).

Вернуться

7

Дева Мария (исп.).

Вернуться

8

Я был полон ненависти и отчаяния (исп.).

Вернуться

9

Я так устала (исп.).

Вернуться

10

Возьми меня за руку, я боюсь будущего (исп.).

Вернуться

11

Исмаэл Серрано (1974) – испанский певец, сочинитель и гитарист, популярный в Латинской Америке, известен своими политическими стихами.

Вернуться

12

Костлявая (исп.).

Вернуться

13

Как только вы посмотрите в пустые глаза Костлявой, все изменится. Смерть вербует солдат без предупреждения, потому что ее сила неоспорима (исп.).

Вернуться

14

Моим ангелочком (исп.).

Вернуться

15

Смерть Аниты убила Бога в моих глазах (исп.).

Вернуться

16

…и вселенная эта была вечно черной, печальной и холодной. Мы с Мелисой мертвы, хотя и продолжаем жить (исп.).

Вернуться

17

…эту проклятую вселенную, небо, землю и сам ад (исп.).

Вернуться

18

Ни один брак не в силах вынести это (исп.).

Вернуться

19

Здесь: У тебя один ветер в голове (исп.).

Вернуться

20

Ее слова вонзились в меня миллионом крошечных ножей (исп.).

Вернуться

21

Мы снова играли с ней в куклы (исп.).

Вернуться

22

Моему умершему ангелочку (исп.).

Вернуться

23

Кормак Маккарти (1933–2023) – американский писатель, автор ряда романов, пьес и киносценариев. Лауреат Пулитцеровской и ряда других престижных премий.

Вернуться

24

Цитата из романа Кормака «Дитя господне» (Child of God).

Вернуться