Кристина Той
В этих гнилых стенах

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© LINK, иллюстрация на обложку

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Плейлист

Disciple – Worth The Pain

Birdy – Deep End

Fall Out Boy – Centuries

Jonah Kagen – Broken

Evanescence – My Heart Is Broken

Draconian – Night Visitor

Dead by April – Promise Me

Within Temptation – Endless War

In Fear And Faith – Soul Survivor

Skillet – Anchor

Motionless In White – Legacy

Welshly Arms – Legendary

Scorpions – Send Me An Angel

Polnalyubvi – Кометы

Bullet For My Valentine – Waking The Demon

We Are The Fallen – Bury Me Alive

Benjamin Ian Cocks – So Cold, Pt. 2

Five Finger Death Punch – Wrong Side of Heaven

Ashes Remain – On My Own

Обе-Рек – Крошево времени

ДМЦ – Хоть иногда

Пролог

– Аня, прости меня, пожалуйста. Прости. – Он ослабил объятия и нежно провел ладонью по ее щеке. – Прошу, дай мне все объяснить. Просто присядь и послушай, как долго я искал тебя, Аня…

Девушка сначала застыла от удивления, ошеломленная его реакцией, а затем крепко обняла в ответ, и парень, решив, что это хороший знак, прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Так спокойно ему не было очень давно… Если вообще было. Все это время мысли о ней лежали не просто камнем, а целой скалой на его израненном сердце.

Но в следующее мгновение Дюка охватил ужас – чья‐то рука прижала к его лицу тряпицу, от которой исходил терпко-сладкий запах. Нападение было столь неожиданным, что его попытки сопротивляться ни к чему не привели, и, когда разум Дюка затуманился, а в глазах потемнело, сильный удар по голове отправил его в небытие.

– Дюк… Дюк, очнись! Ты слышишь меня, Дюк? – знакомый девичий голос, наполненный бесконечной печалью, был едва различим среди проносящихся мимо звезд и галактик. Ее лицо медленно проступало размытыми линиями среди сияния, постепенно отдаляясь от него. Она протянула руки ему навстречу, уплывая за горизонт.

Резкая боль вырвала Дюка из мира грез. Голова раскалывалась, свет неприятно ударил в едва приоткрытые глаза. Мир кружился в безумном вихре, предметы прыгали из стороны в сторону. Мысли путались. Были только какие‐то обрывки. Почувствовав на губах солоноватый привкус крови, Дюк тряхнул головой, пытаясь сфокусировать взгляд на маячившей перед ним фигуре. Второй удар отозвался болью во всем теле. Еще один, и, сопровождая тихим стоном все движения, парень с трудом, но пришел в себя. Попытка дотянуться до ссадины не увенчалась успехом. Руки в локтях были туго стянуты и связаны веревкой позади спинки стула, неприятно ныла рука под гипсом.

Дуло пистолета перед глазами не вызвало чувства страха, однако Дюк очень удивился, разглядев, что держат этот пистолет тонкие руки Ани. Ее волосы были небрежно заброшены за спину, брови нахмурены, губы плотно сжаты, а суровый настороженный взгляд внимательно изучал лицо парня. Это почему‐то выглядело настолько мило, что он невольно расплылся в улыбке.

– Чего радуешься? – строгий голос девушки отдавал неприязнью и… сочувствием?

– У тебя руки дрожат, – нежно ответил он.

– А ты предатель! – Незнакомый женский голос раздался откуда‐то сбоку, и только сейчас Дюк заметил неподвижную фигуру, укутанную в темно-зеленый плащ, который делал ее почти неразличимой на фоне стены. Не дожидаясь ответа, таинственная спутница Ани медленно сняла капюшон, и улыбка покинула лицо пленника.

Перед ним стояла невысокая молодая девушка. Белоснежные волосы в хвосте, аккуратные небольшие уши, яркие пухлые губы – все в ее образе было органично. И она хорошо знала, как подчеркнуть данную природой красоту. Сильнее всего Дюка ошеломили ее большие, даже огромные, фиалковые глаза. Переведя взгляд на шею незнакомки и заметив выглядывающие из-под воротника плаща края отверстий, парень даже перестал дышать:

– Еще один сверх… Но… кожа…

Девушка продолжала пристально глядеть на него, скрестив руки на груди.

– Генетический сбой, – уточнила она после некоторого молчания. Ее голос был холоден, однако в нем проступила нотка заинтересованности. – Не слышал о таком?

– Нет, – отозвался пленник, продолжая рассматривать ее с нескрываемым любопытством. Спохватившись, что с вытаращенными глазами и приоткрытым ртом выглядит со стороны, наверное, не очень мужественно, он постарался принять более безучастный вид. Игнорируя все тот же пистолет перед собой, Дюк огляделся. Помещение было странной округлой формы, с покатыми стенами. У одного края – закрытая, уходящая дымоходом вниз самодельная печь, такая же, какую он видел ранее у Роя, и зашторенное куском непонятной тряпки окно, с другой стороны – маленький деревянный стол у стены, две старые пустые полки над ним и металлическая дверь. И в центре – стул, на котором он сидел.

– Где мы? – спросил парень, переведя взгляд на Аню. Девушка промолчала, надменно вскинув голову. «Понятно, тайна», – усмехнулся он и, убедившись, что ответа не получит, предположил, что находится в цилиндрическом вагончике товарного поезда. Разглядев в прорезь штор поверхность земли, слегка присыпанную ветвями, и вспомнив знакомство с руинными мутантами, Дюк догадался, что вагон находится под землей.

– Это правда? Ты предатель? – почти шепотом спросила Аня, и Дюк уловил в ее голосе нотки сожаления и грусти.

– Нет, детка, нет. Я знаю, что меня искали. Скорее всего, из-за того, что считали преступником.

– Преступником? – Девушка замерла. – Тогда, выходит, убегая от наказания под куполом, ты обрек нас всех на гибель? – с иронией усмехнулась она.

– Нет. Позволь я расскажу…

Глава 1

Меня любила госпожа Фортуна,

но часто целовала Смерть…

– Нет… Ну, у зайца и у кролика разная посадка лап. Посмотри, – недовольно нахмурив брови, произнес отец.

– Это заяц? – Я потешался.

– Ты безнадежен, – закатил он глаза.

– Он давно все понял, – нежный мамин голос отвлек нас от чтения книги. – Хватит развлечений на сегодня. Ужин остынет. – Она мило улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки. Протянув ко мне руки, мама хотела подхватить меня… но голова с ее плеч слетела, оставляя передо мной истекающее кровью тело. Как в день их казни.

Я проснулся в холодном поту. Открыв глаза, привстал на локтях, быстро огляделся и судорожно вздохнул. Снова кошмар.

Вокруг стояло множество маленьких деревянных кроватей, на которых мирно спали другие дети. Первые лучи рассвета едва пробивались через зашторенные окна, подсвечивая белые стены, двери поскрипывали от легкого сквозняка, а за ними уже слышались шаги. Я провел рукой по шее и, нащупав массивный шрам, закрыл глаза, вновь падая на подушку.

По утрам я пытался вспомнить что‐нибудь хорошее из детства. Я делал это каждый день, просыпаясь от кошмаров раньше всех и лежа неподвижно, пока нас не начинали будить. Думал – если я буду каждый день вспоминать лица родителей, то никогда не забуду их. Папины вечно не стриженые рыжие волосы, постоянно лохматые то от его пальцев, которые он запускал туда во время долгих раздумий, то от маминых забав. Его полные любви ко мне зеленые глаза, его широкую улыбку. Он всегда мог отложить любое дело, чтобы поиграть со мной и с моими друзьями в мяч, рассказать мне что‐то новое и интересное, порассуждать о взрослом взгляде на жизнь.

Нашей традицией было чтение книг по вечерам. Энциклопедии о животных, растениях, космосе… Больше всего я любил скандинавские мифы. Отец умел читать их так захватывающе, что у меня перед глазами проносились валькирии, забирающие павших воинов и возносящие их в Вальхаллу…

А утром меня будили нежные и теплые мамины руки. Она осторожно касалась моей щеки своими тонкими пальцами, а затем начинала целовать меня – и не переставала, пока я не начинал смеяться. Мы вместе чистили зубы, умывались, завтракали. Это было главное правило: даже папе нельзя было уходить на работу, пока не съест тарелку каши, вкуснейший омлет или пару блинов. После мы провожали его, а вечером встречали. Разве тогда можно было о чем‐то беспокоиться?

* * *

– Подъем! Доброе утро! – послышался знакомый милый голос Ляли, а секунду спустя вошла и она сама, сопровождая свое появление раздражающим скрипом открывающихся дверей. – Малыши-и-и, завтракать!

Девушка в белом летнем платье ходила между кроватями и касалась своими холодными ладонями тех, кто еще не проснулся. Дойдя до окна, раздвинула шторы, впуская в комнату солнечный свет. Становились видны большие трещины под белым деревянным подоконником. Они появились во время взрыва, так и застыв безобразными шрамами на всем здании. И каждое утро их вид омрачал радость нового дня.

Ляля, самая молодая из воспитательниц, была одной из самых добрых и ласковых. Возможно, потому что всего несколько лет назад она сама выпустилась из этого детдома. И после недолгих попыток отыскать хоть кого‐то из своих родственников вернулась назад. Каштановые густые волосы прямыми прядями ложились на ее плечи, длинный нос приподнимал свои крылья, когда она улыбалась, а густые ресницы красиво взлетали каждый раз, когда она широко открывала карие глаза. Я подолгу смотрел на нее по утрам, пока она, наконец, не подходила ко мне. К самому последнему.

– Дюк, – Ляля, улыбаясь, приподнимала бровь, – так и проваляешься весь день?

– А ты приготовила сегодня какую‐нибудь интересную игру? – улыбался в ответ я и поворачивался на бок, по шею укутавшись одеялом.

– Ишь, какой хитрый! – с наигранным возмущением восклицала она и, стянув с меня одеяло, начинала щекотать. От прикосновения ее холодных рук я всегда покрывался мурашками, и это мне очень нравилось.

* * *

– Итак, рыцари… – усадив всех нас в ряд, Ляля читала нам приключения из старой книжки про Средневековье. Слушать ее можно было вечно, да и вообще – прекрасным этот детский дом был именно из-за нее. Иногда в такие моменты я задумывался: что же я буду делать, если вдруг она больше не придет? Мысли о возможных причинах, включая ее смерть, снежным комом накатывались на меня одна за другой… И резко прерывались.

Перед глазами всплывала казнь отца и матери. Я видел, как на землю, оставляя кровавый след на площади пятого сектора, упала голова мамы. Выражение ее лица я не смог разглядеть. И помню, как чья‐то рука со словами: «Зачем тебе это?» резко оттянула меня от окна, не давая увидеть смерть отца. Воспоминания эти всегда заставали меня врасплох. Помню, как не мог пошевелиться, как бешено билось сердце и ком в горле не давал позвать никого на помощь.

– Ах ты, дрянная девчонка!

– Не трогайте ее, – отвлеклась от чтения Ляля.

Ее детский голос и меня вот так спасал не раз. Но помогла бы она, если бы я лично обратился к ней за помощью? Научила бы меня бороться с моими кошмарами? Когда я посреди ночи просыпался в слезах и не мог дышать от ужаса всего пережитого? Конечно, она бы помогла…

– Отдай игрушку и иди слушай! – орала на девочку полная женщина средних лет.

– Аврора, она не понимает наш язык. Оставь ее! – В голосе Ляли слышались нотки раздражения.

– По-армянски скажи, вдруг поймет, – грубо ухмыльнулась Аврора, вытирая руки о фартук. Видимо, она только что закончила мыть посуду.

– Je suis… – начала девочка, сцепив в замок ладони и придавив ими куклу на коленях. Кудрявые каштановые локоны, собранные в высокий хвост до плеч, большие черные глаза, длинные прямые ресницы и вздернутый мышиный носик – это была красивая живая кукла с печальным взглядом. Никто не знал ее истории, а она не понимала и не знала никаких других языков, кроме родного. Что это за язык, я узнал гораздо позже.

– Не поймет, – фыркнула Ляля и, подойдя к девочке, протянула руку, уводя от Авроры. Затем, усадив ее к себе на колени, продолжила чтение.

– Игрушку! – напомнила Аврора.

– Пусть оставит. У нас же не тюрьма, – недовольно вздохнула Ляля, заметно раздраженная бессмысленными пререканиями и замечаниями.

– Ох, разбалуешь ты их. Выйдешь замуж, а нам потом что с ними делать? – буркнула Аврора, уперев пухлые руки в бока. Она улыбалась, но брови ее на морщинистом лбу были недовольно нахмурены.

– Любить, – с такой нежностью ответила девушка, что улыбнулась даже девочка, не понимающая сути разговора.

Безмятежный светлый день, когда голос Ляли спасал меня от воспоминаний, всегда подходил к концу, сменяясь страхом вновь заснуть и в очередной раз увидеть кошмар.

И сегодня ужасный сон заставил меня проснуться глубокой ночью. В надежде, что все спят, я судорожно и громко перевел дыхание, затем начал быстро осматриваться.

– Спаси меня. – Чья‐то рука коснулась моего плеча, задевая шрам, который, как всегда, ныл после ночных видений. Обернувшись, я узнал сидящую в тени девочку – ту, что не понимает нашего языка…

* * *

Утром, едва открыв глаза, я тут же вскочил и пробежался взглядом по кроватям. Я помнил, что ночью девочка убежала, заслышав шаги за дверью, не успев рассказать, от чего именно ее нужно спасти. Конечно, я не был уверен, что это не был еще один сон, но тонкая фигура у кровати и ее прикосновение вспоминались очень явственно.

– Дюк, что случилось? Ты не заболел? – раздался сзади обеспокоенный голос Ляли, видимо, ожидавшей, что я опять буду ждать, укрывшись с головой, пока она не подойдет меня будить.

– Нет, я полон сил и энергии, – бурча себе под нос, ответил я, находя нужную кровать. Она была пуста.

Быстро скинув пижаму и надевая на ходу футболку с уже стершимся рисунком, от которого остался только непонятный грязный контур, я вбежал в комнату со столами, где мы завтракали и обедали. Там уже сидели четверо ребят, но ночной гостьи среди них не было. «Может, я опоздал?» – мелькнула в голове нехорошая мысль.

– Дюк, пойдем завтракать, – сказала Ляля, опустив руки на мои плечи. – Кого ты ищешь?

Я только молча помотал головой и поник, садясь за стол.

Сегодня после завтрака нам читали сказку про Русалочку. Волшебные картинки калейдоскопом сменялись у меня в голове, подгоняемые любимым голосом Ляли, и это отвлекло меня от последних событий. Но сказка оказалась коротенькой, и под разочарованные возгласы всех детей, не меньше меня обожающих такие посиделки, Ляля позвала всех играть. Я едва успел занять место возле нее. Многие хотели сидеть рядом, и я поймал на себе множество недовольных взглядов. На мгновение мне даже показалось, что один из ребят погрозил мне кулаком. Но мне было все равно. Хуже моих кошмаров не было ничего, а возле нее я чувствовал себя в безопасности.

Усевшись в круг и сложив ладошки лодочкой, я ждал, когда светленькая, щекастенькая, вечно улыбающаяся девочка проведет между ними своими руками и, может быть, отдаст пуговицу мне. Вот она не спеша приблизилась, коснулась меня, весело глядя в глаза, я почувствовал тепло ее рук, но через мгновение маленькие пухленькие ладошки резво взлетели вверх, и она с хохотом передвинулась к Ляле. Светлые кудри, собранные в высокий хвост, разлетелись по ее плечам, прикрытым лямками однотонного красного платья.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Прервав забавы, все с удивлением обернулись к стоящей на пороге медсестре – та держала за руку девочку, которая не говорила по-нашему. Ляля вскочила и поспешила им навстречу, о чем‐то негромко расспрашивая женщину в белом халате. Остальные ребята продолжали играть, а я повернул голову, изо всех сил вслушиваясь в их разговор.

– Не далась, и все. Закатила истерику. Руками махала, плакала, даже ударила меня ногой. Я так и не смогла взять кровь на анализ. Как ты вообще с ними справляешься?

– Она их любит, – саркастически ухмыльнулась Аврора, подошедшая следом. – Идемте, чайку попьем.

Ляля только молча отвернулась и усадила девочку на диван, а затем, что‐то тихонько сказав ей и чмокнув в макушку, выпорхнула вслед за Авророй.

– Ну, колечко, – уже чуть не плача, сказала Арианна, глядя на меня. Видимо, она звала уже не раз, но я ее не слышал. – Выйди…

– Извини. – Я встал, протянул ей пуговицу и поспешил к девочке.

– От чего тебя спасти надо было? От медсестры? – пытаясь говорить шепотом, обратился я к ней. Она бросила на меня безразличный, усталый взгляд. И так же молча опустила его. Глаза у нее были красными и воспаленными, словно она плакала несколько часов не переставая.

– Ну чего ты молчишь? – я чуть повысил голос.

– Дюк, она не понимает тебя. Рише, попей. – Ляля протянула ей стакан с водой. Тяжело вздохнув, девочка осушила стакан, не обращая на меня никакого внимания.

– Рише? – переспросил я.

– Да, так было написано на ее куртке. Наверное, это ее имя, – ответила Ляля.

Рише окинула ее благодарным взглядом и улыбнулась.

Я задумался о том, как попробовать ее разговорить. В голову ничего путного не лезло. Вздохнув, я взял со сломанного пластикового ящика растрепанную, чумазую куклу в грязном синем платье и протянул ее девочке.

– Это, кажется, твоя. Аврора забрала ее с кровати.

Дождавшись, когда она возьмет игрушку, добавил:

– Скажи, когда будешь готова поговорить.

* * *

По вечерам мы все выходили на прогулку. Каждый день стояла хорошая погода, под куполом было вечное лето, которое поддерживалось большими нагревательными и охладитель? ными агрегатами, установленными под землей, системой труб и вентиляторов, создающей легкие потоки воздуха там, где это было необходимо. Зеленая трава за пределами детских площадок и скупые ряды куцых деревьев без пышных крон создавали обманчивые картины ухоженности и красоты. Иногда шел мелкий теплый дождь, но Ляля объяснила, что он тоже «неживой» и запускают его ночью, по расписанию. Поэтому можно не беспокоиться и играть.

Но все же природа графики людей не соблюдала, и иногда во время прогулки можно было услышать стук капель настоящего дождя о купол. Я надолго застывал, услышав их, и вспоминал раннее детство: в те моменты, когда дождь заставал нас врасплох, отец прятал меня в свою теплую кофту, пропитанную его родным запахом, и спешил со мной на руках до дома, где вручал меня маме… Я все еще, как ни пытался, не мог вспомнить мамино лицо. Хотя до сих пор ощущал ее теплые руки, раздевавшие и вытиравшие меня, и без того почти сухого, и одевавшие в чистую домашнюю одежду. И конечно я помнил, как после этого она поила меня горячим чаем с хрустящими блинами. И как папа, переодевшись, тоже присоединялся к нам и начинал рассказывать, что если гроза проходит быстро, то, скорее всего, Тор в хорошем расположении духа и просто балуется.

Меня отвлек шум. Рише окружили трое парней, и один из них пытался забрать куклу. Я все еще не был уверен, что не вижу очередной сон, где она понимает и свободно общается на нашем языке, но сейчас она молча пыталась отстоять свою игрушку.

– Марк! – поспешил я к ним. – Оставь ее!

Тот оглянулся на меня и отпустил куклу. Рише, не удержавшись, упала, испачкав свое простенькое белое платье.

– Упс, кого‐то Аврора убьет, – засмеялся парень. Он был негласным лидером этой шайки и самым задиристым из всех троих.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я, действительно не понимая, почему ему, судя по ядовитой довольной улыбке, нравится кого‐то доводить или унижать.

– Да бесит потому что! – с раздражением отрезал он, и улыбка превратилась в оскал.

– Это патология. Тебе не хватает витаминов… или внимания, – вспомнил я нотации папы о толерантности и терпении.

– Чего? – возмутился он, сжимая руки в кулаки. Возможно, Марк даже не понял, что именно я имел в виду, однако, сделав шаг ко мне, он вдруг скорчился от боли, схватившись за голень, куда его от обиды пнула девчонка.

– Ты дура, что ли?! – крикнул он, на что Рише показала ему язык. Я не смог сдержать смеха.

– Ты чего?! – Митя, друг Марка, замахнулся на «обидчицу». Та в страхе подняла маленькие ручки, но куклу не выронила. В этот же миг я двумя раскрытыми ладонями ударил его в грудь. Митя отшатнулся и согнулся пополам, хватая раскрытым ртом воздух. Бил я несильно, так что, скорее всего, он просто опешил от неожиданности, не представляя, как я так быстро оказался рядом.

– Ты что, не знаешь, что нельзя бить девочек? – угрожающим тоном сказал я, поднимая с земли палку и закрывая собой Рише.

– Так! Что случилось? Что тут происходит?! – резкий голос Ляли раздался сзади, и я, не оборачиваясь, почувствовал, что она со всех ног спешит к нам. Рише подошла и схватила меня за руку, прячась и выглядывая из-за моей спины пугливыми глазами. Другой рукой она все еще прижимала к груди куклу. Я промолчал. Взглянув на девочку, Ляля мгновенно все поняла.

– Марк!

– Она меня ударила! – пискляво пожаловался он.

Ляля недовольно помотала головой.

– Пойдем со мной. Будешь сидеть рядом всю прогулку. Чтобы я тебя видела. А вас, – повернулась она к Мите с его дружком, – чтоб я больше не видела рядом с ней! Понятно?

– Да…

Сердито сверкнув глазами напоследок, Ляля круто развернулась и, схватив Марка за руку, потащила его за собой на лавку. Тот злобно оскалился на Рише, словно готов был зарычать и впиться зубами в ее белую кожу. Затем фыркнул и надул губы. Только когда они уселись на скамью, я почувствовал себя спокойно.

Я не понимал и не понимаю до сих пор, почему меня так взволновали слова Рише, которые вряд ли даже принадлежали ей. Я уже почти поверил в свою шизофрению, но все же решил спросить напоследок:

– Дай угадаю: спасать надо было не от него, да?

Она молча помотала головой. Я оторопел. Мне показалось? Однако было ясно, что, кроме улыбки с остренькими клыками, я от нее сегодня больше ничего не дождусь.

* * *

Лишь через неделю после нашего молчаливого знакомства я понял, о чем она просила.

Ночью, когда по расписанию начал лить дождь, раздражающе стуча по железным подоконникам, я вновь не спал. Услышал, как скрипнула дверь. Такое иногда бывало: или Ляля хотела проверить, закрыты ли окна, или Аврора заходила за какой‐то бутылкой, спрятанной за стопками книг в шкафу. В комнате было темно, поэтому разглядеть вошедшего я не мог. Просто лежал, затаив дыхание. Шаги отдалялись от меня, пришедший уходил к дальним кроватям. Нахмурив брови и напряженно прислушиваясь, я пристально вглядывался в темноту. Тихий писк и приглушенный крик. Глаза раскрылись сами собой, и я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть. Я ждал, пока закроется дверь, и отчетливо услышал, как чьи‐то ногти царапнули засохшую древесину, а после раздался слабый стук.

Все стихло. Я вскочил и бросился к кровати Рише. Она была пуста!

Не раздумывая, я поспешил следом. Хотел разбудить Лялю, спавшую в соседней комнате, но побоялся потерять ночных гостей в узких извилистых коридорах здания, совсем не предназначенного для детского дома.

Быстро и бесшумно я двигался вперед на носочках, пытаясь не зацепить панельные стены, которые гулким пустым звуком сразу же выдали бы мое присутствие. Каждый раз, забегая за угол, я видел далеко впереди неясные слабые тени, отбрасываемые приглушенными ночными фонариками, и догонял их, стараясь не приближаться вплотную.

Было понятно, что происходит что‐то очень и очень нехорошее.

Я догнал их в подвале. Спустившись вниз по деревянным, местами сгнившим ступенькам, уперся в железную дверь, преградившую путь. Заметив едва различимый пучок света, исходящий от нее, затаил дыхание и прильнул к замочной скважине. Какой‐то мужчина… Я не был уверен, что видел его раньше, но нашивка на плече его куртки говорила, что это работник детского дома. Он бесцеремонно бросил Рише на стул, тонкие белые руки которой были стянуты скотчем, и, сомкнув ладони на ее шее, начал душить.

– Я видел! Я все видел! Ты демон! Такая же, как они! Демон! – возбужденно кричал он, и я испугался. Испугался и оцепенел.

Перед глазами всплыл операционный стол, на котором лежал я. Анестезия не помогала.

– Демон! Настоящий – посмотри на его глаза и клыки. А как кричит. Ему же нормально препарата вкололи. Впрочем, неважно, может, он просто кричит, – доносился откуда‐то сверху суровый и грубый мужской голос. В следующую секунду я почувствовал, что меня режут.

«Спаси меня», – внезапно зазвучали слова девочки в моей голове.

Превозмогая себя, я сделал несколько глубоких вдохов, что далось мне с трудом. Грудь разрывало от боли, но я пришел в себя, ощутив под коленями холодный камень подвала. Дверь была не заперта, я поднялся и толкнул ее. Не рассчитал сил – она громко стукнула в стену с обратной стороны. Губы девочки уже приобрели синеватый оттенок, но она была еще в сознании.

– К… какого черта! – крикнул мужчина, поворачиваясь ко мне. – Еще один!

Он откинул Рише в сторону и, схватив стоявший у стены топор, двинулся ко мне. Приблизившись, неуклюже замахнулся, и я почувствовал запах алкоголя. Мужчина был сильно пьян. Я с легкостью увернулся, и топор застрял в панельной стене.

– Дюк! Рише! – донесся знакомый голос, вслед за которым на лестнице послышались громкие шаги.

Мужчина отвлекся, и я понял, что действовать надо сейчас. Ляля хоть и доброй души человек, но мне придется долго объяснять ей, кто мы на самом деле такие. И что самое страшное – сейчас и ей угрожала опасность.

Я схватил первое, что попалось мне на глаза, – деревянный обломок спинки стула – и с размаху ударил обидчика, тщетно пытающегося вытащить топор из стены, по голове. Наверное, будь он трезвым – в ту ночь я бы снова умер. Страх придал мне сил, и мужчина беззвучно рухнул на землю. Волосы на его виске быстро окрасились в темно-вишневый цвет.

Крик ворвавшейся Ляли разбудил охранника, отсыпавшегося в комнате рядом с подвалом. Он помог связать нападавшего, затем, рывком подняв его, увел вверх по лестнице.

Рише, не обращая внимания на кровь, медленно стекающую с ее коленей (видимо, поранилась о ступени, когда ее тащили в подвал), крепко вцепилась холодными ручками в мою ладонь, прижимаясь ко мне всем подрагивающим тельцем. Ляля повела нас наверх с широко раскрытыми от ужаса глазами. Там уже собрались все взрослые, которые были в здании, а также несколько детей, включая Марка. Нас отпоили горячим чаем, который приготовила и принесла Аврора.

Дождавшись приезда полиции, я все рассказал следователю, скрыв лишь некоторые детали и причины нападения.

* * *

– Сегодня ты герой, Дюк. Ты молодец! – После нескольких часов допросов и расследований мы наконец‐то снова остались одни. Ляля пыталась подбодрить меня, но я слышал, какой тревогой был полон ее голос, и чувствовал дрожь в руках, гладивших мои плечи и обнимавших Рише. – Герой же, да, милая?

Рише ответила мне легким кивком. Заметив это, Ляля вздрогнула:

– Она сейчас кивнула?

– Не-е-е-ет, – наигранно безразлично протянул я, притворно зевая, чтобы отвлечь ее. – Она же не понимает по-нашему.

– Да… Ты прав, – тяжело вздохнула Ляля.

* * *

Уже светало, поэтому нам с Рише разрешили спать до обеда. Завтракали, точнее, обедали мы вдвоем, и, когда Аврора куда‐то отлучилась, приятный голос подруги прервал тишину:

– Спасибо, – прошептала она.

– Обращайся. Если не секрет, зачем ты притворяешься, что не знаешь нашего языка?

– Люди думают, что я не понимаю, и говорят при мне много-много лишнего. Чего при тебе бы не сказали.

Меня слегка задело это, но она была полностью права.

– Например?

– Например, что дети пропадали. Два в младшей группе и три в старшей.

Я задумался. В голову лезли самые скверные мысли, и я пытался их отогнать. Но Рише, не щадя моей сентиментальной души и не скрывая никаких подробностей, позже расскажет мне, что тела этих детей нашли на территории детского дома, погребенные совсем рядом. Расскажет, как этот мужчина, работающий новым охранником, давая показания, кричал о черных глазах и жабрах у этих «демонов» и что он всего лишь пытался спасти человечество. И, наконец, расскажет, что такое «спасение» довело его до смертной казни.

Так у меня появилась Рише.

– Аврора пару раз проговорилась, что пропадают дети. Ну, и я как‐то ударилась ногой, вот тут. – Рише провела тонким указательным пальцем по своей бледной голени. – Так больно было, что я едва дыхание перевела… И он заметил эти штуки на моей шее. – Она, широко открыв глаза, показала на свою шею. – Этот охранник, он начал следить за мной. Однажды попытался схватить меня за руку в коридоре, но я от испуга взвизгнула, и Ляля меня спасла. Ну, много ума не надо, чтобы сложить два плюс два и понять, что я буду следующей. Тогда я и обратилась к тебе. Видела, как ночью ты переставал дышать, и тогда у тебя… на шее… Не видела, что у тебя глаза фиолетовые. Как ты это сделал? Когда ты вбежал, они были фиолетовые.

– Я это контролирую. Меня папа научил. – Я задумался. – Твой тебя не учил?

– Не учил, – задумчиво протянула подруга, и мы замолчали. Я попытался представить, как бы все прошло, если бы не Ляля, и понял, что, если бы мы сбежали, нам бы никто потом не поверил.

Глава 2

– Интересно, как она нас нашла? – незаметно для себя я сказал это вслух, и моей собеседнице не составило труда догадаться, о ком именно я говорю.

– Ляля говорит, ее кто‐то разбудил. Думает, что это был ты. Слишком громко хлопнул дверью.

– Да, неловко вышло.

Рише улыбнулась, и у меня потеплело на душе. Я беззаботно улыбнулся ей в ответ.

* * *

С того момента мы стали проводить намного больше времени вместе. Даже ночью. Проснувшись от очередного кошмара и переведя дыхание, я искал глазами новую подругу, садился у ее кровати и – по ее же просьбе – будил. Мы сидели так вплоть до шороха за дверями. Аврора будила Лялю и уходила за завтраком, хлопая дверью. Это был сигнал для нас: пора расходиться.

– Пора, – прошептала Рише.

– Я опять не услышу тебя ни разу за весь день? – глупо спросил я, прекрасно понимая, что так надо. Вспомнил, как она рассказывала: «Сижу у медсестры, а она говорит, что вряд ли эти дети живы. Поворачивается, смотрит на меня как на врага, а я как дура улыбаюсь». Я понимал, что ей действительно стоит играть эту роль, пока она может. Окружающие считали, что она не понимает меня, и объясняли наше сближение тем, что произошло в подвале. И это тоже было правдой – но только частью ее. Рише – лучшее, что случилось со мной за всю жизнь.

– Не задавай мне вопросов, – умоляюще произнесла она. – Я очень хочу тебе ответить. Боюсь, что могу не удержаться. Тогда стану бесполезной.

– Прекрати. – Последняя фраза мне не понравилась. – Будешь так говорить – я сам всем расскажу.

Рише широко раскрыла свои черные глаза и обиженно прошептала:

– Это… довольно грубо.

– Прости. – Я сел обратно на холодный грязный линолеум с узором, давно потерявшим все краски. – Но с твоей стороны это тоже грубо. Звучит так, словно я тебя использую.

– А это не так? – Большие черные глаза собеседницы перестали выражать наигранную тревогу. Ее сменило равнодушие, показывающее серьезность провокации.

– Скорее, это ты меня использовала. – Я был действительно обижен за ее колкий комментарий и в этот момент надеялся задеть ее не меньше. Наивный, я был уверен, что нашел друга, а друг был убежден, что я его использую.

Сжав руки в кулаки, я молча встал с пола. От обиды я даже не стал вытирать ноги от впившихся мелких камней, которые ребята принесли в спальню с грязной одежды. Улегся на кровать, укрылся с головой одеялом, а Рише так и осталась сидеть, прислонившись спиной к стене. Это стало понятно после тревожного вопроса Ляли:

– Уже не спишь?

– Кто там? – донесся недовольный голос Авроры.

– Рише. Может, кошмары замучили? Стоит еще раз вызвать психолога?

Аврора вздохнула. Она была не очень‐то ласкова и внимательна к детям, но сердце у нее все же было.

– А толку? Не понимает ведь. Страшно представить, как ей придется выживать без знания языка. Ее давно надо было бы отдать на занятия. Эти твои попытки обучать самой проку не дадут. С ней надо специалисту работать.

Ляля промолчала, отвернулась и принялась будить детей.

– Дюк, храбрый ты рыцарь, вставай. – Она не торопясь стянула с меня одеяло и коснулась холодными подушечками тонких пальцев моей щеки.

– Я не хочу. – Я все еще был задет словами Рише, вставать совершенно не хотелось. Я все анализировал: что же я сделал не так?

– Вставай, а то Аврора ругаться будет. Что у тебя случилось? – Она села рядом на кровать, запустив свои холодные пальцы в мои лохматые волосы. Я понимал, что нужно либо все рассказать, либо перестать так себя вести.

– Ты же рыцарь, а не капризная принцесса, – сказала Ляля, словно прочитав мои мысли. Я молча встал, признавая ее правоту.

Пытался вести себя так, будто ничего не случилось, но без Рише: не сел с ней рядом, не пододвинул стул, не помог убрать тарелку. Но сегодня, как назло, подошла наша очередь дежурства на кухне. Мы уже давно распределили свои обязанности: я собирал посуду и протирал столы, а она досуха вытирала тарелки после того, как их вымыла Аврора. Все бы ничего, она же всегда молчит, но сегодня это молчание было особенно гнетущим. Облако из обид и недосказанных извинений висело над нами, грозя большим ливнем, а мы лишь то и дело переглядывались, ничего не предпринимая. Так, в тишине, и провели все время, пока помогали Авроре.

Когда мы закончили и собрались на улицу, мокрая бледная ладонь подруги скользнула в мою. Но я был все еще обижен. Освободив руку, я отстранился от нее, просто отвернувшись. Однако что‐то заставило меня взглянуть на девочку – возможно, беспокойство. И совершенно неожиданно я увидел, что ее черные глаза вот-вот наполнятся слезами. Тяжело вздохнув, я протянул ей руку.

Ближе к обеду и без того невеселую ситуацию усугубило плохое настроение Авроры. Она то и дело начинала что‐то искать, недовольно бурча под нос нечто неразборчивое, сильно напоминающее проклятия вперемешку с угрозами.

– Сдается мне, я его не потеряла…

– Все еще не можешь найти телефон? – вздохнув, спросила Ляля, опуская глаза на грязную после полдника посуду на столах.

– Да. Наверное, поищу в спальне после сна. Так, дети, игрушки собираем и спать. Быстро! – недовольно повысила голос женщина. – Раньше уснете, раньше проснетесь…

Как я ненавидел этот момент! Будучи переполнен энергией, я должен был ложиться в кровать и валяться там целый час! Думаю, если ад все‐таки существует, то это – одна из коварнейших его пыток. Небрежно закинув одежду на изголовье кровати, я неохотно повалился на матрас и, укутавшись с головой, начал пальцем ковырять облупившуюся краску со стен. Дверь захлопнулась, и я услышал чьи‐то быстрые шаги. Я даже не успел поднять голову, как привычно монотонный недовольный голос Авроры раздался в тишине:

– Рише, на кровать!

Я почувствовал, как она вздрогнула – или это вздрогнул я, встретившись взглядом с ее испуганными глазами? Девочка стояла на полпути ко мне.

Аврора, оказывается, осталась нас караулить, а когда она остается в это время в комнате, усаживаясь на краешек моей, ближайшей к двери, кровати, то, получив по рукам за испорченную стену, засыпаю даже я.

Пока мы нехотя ужинали, потирая глаза, Аврора под видом уборки искала телефон. Через некоторое время раздался ее властный голос из комнаты:

– Все идут гулять. Дюк, ты остаешься!

Мое сердце вздрогнуло и остановилось. Ее тон не предвещал ничего хорошего.

– Хорошо! – твердо ответил я. В конце концов, может, ей просто нужна помощь?

Нет. Авроре не нужна была помощь. Она, размахивая маленьким корабликом с порванной ниткой, то и дело переходя на крик, спрашивала:

– Где телефон? Это было у тебя под кроватью! Это брелок с моего телефона!

– Я… Я не знаю, я не трогал его…

– Аврора, тебя даже на улице слышно! Дети перепугались! – вмешалась Ляля. За руку она держала Рише. – Остановись! Он говорит правду…

– А кто тогда? – с иронией спросила Аврора, приняв свою любимую позу – уперев руки в широкие бока, прикрытые синим фартуком.

– Расскажи, Рише.

И хоть глаза мои были широко раскрыты, они казались узкими щелочками в сравнении с глазами Авроры спустя пару мгновений.

– М… Марк взял ваш телефон, оторвал кораблик и положил под подушку Дюка… Я сама видела это.

Стоило женщине услышать этот детский тонкий голосок, свободно говорящий по-нашему, как она тут же рухнула на стул, утирая фартуком пот со лба.

– Он прячет его в шкафу… Под бумагами. Ночью берет и играет. М… можете поймать его на этом…

Аврора недоверчиво нахмурила брови, тем не менее не сумев спрятать улыбку.

– Вот это событие, кто заговорил…

Она направилась в комнату и зашелестела бумагами. Когда женщина вернулась с пустыми руками, мне показалось, что сердце снова остановилось. Теперь наказание ждало и Рише! Услышав тяжелый вздох Авроры, я успокоился.

– Она права. Заберу ночью. – Вдруг она рассмеялась. – Она все это время нас понимала, да?

Ляля по-доброму усмехнулась:

– Похоже на то…

– Топайте на диван, Рише. Ляля, гуляй дальше. Как ни в чем не бывало.

– Зачем заговорила? Сами не разобрались бы, что ли? – недовольно шепнул я, вместо того чтобы сказать «спасибо». Рише только молча опустила голову, перебирая в пальцах подол юбки ее любимой куклы. Я ведь знал зачем. Упертая. И она молчала. Молчать у нее выходило лучше всего.

– Спасибо, – все‐таки буркнул я.

Тут раздался звонкий голос Авроры, он был весел до неузнаваемости.

– Эй, шпионы, помогите-ка на стол накрыть! – засмеялась она. Аврору определенно позабавила ситуация с Рише и нахождение телефона.

* * *

Ночью я не мог уснуть. Ведь Марк мог и не пойти за телефоном, мог уснуть и проспать, а мог подкинуть его мне… Опять эта пытка. Лежать на кровати, не шевелиться, делать вид, что спишь. Я был слишком взволнован, даже впасть в очередной кошмарный приступ не мог.

Полил дождь, наигрывая на металлическом подоконнике заунывную мелодию, раздражающую каждым своим звуком. Запускать дождь стали чаще и раньше. Солнце нагревало купол сильней, возможно, снаружи было лето. А вот под куполом время года не менялось.

Шорох. Марк побрел к шкафу. «Дурак!» – подумал я, и мне стало невероятно жаль его. Ведь теперь ему влетит. Он не был мне другом, но я весь вечер молился, чтобы он не брал телефон. Чтобы Аврора просто отпустила всю эту ситуацию. Может, она уснула и я смогу его предупредить…

– Ага! – Широкий силуэт зашевелился. Аврора прекратила делать вид, что спит, села, поскрипывая старым диваном, и рукой дотянулась до переключателя. После звонкого щелчка комнату озарил свет. – Я так и знала.

Марк побледнел, руки его затряслись, и телефон выпал. На него уставились во все глаза те, кто еще не спал.

– Я… я…

– Дюк, пойдем с нами! – Аврора с трудом встала с кровати, выключила свет и повелительно прочеканила: – Остальные – спать!

– Я… Я хотел поиграть… – всхлипывая, проговорил Марк, сжимая и разжимая руки под столом. Кожа у нас покрылась мурашками, ведь сидеть в одних трусах на холодных деревянных стульях было не очень‐то приятно.

– А Дюка зачем подставил? – неловкое молчание прервал прекрасный голос Ляли.

– П… просто… Я не хотел…

– Ну как не хотел? – всерьез удивилась Аврора. – Марк, ты парень, так что умей отвечать за свои поступки! Имей мужество.

– Извините…

– Марк, это чужая вещь. Аврора не один месяц долго откладывала деньги на этот телефон. К тому же… ты подставил Дюка. – Ангельский взгляд Ляли всего на секунду упал на меня, но я ощутил невероятное тепло. Меня переполняло чувство значимости. Она с особой нежностью отстаивала мою невиновность. – Марк, пойми же, вы… мы все в одной лодке плывем. Мы – те дети, которым всего придется добиваться самим. Если у тебя не будет денег на еду, на тот же хлеб, то кроме нас тебе некому будет позвонить и попросить помощи. Мы никому не нужны. Мы здесь – одна большая семья. Только мы сможем друг другу помочь. А ты уже подставляешь других, так подло… Следующее воровство не обойдется обычным разговором. Неужели ты не понимаешь этого?

По щекам Марка покатились безутешные слезы, он заревел навзрыд и протянул руки к Ляле. Девушка быстро обогнула парту и, присев, обняла рыдающего парня.

– Мы – твоя семья. Хорошо?

Я видел, как он кивнул. Судорожно сглатывая, я сам едва сдерживался, чтобы не заплакать от осознания того, что мы действительно остались одни.

– Извинись перед Дюком, ладно?

– Прости, – прошептал он.

– Ничего. – Я выдавил улыбку. Злости на него не было, скорее, я сопереживал ему.

– Пойду принесу полотенце. – Ляля, словно вспорхнув в своем белом летнем платье, поднялась и пошла в ванную. Аврора же направилась к двери, оставив свой телефон на зарядке.

– Я не буду тебя больше обижать, – тихонько сказал Марк, когда мы остались вдвоем.

– Хорошо. И Рише тоже не трогай, ладно?

– Почему это? – возмутился Марк. – Может, я хочу!

– Зачем? – Меня слегка напугала эта перемена в его поведении.

– Может, она мне… нравится!

– Так скажи ей об этом.

– Она же не понимает. – Он забавно развел руками.

– Тогда веди себя так, чтобы понимала.

– Но она обиделась на меня… Игнорирует – и все.

– Ну конечно, ты же ее обижал!

Спор прервала идущая к нам Ляля. Она старательно протерла мокрым кончиком полотенца зареванное лицо Марка и сказала, одарив нас своей доброй улыбкой:

– Так, малыши, спать!

* * *

Под утро, когда все еще спали, я хотел разбудить Рише, но она уже уселась на своей кровати в позе лотоса и поглядывала на меня. Вздохнув, я сел рядом и стал рассказывать ей о вчерашнем вечере, чтобы нарушить неловкое молчание. На фразе о том, что мы остались одни, она тоже заметно поникла. Возможно, где‐то в глубине души мы все еще ждали своих родителей. Ждали, когда они откроют дверь, позовут с порога по имени или воскликнут, как делала моя мама, забирая меня из сада: «Где мое солнышко?»

Я видел смерть матери. Видел ее публичную казнь: как от тела отлетает голова, оставляя кровавый след, а затем вокруг нее расползается густая красная лужа. Но я все еще ждал ее. До сегодняшнего дня, когда осознание утраты наконец пришло ко мне во всей своей полноте. В сегодняшнем сне она не тянула ко мне руки, не звала по имени. Во всех последующих снах она просто прощалась. Просто махала рукой и уходила.

– Рише, ты ждешь своих родителей?

Она подняла на меня глаза, отрываясь от своих мыслей.

– Нет, – последовал короткий ответ. – У меня была только мама. Посол Франции, приехала на мирные переговоры. И ее убили, – голос Рише был полон холода, в нем я не слышал ни сожаления, ни горечи.

– Ты скучаешь по ней?

– Конечно скучаю, Дюк! – И тут она вдруг зарыдала. Какой же я дурак!

Тут же подскочил к ней и стал обнимать, гладить по голове, а когда она немного затихла, решил попробовать разрядить обстановку.

– А ты Марку нравишься, – прошептал я, вновь запустив ладонь в ее волосы.

Она усмехнулась, вытирая слезы. Так, коротко и быстро, но усмехнулась.

Зато утром, когда Марк отодвинул ей стул, она выразила ему благодарность, с милой улыбкой оголив белые клычки и присев в изящном реверансе – насколько вообще возможно сделать реверанс изящно в тонком летнем платье.

Глава 3

Я не помню тот день, когда мы последний раз выходили провести беззаботные часы вместе. Слишком быстро на нас рухнула рутина взрослой жизни.

Каждый из нас занял свою маленькую квартиру в сиротском муравейнике, и наши пути окончательно разошлись. Тринадцатиэтажный дом у самых окраин купола, чьи десять корпусов были слиты в один длинный, словно бесконечный, ряд, насчитывал более двух тысяч квартир. Хотя квартирами эти тесные комнатушки в двадцать метров назвать было сложно. Каждому выпускнику сиротского дома выдавалась одна такая комната. Помимо того что они зачастую были либо пусты, либо с минимальным набором мебели, обязательным условием проживания была оплата счетов, и совсем неважно, работаешь ты или нет: задолженность в три месяца – и ты живешь на улице.

Да, нам давали образование: двухнедельное обучение – и корочка, которую тоже надо было оплатить. Но самой большой проблемой для живущих в этих корпусах оставался поиск работы. Нас выпускали из детского дома целыми партиями каждый год, и мы составляли огромную конкуренцию тем, кто еще не стремился уйти на пенсию. Рабочих мест никогда не хватало, чем и пользовались недобросовестные работодатели. Они сразу искали себе ребят, которые согласны работать сутками за копейки, и находили – ведь эти дети не знали цену труду, не знали, какие деньги зарабатывают люди на нормальной работе с девяти до шести с обеденным перерывом. И становились легкой добычей для мошенников.

Одним из таких ребят стал мой одногруппник Марк. Он хватался за любую работу, изматывая себя. Со временем я даже перестал узнавать его. Этот озорной парень, который вроде и был мне другом, но не раз становился зачинщиком наших драк, быстро потух. Свет в его глазах поблек, тело истончалось с каждой неделей, лицо все больше бледнело. Причиной тому была двоюродная младшая сестра. Он и его двойняшка Рита из кожи вон лезли, пытаясь облегчить малышке жизнь. Таисии не повезло. Ее тяжелая форма бронхита разрушала легкие, и без правильного лечения медицинская сестра (ведь для детдомовских детей нет врача, что злило меня больше всего!) гарантировала ей скорую и мучительную гибель. Лекарство не могло вылечить Таю, но хотя бы прекращало приступы и заглушало боль.

Они считали себя настоящей семьей. В детстве Марк без умолку рассказывал о сестрах, часто расспрашивал Лялю о них и познакомил с Ритой на одной из прогулок. Несмотря на то, что они был двойняшками, Рита с Марком не были похожи. Марк темный, худой, с острыми скулами и таким же острым носом, неровным после перелома – наказание отца. Рита же была с двумя светлыми косами, большими радостными глазами, ямочками на щеках и более аккуратным острым носиком. Но и это все исчезло. Ямочки и щеки как‐то резко перешли в выразительные скулы, а спортивная, подтянутая фигура превратилась в очень худенькую. Будние дни она проводила за работой в парикмахерской, ночи тратила на тренировки, а в выходные уезжала в третий купол – на съемки.

Я узнал это случайно. Как‐то она торопилась к Марку, но не дошла. Понурая и уставшая, не нашла в себе сил подняться по ступеням, и я, идя следом, поймал ее в воздухе, совсем бледную, невесомую… и без сознания. Бережно отнес в свою комнату, уложил на единственную койку и укрыл одеялом, а когда она пришла в себя – выслушал рассказ о том, как она устала и что ей даже не приходится сидеть на диете, потому что есть попросту нечего. Одни лекарства для сестры стоят ее месячной зарплаты парикмахера, а заканчиваются раз в две недели. Зарплату Марка, как обычно, задерживают, а Тая может задохнуться в любой момент.

Я заметил, как при упоминании о Марке руки ее неожиданно затряслись, и едва успел поймать чашку, выскользнувшую из тонких пальцев.

– Дюк, я не могу так больше… – Из глаз ее побежали слезы, оставляя след на ярко накрашенных щеках.

Я не знал, как ей помочь. Я вообще мало что понимал в помощи и поддержке. Единственной девушкой в моем окружении была Рише.

Видимо, поняв, что ничего от меня не дождется, Марго перевела дыхание и начала успокаиваться. Я видел, как опускается и поднимается ее грудь, обтянутая тренировочной майкой. Надеюсь, до спортивного зала она еще не добралась. А то как бы Марку не пришлось нести ее оттуда на руках.

– П… прости.

Она попыталась улыбнуться, и у меня отлегло от сердца. Но стоило ей увидеть сообщение на телефоне, как она вновь готова была разрыдаться.

– Что такое? Что случилось?

– Марк задерживается на работе. Я думала подремать у него немного, чтобы потом он проводил меня на поезд. Я просто правда не могу уже нормально двигаться. Я очень хочу есть…

Раздумывая над тем, что же я могу ей предложить, я понял, что, в общем‐то, ничего. Мой старенький крошечный холодильник, напоминавший скорее коробку, в которых довоенные автомобилисты хранили пиво или лимонад, подавляющую часть времени был совершенно пуст. А тут еще Рише вытащила шнур из розетки, мотивируя это экономией энергии, а значит, и моих скудных средств.

Быстро перебрав в голове возможные варианты, я вспомнил, к кому можно обратиться. Попросив девушку подождать несколько минут, я нацепил свои истрепанные тапки, оставшиеся со времен сиротского приюта, вышел из квартиры и направился вправо по коридору. Через три двери от меня жил мой товарищ, имеющий приличный заработок и, как следствие, полный еды холодильник. Зная о моей нелегкой жизненной ситуации, он уже не раз звал меня к себе – подкрепиться «чем бог послал». Он всегда говорил это с легкой улыбкой, не желая смущать меня своими доходами, но я‐то знал, что бог тут совсем ни при чем.

Айзек был компьютерным гением – с самой большой буквы. Я сам, конечно, не был бездарем и кое-что соображал в этом, но, глядя на то, как пальцы друга пляшут по клавиатуре с такой скоростью, что сливаются в одно размытое пятно, понимал, что до его уровня мне дальше, чем гусенице от нашего муравейника до пика здания Правительства в пятом секторе. У него всегда хватало заказов на программирование всех видов и вариантов: от написания простейших алгоритмов по расчету затрат домохозяек на корм для кошек до ремонта операционных баз и систем безопасности на весьма серьезных предприятиях.

Подойдя к нужной двери, я прислушался и решительно постучал в нее кулаком.

– Айзек, открывай! Я знаю, что ты дома! – крикнул я и, вдобавок пнув дверь ногой, уперся кулаком в бок, ожидая нерасторопного приятеля. Конечно, это было лишнее, но у нас с ним с первого дня знакомства завязалась традиция ломиться друг к другу в гости.

– Ну, дверь сломаешь! Ну, Дюк! – послышался его высокий, почти женский голос. Спустя несколько секунд дверь отворилась. Невысокий парнишка в спортивных штанах, мятой рубашке и небольших очках, как всегда, чуть кривовато сидевших на его переносице, неторопливо провел ладонью по голове, запуская тонкие длинные пальцы в густые волосы, коротко зевнул и уставился на меня непонимающим взглядом. Я вопросительно глянул на него, и он, спохватившись, отступил в сторону, впуская меня в квартиру.

Стоило мне переступить порог, как я погрузился во мрак. Айзек работал в основном дома, давно привыкнув к полутьме, когда ничего не отвлекает от монитора и клавиатуры. Единственное окно его муравьиной комнатушки было постоянно прикрыто, настенные и настольные светильники отсутствовали или были сброшены в один из ящиков большого шкафа у стены, а одинокая лампа под потолком включалась чуть чаще, чем никогда. Уловив запах подпорченной пиццы, я не решился пройти дальше коридора. Айзек усмехнулся, но, поймав мой встревоженный взгляд, подобрался и посерьезнел.

– С чем пожаловал?

– Ты не поверишь, Айзек. Мне нужна помощь. Твоя и… твоих запасов.

Эти слова дались мне непросто. Никогда не понимал людей, которые, будучи целыми и здоровыми, с двумя руками и ногами, попрошайничают у прохожих. Я бы, наверное, сгорел со стыда при первой же попытке и скорее предпочел бы сдохнуть от голода.

Он даже глаза вытаращил, не веря своим ушам. Я столько раз отказывался от его предложений поделиться, что он давно махнул на свои попытки рукой, повторяя их просто из вежливости. И сейчас выглядел так, будто услышал голос с небес. Кивнув, развернулся и едва ли не побежал к холодильнику, словно боясь, что я передумаю.

– У тебя важный гость?

– Рита, – коротко ответил я, стараясь не схохмить, хоть и очень хотелось.

Все дело в том, что Айзек был самым стеснительным парнем из всех, кого я только знал. Даже когда просто стоял рядом с любой девчонкой, он моментально краснел и опускал глаза, сильно заикался и путался в словах. Короче, выглядел полнейшим идиотом. А уж если у него что‐то спрашивали, невзначай касаясь руки, бедный парень рисковал получить сердечный приступ, начиная усиленно глотать воздух так, будто это последние вздохи в его жизни. Зная все это, я не обходил стороной возможность лишний раз его подколоть, посмеиваясь над бурной ответной реакцией. И в этот раз она меня позабавила.

Услышав имя, парень резко вздрогнул, и до меня донесся звонкий стук. Разглядев в полумраке, как он усиленно чешет голову, я понял, что Айзек треснулся макушкой о ручку холодильника.

– Р…Рита? Дюк, можно…

– Можно, – улыбнулся я.

* * *

А началось все с того, что еще в детском доме, в своей группе, несколько девочек знатно загнобили его, и теперь он замкнулся в себе и в своей комнате – в том месте, где ему не нужно разговаривать ни с кем.

Я и познакомился‐то с ним случайно. Во время одного из ночных распитий чая у Рише в руке лопнул стакан с кипятком, и я начал стучать в соседние двери в надежде попросить у кого‐нибудь медикаменты. Но все крепко спали после тяжелых будней, а кто‐то был на ночной смене. Только Айзек открыл. У него я и одолжил пену от ожогов. Я сразу обратил внимание на то, что она довольно дорогая. Зная нравы и нелегкую нищенскую жизнь сирот, я ждал, чего же он потребует взамен. Однако Айзек, коротко взглянув на меня поверх очков, просто попросил вернуть ее, когда смогу, и закрыл передо мной дверь. Я так ошалел, что еще несколько секунд стоял у его квартиры с вытянутой вперед рукой, в которой покоился заветный флакончик, и очнулся лишь от звона разбитой где‐то вдалеке бутылки.

А когда я возвращал ему флакон, уже вместе с Рише, которая хотела лично поблагодарить парня, я спросил, что должен за услугу. Поморщившись, он молча впился глазами в тонкие перебинтованные пальцы моей подруги и закрыл дверь.

– Он что, не умеет разговаривать? Или ты уже что‐то натворил?

Я растерянно помотал головой:

– Он разговаривал со мной, честное слово.

– Но он же…

– Может, не в духе?

Немного обсудив эту тему, мы даже заключили с ней пари.

Через пару дней Рише захотела повторить попытку. Не жалея своей скромной зарплаты, купила в знак благодарности для него пончик. Но ей не открыли, наверное, Айзека не было дома, и девушка оставила подарок возле его двери.

Еще через неделю я обратился к нему с просьбой помочь передвинуть мебель. Он не обладал атлетической фигурой, но и худым, как других мастеров клавиатуры в наше время, его было трудно назвать. Айзек был вполне нормального телосложения, всего на полголовы ниже меня. Его длинные, закрывающие лицо волосы выбивались из неряшливого светлого хвоста, но уже после первых нескольких минут работы он небрежно зачесал их назад, и я наконец разглядел его лицо: высокие острые скулы, прямой короткий нос, большие темно-зеленые глаза и тонкие поджатые губы – все это в совокупности делало его немного похожим на хорька.

– Так ты не разговариваешь с девушками?

Сделав глоток пива, я понял, что ответа не будет.

– И о девушках, да?

Улыбка не сходила с моего лица, а пальцы быстро набирали сообщение Рише. В нем я подтвердил, что проиграл спор.

* * *

Он быстро схватил палку колбасы, буханку хлеба, подцепил на палец дорогущий термос – и поспешил в мою квартирку.

– Давай помогу! – крикнул я вслед, но он даже не обернулся. Подбежав к нужной двери, рывком отворил ее и застыл на пороге, медленно опустив руки. Заглянув внутрь, я увидел, что Рита уснула, свернувшись клубочком на моей кровати.

– Видимо, очень устала, – удивленно прошептал я, но что‐то внутри подсказывало, что так и должно было случиться.

Мы почти час пили с ним чай, закусывая его бутербродами. Не знаю, на кого работал Айзек, но такую вкусную колбасу, да еще и в таком количестве, я ел впервые. Он сбегал к себе за синим ланч-боксом с динозавром, аккуратно сложил туда четыре больших бутерброда и оставил его вместе с термосом в пакете возле вещей Риты. Еще раз с умилением и грустью взглянув на спящую девушку, Айзек повернулся, уже собираясь прощаться.

Но едва он открыл рот, как раздался стук в дверь – очень тихий, робкий и неуверенный. Я подумал, что за дверью стоит незнакомец, но, отворив ее, замер, а спустя секунду меня остро кольнула жалость. На пороге стоял очень бледный худой парень, и, хотя его грязные неряшливые волосы скрывали лицо, я видел, как он отводит глаза.

– Рита написала, чтобы я забрал ее отсюда.

Я молча отошел, чтобы он увидел спящую сестру. Марк, слегка прихрамывая, протопал в комнату. На Айзека он даже не взглянул. Если вообще его заметил.

– Марго, – прошептал он и тут же закашлялся. – Вставай.

– Слушай, Марк, я могу и сам ее проводить, – вклинился я. Поезд был поздний, а Рита всегда боялась ходить одна вечерами. Она очень следила за собой и своим имиджем фотомодели и заслуженно считалась первой красавицей на весь муравейник. Марк, еще до того, как бесконечная тяжелая работа стала полностью забирать его время, оставляя лишь небольшой кусочек на сон, не раз ввязывался в драки на улице из-за грубых приставаний к сестре. Теперь все, на что его хватало, – не уснуть в автобусе до вокзала и обратно. Но я и в этом уже сомневался.

– Я сам.

– Упертый ты баран, иди выспись! – раздраженно высказался я.

Он вздрогнул, но я знал, что не зря, ведь знаю этого человека как свои пять пальцев. Разумные доводы и решения никогда не были его козырем. Только наглость и сила. Я вспомнил наши частые драки, и у меня невольно свело скулы. Никто не мог вывести меня из себя быстрее, чем этот тип.

– Я соскучился по ней, Дюк, – ответил он почти шепотом. – А она уедет. Надолго. Потом еще и обидится очень.

Мне стало неудобно и слегка стыдно. Он был прав. Марго ведь и впрямь обидится. Все, благодаря чему они еще не вылетели из этого колеса тяжелой жизни, была вера в их непоколебимую семейную любовь.

– Марк, посмотри на себя. Ты даже вовремя не уйдешь. Поезд уезжает после комендантского часа.

Он промолчал, о чем‐то задумавшись.

– Ты передашь ей мои извинения?

– Конечно.

Еще с минуту он всматривался в ее острые черты лица, и только после того, как нежно убрал светлый локон за ухо и поцеловал сестру в щеку, поднялся с пола. Было заметно, что это стоило ему немалых усилий. На пороге он остановился и, не глядя мне в глаза, прошептал:

– Вам скоро выходить.

Я кивнул, глотая досаду и сожаление из-за этого придурка. Неужели он так легко сдался? И даже не поспорит со мной?

Тяжело вздохнув, я постарался думать о другом и попросил Айзека, все это время неподвижно стоявшего у стены, задержаться еще ненадолго. Он согласился, и мы неторопливо продолжили пить чай.

– Слушай, а ты уже нашел новую работу? – Айзек не был уверен в уместности этого вопроса, а моя приподнятая бровь и вовсе смутила его, заставив спрятать лицо за надтреснутой кружкой Рише. У нас было не принято затрагивать тему трудоустройства, если собеседник не начинал ее сам. Похвастаться успехами могли единицы.

– Да, в магазине продуктов буду работать. Вчера на собеседовании был. В понедельник начну.

– А Рише?

– Она пока не будет работать официально, ищет подработку. Пока в няньки подалась. Но я хотел попросить тебя научить ее программированию.

– Так это ты для нее книгу просил?

– Да. – Я улыбнулся, выпрямив спину и потянувшись вверх. Суставы жалобно затрещали.

– Ей… будет сложно, – замялся он.

– Она не сможет вернуться работать официанткой. И мне тоже запретили. Корочки можно выкинуть, – невесело усмехнулся я и, взглянув на поникшего собеседника, спросил: – Или ты сейчас говоришь о том, что хотел бы предложить ей свою помощь? – Моя улыбка стала еще шире. Каким же это мне показалось забавным!

– Ну… Ты знаешь, я навряд ли смогу объяснить ей что‐то наедине. Только если ты будешь с нами…

– Но ты не против? Я оплачу часы, которые ты на нас потратишь.

– Я рад компании… – вновь замялся он. – А… что произошло, если не секрет? Я слышал, что она выплеснула горячий чай на… парня, который к ней приставать начал. А ты еще и проводил его на выход, – он сделал паузу, словно не зная, стоит ли ему договаривать, – да так, что его при смерти увезли в больницу.

Я уже не сдерживал смеха. События того вечера обрастали новыми подробностями с каждым часом. Еще немного – и станут легендой.

– Парень шлепнул ее, это да… Но чай был не горячий. – Я задумался. – Чай был алкогольный мохито, если я правильно помню. И я его даже не ударил. Рише не позволила. Просто выкинул на улицу.

Айзек сглотнул, и глаза его забегали. Первый раз я видел такую реакцию.

– Да брось, ты ведь не собирался ее обижать?

Он беспомощно улыбнулся шутке и молча помотал головой. С кровати раздался шорох, и мы одновременно повернули туда головы. Рита сладко потянулась, отчего ее маечка натянулась и оголила ровный живот. Приподнявшись, она потупила взгляд, а затем быстро переключилась на что‐то «важное» в телефоне.

– Дюк… – прошептала она и закусила губу.

– Да? – Я улыбался, ожидая понятного вопроса. До чего она была мила. Тревожное личико, взъерошенные длинные светлые волосы, нежно-розовые на концах, и по-детски невинные карие глазки.

– Я совсем обнаглела, да?

– Нет, – усмехнулся я. – Все в порядке. Я всегда рад тебя видеть.

Я так проникся фразой Ляли о том, что все мы – выпускники детского дома – одна большая семья, что действительно многих воспринимал как братьев и сестер. Тем более – Марка. Он был раздражающим младшим братом, вечно психующим, с обязательной фразой «Я сам!», а Рита – младшей сестрой, за которую я не раз заступался. Марк знал, что Риту можно мне доверить. А сейчас, как мне казалось, она ждала, что я скажу, чтобы она больше не появлялась на моем пороге.

Поднявшись с кровати, девушка неспешно собрала свои шелковые волосы в высокий хвост.

– Здравствуй, Айзек! – смущенно улыбнулась она парню, с облегчением вздохнув, понимая, что ничего плохого от меня не услышит.

– П… пр… приве-ет.

– Еще раз! – Девушка привычной для нее походкой от бедра двинулась к нам. Наклонилась над стойкой, заменявшей стол, улыбнулась и повторила: – Смотри мне в глаза. И повторяй. При-вет.

– При-вет, – повторил он и улыбнулся.

За это я любил Марго больше всего. Она не только не «зазвездилась» на пике популярности, но еще и подбадривала неуверенных в себе друзей. Делать это Марго не особо любила, поскольку они слишком часто начинали приставать, а вот у Айзека была настолько низкая самооценка, что он не позволял себе даже прикоснуться к ней, просто любуясь издалека. Марго, к слову, и стала первой девушкой, у которой получилось пробить его барьер.

– Марк опаздывает… – Она с тревогой глянула на часы.

– Послушай, Марго. Он приходил… очень уставший, да и вообще… сам не свой был. Я отправил его домой, спать. Пообещал, что мы тебя сами проводим. Ты не против?

Уголки ее губ опустились.

– Нет, конечно… Но я хотела у него еще денег взять на дорогу и… кофту.

– Прости, он передал только извинения и поцелуй в щеку. Денег…

– Я дам! У меня есть лишние. И кофта есть. Теплая, чистая… Честно! Только вчера постирал. Если т-ты-ы не б-брезгуешь…

Видимо, мой совет стараться быть более разговорчивым и действовать решительно Айзек воспринял слишком буквально. Наши с Ритой глаза широко раскрылись, мы молча уставились на парня. Его щеки моментально покраснели, и он, сам удивляясь своей отваге, задержал дыхание. И только когда Рита рассмеялась, выдохнул.

– Дюк, ты это слышал?! Боже, Айзек. Какая ты прелесть. – Она тепло улыбнулась.

Я понял, что Айзек сейчас снова спрячется в свою скорлупу, и решил его поддержать. Ему нечего было стыдиться, и пусть я не показывал вида, даже гордился им.

– Айзек, я думаю, это ответ «да».

Он улыбнулся и, натянув капюшон на голову, направился к себе за кофтой. Рита же не спеша потянулась за своими вещами, собираясь выйти следом.

– Что это? – спросила она, обратив внимание на пакет с термосом и ланч-боксом.

– Это от Айзека. Вкуснейший какао и бутеры с лучшей колбасой на весь купол. Он сам всё сделал.

Она с благоговением, даже с некоторым испугом, рассматривала содержимое бокса.

– Марго, он очень старался.

Она молча кивнула, а когда пришла в себя, сказала:

– Дюк, знаешь… Мне соседка такие приносила. Говорила, от друга. Я не брала, передавала через нее обратно… С момента знакомства с Айзеком! – Ее словно осенило.

Поэтому, когда Айзек вернулся с теплой толстовкой, девушка поспешила натянуть ее на себя. Кофта была ей великовата, и, спрятав холодные ладони в рукава, она вдохнула в себя запах порошка и душистого мыла, затем приподнялась на носочках своих красных кед и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – протянула руку. – Ты не против?

Айзек, ошеломленный таким предложением, замер и покраснел, как рак. Я даже на минуту подумал, что его сердце буквально остановилось. Но парень все же пришел в себя и протянул руку в ответ. Ладони их сомкнулись в крепкий замок.

* * *

– Д… Дюк… Я так понимаю, я теперь встречаюсь с Марго?

На этот момент парню только крыльев не хватало. Вспомнив их поцелуй на вокзале, я одобрительно кивнул. Я знал, что он заслужил это.

На углу муравейника, убедившись, что Айзек добрался до дома, я развернулся.

– Ты куда? – вполне искренне удивился он. – Комендантский час же. Сейчас собаки голодные гуляют.

Да, да и да! Я знал об этом. После череды нападений на служителей закона в самые опасные районы куполов – в том числе и в наш – через сорок минут после начала комендантского часа на улицы выпускали голодных бойцовых собак. Мирные граждане уже крепко спали после тяжелого трудового дня, а разросшиеся шайки разбойников правительству было дешевле пустить на корм, чем тратить ресурсы на их содержание в тюрьмах. Это возымело эффект, в куполах действительно стало спокойнее. Количество ночных разбоев и грабежей пошло на убыль, а трупов растерзанных собаками людей прибавилось.

Многие жители протестовали против такой жестокости, но отменять постановление, похоже, никто не собирался. Собак запирали в загоны задолго до рассвета, и к утру команда чистильщиков уже успевала забрать тела с улиц, чтобы не пугать порядочных граждан.

– Со мной все будет в порядке. У меня есть незаконченное дело. Но ты не переживай. Я быстро бегаю.

– Слушай… – Он замялся, неуверенно перебирая руками. – Я думаю, тебе стоит знать. Для его же блага. До меня дошел слух, что Марк собирается принять участие в гонках на выживание.

– Что-о-о? – Я опешил. Этот парень? Хромой? Полуживой? Что он задумал? Помереть?

– Ты же слышал об этом? Мутанты из…

– Да-да… Я слышал. Спасибо, что сказал. Когда следующий забег? – Я коснулся его плеча, извиняясь за то, что перебил, – времени и так было мало. Уважение к нему росло у меня с каждой минутой. Хоть Айзек и не был близко знаком с Марком и беспокойство о нем, скорее всего, возникло из-за Риты, но все же – доверился.

– В следующую ночь, со среды на четверг. – Он отвел глаза с таким виноватым видом, будто сам организовал эти гонки.

Никогда не понимал, почему он воспринимает все так близко к сердцу. Я всегда списывал это на тех девчонок, что доводили его в детском доме.

– Возвращайся домой. С этим я разберусь.

* * *

Мажоры из пятого корпуса, сынки членов правительства и просто очень влиятельных людей, страдающие от скуки, не знающие, какой еще гнусностью развлечь себя, организовали отличную, по их мнению, забаву. Зная о комендантском часе в некоторых районах менее благополучных куполов и о собаках, призванных искоренить преступность, они начали устраивать в это время забеги по ночным улицам, привлекая к участию всех желающих, кто нуждался в деньгах. И вполне ожидаемо этим способом заработка заинтересовались мутанты – выпускники детских домов, жившие как раз в одном из таких районов. В их возрасте легко было рисковать жизнью ради азарта и адреналина. Немалые деньги, доставшиеся победителю таких «гонок», могли заставить забыть об осторожности даже самых рассудительных. Но мне ли их осуждать?

Более быстрые и выносливые, чем люди, мутанты вполне могли потягаться с собаками. Что не могло не радовать организаторов, старающихся исключить участие людей, ибо в одном из первых забегов мальчишку лет шестнадцати, не мутанта – человека – собаки догнали и растерзали. Расследование приостановили, когда стало известно, дети каких влиятельных людей замешаны в этом, но всю «золотую молодежь» негласно предупредили, что если подобное повторится – наказания не избежит никто. Поэтому состязания людей были перенесены на дневное время и постепенно стали совсем безобидными, и только самых отъявленных и уверенных в себе победителей допускали к ночным смертельно опасным гонкам. Эти игры снимались на видео десятками телефонов и камер и транслировались в определенных кругах на все сектора.

Но как Марку удалось пройти отбор? Подкупил кого‐то? Или для статистики была нужна еще одна жертва? Да, в этом случае Марк отлично подходил на эту роль. Конечно, эти мысли еще не одну ночь будут мешать мне спать… но сейчас предстояло разобраться с проблемой другого рода.

Я закурил электронную сигарету с успокаивающим препаратом внутри, вслушиваясь в вой дворовых собак, и смог даже уловить, как закрываются, одни за другими, деревянные ставни, создавая зловещую мелодию ночи. Скоро должны были включить дождь, и я невольно поморщился, вспомнив, что его вода уже давно стала пахнуть какой‐то гнилью. Натянув капюшон на голову и нацепив маску, на которой светилась фосфорная коварная улыбка, я выудил из тайника в фундаменте нашего дома припрятанную там биту и, уверенный в необходимости своего дела, отправился в путь.

Каждый год одиннадцатого ноября, в день своего рождения, я получал посылку от неизвестного отправителя. Когда мне исполнилось восемнадцать, к посылке прилагалось письмо: «Эта коробка должна быть у тебя ровно в девять. В четыре часа дня я буду ждать тебя в кафе «О’пончик». Не опаздывай».

– И ты пойдешь? – Рише опустила голову на мое плечо, с интересом поглядывая на письмо.

– Нет, на кой черт? Это может быть ловушкой, да и вообще… опасно.

– А если это кто‐то из твоих родственников? – Она опустилась обратно на кровать, разглядывая трещину в потолке.

– Или человек, который хочет закончить начатое давным-давно. – Я прикоснулся к шрамам на груди. Панические атаки давно прекратились, боль утихла, но страх быть найденным не давал мне покоя ни днем, ни ночью.

Подолгу изучая старые статьи, обсуждая всевозможные события, предшествовавшие казни моих родителей, мы с Рише пришли к выводу, что мой отец был не самым хорошим человеком. К тому времени боль утраты притупилась. Осталось лишь желание выжить и какая‐то детская обида на отца – за то, что не уберег семью.

Глава 4

– Давай сходим, а? Я сяду за соседний столик, и, если что, вдвоем мы оттуда точно выберемся.

– Или вместе погибнем… – Я опустил глаза, наконец‐то решившись открыть коробку. В ней лежал новенький мобильный телефон. Черный, матовый, завернутый в плотную обтягивающую пленку. Не то чтобы я разбирался в них.

– Ну неужели! – искренне обрадовалась подруга, подскочив на кровати. Винного цвета волосы, собранные в высокий хвост, резво подпрыгнули вместе с ней и опустились на татуировку – череп с вороньими крыльями – под левой ключицей, плавно спускающуюся к груди. – Дюк… А он очень дорогой.

До этого мне приходили мягкие игрушки, машинки с пультом управления (в том числе «Феррари»), в четырнадцать – ролики, в пятнадцать – скейтборд, в шестнадцать – приставка, в семнадцать – приставка поновее. Каждый год в день рождения – дорогой подарок. И вот теперь появилась возможность познакомиться с этим человеком.

– Мне это неинтересно. И я не буду им пользоваться, пока не узнаю, от кого он, – уверенно заявил я. На самом деле любопытство распирало изнутри со страшной силой. Может, это и впрямь родственник? Может, отец остался жив? Я ведь не видел, что именно его убили на площади. В любом случае у меня к нему много вопросов…

Однако обмануть Рише не удалось. Да и никогда не удавалось. Она буквально видела меня насквозь каждый раз, когда я пытался схитрить. И сейчас на меня взглянули ее темные, полные понимания глаза.

– Я знаю, что ты туда пойдешь. И я пойду с тобой. – Когда мягкий, приятный голос Рише, по телефону и вовсе детский, менялся на такой решительный, это всегда заставляло меня вздрагивать и смеяться от неожиданности.

– Хорошо. Раз ты хочешь, чтобы я с ним встретился… – Я умолк, глядя в экран телефона. После яркой заставки на экране появилось фото незнакомой девушки. На вид ей было не больше тридцати: волнистые, ухоженные волосы цвета морской волны, несколько родинок на щеке, прямой тонкий нос и пухлые губы. Она вызывала симпатию, и я подумал, что это просто заставка, пока не прочитал текст, идущий по низу фотографии: «С таким цветом волос ты меня точно узнаешь».

Ришель молча протянула мне монетку, азартно так смотря в глаза. Это был наш ритуал. Мы кидали монетку всегда, когда перед кем‐то из нас стоял неразрешимый выбор, и всегда следовали ее указаниям. Доверяешь выбор монетке – и у нее всегда есть свидетель.

– Аверс. – Она вскинула бровь, делая ставку на положительное решение в случае, если монетка упадет лицевой стороной.

Всегда. Всегда эти резвые вращения металла в воздух по ощущениям длились вечность. И всегда смотреть на результат было страшнее, чем следовать ему.

– Только, Рише, я пойду один. Ладно?

– Это она? Красивая. И не бедствует, судя по одежде. Это брендовый шмот.

– Рише, я сказал, что если пойду, то один. Договорились?

Она отвела взгляд в сторону. Я знал, что она не пойдет, только если скажет вслух об этом. В противном случае у нее окажутся развязаны руки, и она обязательно этим воспользуется. А подвергать ее опасности я не мог и не стал бы ни при каких обстоятельствах.

– Рише! – Я слегка повысил голос, и девушка сразу отстранилась. Она растерянно сидела на кровати, опущенные вниз руки застыли. Вид как у котенка, выпрашивающего еду. Мне стало стыдно.

– Если там опасно, я не хочу рисковать тобой, ну неужели ты не понимаешь этого? – словно извиняясь за грубый тон, продолжил я уже просящим голосом. Она взглянула на меня и вновь отвела взгляд. Но я ждал, не двигаясь с места, и, понимая, что деваться некуда, она наконец медленно кивнула.

Телефон у меня был лишь однажды, и, разбив его, другой я уже купить не смог. Денег с подработки едва хватало на еду и квартиру. А то и только на квартиру. Поэтому новому телефону Рише была рада едва ли не больше, чем я.

В назначенное время я уже сидел за одним из столиков указанной в письме забегаловки. Пончики были мне не по карману, и, хоть я часто подрабатывал грузчиком в этом кафе, внутри оказался впервые. Девушка с фотографии опаздывала, и я, попросив лишь стакан воды, сказал официантке, что жду очень важную даму. От нечего делать я рассматривал цветные обои. На них были мелкие пончики разных сортов, всевозможные кофе и коктейли. Все эти рисунки сопровождались ценниками, одним словом – меню на стенах. И чем больше я в них всматривался, тем больше понимал, что проголодался, но едва ли смогу заплатить за самую захудалую булочку.

– Угощение за наш счет. – Девушка в розовом фирменном платье и идеально выглаженном белом фартуке поставила на стол поднос с шоколадным пончиком и молочным коктейлем. Ее пшеничные волосы, собранные в две косы, свесились вниз, касаясь кончиками чистой столешницы. Она так мило и приветливо улыбалась, что, засмотревшись на нее, я пришел в себя, лишь когда она уже двинулась в сторону кухни, и крикнул вслед:

– Эй, я не смогу за это расплатиться!

– Моя дочурка сказала ведь, что это за счет заведения! – Обернувшись, я увидел, что на пороге кухни стоит толстенький мужичок – господин Роберт, владелец и хозяин кафе, смешно поглаживая свои огромные усы. – Сказала же?

Девушка, продолжая улыбаться, молча кивнула. Возникла пауза, которую спустя мгновение прервал мелодичный звон изящной побрякушки над входной дверью. Я обернулся.

– Господи, как стыдно‐то! Опоздала! – Женщина, в которой я сразу узнал девушку с фотографии, изящным движением поправила свою черную строгую юбку и слегка одернула рукава пиджака.

Я одно время подрабатывал в одежной лавке, где любимым занятием моей пожилой начальницы было стоять рядом и рассказывать об одежде на прохожих. Конечно, она была еще той занудой, и я довольно быстро от нее сбежал. Видимо, ее довоенная должность дизайнера не требовала навыков общения с людьми, но, надо признать, в том, что осталось сейчас от моды, она разбиралась отлично.

Благодаря ей я узнал, что такое фетр, нейлон и многое другое, как называется пиджак с короткими рукавами и чем он отличается от фрака. И теперь мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что стоимость наряда таинственной незнакомки превышает мою зарплату за год. От этого мой желудок издал звук раненого кита, напоминая, что сейчас не время думать о каких‐то тряпках: у нас есть проблемы поважнее. Я выпрямился, вспоминая об угощении, нос уловил запах бананового молочного коктейля и свежего пончика.

– Ты получил подарок? Ах, ну да, ты же тут… Принесли ровно в девять? Я пригрозила устроить скандал, если в девять посылка не окажется у тебя.

– Ровно в девять… – От осознания, что это действительно моя родственница, а не агент, подосланный меня убить, я готов был расплакаться. – Извините, но кто вы? – Я перебирал в памяти все возможные варианты, но ни один из них не показался мне убедительным. Неужели я теперь не одинок? Неужели есть кто‐то из прошлой жизни, очень близкий мне? Меня слегка потряхивало от возбуждения. Весь этот груз ранней самостоятельности, рутинная суета и проблемы постепенно сводили меня с ума.

Она мило улыбнулась, затем, медленно протянув ко мне руку, провела ладонью по щеке.

– Андрей… – прошептала тихо.

Опешив, я слегка отстранился от ее теплого прикосновения. Она назвала имя, данное мне при рождении.

– Ты меня совсем не помнишь? – Женщина заметно поникла.

Сейчас, когда я разглядывал ее, стоя лицом к лицу, гостья уже не казалась мне такой молодой, как на фото. Мелкие морщины избороздили бархатистую кожу в уголках глаз и губ, взгляд был печальным и задумчивым, да и вечерний макияж не добавлял ей свежести. Когда она сняла свой розовый шарфик, я разглядел небольшое родимое пятно на шее.

– Тетя Николь…

В один миг я вспомнил все, связанное с моим детством, что касалось ее. Те теплые воспоминания, что я спрятал глубоко внутри, убеждая себя, что все это в прошлом. Ее нежные руки, убаюкивающие меня, наши игры в догонялки, как она любила катать меня в надувном кругу, плавая в нашем бассейне…

– Тетя… – повторил я, ощущая, как на глаза наворачиваются слезы.

– Ну, вспомни-и-ил! – насмешливо протянула она, весело улыбаясь. – А то я волновалась, что знатно постарела. Уже давно за четвертый десяток перевалило, как-никак, – она понизила голос и, кокетливо прикрыв рот ладонью, хихикнула.

Тетя Николь была мне не родной. Она была невестой моего родного дяди. Дядя… глаза широко открылись.

– Николь, я вспомнил. Дядя Артем… – Я догадывался, но так боялся спросить.

– Он умер. Помнишь?

Я сглотнул ком в горле. Теперь я все помнил. Помнил, как открыл глаза в первый раз, жадно глотая воздух ртом. Помнил, как было больно, помнил, как эти жгучие шрамы еще долго не давали мне спать. Голос тети: «Он проснулся. Господи, что за родители, ребенок второй раз помер». Помню дрожащий голос дяди: «Собирай его, быстрее», – и дальнейший спор о том, что я слаб и меня нельзя переносить… Противный запах запекшейся крови, исходивший от моей бордовой майки.

– Дядя пытался меня вывезти за стены купола. Авария! – от переполняющих меня чувств я выкрикнул это довольно громко. – Он погиб… И так я оказался в детском доме, нас же нашли солдаты!

Николь жестами попросила меня говорить потише и настороженно огляделась. Поняв, что в кафе мы одни, не считая персонала, перевела дух и снова взглянула на меня. Я же был слишком обескуражен лавиной воспоминаний, которые до этого дня вообще не всплывали в моей памяти, и лишь виновато потупил взгляд в ответ на ее немое обвинение.

Неловкую паузу прервала дочь владельца кафе:

– Что‐нибудь будете заказывать?

Улыбка ее теперь была натянутой, а радость и беспечность в глазах сменились настороженностью. Будто от Николь исходила аура властности и величия, заставляя окружающих видеть в ней кого‐то гораздо более могущественного, нежели они сами. Но едва я открыл рот, чтобы вновь напомнить ей, что я не самый состоятельный посетитель, как меня опередила тетя.

– Да. У этого парня сегодня день рождения! Нам самый большой и вкусный торт! – радостно воскликнула она, разведя руки в стороны. Видимо, пыталась показать, какого именно размера нужен торт.

– Ого! – девушка вновь расцвела и, с улыбкой развернувшись в сторону кухни, чуть ли не бегом бросилась туда, выкрикивая: «Отец! У него день рождения! Самый большой…» Тут она резко остановилась, будто напоровшись на невидимую стену, и, быстро повернувшись ко мне, спросила с таким нетерпением, что мне показалось, будто, если я не отвечу сию же секунду, на кухне взорвется бомба:

– А какой ваш любимый торт?

И бомба бы взорвалась, потому что я не знал, какие они бывают. Неловко переминаясь с ноги на ногу, промямлил:

– Я не зна…

– Торт-мороженое, самый вкусный! – прервала меня тетя Николь, предотвратив «взрыв». – Ты очень его любил в детстве. Да и вообще – ты все вредное любил. Чипсы, сладкое, мясо только в бургерах ел, от остального отплевывался. – Она засмеялась. – И мама тебя баловала… – произнесла она следом уже совсем другим, поникшим голосом. Я невольно перевел взгляд на нее. – А ты так на отца похож…

– Почему ты не приходила раньше? – растерянно произнес я, убедившись, что девушка-официант отошла на приличное расстояние.

– Я боялась, Андрей. Это было опасно, наши встречи могли выдать тебя.

Я промолчал, понимая, что она права.

– И вообще, как это не приходила?! Я приходила, приносила тебе вещи, одежду, передавала подарки. Забрать не могла, это да… Я бы не смогла тебя укрыть. Встречаться тоже было рискованно… Но я часто подолгу наблюдала за тобой и твоей подругой. Теперь она твоя девушка? Скажи «да»! Такая красавица!

Я усмехнулся. Вышло довольно криво, но Николь не обиделась. Она ласково взглянула мне в глаза, чувствуя, как в моей душе разливается приятная теплота. Мне этого так не хватало. Кто‐то близкий из прошлого интересовался мной, моей жизнью. Кому‐то я был небезразличен…

– Нет, она… У нас нет отношений. Мы как брат с сестрой. Мы как‐то говорили на эту тему… – нерешительно сказал я, пытаясь понять, стоит ли об этом рассказывать.

– И? – нетерпеливо переспросила она, побуждая меня продолжать.

– Говорит, что привыкла все решать сама, а я безрассудный и слушать ее не буду, мы будем постоянно ругаться и точно расстанемся. И еще говорит, что очень боится меня потерять…

– Хмм… А она умнее, чем кажется. В вас обоих этот… как его… – Она защелкала пальцами в попытках вспомнить слово. – Стержень, да? Будете оба до конца отстаивать свое?

– Ну жить сложно, когда ты осознаешь, что никто не будет делать ни для тебя, ни за тебя ровным счетом ничего. Все-все ты должен делать сам. Она слишком гордая, и да, ты права, очень умная, чтобы принимать мою помощь. Ее советы я, конечно, всегда выслушиваю, но не всегда выполняю. – Я снова усмехнулся, только сейчас осознав, что это действительно так.

– Еще она притворялась, что не понимает нашего языка, и тем самым спасла вас, да?

– Да. – Холодная дрожь пробежала по телу, и я не сразу понял – это от воспоминаний о былых кошмарах или от такой осведомленности тети. И решил сменить тему, боясь дальнейших расспросов:

– Николь, можно вопрос о родителях?

Женщина испуганно осмотрелась по сторонам:

– Конечно, милый.

– Я долго думал над тем, кем они были. Преступниками, верно? Первые за довольно долгое время, кто был казнен публично. И этот мутаген… Бомба… Это все мой отец, да?

Николь резко выпрямила спину и вновь посмотрела по сторонам.

– Я рада, что ты сам спросил.

– Он был плохим, да?

– Кто тебе такое сказал? Конечно, нет! Твой отец был прекрасным человеком. Ты бы знал, скольким людям он помог! Просто… Он связался с плохими людьми. Мне жаль, что ты пришел к такому выводу. Слушай, как было дело… – Николь тяжело вздохнула. – Мира Соколь, еще до того как стать леди пятого сектора, родила больную девочку, она сейчас была бы года на три старше тебя. У девочки было генетическое заболевание, и Мира искала способы лечения, хотя все пальцем у виска крутили на ее просьбы. Твой отец был лучшим ученым-генетиком в стране, и она обратилась к нему. Он как мог продлевал ей жизнь, да так, что ребенку действительно становилось лучше. Но затраты были огромные, и Мира придумала новый проект, который должен оправдать деньги на врача-генетика. Ну знаешь, просто скрыть расходы и принести дополнительную пользу.

Я молчал, показывая, что готов слушать дальше, и она, переведя дыхание, продолжала:

– Ей удалось обманом вовлечь твоего отца в генетические исследование, гарантируя, что никто не узнает, если проект провалится, и она его во всем прикроет. Он должен был сделать препарат, который поможет «элите» выживать в последствиях постъядерной войны. Ну так, чтобы радиация не влияла на них. Лабораторию охраняла целая армия, обязанная защищать комплекс, кругом уже начались боевые действия. В это же время озоновый слой рушился, обрастал дырами от этих химикатов. Ты знаешь… говорят, судьба вознаграждает тех, на кого взваливает сложные испытания. И она его вознаградила. После стольких лет попыток завести ребенка твоя мама оказалась беременной…

Глаза мои открылись от удивления, спина невольно выпрямилась. Ничего этого я не знал.

– Но это оказалось еще одним испытанием. Ведь у ребенка были пороки развития, настолько тяжелые, что он бы, скорее всего, не выжил. И знаешь, что он сделал? Он сделал сверхчеловека! Мутанта, способного жить в мире, где нет озонового слоя, невосприимчивого к солнечному излучению, обладающего фантастической регенерацией. Все аномалии развития были исправлены внутриутробно! – Переполненная эмоциями, она взмахнула руками, едва не сбив на пол стакан с молочным напитком, все еще сиротливо стоявший передо мной. – Он шел на риск, потому что все его работы: лекарство для дочки Миры, его эксперимент – все это было запрещено международной конвенцией по правам человека. Его предшественника, который на уровне эмбриона вылечил двух близнецов, казнили. Но он готов был идти на риск ради ребенка. А затем случилось самое страшное. Этот малыш родился мертвым. Потому что никто не смеет спорить с природой…

Они сделала паузу.

– …кроме твоего отца. Не обращая внимания на протесты коллег-акушеров, он терпеливо ждал, постоянно проверяя данные приборов и продолжая реанимацию. И у него получилось! Малыш начал дышать! Ты начал дышать! – Радостно взмахнув рукой, она указала на меня.

Я ошарашенно откинулся на спинку стула. Осознание того, что я не должен был родиться, болезненно кольнуло. Но как следует обдумать все это я не смог, потому что она продолжала:

– Потом его настигла новая беда. Он узнал, что, обладая этим мутагеном, Мира захочет оставить людей в куполе на погибель и с горсткой избранных уйти создавать новый мир. Но это не все, она распространит новую болезнь под предлогом разработок твоего отца. Тогда он взял в банке огромную сумму и вернул ее Леди, объяснив этот шаг тем, что эксперимент провалился. Сумма не покрывала и половины расходов, Мира злилась… А когда она узнала, что слова твоего отца – ложь, то пострадали все, кто в нем участвовал. Твой отец отдал свою жизнь, чтобы сыворотка не попала ей в руки.

Она замолкла, обеспокоенно глядя на меня. Видимо, мое лицо было не самым приятным в этот момент, потому что щеки тети слегка побледнели.

– Андрей, все в порядке?

– Меня зовут Дюк.

– Дюк. Сам имя выбрал? – Уголки губ приподнялись, и она вновь протянула ко мне руку, пытаясь коснуться, но я отодвинулся.

– Папа в детстве играл в какую‐то игру на компьютере, там так персонажа звали. Рыжий такой. Мне он нравился, всегда забавно прыгал через ямы. Вот и взял его имя. Документов при дяде не было, поэтому сделали новые.

– И назвал день рождения мамы. – Боже, я был готов растаять от ее нежного голоса и переполненных любовью глаз. Хоть и не родственница по крови, любила она меня не меньше, чем родители. И ничего с тех пор не изменилось.

Я молча кивнул в ответ.

– Да. В детском доме у меня часто спрашивали, почему я приношу тебе подарки в ноябре, если у тебя день рождения в апреле. – Она засмеялась, вспоминая об этом.

– Тетя Николь, а как они узнали об эксперименте? Тебе известно?

Она замялась, было очевидно, что на этот вопрос ей отвечать не хочется.

– Дюк…

Я молча опустил взгляд и поднял его на собеседницу, лишь когда она тяжело вздохнула.

– Ты тогда с папой играл. И с соседским мальчиком. Мяч выкатился на дорогу, и малец помчал за ним. Твой отец бросился следом. Он подхватил паренька, на которого несся автомобиль. Он успел перебежать дорогу, но не мог предугадать, что ты, испугавшись за него, побежишь следом… Он говорил, что ты полумертвый был. Изломан настолько, что кости буквально из каждого перелома торчали наружу. Крови было море… Я не в городе тогда была, сама не видела всего этого кошмара. Говорил, он спешно увез тебя в деревню, чтобы дать время на восстановление. Но, вероятно, кто‐то тоже все это видел, и, когда он вернулся, его уже ждали…

«Так, значит, все это время виноват в их гибели был я», – мелькнуло в моей ошалевшей от всего этого голове. Внезапно я понял и еще кое-что. Она не просто соскучилась. Проглотив ком в горле, я решился спросить:

– Тетя, видимо, что‐то случилось, раз ты решила обратиться ко мне напрямую?

Она в одно мгновение стала серьезней.

– Ан… Дюк, послушай. Артем должен был вывезти тебя в деревню, к отцу Ани.

– Ани? – перебил ее я.

– Ты что, не помнишь свою невесту первую? Из бутылочки ее кормил! – Она опять повеселела, но поникла, когда я отрицательно помотал головой. – Беда…

Она тяжело вздохнула и полезла в свою дамскую сумку. С минуту покопавшись в ней, что‐то сердито пробормотала и вывалила на стол содержимое. Пока она складывала помаду, флакон с какими‐то явно дорогими духами, бумаги и прочее содержимое обратно, я неспешно взял пончик и, повертев его в руках, поднес ко рту.

– Вот же они!

Я поторопился и откусил огромный кусок, о чем сразу же пожалел. Увидев то, что она протянула мне, я поперхнулся вкуснейшим пончиком, закашлялся, дышать стало невозможно, и отверстия на моей шее, руководимые инстинктом самосохранения, раскрылись и взяли на себя дыхательную функцию. Николь, захлопав своими длинными ресничками, поспешила вскочить, одной рукой прикрыла мою шею карточками, второй схватила меня за левую руку и подняла ее, как смогла высоко, над моей головой.

– Ты чего? Голоден? Не спеши, поешь нормально.

Прокашлявшись, я взглянул на карточки внимательнее, и аппетит пропал окончательно.

– Это я? – рассматривая старые, затертые фото, я понимал, что это было очевидно, но решил уточнить. Получив в ответ утвердительный кивок, стал перебирать их.

С минуту жадно вглядывался в лицо матери, которое столько лет не мог вспомнить. И теперь – вот оно, прямо передо мной. Светлые, слегка волнистые волосы, собранные в высокий хвост, пухлые губы, которые никогда не упускали возможности лишний раз поцеловать меня, забавные круглые ушки и большие, даже огромные, выразительные голубые глаза. Маленькая родинка, словно случайно оказавшаяся на фарфоровом лице, добавляла ей какой‐то изысканный шарм, тонкие руки свободно покоились на плечах отца, стоящего рядом.

Он был на голову выше нее, курчавый, лохматый, все лицо усыпано веснушками, большой курносый нос, широкое лицо – и военная выправка, хотя было видно, что он специально выпрямился. Я усмехнулся, когда вспомнил, что ходил он всегда сутулясь, часто с какими‐то бумагами, постоянно что‐то читая или записывая в них. На руках у него был я. Мелкий такой, волосы рыжие, но прямые. Улыбался – во рту не видно переднего зуба – и показывал пальцем на камеру. На снимке капля. Это моя слеза. Я поспешил вытереть рукавом лицо.

– Николь, я скучаю по ним… – с тоской прошептал я. Она бросила на меня взгляд, полный понимания и глубокой печали.

– Я тоже. – Она поджала губы и, я готов был поспорить, старалась тоже не разреветься.

Николь коснулась моей руки, протянула салфетку:

– Все должно было быть по-другому…

Она дождалась, пока я успокоюсь, и внимательно наблюдала, как я переворачиваю фото.

– Это Аня?

На фото был я, совсем еще ребенок, с небольшим свертком на коленях, который старательно поддерживал одной рукой, а во второй держал бутылочку с молоком. Лицо у меня было настолько важным и серьезным, будто я выполнял сверхсекретную миссию, от которой зависела судьба человечества. Из свертка удивленными голубыми глазами на меня смотрело почти лысое чудо с несколькими едва показавшимися светлыми волосиками.

– А? Да, не самое ее лучшее фото. – Николь улыбнулась, отбросив фото и открывая глазам следующее. На нем я сидел под елкой в костюме лиса, в смешной такой шапке, жилетке и шортах, а маленькая Аня сидела рядом в костюме зайца.

– Где она сейчас? Она жива? – без всякой надежды прошептал я.

– Буду с тобой откровенна. Наше с тобой общение крайне опасно. Для нас обоих. Поэтому я не могла показаться раньше… Поэтому же я не могу забрать тебя или остаться.

– Звучит так, словно ты боишься меня…

– Я работаю в пятом секторе. Мне пришлось отказаться от мечты, чтобы помочь тебе выбраться. Мне это семьи стоило…

Ее слова били в самое сердце. Я чувствовал огромную вину за все, что произошло из-за меня. За отца, мать, тетю, Аню…

– И мне ничего не жалко для тебя, поверь, – продолжала Николь. – Но, забрав тебя к себе, я рискую именно тобой. Я пришла к тебе, чтобы мы закончили начатое. Тебе надо забрать Аню и покинуть купол, чтобы жить нормально. Здесь тебе не суждено обрести покой. Вам обоим.

Меня наполнила бессильная злоба. Это несправедливо, мы никому не желаем зла! Почему мы не могли бы остаться и жить здесь, как нормальные люди?

Спустя несколько секунд красная пелена, застилающая глаза, порозовела, а затем исчезла полностью, открывая взору полный сочувствия взгляд Николь. Конечно, я прекрасно понимал, что она права, и даже знал почему, но все же…

– Почему сейчас?

– Потому что именно теперь вам нужно найти ее отца. Если он, конечно, жив… Причем одним. Но, думаю, вы уже достаточно взрослые и справитесь с этим.

– Но за куполом ведь нет жизни! Что мы будем там делать?

Она опять тяжело вздохнула и мягко придвинула ко мне тарелку с пончиком, напоминая, что я собирался поесть.

– В теории… ее отец живет в поселении за куполом. Ты и Аня, вы способны жить за этими чертовыми стенами. Есть информация, что, вероятно, ее отец все еще ищет вас.

– Ха-х. Это невозможно! – Я было улыбнулся этой наивности, но сразу осекся, наткнувшись на суровый взгляд тети. – Что, правда?

Она лишь слегка кивнула.

– Ладно, допустим. Я бы с удовольствием выслушал, откуда получена такая информация. Но как мне найти Аню? И что я ей скажу? Она‐то меня вряд ли помнит… В каком детском доме она была?

– Она не была в приюте. Ее забрала семья военных. Еще до распределения.

Я сглотнул ком в горле, пытаясь унять зависть к ее наверняка счастливой жизни.

– Тогда на кой черт мне ей мешать?

– Почему мешать? Дюк, ты…

– Я не буду этого делать. Если это все, то я пошел. – Я встал со стула и был готов уже направиться к выходу, когда на стол опустился торт-мороженое, украшенный горячей глазурью, застывшей на холодных сливках.

– Извините за ожи…

– Упакуйте, – требовательно отрезала женщина, обращаясь к дочке хозяина. Вздрогнув, та поспешила выполнить просьбу, мало чем отличающуюся от боевого приказа. Что вновь не ускользнуло от моего внимания.

– Дюк, выслушай меня!

– Нет. Я не стану портить жизнь девочке в надежде на мифическое стечение обстоятельств, потому что вы когда‐то что‐то там задумали.

Я направился к стойке, где девчонка торопливо обвязывала коробку с тортом цветной лентой. Размышляя над услышанным, я с интересом стал наблюдать, как она, ловко подхватив картонку под основанием торта, перетянула дно фирменной коробки, украшенной пончиками, и накинула крышку. Вручив ее мне, улыбнулась в ответ на мой кивок, означавший «спасибо», и быстро убежала на кухню. Я повернулся к выходу, но едва сделал шаг, как рука тети остановила меня.

– В твоем телефоне сохранен мой номер. Телефон безопасен, можешь звонить в любое время.

* * *

Вернувшись домой, я не удивился, застав там Рише. Еще бы она не сгорала от любопытства! Едва за мной захлопнулась дверь, как она уже сидела на стуле, сложив ладони на колени, как прилежная ученица, и с нетерпением смотрела на меня блестящими глазами. Конечно, я почти не сомневался, что она, несмотря на обещание, все же проследила за мной, и лишь убедившись, что это не засада, вернулась назад.

Я улыбнулся ей и эффектным движением достал из-за спины коробку с тортом.

– Ого-о-о-о! Какой огромный! – восхищенно воскликнула Рише, приятно удивившись угощению, и, соскочив со стула, поторопилась заварить чай. Я же, устало опустившись на стул, ничего не скрывая, в подробностях рассказал ей о встрече.

– Рише, как ты смотришь на то, чтобы сбежать из-под купола?

Она промолчала. Но по ее сияющим черным глазам, по хитрой улыбке на лице было понятно, что, несмотря на все безумие идеи, ответ – положительный.

Веснушки на вытянутом лице, длинный прямой нос, слегка вздернутый на конце, вечно нахмуренные брови и тонкие губы. Я стоял и разглядывал себя в зеркало. Такой ли я неуязвимый, как думаю? Я прикоснулся к шраму, пересекающему бровь, и подумал, что слабые места у меня все же есть. Незаживающие шрамы твердили мне об этом.

Но почему они не заживают? Все мои увечья, независимо от степени их тяжести, молниеносно исчезали. А эти…

Из комнаты послышалась раздражающая мелодия будильника – пора выходить на работу. «Первый день, не стоит опаздывать», – подумал я и поспешил натянуть на себя майку и теплую толстовку. Местный климат заметно изменился с момента моего нахождения в детском доме. Я не понимал, почему погода, которая регулировалась людьми, в итоге портилась все чаще. Неужели ресурсы куполов исчерпались?

Открыв дверь, я вздрогнул. Рише стояла прямо передо мной, и я чуть было не снес ее.

Глава 5

– П… привет, – пробормотал я, не понимая ее недовольного выражения лица.

Она легким движением руки стала толкать меня обратно в квартиру. Мне ничего не оставалось, как послушно отступить назад.

– Я встретила Риту, и знаешь, что она сказала? – подруга не скрывала своей злости, спрашивая тоном следователя, явно жаждущего упечь меня за решетку. Я только отрицательно помотал головой, широко открыв глаза.

– Говорит, Белый Демон объявился снова и наведался к начальнику Марка. Тот выплатил все деньги с учетом переработок и даже оплатил ему больничный за вывихнутую ногу.

Я отвел взгляд в сторону, понимая, к чему она клонит.

– Ну, так у них все налаживается…

– Дюк, ты не понимаешь, что это опасно?!

– Рише, милая, меня никто не узнает.

Стоило мне подумать о плохом, мои способности вышли из-под контроля. На глазах подруги волосы мои стали белоснежными, а белки глаз превратились в два фиалковых омута, в которых сияли изумрудные зрачки. Рише стукнула меня кулачком в грудь и опустила голову.

– Ну, ты дурак или как?.. – сказала она так тихо, что я едва разобрал слова.

Я улыбнулся, поцеловав ее в лоб.

– Я буду аккуратен, ладно?

Она стукнула еще раз.

– Дюк, это тебя погубит…

И никто из нас двоих не представлял тогда, как же она окажется права.

* * *

Первый день в продуктовом магазине «Лилия» начался на удивление спокойно. Мне вручили затертую форму, определенно послужившую своему предыдущему хозяину немалый срок, но я гордо рассматривал ее. Ведь найти работу так быстро, да еще и с продуктами! Можно было рассчитывать на скидку, или того лучше – на бесплатную продукцию!

– Выставь товар на полки, – недовольно пробурчал Тимур, мой начальник, усатый мужчина в возрасте, с кое-где уже седеющими волосами. Он почесал круглый живот, вываливающийся из спортивных штанов, и протянул мне корзину с продуктами.

Я с легкостью начал разбрасывать зелень и овощи по полкам, справился быстро и, довольный собой, вернулся к начальству. Не успел протянуть пустой ящик, испачканный внутри мокрой землей, как тут же получил следующий – уже с колбасой. Воодушевившись, я приступил к заданию, вспомнил, что какую‐то из них покупает Айзек, и начал читать названия и составы. Но тут взгляд мой упал на срок годности, и я замер. Он начинался три месяца назад и заканчивался завтра.

– Тимур Эдуардович, – окликнул я начальника, проходившего мимо. – Тут колбаса испорченная.

– А? – прохрипел он недовольно. – Молодец, что заметил.

Я на минуту возгордился собой, но тут же осел.

– Там… – он тяжело дышал, и, видимо, это было нормально для него задыхаться через фразу или две. – У меня на столе стоит аппарат. Убери этот срок и поставь еще месяц годности.

Я сглотнул. Противоречить ему сейчас – все равно что молить об увольнении, а другую работу я еще не скоро найду. Поникший и огорченный до глубины души, я поплелся в его кабинет. Там, в обтягивающей юбке и кружевной блузке, на высоких каблуках, что‐то внимательно читая, стояла его дочь – Мадина. Черные густые волосы струились до пояса, и она, взглянув на меня, аккуратно убрала их с лица.

– И… извини, а что за препарат… ой, аппарат, которым срок годности перебивают? – Я замешкался, потрясенный ее красотой. Что‐то было в этой девушке завораживающее… Глаза? Карие, с густыми ресницами…

Она окинула меня надменным взглядом и нехотя, словно я отвлекаю ее от дел мирового масштаба, указала пальцем на черный маленький аппарат, лежащий у края стола. Фыркнув, вернулась к бумагам.

– Слушай, а ты в курсе, что тут продается просроченная еда?

Девушка резко подняла голову и, нахмурив брови, приняла вид грозной фурии. Осмотрев меня с головы до ног и остановившись взглядом на моем бейдже, помолчала, затем ее неожиданно грубый голос нарушил тишину:

– Будешь много болтать – не задержишься тут надолго.

От неожиданности я захлопал глазами, но собрался и, пожав плечами, направился на выход. По пути я разбирался, как работает этот аппарат. Электронный экран и рукоять. Все, что требовалось, – ввести дату и нажать на кнопку на рукояти. Наклейка выползала с нужными датами, и мне оставалось просто налепить ее на упаковку.

Сев на пол, я занялся наклейками.

– Понял, как это работает?

Я поднял голову и увидел девушку с аккуратно собранными в хвост каштановыми волосами и в платье-униформе салатового цвета, которое ей было велико. Она протянула мне свою тонкую руку. Я пожал ее в знак приветствия.

– Да у меня, собственно, и выбора‐то не было. – Я попытался улыбнуться.

– Я Карина. Если нужна будет помощь, обращайся. Сейчас к обеду придет еще Макс. К нему тоже можешь подходить.

Я осмотрелся по сторонам и поманил ее к себе пальцем. Девушка присела, и я заметил, что ее смуглое лицо покрыто едва заметными веснушками, из-за которых и без того широкий нос сливался со щеками и казался еще шире.

– Ты знаешь, что товар уже испорчен?

Она молча отвела свои темно-зеленые глаза.

– Но их же наверняка дети едят… – прошептал я.

Она поднесла указательный палец к губам в знак молчания и промямлила:

– Не стоит…

Я только тяжело вздохнул. Неприятный осадок остался на душе. Я всем сердцем ощущал, как сам, своими руками, травлю детей, родителям которых «посчастливится» приобрести здесь товар.

* * *

Около полудня, когда все новые поступления из третьего сектора были разложены по полкам, а солнце должно было припекать сильнее всего, дверь распахнулась с невероятным шумом. Открыв ее с ноги, парень в сопровождении девушки проследовал к прилавку с алкоголем. Парень был накачан, в майке и новеньких зеленоватых штанах и, о господи… в золотых кроссовках? Девушка в топе, коротеньких шортах до талии, на плечи накинута толстовка. Видимо, ее дружка.

«Пятый сектор», – понял я. Только в этом секторе бывало тепло и позволительно было так расхаживать. Здесь бы этого пацана загнобили еще до обеда за его блестящие кроссы. Пара пришла за алкоголем, не иначе.

В пятом секторе на употребление алкоголя нужно было получать купон у работодателя. На магнитной карточке отображались повод и количество разрешенного спиртного. А у нас сбывался свой, местный. За ним никто не следил, поэтому золотая молодежь покупала его здесь. Мне это рассказывал продавец у моего дома, когда я в первый раз увидел группу ребят, значительно отличающихся от местных.

– Давай, только быстро, терпеть не могу это место. Помойка, а не сектор, – пробубнил он, и девушка, не желая злить дружка, развернулась на сто восемьдесят градусов, резко двинулась вперед и… врезалась в только что вошедшего парня. Это был Макс – узнал я его по форме в руках и фото «лучшего работника» на стене магазина. Телефон со стуком вылетел из тонкой ухоженной руки, несколько раз ударившись о кафель, и хозяйка девайса замерла. Ее спутник присел на корточки и внимательно разглядывал паутину, расползающуюся по экрану от сколов по углам.

– Э! – закричал он, вскакивая. – Ты ей телефон разбил! Ты хоть знаешь, сколько он стоит? Да больше, чем твоя жизнь!

Я вскипел от злости. Ничего не стоит дороже человеческой жизни. И если уж тебе в этой жизни повезло, никогда… Никогда не думай, что чужая жизнь дешевле твоего телефона.

Взял две стеклянные бутылки пива с пирамиды в центре зала и, полный решимости, направился к остолопу, который уже душил испуганного парня, подняв в воздух и сжимая его горло руками. Разница в росте давала ему такую возможность. Макс – худой, щуплый, сильно отстающий от своих сверстников. «Недоносок» – так называла его пьяница-мать, уже заходившая сегодня утром сюда за пивом.

Лицо девушки вмиг из восхищенного стало испуганным, когда она увидела, как одной бутылкой я замахнулся и ударил по голове ее дружка. Бутылка разбилась, и парень схватился за лысую голову.

– Что, бл… – Он повернулся, и удар второй бутылкой по виску отправил его на пол. Он оставался в сознании, но, судя по хаотичным движениям, голова его сильно болела. Его подруга в истерике схватила меня за волосы. Девушек я никогда не бил, но, схватив ее за тонкие предплечья, предупредил:

– Не отпустишь, сожму так, что сломаю.

И стал сжимать, пока, взвизгнув, она не отпустила меня.

Макс, уже успевший посинеть, пытался отдышаться.

– Что… что тут… – Из складских помещений вылетел хозяин и потерял дар речи.

– Не утруждайте себя, Тимур Эдуардович. Я сам уволюсь.

Я снял форму, бросил ее на пол, и, вспомнив, что в шкафу только моя толстовка, побрел прочь, не дожидаясь приезда полиции. Это был мой пробный день, поэтому адреса моего здесь не знали, как и данные документов. Они не должны меня найти.

* * *

Шагая по треснувшему асфальту, я разглядывал свои руки. Они тряслись то ли от холода, то ли от осознания, что не стоит все решать дракой… не стоит. Или… ай, ладно, уже сделано.

Подходя к дому, я увидел Рише, которая мило беседовала с какой‐то светленькой худенькой девушкой с растрепанными волосами. Наверное, это она помогла Рише определиться с новой работой. Пока я рассматривал незнакомку, подруга уже заметила меня и в ужасе оцепенела. Молча сокращая расстояние, между нами, я улыбался, пытаясь придумать себе оправдание.

– Дюк! Да ты в край охренел!

Боже, как я не хотел рассказывать ей о случившемся. Ведь только утром обещал, что буду аккуратнее. Я просто обнял ее. Так крепко и с таким тяжелым вздохом.

– Ты… ты что… Во что ты опять ввязался?

Незнакомке, видимо, стало неловко, и она, едва попрощавшись, скрылась во дворах.

– Ну, ты идиот, что ли, Дюк? У тебя губы синие!

– П… прости, – простучал зубами я.

Войдя в квартиру, я накинул вторую – и уже единственную – толстовку. Пощупав по привычке по карманам, вспомнил, что там остался телефон… О-оу… Вернусь за ним вечером.

Рише поспешила заварить чай и уже была готова ринуться к Айзеку за профилактическими лекарствами, о наличии которых она молилась, не переставая, с первого этажа муравейника, но я схватил ее за руку.

– Милая, не стоит. Я хорошо себя чувствую.

– Дюк! – Она нахмурила брови.

– Лучше расскажи мне, что за девушка с тобой была? – Я по-лисьи улыбнулся, проведя рукой по ее щеке.

– Понравилась? – недовольно цокнула она язычком.

– Ты ведь знаешь, мне нравишься только ты. – Я прикоснулся пальцем к ее губам.

Она убрала мою руку, заметно покраснев.

– Да, ты прав, с тобой все в порядке.

Боже, как же мне стало больно. Мне не хватало простого тепла. Я раздавал все, что было во мне, – заботу, переживания, ласку. И никогда не получал ничего взамен.

– У тебя руки пивом пахнут… Что случилось?

Я поник, не было сил врать или придумывать что‐то. Я просто молча смотрел на чай.

– Ничего.

– Ничего? Ты просто так пришел голый домой?

– Ну… На мне были штаны, – пожал я плечами, – ну, и остальное, кроме толстовки.

Мы помолчали.

– Значит, не расскажешь?

Я все так же молча помотал головой, и девушка, угрюмо посмотрев на меня, покинула квартиру, напоследок все же крикнув:

– Смотри не помри!

Я не мог требовать от нее взаимности… Но и правду сказать не мог. Я уже был на учете за драки, поэтому научился не палиться, но зря заставлять ее волноваться не хотелось.

Дверь открылась, и я понадеялся, что Рише вернулась, но это была не она. Гостья проскользнула в комнату, аккуратно прикрыв дверь, и присела напротив меня.

– Дю-ю-юк, – заулыбалась она, по-наивному собрав бровки домиком.

– Да, Марго-о-о? – протянул я с улыбкой.

– А ты не одолжишь мне еще денег?

– Зачем? – Я выдохнул, пытаясь и дальше улыбаться. Изрядно выпившая Марго как‐то призналась мне в любви и сказала, что так любит просить у меня деньги, потому что это единственная причина увидеть меня вновь. Говорила, мол, наверняка я думаю, что она пустышка в красивой обертке. Я поцеловал ее в лоб и проводил домой. Я любил ее, но только как сестру. Понятно, что она не помнит того разговора, поэтому эгоистично было бы требовать ее приходить не за деньгами, а просто составить мне теплую компанию. Хотя, зная ее сумасшедший образ жизни, я понимал, что мне вообще ничего не светит. Так она и осталась для меня просто сводной сестрой в большой семье.

– Я все деньги на лекарства слила, еще была диспансеризация у Таи… пришлось доплачивать за пульмонолога… – Она умоляюще смотрела на меня, и я понимал, о чем идет речь. – Я Айзеку торт пеку, у него скоро день рождения. И еще нужно на маленький подарок. Я скажу, что это от нас.

Я улыбнулся. Хотя бы у кого‐то все было хорошо.

– Не стоит, я давно припас ему подарок, – соврал я. Хотел, чтобы Айзек понял, что он и правда очень важен для Риты. – Сколько?

– Три… – Она сжалась, виновато опустив голову и состроив такую рожицу, словно надкусила лимон.

Я не мог ей отказать и, не вставая со стула, открыл кухонный ящик слева от меня и отсчитал три купюры. Три тысячи повойнов. Последние три купюры. Подпрыгнув, девушка поцеловала меня в щеку и выбежала из квартиры.

Я выдвинул полку. Действительно, пальцы меня не обманули. Деньги были последние. Ладно, проживу как‐нибудь. К тому же сейчас кушать не хотелось… а, нет. Хотелось. Я выпил горячий чай и, закрыв дверь от нежданных гостей, попробовал уснуть. Сон долго не приходил ко мне. Я ворочался в кровати, ощущая пустоту в желудке, а когда попытался встать, невероятная усталость накатила на меня, и, спустя некоторое время, я смог провалиться в сон.

Когда я открыл глаза, за окном уже стемнело. Вот отличное время пробраться в магазин и, если там еще остался кто‐то из ребят, просто попросить, чтобы отдали вещи. А Макс наверняка остался. У нас не было понятия «больничный» для молодежи. Живой? Руки-ноги на месте? Иди работай. Даже если ты только что чуть не умер. Я разозлился, подумав о том, что эта шпана из пятого наверняка никогда и не работала. Сомневаюсь, что этот парень вообще знал такое слово. Но, судя по одежде, в их секторе намного теплее, чем я себе представлял.

Проделав большой путь вдоль стены купола на голодный желудок, я знатно подустал. Утром, после разговора с Рише, дорога казалось не такой длинной. И сюда я ходил бы каждый день?

Я скользнул к черному входу и, никого не обнаружив, нырнул в раздевалку. Нашел свой шкафчик и с волнением открыл его. В дневной суматохе никто не вспомнил про мои вещи, и они были на месте. Нащупав в кармане телефон, я обрадовался, но тут же замер, услышав голос Тимура:

– Макс, это ты? Макс!

Я так и думал. Макс должен был быть на работе.

– Я тут, – послышался голос парня из кладовки между черным входом и раздевалкой. Как я мог его не заметить?

Запаниковав, я скользнул в туалет. Тут я оказался впервые. Старая деревянная дверь, не раз окрашенная и уже снова облезшая, разбитый кафель кирпичного цвета и тусклый желтый цвет… Бр-р-р, нельзя тут надолго оставаться.

– Я выйду покурить, – предупредил Тимур хриплым голосом. – Ты как себя чувствуешь? Пойдешь со мной?

Тот обрадовался. Я понял это по его возгласу.

– Не знаю, кто этот парень, но, с одной стороны, он создал мне много проблем, а с другой… я рад, что он тебя спас, – вздохнул мужчина. – Можешь прихватить с собой чего‐нибудь домой.

«Мысль хорошая», – подумал я, решив, что и мне можно взять что‐нибудь с собой. Тихо прошмыгнув за их спинами, я направился в зал, где прихватил пару сосисок. Но стоило мне шагнуть за порог – и я застыл. До чего я докатился? Ворую сосиски. Голова моя закружилась, и я побрел вперед, чтобы не упасть прямо здесь. Вот позор‐то будет: валяться у входа в магазин с двумя сосисками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.