Юлия Вево
Крест непобедимости

Поезд прибыл на станцию ранним июльским утром. Знакомый запах недолгой утренней свежести и влажной травы напомнил детство. Приезжая из летнего лагеря, Лариса с тревогой искала в вокзальной толпе маму. Тревога была очень сильной, хотя мама никогда не опаздывала, не подводила. Теперь мамы не было, ее похоронили год назад, в страшную жару, от которой и случился у мамы сердечный приступ. На похороны Лариса приехала еще с мужем, теперь уже бывшим. И тогда, сидя за поминальным столом в тесной квартирке с занавешенными зеркалами, откуда-то знала, что вернется, хотя ни развода, ни прочих неприятностей еще не предвиделось.

Мрачный таксист с помятым лицом затормозил перед серой пятиэтажкой. Чахлые клумбы, украшенные лебедями из шин, вызвали у Ларисы мгновенный приступ тоски. Чувство это усилилось, когда, поднявшись на третий этаж, она отперла обшарпанную коричневую дверь и в нос ударил сложный запах сырости, лекарств, затхлой пыли и, кажется, мышей. В мутном зеркале прихожей отразилась высокая худая брюнетка, еще молодая и красивая, но уже навсегда утратившая яркий блеск лучших лет. Ее дорогие часы, чемоданы и обувь выглядели дико в пыльной двухкомнатной квартирке, уже год как нежилой и покинутой не только людьми, но, казалось, даже и привидениями, утомленными долгим одиночеством и пустотой. Все здесь как будто выдохлось, не находя о себе заботы: скособоченные полированные шкафы, коричневый диван, на котором нашли маму, и другой, синий, на котором Лариса прочитала всю школьную библиотеку, кухонный стол, сиротливо пустой, накрытый ветхой клеенкой, ковер на полу, цветочные горшки с навсегда высохшей землёй. Правильно было бы расплакаться, но как-то не получилось. Она быстро вымылась под прохладным душем, нашла на своем месте чистые простыни и уснула на синем диване. Привычный сон начался немедленно, будто и не прерывался.

Вязкая тишина прервалась гулом надвигающейся конницы. Я дал шпоры коню и рванул саблю из ножен. Закричал что было сил: «Оружие к бою!» и услышал сзади чавканье конских копыт по мерзлой слякоти, лязг сабель о ножны. Подняв голову, увидел стремительно приближающихся сквозь туман всадников с красными звездами на фуражках. Преодолел всегдашнее желание зажмуриться. Через секунду можно было уже различить их лица, услышать храп их коней. Вот уже один из них заносит свою кривую шашку и я принимаю чуть вбок от него, перехватив саблю поудобнее. Здесь время, казалось, бесконечно растягивалось, заканчивался воздух в легких. И проснувшись, было не разобрать, то ли сон занимал секунды, то ли всю ночь длилось это томительное мгновение перед первым ударом сабли о человеческую плоть.

Лара очнулась в поту и с ноющей болью в висках. Настроение было хуже некуда, но получилось, как обычно, усилием воли выбросить странный сон из головы. Способность не переживать долго была у нее с раннего детства. В пять лет она как-то закатила скандал в магазине, требуя большую блондинистую куклу. Маме пришлось применить силу, потому что ни купить куклу, ни уговорить дочь уйти по-хорошему она не могла. Час спустя, стоя в углу и захлёбываясь от слёз, маленькая Лара впервые открыла для себя максиму с Соломонова кольца. Словно кто-то бывший всегда рядом вдруг помахал перед ее носом белым платком, и вспомнилось, что неделю назад она тут стояла, за что-то наказанная, и рыдала, а теперь даже не помнит, в чем, собственно, было дело. И через неделю, вероятно, тоже не вспомнит, о чем так горько плачет сегодня. Да и кукла эта, которую мама ей не купит, не то чтобы очень ей нужна. Рассматривая бежевые завитки на ковре, малышка вытерла распухший нос и задумалась. Получалось, как ни крути, что плакать вот так каждый раз – это недопустимый расход энергии, которую можно потратить с пользой. «Пройдет», – подумала девочка вслед за древним царём и успокоилась совершенно. Мама, заглянувшая в комнату, с изумлением увидела, что дочка спит в обнимку с плюшевым медведем. С тех пор Лара почти никогда не плакала, наказывать ее стало бессмысленно, и мама благоразумно перешла с дочерью на дружеский тон. Лариса с малых лет делала всё, что считала нужным, коротко и понятно объясняя каждый свой поступок, будь то поездка в зоопарк через весь город в первом классе или необходимость прогулять пение в пятом. Маму пугала такая рассудочность, она втайне ждала неприятностей, и отчасти ожидания ее сбылись.

С течением времени Лариса вдруг почувствовала, что вместе с меняющимся телом приходит какое-то новое ощущение самой себя. Видя в зеркале свою расцветающую южную красоту, она почему-то не испытывала радости. Ей смутно казалось, что всё складывается неверно, и вырасти из нее должна бы не полногрудая смуглянка с румянцем во всю щёку, а что-то другое. Не то чтобы ей хотелось быть блондинкой или рыжей, это было бы как раз естественно для девочки-подростка. Откуда-то ей было известно, что это тело ей принадлежит не до конца, словно бы она взяла его в аренду. И новое это чувство заставляло ее проводить у зеркала целые часы и рассматривать себя с каким-то тревожным подозрением.

Однажды в школе, увидев, как мальчишки расписывают ее новенький розовый пенал гнусными картинками, она словно бы потеряла сознание и через мгновение очнулась верхом на одном из них. Она жестоко избивала его большой треугольной линейкой, а учительница тщетно пыталась вырвать орудие убийства из рук юной фурии. Целью девочки было именно убийство, она это хорошо осознавала, когда вспоминала происшествие. Понимали это и бледные одноклассники, ошарашенно наблюдавшие за поединком. Кое-как историю удалось замять, потому что жертва отделалась синяками, да и скромную отличницу Лару трудно было слишком уж обвинять – все же мальчишки дали ей повод. Мама встревожилась и даже под видом гостя привела домой психиатра, который, впрочем, уверял в совершенной Лариной вменяемости. Виной всему он счел пубертат и велел давать девочке успокоительные травы. От трав Ларису мутило, и история вскоре забылась. После этого Ларе впервые приснился странный сон: будто она скачет на лошади по выгоревшей степи, вокруг свистят пули, а она изо всех сил кричит какую-то команду, содержание которой ускользает, распадается на невнятные звуки. Подняв голову, она видела скачущих навстречу ей всадников с красными звездами на фуражках и саблями в вытянутых руках. Сон длился лишь одно яркое, отчетливое мгновение и повторялся потом множество раз. Антураж мог меняться, иногда выжженная трава сменялась мерзлой слякотью, снегом или даже льдом реки или озера, но всякий раз сон обрывался на моменте, когда начинался ближний бой и приходилось пускать в ход саблю.

Внезапный, отключающий разум гнев накатывал на нее еще дважды, уже в Москве, и оба раза она чудом избегала крупных неприятностей. Последний такого рода случай был причиной развода с мужем. Впрочем, брак Ларисы не был идеальным с самого начала.

Сергей был историком и преподавал в университете уже довольно давно, когда туда поступила Лариса. Москвич в пятом поколении, уютно устроенный многочисленной академической роднёй, счастливо избежавший женитьбы в тридцать пять лет, он как огня боялся служебных романов. Аспирантки лишь иногда проникали в его уютную квартирку, завещанную академической бабушкой. Студенток же, призывно глядящих на интересного бородача, он привык по возможности не замечать. Тем более, провинциалок, готовых на все ради этой вот самой квартирки в переулке с милым названием, предположительная цена которой вызывала у них гормональный взрыв.

Лариса была исключением, и дело было не в красоте, поразившей его несмотря на традиционное обилие красавиц. И не в уме: в главном вузе страны даже такая комбинация была нередкой. Заметил он ее впервые в большой аудитории, на лекции, сборной для всех филологов. Описывая ситуацию в России на пороге Первой мировой, он задал дежурный вопрос студентам, и вдруг Лара вскочила и без спроса стала тараторить что-то невообразимое о слабости самодержца, накокаиненных министрах и развратном обществе, которое получило по заслугам (она выразилась «по грехам»). Студенты оторвались от телефонов и перестали жевать жвачку. Сергей заинтересовался, вступил в дискуссию, после лекции она подошла к нему и заспорила снова. Через неделю Лара явилась с толстенной книгой мемуаров и после лекции, сузив горящие глаза, ткнула пальцем в абзац, как ей казалось, подтверждавший ее правоту. Сергей вспылил и раскричался к огромному удовольствию аудитории. Так и пошло. Они часами спорили о событиях начала прошлого века так громко и страстно, что вокруг них собирались удивленные слушатели. Потом им стало не хватать времени на разговоры и они встретились в кафе. Когда речь зашла о Корниловском мятеже, Лариса запустила в Сергея солонкой и убежала. По ее мнению, доцент зря не верил, что тогда можно, еще как можно было «загнать в курятник всю эту сволочь». Через минуту ушибленный доцент горячо целовал Ларису на улице под мелким холодным дождём.

Вскоре, вслед за увязнувшим коготком, пропала и вся академическая птичка. Как ни удивлялся Сергей сам себе, как ни потрясала его рыдающая мать пузырьком с сердечными каплями, как ни ахала прочая родня, Лариса была представлена как невеста и закончила университет уже женой Сергея. Она не смущалась и не робела, вела себя сдержанно, справилась с южным акцентом и научилась одеваться по-московски. А главное, не боялась новой родни, что смутило и озадачило, в свою очередь, убитую горем свекровь, бабушек и тёток. В разговоры «по душам», зная им цену, упорно не вступала, сама никаких попыток стать своей в семье не делала. Считала, что всё само собой образуется. И была права. Спустя год все окончательно к Ларисе привыкли, так как злословить было особенно не о чем: заходила невестка трижды в год по большим праздникам, приносила изящно упакованные подарки, сидела не больше часу и уходила, взяв под руку мужа, «совершенно подавленного этой хищницей».

Внешность ее, дразнившая чем-то обманчиво сладким, и правда, навевала мысль о сказочных джунглях: гибкость, смуглота, яркие от природы, полные губы, светло-карие с янтарной желтизной глаза, очень темные и очень длинные волосы. Всё это манило и обещало бог знает какие соблазны, но еще до свадьбы счастливый жених с удивлением обнаружил сдержанность и робость Ларисы, ее нелюбовь к открытому выражению чувств. О многом в постели ее приходилось упрашивать. Смущало в ней и полное отсутствие сентиментальности. Сергей, воспитанный мамой и тетками, удивлялся, что юная его жена никогда не смотрела мелодрам, не читала любовных романов, кроме входивших в программу, не выкладывала в соцсети совместных фотографий, даже со свадьбы. «Ты же филолог, – удивлялся Сергей, – вы там должны любить всякую романтику». Она же рычала, что ненавидит «розовые сопли». Вообще Лариса относилась к литературе, как к шахматам, и анализировала романы, как иные следователи ведут интересные или рутинные дела. О писателях и книгах говорила коротко и точно. Любила всё самое простое и стройное, сложности и словесный туман ее раздражали. Не могла иногда сдержать колкостей в адрес начинающих поэтов, которых в университете было достаточно. За это ее считали высокомерной и в круг восторженных почитателей поэзии не принимали. На самом же деле поэзия сильно трогала Лару, так сильно, что показывать это она считала немного даже неприличным.

В обществе университетских преподавателей, которым представил ее Сергей, Лара предпочитала помалкивать и даже в любимых ею исторических дискуссиях по возможности не участвовала. «Потому что если что не по мне, я драться лезу», – объяснялась она вроде бы в шутку.

С некоторых пор Сергей стал понимать, что это не пустые слова. Как-то весенней ночью, гуляя после театра в путаных центральных переулках, Сергей и Лара услышали дежурное «дай закурить». Доцент сдавленно закашлялся, увидев двух крепких молодых людей в одинаковых спортивных костюмах. Они мерно стучали короткими резиновыми дубинками по ладоням. Один был высокий и тощий, другой составлял ему классическую цирковую противоположность.

– Не курю, – нервно выкрикнул Сергей и тоскливо оглянулся.

– Дяденьку милиционера ищешь? – глумливо спросил высокий и нехорошо улыбнулся. – А он спать пошел.

– Я курю, иди сюда, – вдруг звонко произнесла Лара, запуская руку в большую кожаную сумку на плече.

– Понятливая, – процедил коротышка и подошел вплотную к Ларе, но вдруг ойкнул и отступил. В живот ему смотрел травматический пистолет. Второй налетчик, взмахнув дубинкой, двинулся было на выручку, но тут без лишних слов Лара открыла огонь, прострелила крепышу ногу и направила оружие на подоспевшего верзилу. Верзила заматерился, подобрал с асфальта воющего от боли товарища и потащил прочь. Сергей с открытым ртом наблюдал за женой, прятавшей оружие в сумку, дорогую дизайнерскую торбу черной кожи на узорчатом ремне.

– Откуда.. откуда у тебя это? – прошелестел он похолодевшими губами.

– Купила, – хищно улыбнулась она. – Быстро пошли отсюда.

Дома Сергей выпил изрядное количество коньяка и лёг спать раньше Лары. Ей не спалось, и она как ни в чем ни бывало засела за компьютер по каким-то учебным делам. С тех пор Сергей смотрел на жену немного внимательнее и с некоторой опаской.

Лара же быстро и естественно освоила роль главы семьи. Она решала, куда ехать на выходных, где провести отпуск, чем порадовать свекровь на праздник. Сергей был отнюдь не против, он с детства привык к женской власти в доме и рад был не думать о мелочах. Однако после их ночного приключения ему казалось, что он что-то в жене проглядел. Это стало его настораживать. Или даже пугать. Всё же красавица с пистолетом – это немного чересчур. Чувствуешь себя рядом с ней не удачно женатым будущим профессором, а черт-те кем. Героем глупого детектива. Так иногда думал Сергей, глядя на сумку жены, мирно висящую в прихожей.

После университета Лариса устроилась в большое издательство и проводила почти все время на работе. Научные споры стихли, сменились обычными бытовыми дрязгами. Сергей не входил в подробности ее службы, но, редко видя ее дома, ворчал и обижался на разное. То чистых носков не найдешь, то обедать опять нужно в кафе, то ему снова идти одному к тете на юбилей. Обидевшись, он долго говорил. Самозабвенно расхаживая по комнате, доказывал Ларе, что жить, не обращая внимания на людей вокруг, недопустимо, что она лишена эмпатии и вообще морально неполноценна, раз не видит, как нехватка носков и обедов угнетает его психику. Лара вначале отшучивалась, смеялась, потом стала скучать и увиливать от разговоров, потом пару раз они крупно поссорились, так что Сергею пришлось столкнуться со «стеной непонимания», как он сам, бывало, выражался.

Стена тем временем становилась все выше. Сергей не прочь был завести детей, даже его мама, смирившись с Лариным присутствием, уже намекала, что если она не доживет до внуков, то в этом будет виноват ее бессердечный сын. Однако Лариса не спешила с ответом на намеки, а потом и на открытые предложения Сергея. Всё вроде бы к этому располагало, но как-то, задумавшись, Лара вдруг представила себе свою жизнь, расписанную по ролям, как сценарий сериала для домохозяек. Она быстро перебрала в уме все эпизоды, от розовой кроватки с румяным младенцем до аккуратной гранитной плиты на приличном московском кладбище, и содрогнулась от простой мысли, на которую раньше малодушно не решалась.

– Если это всё, на что я могу рассчитывать, то кто я тогда?

Эту мысль Лариса пыталась додумать в баре, нагрузившись коньяком в обществе главного редакционного сердцееда, который непонятно где и как к ней прицепился. Это был симпатичный кудлатый юноша, одетый, как велела неписаная московская директива для сердцеедов, во все детское. Звали его, кажется, Андрей. Она с трудом сфокусировала взгляд на его майке с рисунком из цветных эскимо, отпросилась в туалет и ушла через пожарный выход.

Мысль была смешной, это Лара понимала. Книги, сулившие ответ на этот вопрос, более или менее идиотские, ее издательство печатало тоннами, и на должности младшего редактора она изучила их до запятой. Более древние и уважаемые сочинения были ею прочитаны еще в роли добросовестной студентки. Каждая приличная конфессия, философская система или психологическая школа предлагала своё, но Ларе было непонятно, как всю эту писанину к себе применить. Ведь жизнь ее складывалась так, что ей могли бы позавидовать. Но об этом «позавидовать» даже думать до конца было лень. Всех, кто мог это сделать, Ларе было искренне, до слез жаль. Эта жалость охватывала ее всякий раз, когда она пролистывала социальные сети подруг детства и видела там всё, чем богаты «нормальные человеческие люди», как говорила, бывало, мама. Лара к таковым не относилась, и это следовало честно признать. Нужно было обладать большим мужеством, дисциплиной и изрядной долей цинизма, чтобы решиться играть нормальную счастливую женщину и в заданном сценарии дотянуть до хэппиэнда. С мужеством и дисциплиной у Лары был порядок, а вот цинизма как раз не хватало. И Сергей смутно о чем-то таком догадывался, хотя всего хода мыслей молодой жены, конечно, не представлял.

Как-то раз он из окна машины увидел Лару на пороге соседней церкви. Она скоро и привычно перекрестилась, потом с усилием потянула тяжелую дверь и вошла. Сергей предпочел бы увидеть ее в компании плечистого красавца в дорогом ресторане – так бы хоть оставался простор для оправданий: может, это молодой перспективный автор, и вообще, мало ли что. А тут… Среди его друзей религиозность считалась чем-то вроде стыдной болезни, о которой лучше молчать, если уж подцепил. И странно, раньше он за женой ничего такого не замечал. Носила милый крестик с изумрудом, сама пекла куличи на Пасху, вот и всё. Никаких идейных разногласий это не вызывало. Вечером он учинил ей допрос с пристрастием, на котором выяснилось, что Лариса вполне себе уважает веру отцов, хотя и не разделяет все ее постулаты. Он давно знал, что она также не вполне разделяет некоторые либеральные ценности, и более того, весь либеральный дискурс вызывает у нее большие вопросы, которые она обычно задавала в самой оскорбительной форме. Но такого подвоха от жены доцент не ждал. Пистолет можно было простить, в конце концов, это даже пикантно, но стояние у обедни среди укутанных в платки старух – уже слишком! Он долго и пространно говорил, обличая институт церкви. Лара попивала чай и продолжала размышлять.

Что ей, в конце концов, надо? В церковь она ходила нечасто, в особенные дни, когда хотелось успокоиться и перестать думать. Там, сквозь туман всегдашних мыслей наблюдая службу, она чувствовала себя как в детстве, где все происходит по какому-то не очень понятному, но правильному и спокойному распорядку, установленному взрослыми, твердому и нерушимому. Постепенно туман в голове рассеивался, становилось легко. Ларе это нравилось. На редких исповедях духовник велел не мудрить и молиться. Лара пробовала, но ясности не наступало. Приятельницы советовали завести любовника, мама – родить.

Ни то, ни другое не казалось особенно нужным.

Близких подруг у Лары не было. Со второго курса, когда ее тогдашняя лучшая подруга, обожаемая всеми, веселая, талантливая и умная Рита позвала ее к себе на день рождения в прелестный особнячок под Москвой и оставила наедине со своим братом.

Изрядно выпившая Лара не заметила , как обстановка стала слишком интимной. Она вслух декламировала какие-то стихи и приглашала молодого человека послушать. От стихов он быстро перешел к поцелуям, а встретив отпор, коротко и сильно ударил ее по лицу и позвал из соседней комнаты приятеля. В этот момент Лариса отключилась, а придя в себя, отбросила окровавленный осколок бутылки, который держала за горлышко, и огляделась. В комнате царил разгром и пахло кровью. Парни, избитые и порезанные, слава богу, были живы и отделались легко, потому что сообразили убежать и запереть снаружи довольно тяжелую дверь. Потом Рита угрожала Ларису посадить и при желании могла бы это сделать. Однако, хорошенько подумав, они с братом решили с «не связываться с этой дурой». Причиной такого решения было то, что Лариса без труда нашла на курсе еще трех девушек, с которыми вместе могла бы сообразить убедительный коллективный иск против брата Риты. Девушки, правда, стеснялись, но ведь Лара могла бы на них и поднажать.

С тех пор дружба с девушками у Лары не задалась. Ни гламурные куколки, ни политические активистки, ни тем более, феминистки не казались ей интересными. Тем более, что никто из них не считал ее своей: феминисткам она казалась чересчур женственной, куколкам – наоборот, недостаточно. Политические распри, в годы ее учебы в столице бывшие в большой моде, занимали ее умеренно. Не то чтобы ей было всё равно, она даже пару раз соблазнялась какими-то уличными шествиями. Ей нравилась боевая атмосфера митингов, электричеством противостояния заряженный воздух. Однако самозабвенное токование ораторов, позирующих для прямых трансляций, бесконечные селфи и лайки быстро отвратили от желания продолжать. Главное же, что Лара четко тогда поняла: зло не было фотографией в сети, оно было облечено в плоть и стояло напротив в черной, плохо сшитой форме, со щитами и дубинками, и бороться с ним, не имея хотя бы автоматов, а лучше пулеметов или легкой артиллерии, было бессмысленно. Пестро наряженные, оснащенные лишь айфонами и кофейными стаканчиками сторонники добра выглядели жалко, и Лара перестала ходить на митинги.

Наукой заниматься Лара не собиралась, хотя способностей ей хватило бы, и среди филологинь, грезящих аспирантурой, ей было уютнее всего. С жаром обсуждая с ними тонкости набоковского стиля или вечную дилемму «Пастернак или Мандельштам», она будто бы отключалась от непрестанной тревоги, несильно, но настойчиво беспокоившей ее с детства. Однако всю жизнь провести в аквариуме, не являясь декоративной рыбкой, было бы странно, и Лара не пошла в аспирантуру, хотя, выпускаясь, грустила о милых своих собеседницах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.