Анн-Гаэль Юон
Чем звезды обязаны ночи

ANNE-GAÉLLE HUON

Ce que les étoiles doivent å la nuit

Переводчик Римма Генкина

Редактор Александра Финогенова

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Елена Кунина

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Анна Кондратова, Татьяна Редькина

Верстка Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Éditions Albin Michel, 2021

International Rights Management: Susanna Lea Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моей дочери

«Минуты нежности то медленно тянутся, то вдруг летят стремительно».

Ромен Гари

Бальтазар

Однажды летним вечером 1951 года моя жизнь переменилась… из-за зебры. Зебра в Стране Басков! Согласитесь, такое нечасто встретишь. Однако без этой зебры моя жизнь сложилась бы по-другому. Мне было двадцать лет. И я не сомневался, что еще покажу миру, на что способен.

Мой отец не мог и дня прожить без любимой газеты Sud-Ouest. Он утыкался в нее утром, подоив коров и выгнав их в поле. А потом и вечером, загнав коров в стойло. Неизменный баскский берет на голове, тонкие губы, почерневшие пальцы. Он прочитывал газету от корки до корки, от крупных политических заголовков до кроссворда на последней странице. Sud-Ouest была для него чем-то вроде молока к кофе. Без нее мир отца словно замирал, ничто другое его не интересовало. Даже я.

В то время мы с братом не вылезали из игорных заведений. И ни о чем другом даже думать не могли. Учеба, девчонки, даже отцовский «рено» – все меркло по сравнению с нашей страстью к картам. Мы играли ночи напролет. Я бы и рад сказать, что выработал пару гениальных стратегий игры, но на самом деле мне на выручку, как правило, приходило шулерство – разные фокусы, которым обучил меня помешанный на магии дядя, хозяин магазинчика розыгрышей. С набитыми всякой «волшебной» всячиной карманами он каждое лето приезжал в Страну Басков, где его ждали как мессию. Он показывал мне свои любимые приемчики, а я упорно их отрабатывал. Трюки с мягкими шариками, платками, но главное – с картами. В те годы я еще не был асом, но ловкость моих рук принесла нам не один отличный улов. Да и Биарриц не был Вегасом. Ставили мы совсем небольшие суммы, потом прятали денежки и забирались на рассвете в «рено», не вызвав отцовских подозрений. Он умер бы со стыда, узнав, что мы не просто картежники, но еще и шулеры.

А потом случилось то, что должно было случиться. Один из его друзей застукал нас в казино – с сигаретами, зажатыми в зубах, мы делали ставку за ставкой, как подорванные. На следующее утро, когда мы проснулись, отец ждал нас за столом на кухне, вперившись в кружку кофе с молоком – запятнанную, как и его честь. Я похолодел.

– Выкладывайте, – произнес он, стиснув челюсти.

Брат ткнул меня локтем в бок. Шофером он был превосходным, но в остальном на него не стоило рассчитывать. Тогда я прибегнул к своему проверенному средству: я соврал.

– Мы были в казино, потому что…

Рядом с отцовской кружкой лежала газета.

– Потому что я должен написать статью.

Отец, скептически приподняв одну бровь, посмотрел на меня. А это случалось не так уж часто.

– Статью для Sud-Ouest, – продолжал я.

Он так и вытаращился.

– Кстати, если это всё…

Я встал, торопясь укрыться в своей комнате. Но отец остановил меня.

– О чем статья-то? – буркнул он.

Его лицо вплотную к моему. Запах сена и табака. Я весь сжался. Еще один взгляд на газету. На первой странице – снимок Биаррица. Скалы, казино, нависающие над океаном виллы.

– Ну… о…

Маловато, чтобы он отстал. Мне нужен был сногсшибательный сюжет. Такой, за который действительно ухватилась бы Sud-Ouest.

– О званых вечерах у маркизы, – лихо заявил я.

Молчание. Отец так и поедал меня глазами. У меня перехватило дыхание. Я мысленно проклинал себя за слова, что сорвались у меня с языка. «У маркизы»? А почему не у папы римского, если уж на то пошло? Во что я ввязываюсь? Влипнуть в такую историю, это ж додуматься надо! Никто никогда не писал статей на эту тему. И никогда не напишет.

Отец сунул руку в карман вязаной кофты. Достал табакерку. Привычным жестом, не спуская с меня глаз, сунул сигарету в губы.

– О вечерах у маркизы… – повторил он, чиркая спичкой.

Раскинувшись на холмах Биаррица, вилла маркизы нависала над океаном. Недоступная. Вызывающая жгучее любопытство. Скорее дворец, чем вилла, на самом-то деле. Тамошние приемы обсуждали даже в Париже, но оставались тайной, покрытой мраком. Поговаривали, что их хозяйка ослепительнее звезды. Некоторые утверждали, что туда нельзя являться без маски. Другие клялись, что видели там вольно гуляющих диких животных. Летними вечерами огни фейерверков с виллы отражались в Бискайском заливе. Ворота виллы распахивались разве что перед министрами, всякого рода светилами, звездами кино, кутюрье и художниками. Я же был никто. Какого черта я вообще это выдумал?

Отец длинно затянулся окурком. Молчание сгустилось. Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас вырвется из груди.

– Так ты теперь журналист?

Я бросил школу пять лет назад, заверив родителей, что знаю достаточно, чтобы зарабатывать себе на жизнь. С тех пор я поработал расклейщиком афиш, чистильщиком обуви и продавцом пирожков. Почему бы теперь не стать журналистом. Я изложил убедительную версию своего призвания и судьбы. Смятение окрылило меня. Отец выслушал мой рассказ, не моргнув глазом.

– Не терпится прочитать, – в конце концов бросил он.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Или это был сарказм? Я и сейчас затрудняюсь ответить. В тот день я предпочел поверить первому впечатлению. И пообещал себе не разочаровать его. Я отвел себе неделю, чтобы написать статью. Нечто скандальное, поразительное, невиданное! Я все разузнаю об этой маркизе. Скоро и о ее вечеринках, и о ее гостях будут знать все. У меня не было ни малейшего представления, как к этому подступиться. Но чтобы произвести впечатление на отца, я был готов на все. На все, но только не на встречу с ней.

1

Что на меня нашло, как я очутилась здесь?

Этот номер я забронировала совершенно спонтанно. Маленькая гостиница, затерянная в Стране Басков. «Да, с завтраком. Нет, здешних мест я не знаю». Этот разговор стал первым проблеском адекватности после двух месяцев слез и кошмаров. И был так же неправдоподобен, как то странное письмо, с которого все началось. Длинное послание, которое я прочла, пребывая почти в отключке, напичканная транквилизаторами. Я до сих пор с трудом в него верю.

В обычное время я не обратила бы на него внимания. Мне каждый день приходило множество писем от совершенно чокнутых поклонников. Признания в любви, предложения руки и сердца, кулинарные рецепты… Нана складывала их на столик, предварительно изъяв наиболее оскорбительные. Женщина, высказывающая свое мнение о чужой готовке, – кто от такого не взбесится. В конце концов я перестала обращать внимание. Ну, по крайней мере, я так думала.

Это письмо венчало гору прочих по соседству с обувной коробкой, где лежала пара эспадрилий, на которых было вышито мое имя. В нем некая пожилая дама утверждала, что знала мою мать. Мою мать, которая твердила всем, кто был готов ее слушать, что «настоящая семья – это та, которую ты выбрал себе сам». Мою мать, у которой не было ни прошлого, ни будущего. Интересно, из-за отчаяния или из-за нежности, которая, как мне почудилось, сквозила между строками письма, я бросила все, чтобы приехать? Понятия не имею.

Дверь ванной распахнулась, выпустив облако пара вместе с волной запаха лака для волос и духов. Шуршащее платье. Мельтешение бус. Лицо Наны освещает ее забавная асимметричная улыбка. Спокойный взгляд, морщинки в уголках глаз. Мое сердце сжимается. Почему она последовала за мной в эту дыру? Она не задала ни единого вопроса. Как всегда. Достаточно мне обронить больше трех слов подряд и выразить какое-то пожелание, этого хватает с лихвой. Отъезд из Парижа пойдет мне на пользу, повторяла я про себя, пытаясь набраться мужества. Пусть на некоторое время обо мне забудут – после трагедии и последовавшего за ней скандала.

Все произошло слишком быстро.

Я открыла «Роми» шесть лет назад. Ресторанчик на Монмартре, зал максимум на пятнадцать персон. Я решилась очертя голову, несмотря на истерические вопли коллег. «Молода еще! И вообще, ты женщина!» – повторяла я их слова, но не придавала им значения. И у меня получилось. Я вкладывала в ресторан всю себя, жертвуя сном, сбережениями, здоровьем. И романами тоже. В «Роми» была вся моя жизнь.

В профессиональных кругах ходили упорные слухи, что в этом году у меня есть шансы на «звезду» «Мишлен». Намекали даже, что остались простые формальности. Тогда бы я стала одной из самых молодых шеф-поваров, имеющих право носить эту «звезду» на фартуке. Именно поэтому со мной связались продюсеры шоу «Колпак шеф-повара», и я стала членом жюри телеконкурса, любимого всеми французами.

До скандала оставалось два месяца. Пищевое отравление. Плюс жалоба одной из работниц на домогательства и жестокое обращение. Перебор для одного вечера, должна признать. Моя звезда закатилась.

Далее началось медленное сошествие в ад. Закрытие ресторана. Журналисты, падкие на скабрезные подробности. Свидетельские показания моей команды, в которых я выглядела неуравновешенной психопаткой. Немедленный разрыв контракта с телеканалом. И, разумеется, отказ банка в финансировании. С того времени я – лишь выжженное поле. У меня больше ничего нет. И сама я – никто.

Смотрю на конверт. «Роза да Фаго, дорога на Шерот». Ничего себе адрес! И с чего мне вздумалось встретиться с ней? Я вовсе не обязана, так что могу еще вернуться в Париж и забыть обо всей этой истории. Нет. Мы проделали слишком долгий путь. И я притащила Нану в эту забытую Богом гостиницу. Мысль, что некая Роза была знакома с моей матерью, глубоко потрясла меня. После ее смерти я цепляюсь за любую мелочь. Не проходит недели, чтобы я не увидела, как Роми заворачивает за угол в каком-нибудь переулке. Ни одного дня, чтобы я не услышала ее смех.

Нана встает и, словно умеет читать мои мысли, протягивает мне куртку. Я еще сомневаюсь, но потом иду вслед за ней. В конце концов терять мне больше нечего.

2

Дверь открывается, в проеме появляется миниатюрная дама с коротко стриженными седыми волосами. Выразительное лицо, от которого веет неожиданной решимостью. И взгляд больших темных глаз, заставляющий меня потупиться. На ногах у нее эспадрильи. Вокруг тонких щиколоток обвиваются алые атласные ленты, перекликающиеся с великолепной брошью на корсаже, которая, в свою очередь, идеально сочетается с шикарной юбкой-брюками. Коко Шанель на фоне пасторали. В свои девяносто Роза да Фаго выглядит потрясающе стильно.

Увидев меня, она замирает на месте. И выдыхает:

– О Боже…

По ее щеке катится слеза. Она берет мои ладони в свои. У нее сухие руки, изуродованные артрозом. Руки, прождавшие целый век до этого момента – момента прикосновения. Я должна что-то сказать, но что? Невозможно подобрать слова, чтобы передать то, что сейчас происходит у меня внутри. Забытое, пришедшее издалека чувство.

– Здравствуй, Лиз.

Ее голос звучит тепло и успокаивающе. Это приветствие действует на меня как видéние острова после долгих недель дрейфа в открытом море.

– Спасибо, что приехала, – говорит она, не выпуская моих рук.

Взгляд ее влажных глаз ласково овладевает мною, ее искренность обезоруживает. Я обращаю внимание, что у нее чуть замутнены хрусталики глаз – печать возраста. Печать уходящего времени. Неясная тоска поднимается во мне из глубины души. Смутное воспоминание? Не хотелось бы в это верить.

– Я так счастлива тебя видеть. Тебе все это может казаться странным, я…

Ей не удается закончить фразу. Чувства переполняют ее. Она извиняется, достает из кармана платок.

В конце концов мы с Наной идем за ней следом. Мощеный двор, из него открывается вид на более внушительное здание, скрытое от посторонних глаз. В центре двора – статуя полуобнаженной женщины с округлыми бедрами и кувшином в руке. Все это ни о чем мне не говорит.

Вдруг – музыка, смех. Роза распахивает дверь, и мы оказываемся в чуть обветшалой, но уютно обставленной комнате. На стенах десятки черно-белых фотографий. На одной из них четыре нарядно одетые женщины окружают гиганта с эбеновой кожей и перламутровой улыбкой. Среди них Роза – цветущая красотка лет сорока, с лукавыми искрящимися глазами. А моя мать? Она тоже есть на фотографиях? Я не осмеливаюсь слишком внимательно разглядывать их.

В самой гостиной за низким столиком ведут оживленный разговор несколько женщин. Играет легкий джаз. Обволакивающая атмосфера. Тут и там стоят зажженные свечи. Увидев нас, женщины замолкают.

– Позвольте представить вам Лиз… – говорит Роза.

Ее голос дрожит. Она вытирает щеку и добавляет с взволнованной улыбкой:

– А это…

– Нана, – подсказываю я.

Две дамы за шестьдесят, похожие как две капли воды – близняшки? – синхронным движением поправляют очки. Ни дать ни взять пара неразлучных сыщиков из древней комедии с Кэри Грантом. При иных обстоятельствах это вызвало бы у меня улыбку, но сейчас я словно в ступоре. Перспектива беседы с престарелой дамой и так меня не вдохновляла, а уж с целой компанией…

Делай ноги. И побыстрее.

– Господи! – перекрестилась одна из близняшек. – Но вы ведь…

Она не успевает закончить – ей на плечо прыгает крошечный зверек. Обезьянка? Я подскакиваю на месте, она вскрикивает.

– Господи, Свинг! – восклицает она, хватаясь за сердце.

Зверек разглядывает меня, грызя ягоду клубники.

Роза предлагает мне сесть, и я опускаюсь в кресло. Под ногами пестрый марокканский ковер, странным образом напоминающий мне тот, который лежал в нашей парижской квартире. Я снова вижу сияющую Роми, разворачивающую рулон, который займет всю гостиную. «Кому могло прийти в голову выбросить такую прелесть?» – удивляется она с улыбкой, способной совратить и ангела.

Этот дом совершенно не похож на то, как я представляла себе жилище старой дамы. В воздухе витает веселая ностальгия. Эта гостиная в свое время была местом грандиозных вечеринок – судя по разнокалиберным предметам меблировки. Концертный рояль. Люстра с подвесками. Сундук, из-под крышки которого торчит боа из перьев. На старом граммофоне чаша, заполненная пробками от шампанского. На ветках большого филодендрона нить разноцветных жемчужных бус. А рядом с широким деревянным некрашеным столом, окруженным барочными стульями, чучело какаду словно ожидает, когда ему подадут угощение.

Я замираю от изумления. Но лишь на несколько секунд, не больше. Потом я внутренне улыбаюсь. Мне кажется, что я вижу посреди этой комнаты мать. Руки на клавишах рояля. Боа вокруг шеи. Как можно представить, что она выросла в иной обстановке, кроме вот такой? И тогда, под взглядом экзотической птахи, во мне рождается странное ощущение, что я наконец вернулась домой.

Бальтазар

Я пытался рассмотреть виллу со стороны пляжа. Особняк с розовым фасадом и большими створчатыми окнами… Райский уголок в стиле ар-деко, которым можно было любоваться только с моря. Как же туда пробраться? После разговора с отцом этот вопрос не давал мне покоя.

Спустя несколько дней я прознал, что на вилле идет подготовка к очередному приему. По дороге-серпантину, ведущей к дому маркизы, один за другим шныряли грузовики. Я обошел всех своих знакомых в кафе при игровых домах, обещая хоть луну с неба, хоть деньги, которых у меня не было, любому, кто сумеет меня туда провести. Все впустую.

Но я не сдавался. Я сменил баскский наряд на костюм-тройку, сшитый по последнему слову моды. Так, во всяком случае, утверждал одолживший мне его знакомый. Но на самом деле теперь я напоминал недоделанного гангстера. Костюм был белый в полоску. Пиджак коротковат в рукавах, брюки широковаты и слишком свободны в бедрах. Намного позже она мне скажет, что именно это ее во мне и привлекло. Она всегда любила антигероев. Оригиналов. Неудачников. И добавит: «Особенно когда они попадают в яркий свет прожекторов». У нее была такая манера выражаться: я не всегда понимал ее, но неизменно соглашался.

Вечером я двинулся в гору пешком, в шляпе и с пиджаком под мышкой. Воздух был спертый, дорога крута и извилиста. Туфли натерли мне ноги. Меня обогнал автомобиль. Затемненные стекла, сверкающий кузов – махина неслась на всех парах в туче насекомых, поднимая пыль. Про себя я молил: вот бы какая-нибудь машина притормозила, и меня предложили подвезти. Я думал: следующую я точно остановлю – но машина проносилась мимо, а я не осмеливался поднять руку и продолжал взбираться в гору на своих двоих. Тяжесть новенького блокнота в кармане придавала мне мужества. Своей лучшей ручкой я написал на первой странице собственное имя. Хотел там изложить и первые журналистские впечатления, но пока мне ничего не приходило в голову.

Наконец за очередным поворотом послышалась музыка. Показались верхушки деревьев, позолоченные солнцем. Вилла маркизы!

Вообще-то я везучий, надо только держать нос по ветру. Я надел пиджак, разгладил поля шляпы, приблизился к огромным воротам и для храбрости закурил. Через секунду открылась сторожка, на пороге возник приземистый тип в фуражке, с приплюснутым носом и физиономией в шрамах. Такие шутить не любят.

– Чем-то помочь? – процедил он, не выпуская изо рта зубочистки.

Я напустил на себя непринужденный вид, приличествующий репортерам Sud-Ouest, когда их одолевают расспросами.

– Я жду друга.

Ее разбирал неудержимый хохот каждый раз, когда я описывал эту сцену, хотя она и считала мои попытки изобразить Марселя далекими от совершенства.

Этот самый Марсель, чье имя я узнал намного позже и который так никогда и не проникся ко мне теплыми чувствами, окинул меня взглядом с ног до головы.

– Ну и как звать друга?

Я не успел ответить. Подкатил новый автомобиль, его длинному желтому капоту так подходил чарующий рокот мощного мотора. На переднем сиденье красовался шофер в ливрее, куда элегантнее меня, отчего я невольно скривился. А на заднем – три неотразимые дамы, тонущие в головокружительном смешении перьев, стразов и шляпок. В крайнем возбуждении они радостно щебетали, попивая шампанское. Одна из них махнула бутылкой в мою сторону.

– Твое здоровье, красавчик! Как тебя зовут?

Я покраснел, за что готов был проклясть себя, но, к счастью, было уже темно. Шофер протянул Марселю визитку, тот согласно мотнул подбородком. Ворота открылись.

Я был ослеплен.

В конце аллеи, обрамленной апельсиновыми деревьями, тысячью огней сверкал особняк. В глубине парка столетних деревьев две монументальные лестницы вели к террасе, на которую выходили огромные сияющие окна. Розовый фасад отражался в водной глади, окруженной пальмами, цветами и фонтанами. Музыка стала громче, слышались смех, возгласы, шум голосов. Вот какое-то животное пронеслось по лужайке – но ворота уже закрывались.

– Я с ними! – крикнул я Марселю, устремляясь вслед за машиной.

Но охранник преградил мне путь и угрожающе выставил челюсть вперед.

– А ну-ка, убирайся отсюда!

Я не считал себя смельчаком. Конечно, я шалопай, но не отчаянный. Промямлив: «Конечно, мсье, всего доброго», – я отправился восвояси.

Я был ошеломлен. То немногое, что я успел увидеть во дворце маркизы, удесятерило мое желание узнать больше. И дело было не только в статье. Меня пленили те три богини в перьях.

Я долго пробирался вдоль ограды в надежде отыскать какую-нибудь дыру, лазейку, дерево, по которому я смог бы забраться внутрь. Все напрасно. Парк был огромен и выходил на скалистый обрывистый берег. Внизу лежал океан, похожий на мятую ткань, освещенную полной луной.

Вдали послышались раскаты грома. Сейчас или никогда. Я проберусь по скалам! Пиджак я обвязал вокруг талии – мне нужны были свободные руки, потому что туфли предательски скользили по водорослям. Я перепрыгивал с камня на камень, удерживаясь, как мог, на ногах и стараясь не думать о тянущей меня вниз пустоте. Любой неверный шаг мог стать смертельным – скалы не прощают ошибок.

Вдруг поднялся ветер, и я потерял равновесие. Спина выгнулась, нога скользнула в пустоту. Я наверняка свалился бы, если бы не выступ, в который я вцепился в последний момент. Сердце рвалось из груди. На бедре кровоточила ссадина. Я еле сдержался, чтобы не выругаться в голос. Мне еще придется платить за этот паршивый костюм, который я больше никогда не надену. Когда меня перестало трясти, я обрадовался. Моя вылазка обретала очертания настоящего приключения. В голове уже роились цветистые фразы, которыми я буду живописать эту эпопею в газетной передовице.

В конце концов я добрался до самой темной части парка. Шум далекого прибоя смешивался со стрекотом сверчков и тихим журчанием фонтанов. Воздух наполнял чудесный запах – тонкий аромат цветов, которые, должно быть, распускались с наступлением ночи, как в садах султана. Поистине сказочный аромат.

Вдруг упала дождевая капля. Потом вторая. За ними последовал порыв ветра, снова едва не сбивший меня с ног. Я набросил пиджак на пики ограды и полез через решетку. Сверкнула молния. Гроза обрушилась на меня с неожиданной яростью. Сквозь струи воды я разглядел какую-то беседку. Пока я туда добежал, успел промокнуть до нитки. С несчастного костюма текла вода, шляпа превратилась в бесформенную губку. Я походил на клоуна – пародия на репортера с размокшим блокнотом. Но, черт возьми, у меня получилось!

3

– Итак, вы знали мою мать?

Гостьи ушли, в доме тишина и покой. Роза кивает и протягивает мне дымящуюся чашку с чаем.

– И твою мать, и бабушку тоже. Колетт была мне как сестра. Мне так жаль, что она не видит тебя сейчас! Она бы гордилась тобой.

Колетт? Это имя мне ничего не говорит. Взгляд Розы затуманивается. Я молчу и внимательно ее слушаю. За окном непроглядная ночь, различаются только причудливые очертания больших деревьев.

Роза выросла в этом доме. В окружении женщин ярких, свободных и увлеченных, любивших мужчин почти так же, как шампанское. Когда-то она была хозяйкой мастерской по изготовлению эспадрилий, известной в весьма взыскательном мире парижской моды. Там работали женщины, которым она помогала найти свою дорогу в жизни. С той поры дело перешло в другие руки. Но сохранилась традиция принимать тех, кто нуждается в убежище, тепле, очаге – на несколько дней, а порой и лет.

– Бедняжки, – грустно улыбается Роза. – Женщины, которых жизнь не щадила.

Таких набралось немало, и они обосновались в деревне, как и те сестры-близняшки, чей дом располагался через дорогу. Маленькая дружная женская община, время от времени собиравшаяся на совместный ужин. Иногда в честь дня рождения одной из них дамы принаряжались – в память о лучших временах. Роза, конечно, постарела, но на сердце у нее не было ни морщинки.

Она прерывает свой рассказ, боясь, что утомила меня. Рядом с нами прикорнула на диванчике Нана, свернувшись под старой шалью, словно маленький ребенок.

– Среди этих женщин, – продолжает Роза, – росла твоя мать.

Она берет фоторамку с круглого столика и протягивает мне. На снимке девочка-подросток с беспокойным взглядом позирует, стоя у рояля.

– Ты так на нее похожа, – добавляет она.

Я отвожу глаза.

– Ей едва исполнилось двадцать лет, когда она уехала, – продолжает Роза. – Она хотела стать певицей. И попросила нас позаботиться о тебе.

Оторопь.

– Она оставила меня здесь?

Роза кивает. Поверить не могу. Я же была еще совсем маленькой! Как она могла меня бросить? Желудок сводит судорогой.

– Тебе было четыре годика, когда она вернулась за тобой. И больше мы тебя никогда не видели.

Пауза. По взволнованному голосу Розы я понимаю, что сердце у нее просто разрывалось в тот день, когда наши дороги разошлись.

В последние годы Роми постоянно тревожилась за нас. Твердила, что за ней следят, что кто-то хочет навредить нам. Откуда у нее взялись эти мысли? Понятия не имею. Но она никогда не говорила со мной о Стране Басков, о Розе и уж тем более о том, кто был мой отец или моя бабушка. «Наша семья»? – презрительно восклицала она всякий раз, когда я осмеливалась затронуть эту тему. – Кому вообще нужна семья? Ты и я – это уже много».

– Мы сбились с ног, пытаясь тебя отыскать. Безуспешно. Вы с Роми словно испарились. И так оставалось до тех пор, пока два года назад я не наткнулась на твою фотографию в одном журнале. Тогда я тебе и написала, хоть и без особой надежды.

Она улыбается. Ее лицо светится искренней радостью. Доброжелательность, лучащаяся в ее глазах, располагает к доверию. И я рассказываю о своем детстве в Париже рядом с Роми. Мы вдвоем против всего мира. Дни, полные то смеха, то уныния.

Роза удрученно качает головой. Мать была больна, она всегда это знала.

– Однажды осенним утром она покинула меня. Мне было восемнадцать лет, я только-только поступила в кулинарную школу. Мне кажется, это было только вчера.

К глазам подступают слезы. Мать покончила с собой двадцать лет назад. Но моя рана так и не затянулась.

– Теперь я с тобой… – тихонько говорит Роза.

Наши взаимные исповеди длятся до рассвета. Вдали раздается крик петуха.

Я долго не выпускаю Розу из объятий, прежде чем расстаться. Когда мы с Наной пускаемся в обратный путь к нашей гостинице, солнце уже поднялось. Повсюду сверкает роса. Долгое время мы идем в молчании. Рассказ Розы потряс меня. Передо мной теперь предстал неизвестный пласт моего прошлого, но никакой радости по этому поводу я не ощущала. Слишком всего много, слишком все это абстрактно. А главное, приехала я слишком поздно. Роза подарила мне родственников – но все они уже мертвы. И в первую очередь моя мать. И как это называется, «генеалогическое древо»? Нет, старый пень, вот всё, что от него осталось! Сухие ломкие ветви, которые никогда больше не зацветут. Я утратила свои корни.

4

Мы с Наной шагали уже четверть часа, ища какой-нибудь ресторанчик. Я в кожаной косухе, она – потренькивая множеством брелков. Фермеры за рулем своих тракторов сворачивали шеи, провожая нас взглядами. Вокруг стоял запах скошенной травы и навоза. Присутствие Наны успокаивало. Без нее у меня не хватило бы мужества продолжать все это.

Она появилась в моей жизни в день, когда мне исполнилось семь лет. Роми с громким смехом переступила порог – сияющая, ослепительная, чудесно пахнущая – и сразу объявила, что есть повод кое-что отпраздновать. За ее спиной маячила компания жизнерадостных незнакомцев.

Я подняла глаза на мать, готовая заплакать. Та пожала плечами. Речь шла не о моем дне рождения. «Пошлая мещанская традиция!» – раздражалась она, замечая мои слезы. Нет, у Роми были более оригинальные поводы для праздника: новый наряд, полная луна, первая клубника. Она приглашала всех, кто попадался ей по пути, осведомляясь об их любимом блюде: «Моя дочь – повар от Бога, сами увидите!» – и вся эта толпа вваливалась в нашу тесную двухкомнатную квартирку, которую она снимала на те скудные гроши, что ей платили в кабаре. Она нанизывала на руки тонны браслетов, одалживала свои платья и боа кому ни попадя и лихо откупоривала шампанское ударом ножа. Вечеринки шли нескончаемой чередой, гости теснились, как окурки в пепельнице. Мясник, почтальон, несколько бывших любовников, два-три студента, случайно встреченных недалеко от дома… Роми любила всех, и все любили ее.

Нане было, наверное, лет тридцать, когда они познакомились с Роми. Местом ее обитания был третий фонарь по улице Габриэль. Миниатюрная, с матовой кожей, короткими волосами и кучей разноцветных баулов в руках, она постепенно стала нашей постоянной гостьей, единственным знакомым лицом в нескончаемой круговерти новых визитеров. Она никогда не приходила с пустыми руками. Протягивала мне то цветок, то птичье перо, то рисунок. В платье с множеством оборок, с парой мазков помады на губах она усаживалась на табурет и, не говоря ни слова, смотрела, как я готовлю.

Ей потребовалось немало времени, чтобы согласиться с неоднократным предложением Роми пересесть на диван. С каждым годом присутствие Наны становилось все более привычным. Она ждала меня у школы, угощала шоколадной булочкой, купленной на несколько монеток, которые ей перепали. Она оставалась со мной порой до поздней ночи, если мать задерживалась в кабаре. Исчезала, когда у Роми случались сумрачные дни. И возвращалась к нам снова, стоило грозе миновать.

Нана никогда не произносила ни слова. И все же Роми, казалось, знала о ней все. У моей матери всегда был особый талант располагать к себе людей. Может, потому что она никого не судила. Жизнь представлялась ей подобием американских горок. Ведь мир любого человека в одночасье мог полететь в тартарары.

В тот день, когда она умерла, Нана не выпускала меня из объятий, пока санитары выносили тело. Она утешала меня ночами, полными слез и кошмаров. Именно Нана присматривала за мной после разыгравшегося два месяца назад скандала. Нана – мой ангел-хранитель. Моя единственная родная душа.

И вот мы с ней оказались здесь. В этой дыре в Стране Басков, название которой я никак не могу запомнить.

Я в трауре. Мне хотелось бы исчезнуть. Пусть меня забудут. С готовкой покончено. Мишленовские «звезды», магия вкусовых рецепторов, безудержное творчество – теперь это удел других. Я снимаю свой фартук. Осталось только найти, чем теперь заняться в жизни.

За поворотом дороги показался какой-то ресторан. Единственный на пять километров вокруг. Это аскетичного вида трехэтажный дом с закрытыми ставнями, выходящими на широкую долину. Несколько столиков под большим дубом, на них перевернутые стулья. Полустертые, выписанные краской буквы на фасаде гласят: «У Жермены».

Я просовываю голову за бахрому дверной занавески. В доме темно, но пахнет свежестью.

– Есть кто?

Никакого ответа. Нана уже уселась на террасе и разглядывает грифельную доску с меню, на которой накарябано: «Меня нет».

Неплохое начало. На другой стороне доски меню из четырех строк:

АЧОА

ГАМБУРГЕР

УЛИТКИ

БАСКСКИЙ ПИРОГ

Но вот к нам приближается длинная худющая фигура. Просто жердь, которая едва видна из-за ящика с овощами; вот она подпрыгивает, роняя на землю несколько помидоров, и врезается в стол, после чего неловко извиняется. Созданию лет двадцать пять, не больше. Рыжая шевелюра, спадающая на глаза, розовые щеки; парень тяжело пыхтит от натуги. Возникает желание усадить его на стул и велеть как следует отдышаться.

– Добрый день, – выдавливает наш пугливый незнакомец.

– Здравствуйте, – отвечаю я.

Какое-то мгновение он разглядывает меня, наклонив голову и приподняв бровь. Его взгляд останавливается на моей забинтованной руке. Он пытается вспомнить, где мог меня видеть.

– Можно пообедать?

Мой вопрос застает его врасплох.

– Конечно… – заикается он, – что вы желаете?

У него сильный акцент, и я с трудом его понимаю. Тут раздавшийся из дома низкий голос снова заставляет его подпрыгнуть:

– Базилио! Это ты?

Рыжеволосый на миг замирает – и сломя голову бежит в дом.

– Какого черта! – ворчит голос. – Кого еще принесло? Скажи им, что мы не обслуживаем!

Тяжелые шаги на лестнице, приглушенная перебранка, и огромная пятерня раздвигает занавеску от мух, едва не сорвав ее.

– Какая еще знаменитость? – бурчит он, прикладывая к глазам ладонь козырьком, чтобы защититься от летнего солнца. – Пошли они, все эти знаме…

И замолкает на полуслове. Передо мной неотесанный медведь. Большие светлые глаза, лет сорок, коренастый, на щеке отпечаток подушки. Он бросает на нас взгляд, выпрямляется, запустив пальцы в волосы. Все в нем дышит меланхоличным одиночеством. Даже трогательно. Да, на первый взгляд он показался мне трогательным. Но это впечатление длилось недолго.

Он колеблется, потом вздыхает, почесывая бороду, и исчезает внутри, продолжая бурчать себе под нос. Грохот кастрюль. Взрыв ругательств. Вновь появляется Базилио с блокнотом в дрожащей руке.

– Шеф велел сказать, что улиток не осталось…

– И гамбургеров тоже! – раздается рык из дома.

Рыжая Жердь изображает улыбку, пытаясь сохранить любезную мину.

– Пусть будет два ачоа… – заключаю я без аппетита и без особого энтузиазма.

Я не жду чудес. Неуклюжий официант, липкий стол, едва проснувшийся бородач – все это вместе не предвещает ничего выдающегося.

Базилио принимает мой заказ, словно гном, который должен доставить письмо Санта-Клаусу. Торопливо записывает его в блокнот детским почерком. Этот паренек такой же официант, как я дрессировщица куриц. Я впервые оказалась в ресторане после своего краха. Вокруг запустение, словно декорация моего падения. Я судорожно вздыхаю. Нащупываю коробочку с таблетками у себя в кармане, достаю одну и кладу под язык.

Повязавший белый фартук Базилио ставит на стол две исходящие паром тарелки. Ему понадобилось еще три или четыре ходки, чтобы принести хлеб, воду и приборы. Потом он желает нам приятного аппетита с такой почтительностью, словно перед ним английская королева. И никак не решается оставить нас вдвоем.

Ладно, катись уже!

Самое ужасное в известности – не критики, а фанаты. Настоящие. Те, кто вас разглядывает, как диковинное животное, не в силах оторвать глаз. Нет, на самом деле самое страшное – это фанаты после скандала. И тут, надо признать, я получила по полной.

Одними губами я касаюсь красного столового вина, кстати довольно приличного и выразительного, Нана же с аппетитом приступает к еде. Ачоа из телятины. «Пишется как “аксоа”, но читается “ачоа”». Это Роми мне объяснила. Она хвасталась, что знает с десяток языков, и сегодня я даже склонна ей верить. В свои лучшие дни она была готова на любую авантюру, от изучения каллиграфии на кириллице до восхождения на Эверест. А потом дорогие ручки, тушь и альпинистские ботинки заканчивали свою жизнь на помойке. Все поглощал мрак.

Один из гостей Роми однажды подарил мне книгу о региональных кухнях. Мне тогда было лет десять. За следующие три месяца мы опробовали все рецепты. Совершили настоящее путешествие по всей Франции, от Савойи до Антильских островов, с проездом через Эльзас. Гости аплодировали моим творениям, пока алкоголь лился рекой, а Роми ублажала их своими знаменитыми скетчами. Именно тогда я открыла для себя ачоа – несложное блюдо из помидоров, лука, сладкого и эспелетского перца. Простая еда без изысков.

Я пробую больше из любопытства, чем из желания. Фруктовый привкус и острота перца медленно набирают силу, смягченные зелеными нотами трав, лаврового листа, петрушки и тмина. Словно прогулка по горным пастбищам, начинающаяся с нежности чуть припущенной телятины и расцветающая в глубине нёба.

Истинное чудо.

Я широко распахиваю глаза от изумления – то самое выражение, которое мне приходилось тысячу раз напускать на себя во время телешоу. Напротив меня Нана тщательно вычищает тарелку куском деревенского хлеба. Завершающий штрих.

Я бросаю взгляд на дом, испытывая горячее желание заглянуть в кухню, просто чтобы проверить, принадлежит ли авторство изумительного блюда тому ворчливому увальню, которого мы видели мельком. Но мне не хватает духу.

Снова появляется рыжеволосый паренек и расцветает, увидев наши идеально чистые тарелки. Ставит перед нами два куска баскского пирога и застывает в некотором отдалении. В конце концов я, смирившись, поворачиваю к нему голову. И точно, он протягивает мне тетрадь, на которой было накарябано: «Отзывы гостей».

– Я видел все ваши программы, – лепечет он, заливаясь румянцем.

Машинально я беру протянутую ручку. И в этот момент все останавливается. Черная дыра. Улетучивается тонкий вкус перца, нежность летнего утра, улыбка Наны. Я снова в «Роми» в день моего позора. Отравление. Санитары. Страх.

У меня больше ничего нет. И сама я никто.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы.

Бальтазар

И вдруг – виде́ние. Она курила, облокотившись на перила резной беседки; ее лицо было наполовину скрыто усыпанной стразами вуалеткой шляпки, которую венчали разноцветные птицы. Странный головной убор, который придавал ей королевское достоинство. Ее изящное тело в облегающем пурпурном платье сияло в лунном свете в тон пылающей рыжей шевелюре, ниспадающей на обнаженную спину. По ступеням струился длинный шлейф платья из промокших под дождем алых перьев, словно раскаленная лава вулкана.

Я застыл, скрытый в тени. Неужели она меня заметила? Незнакомка небрежно выдыхала сигаретный дым, уставившись на бурный океан внизу. Ее экстравагантный наряд контрастировал с безмятежным выражением лица.

– «Порой в Калифорнии вечерами выпадает обильная роса», – продекламировала она фразу из фильма «Поющие под дождем», не отрывая глаз от горизонта.

Ее низкий голос заставил меня вздрогнуть.

– Простите? – пролепетал я.

В крайнем смущении я повернулся, пытаясь прикрыть дыру на пиджаке. Следует ли мне завести с ней разговор? Или продолжить свой путь на виллу? Мое сердце – сердце начинающего журналиста – заметалось, не зная, что выбрать. Наверное, лучше поискать маркизу. Я должен написать статью, но мои глаза не могли оторваться от пламенеющей рыжеволосой красавицы. Я словно впал в гипноз. Эта девушка буквально светилась в сумерках. Она озарила мою неприглядную жизнь.

Я различил тонкую шею, молочную кожу. Потом откашлялся. Стал соображать, что бы такое сказать, чтобы пробудить в ней интерес, как вдруг рядом раздался шорох. Белый проблеск в кустах. Черт возьми! Зебра! Внезапно прогрохотал гром, блеснула молния. Животное в ужасе встало на дыбы, издало дикий рев – и пустилось наутек.

– Ловите ее! – закричала незнакомка.

Недолго думая, я погнался за зеброй. В насквозь промокшем костюме и лаковых туфлях, под проливным дождем. Паршивая животина! За потоками воды я едва различал полосатое создание, метущееся из стороны в сторону. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, но я поднажал, поскальзываясь на траве и чувствуя, что носки уже промокли насквозь. К счастью, у меня был опыт общения со скотиной: с овцами и коровами я управлялся в два счета. Задыхаясь, я ухватил зебру за холку и взобрался ей на спину. Я выглядел как настоящий оборванец, нет, скорее как диковинная масса из грязи и листьев, взгромоздившаяся на мула. Горе-гангстер, вдруг очутившийся глубокой ночью в саванне. Главный редактор Sud-Ouest в жизни мне не поверит.

Управляя ударами пяток и шелковой лентой, служившей зебре недоуздком, я умудрился-таки пригнать ее к беседке, откуда за нами хохоча наблюдала незнакомка.

– Со страусом было бы забавнее… – обронила она.

Во что я влип? Эта девица совсем чокнутая?

– Как вас зовут? – расхрабрился я.

Дождь между тем прекратился.

– Роми. А вас?

Сняв шляпу, я представился. Она оглядела меня с ног до головы. Я почувствовал, как что-то вдруг неуловимо изменилось. И решил блефовать.

– Часто здесь бываете? – спросил я. – Раньше я вас не видел.

В ее глазах блеснул странный огонек.

– Нет, я здесь впервые, – ответила она.

Я кивнул, продолжая гадать, на всех ли великосветских вечеринках непременно присутствуют зебры и вулканические богини. А потом она сказала, подбирая свой шлейф:

– Покажете мне всё здесь?

5

Мы с Наной устраиваем долгие прогулки за городом. Так я пытаюсь вновь обрести дыхание. У меня много тем для размышления, от разразившегося скандала до тайны моего прошлого. Теперь мои предки приобрели более отчетливые силуэты, у них появились лица. Про остальное Роза знает не больше моего. И мне это до странности безразлично.

Было начало лета, и окружающая местность открывалась взгляду во всем своем великолепии. Реки, леса, кукурузные поля, медленное движение тракторов, сено, которое сворачивают в стога. И гряда безмятежных Пиренеев вдали. Этот пейзаж дарит мне успокоение.

Перед отъездом – завтра я собираюсь вернуться в Париж – я приглашаю Розу на обед; мне хочется поблагодарить ее, сказать «прощайте» или «до скорого», пока сама не знаю, что именно. Она радостно улыбается.

– Можем пойти к «Жермене», это недалеко и там очаровательный шеф-повар.

Неужели мы имеем в виду одного и того же человека? Однако в округе других ресторанов нет.

Обстановка заведения не изменилась. Та же убогая грифельная доска. Перевернутые стулья. Тишина. Я жду, что снова появится лохматый шеф с щетиной на щеках и примется недовольно ворчать. Но не тут-то было. При виде Розы его лицо озаряется.

– Роза да Фаго! – восклицает он, распахивая ей объятья.

Моя крошечная пожилая гостья с радостным смехом исчезает в складках его огромного фартука.

– Пейо, познакомься, это Лиз и Нана.

Шеф насупливается, словно только сейчас заметил наше присутствие. Нас удостаивают лишь коротким кивком.

– Мы уже встречались.

Я готова к тому, что Роза продолжит нас представлять: «Она тоже шеф-повар! Вам будет о чем поговорить!» – но я все еще плохо ее знаю.

– Мы пришли пообедать.

По такому случаю она надела шелковую тунику, в которой выглядит суперсовременно, и соломенную шляпку с вишенками, придающую ей задорный вид. Рядом с ней и Наной в спортивном костюме цвета фуксии я похожа на служащую похоронной конторы.

Рыжеволосая Жердь усаживает нас. Медведь не дает себе труда поинтересоваться, чего именно мы желаем, и возвращается с тремя тарелками, от которых исходит изумительный аромат. Обжаренные улитки с помидорами, кровяной колбасой и мелко нарезанной чоризо. Все украшено крохотными белыми цветочками, названия которых я не знаю. Подача умело сымпровизирована и напоминает великолепную симфонию, расцветающую под поразительно изящными касаниями смычка. Во рту тают элегантные аккорды – кислинка, свежесть, сладость, и все способствует равновесию и гармонии с точностью, которая вызывает у меня все растущее удивление. Меня наверняка разыгрывают. Что такой кулинарный гений делает в этой Богом забытой дыре?

Рядом с нами устраиваются за столиком трое мужчин. Один из них долго, хмурясь, меня рассматривает, потом отворачивается. Такие же угрюмые, как сам хозяин, новые клиенты лишь подают ему знак, мотнув подбородком, а он кивает и приносит им те же блюда, что и нам. Те их благополучно выскребают, не произнося ни слова. Самый пожилой утирает рот и на несколько секунд исчезает внутри дома. По возвращении его ожидает кусок баскского пирога. Очевидно, шефа больше вдохновляют несладкие кушанья.

Это место меня заинтриговало. Что-то здесь кроется, это совершенно очевидно. Мы встречаемся взглядами с Розой – та наблюдает за мной. Она обладает деликатной тактичностью человека, который умеет слушать и молчать, когда разговоры излишни. И действительно, молчаливого присутствия старой дамы и Наны достаточно, чтобы я вновь обрела спокойствие. Впервые за долгое время мне хорошо. Даже мрачные голоса у меня в голове умолкли.

Я вздрагиваю от резкого автомобильного гудка. Темно-зеленый седан с правым рулем, спортивный и породистый, взвизгнув шинами, паркуется неподалеку. Англичанин? На заднем стекле с внутренней стороны карточка с эмблемой Французской коммунистической партии и коллекция плюшевых игрушек – тот признак безупречно дурного вкуса, с которым может сравниться лишь пара плюшевых игральных костей, подвешенных к зеркальцу заднего вида.

Трое мужланов едва приподнимают головы, ограничиваясь, как и в нашем случае, коротким кивком в сторону водителя. Рокочущий болид распахивается, выпуская наружу шестидесятилетнего щеголя в сливочном костюме наимоднейшего кроя, который приветствует сидящих на террасе, поднеся руку к полям своей шляпы-федоры. В руках у него трость с позолоченным набалдашником. Шикарный денди, достойно несущий свой возраст.

– Ты где там, Пейо! – кричит он, стягивая перчатки. – Не желаешь меня обнять?

Медведь, шаркая, вылезает из кухни и покорно позволяет себя облапать. Денди в шляпе пользуется этим, чтобы звонко поцеловать его в щеку.

– Я голоден как волк!

Он не спеша любуется видом, довольно вздыхает, потом поворачивается к нам. Его лицо светлеет. Я отмечаю золотистые глаза, не утратившие блеска, несмотря на лучики морщинок вокруг.

– Приветствую, Роза! – восклицает незнакомец.

Мне кажется, что она краснеет. Потом он подмигивает Нане.

Поцелуй руки, вежливое расшаркивание:

– Мсье Эчегойéн. К вашим услугам.

Он подтягивает стул и усаживается напротив нас. Завязывает на шее салфетку. Я слушаю, как он говорит, восхищаясь его представительностью. Странный персонаж. Все в нем не соответствует окружению. От него исходит неуловимая мягкость. Нетривиальный юмор, тонкий ум и чувство уместности вызывают симпатию. Уступая приятному послеобеденному оцепенению, я лениво слежу за их разговором, как вдруг он наклоняется ко мне.

– Вы мне понадобитесь.

Бальтазар

Она взяла меня за руку. От тепла ее тела по мне прошла дрожь.

– Этот парк такой огромный! – воскликнула она.

Я замер.

– Он еще красивее в лучах солнца, – ответил я и пригладил волосы, пытаясь хоть немного привести в порядок свою всклоченную шевелюру.

«Я попал в опасный переплет, но блеф – моя стихия», – сказал я себе, стараясь приободриться.

Перед нами особняк сиял тысячью огней. Мы поднялись по мраморным ступеням, ведущим на террасу. В высоком проеме застекленной двери развевались длинные белые занавеси. Словно призраки приветствовали нас.

– Похоже, это дом с привидениями, – шепнула она, словно читала мои мысли. – Легенда гласит, что маркизе больше ста лет и день она проводит запершись во тьме, погруженная в молочную ванну.

Это еще что за небылицы? Я улыбнулся, напустив на себя загадочный вид, будто был осведомлен лучше прочих.

Подошел официант и предложил каждому из нас бокал шампанского, который я принял, как мне казалось, со светской непринужденностью. В столовой оркестр наигрывал мелодию буги-вуги, с энтузиазмом подхваченную танцорами, которые подскакивали в такт и словно пытались потушить подошвами пожар. Платья взметались, руки тянулись друг к другу, тела сближались, чтобы тем вернее разойтись. От этого общества, столь же элегантного, сколь и распаленного, исходила невероятная радость жизни. Я пожалел, что не умею танцевать.

– Поднимемся наверх? – шаловливо предложила она, держа в руке бутылку шампанского.

Я заколебался. Одно дело – пробраться в дом и совсем другое – влезть без разрешения в личные покои маркизы. Я опасался столкнуться нос к носу с держимордой в фуражке, который преградил мне вход на виллу. Но платье с перьями уже летело вверх по лестнице. Над нами сверкала гигантская люстра. Толстый гранатовый ковер под ногами заглушал наши шаги и впитывал воду, сочащуюся из моих промокших мокасин.

Веселая красавица кинулась бегом по анфиладе с роскошью обставленных спален, гостиных и кабинетов. Повсюду – огромные картины, драпировки, бархат, расшитые подушки. Сочетание фантазии, безумия и поэзии. Весь декор был розовым – изысканно пепельного оттенка с вкраплениями мазков серо-голубого, нежно-зеленого и «неаполитанского» бледно-желтого. Мы неслись через все цвета неба, как два взъерошенных ребенка, которыми до сих пор оставались. Внезапно я замер, словно меня хватил удар.

– Кто вы?

На меня смотрела дама преклонных лет редкой элегантности в длинном черном платье, расшитом мелким жемчугом. Рыжеволосая красавица, запыхавшись, встала рядом со мной. Дама приподняла бровь, у меня же подкосились ноги. Внезапный шум заставил нас повернуть головы. Роми воспользовалась тем, что дама отвлеклась, схватила меня за руку и повела за собой к лестнице. Прикосновение ее теплой кожи подействовало на меня, как удар тока.

– Быстрее! – прошептала она.

Эта девушка бередила мне душу, но ради нее я готов был покорять горы. И даже достать с неба луну со звездами – пусть носит их вместо ожерелья.

Внизу труппа акробатов исполняла рискованные трюки, поощряемая возгласами гостей. Человеческая пирамида выросла уже до самого расписного потолка – небесно-голубого купола, усеянного облаками и достойного самых прекрасных венецианских дворцов. На террасе среди зрителей появились пожиратель огня, «человек-змея», жонглеры. Гости, явно под хмельком, со смехом переговаривались. Какой-то мужчина пристально посмотрел мне в глаза. Высокий, каштановые волосы средней длины, одет в белую тунику, на носу толстые очки в черепаховой оправе. Он поднес к губам длинный мундштук и улыбнулся мне. Роми заметила, как мы обменялись взглядами.

– Вы знаете Ива? – спросила она.

Потом, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Я мечтаю с ним познакомиться!

Она потянула меня за рукав к этому мужчине, я покраснел. Происходящее не укладывалось у меня в голове. Все неслось слишком быстро, голова у меня кружилась, я терял контроль над собой, в глазах и в сердце все смешалось – калейдоскоп красок, ощущений, трепета. Еще и шампанское ударило в голову. Я словно барахтался в игристой многоцветной вате.

– Погодите… – бросил я.

Мысли ворочались в замедленном темпе. Образ зебры каким-то образом совместился с сундучком фокусника, зелень изумрудов на шее Роми – с нефритом ее светлых глаз. Я тщетно подыскивал слова, думал, что бы такое выкинуть, какой прощальный трюк, который позволит мне выкрутиться из этой авантюры. Пустые старания. Меня словно оглушили. И вдруг раздался взрыв. И восторженные крики. Над нами с оглушительным хлопком распустился гигантский золотистый сноп, прежде чем мягко опуститься в океан. Последовали десятки других, фантастическая кавалькада, отзывавшаяся у меня в груди, – бах, бах, бах! Звездный парад, ослепление, с которым не могло сравниться ничто, кроме сияющей рядом со мной рыжеволосой красавицы. Она почувствовала мой взгляд. Улыбнулась мне. А потом, под усыпанным мерцающими огнями небом, она поцеловала меня.

6

Моего изумления он будто бы не замечает. И, время от времени прихлебывая, приступает к объяснению. Терпеливо. Словно в самой ситуации нет ничего удивительного.

Этот ресторан принадлежит ему. И месье Эчегойен вбил себе в голову, что должен превратить «У Жермены» в нечто выдающееся. Страна Басков – его родина. Его вотчина, его гордость. И он в таком возрасте, когда желает оставить после себя некий след. Здесь толп народа не бывает, даже летом. Однако в этих местах есть свои прелести – церкви, пещеры и прочее… он неопределенно машет рукой, – а гастрономическая кухня привлечет сюда туристов, что благоприятно скажется на развитии близлежащих деревень. Остается придать ресторану немного лоска, превратить его в достойное заведение. На данном этапе речь не идет о мишленовских «звездах», только о признании на местном уровне, для чего необходимо освежить обстановку, разнообразить меню и привлечь новых посетителей.

– Поскольку у вас есть время, – добавляет он, прожигая меня взглядом, – имеет смысл этим воспользоваться.

Время? Но я не собиралась здесь задерживаться.

– Скажите мне только, что вам требуется, – заключает он. – Нет ничего невозможного.

Он достает из кармана пачку банкнот и кладет ее мне под тарелку. По старинке. С его точки зрения, договоренность достигнута.

Я улыбаюсь, потом разражаюсь смехом. Я вижу себя со стороны: на полупустой террасе, в компании Наны с ее стразами, пожилой дамы в соломенной шляпке и денди в шикарном сливочном костюме на фоне занавески от мух. Я угодила на дно той самой норы, которая ведет к Белому Кролику, Безумному Шляпнику и Королеве Червей во главе карточной армии. Лиз в Стране чудес.

– Это очень мило, но…

У меня мелькает мысль о Роми, ей бы эта история понравилась.

– Дайте себе время подумать, – прерывает меня месье и достает из жилета карманные часы.

После чего надевает шляпу и удаляется.

7

Я нервически хихикаю, рассказывая по телефону об этой встрече моему адвокату. Денди, ресторан, его предложение. Добро пожаловать к психам! Мэтр Муано успокаивается, мой голос звучит неплохо, путешествие в Страну Басков пошло мне на пользу. А это главное, заключает он.

Мэтр Муано – пожилой человечек с лысиной, робкий и неловкий. Ничего общего с уверенными в себе адвокатами, каких показывают по телевизору. Но именно телевидение нас и сблизило. Когда со мной связались продюсеры шоу «Колпак шеф-повара», двести страниц контракта меня обескуражили. Я открыла наугад телефонный справочник, и его птичья[1] фамилия мне понравилась. Мэтр Муано любит хорошую еду не меньше, чем судебные кулуары. Он приходил повидаться со мной в «Роми», когда смена близилась к концу; мы устраивались на кухне, я готовила ему шейку омара с помидорным салатом (клешни идут на заливное, мякоть на равиоли) – мое фирменное и его любимое кушанье. Между двумя взмахами вилки он вводил меня в курс дела. Потом, отчасти благодаря вину, воодушевлялся и пускался в разговоры о мишленовской «звезде», втором ресторане и даже о бренде готовых блюд. Мэтр Муано управляет в моей жизни всем, что происходит вне духовки. И у него всегда имеются в запасе великие проекты моего будущего.

Зажав телефон между щекой и плечом, я обвожу взглядом комнату, удостоверяясь, что ничего не забыла. Я здесь уже три дня. Чувствую себя вполне окрепшей, так что завтра утром сяду в поезд, чтобы вернуться в Париж, город света. Я докажу санитарным службам, а главное – широкой публике, что репутация «Роми» безупречна. Я защищу свое имя и снова окажусь на коне. Что до инспекторов из «Мишлен», я даю себе полгода, чтобы вновь пригласить их к себе. Придется много работать, но есть шанс, что у меня все получится.

– А как дела в Париже? – в конце концов спрашиваю я, запихивая косметичку в сумку.

– Ну…

Мэтр Муано замялся. Он, который не колеблется никогда! Я выпрямляюсь.

– Мэтр?

– Я очень рад, что вы снова в боевой форме. Она нам пригодится.

Его голос звучит напряженно. У меня перехватывает дыхание.

– Что происходит?

– Все будет нормально, – пытается он меня успокоить. – Потребуется немного времени, но так или иначе все утрясется. Вы же знаете этих журналюг, они обожают скандалы, особенно летом, чтобы увеличить тиражи.

– А Суази́к?

Суазик, вечно недовольная, медлительная, проявляющая столько же талантов на кухне, сколько я в вязании. Настоящий кошмар. Помощница, рекомендованная мне одним другом, увенчанным мишленовской «звездой» шеф-поваром, который спутал работу с удовольствием. С самого появления Суазик от нее были одни неприятности. Опоздания, оскорбления, ошибки в рецептах. И вот дело дошло до отравления клиента. Я не могу это доказать, но я знаю. В тот вечер ее небрежность привела нас к краю пропасти. И именно она теперь нападает на меня!

– Мы над этим работаем, но она обзавелась хорошими адвокатами. Судья хочет выслушать вашу команду…

– Команду? – восклицаю я. – Тем лучше! Все они смогут засвидетельствовать, подтвердить, что она чокнутая!

Почему я не уволила ее раньше? Чертово телешоу, которое съедало все мое время!

Молчание.

– Мэтр?

– Двое сотрудников встали на ее сторону, – глухо говорит он. – Le Figaro готовит расследование о домогательствах. Журналисты подстрекают женщин все подтвердить.

– Вы шутите?

Черная дыра. Я в нее падаю.

– Поговорим об этом завтра, когда вы…

– Нет, я должна знать.

Я всеми силами пытаюсь взять себя в руки. Мозг работает на полную мощность. С каждой новой секундой молчания мне все больше не хватает воздуха. Что может быть хуже того, что со мной уже случилось?

– Ваша метрдотель…

– Камилла?

– Она дала интервью. И совсем нам не на пользу.

Мы были знакомы пятнадцать лет. «Ферранди», отель «Ритц», «Ле Кокот»[2] – мы через все прошли вместе. Через хорошее и плохое. Камилла – моя правая рука. Мой союзник. С самого начала история «Роми» писалась вместе с ней.

Меня начинает бить дрожь.

– Как это… – заикаюсь я, – что она…

– Она переметнулась на другую сторону. В том, что касается вас и Суазик. Она подтвердила, что в тот вечер именно вы…

– Не может быть!

Он вздыхает.

– К несчастью, противоположная сторона сумела, так сказать, проявить настойчивость.

Нож в мою спину, точно между лопаток. Жуткая боль. Я больше не могу дышать.

– Элизабе́т? Элизабет, вы меня слышите?

Телефон выпадает у меня из рук.

Скорчившись и обхватив себя руками, я задыхаюсь.

8

Три дня я блуждаю словно в тумане. Под таблетками. И под неусыпным присмотром Наны. Врач настоял: полный покой. Никаких поездок в таком состоянии. И бумерангом возвращающийся ужас – ужас, что безумие поразит меня, как мою мать. Что и у меня наступят грозовые дни, так пугавшие меня в детстве.

В конце концов я встаю. Круги под глазами, всклокоченные волосы, серая кожа. Мне кажется, что в зеркале я вижу Роми в ее худшие часы. Меня пробирает озноб. Нана откладывает вязание и улыбается мне.

Когда я прихожу в «Жермену», на часах уже больше девяти вечера. Я приняла душ и причесалась – ничего общего со вчерашним призраком. По виду. Солнце зашло, но небо еще ясное.

Усевшись в темном уголке террасы и бросив грязный фартук на соседний стул, лохматое чудище курит, глядя на горы. Расположенный у края долины дом нависает над пастбищами, мягко расстилающимися до самой реки, до верб на ее берегах. Эхо поднятой ветром волны придает картине толику меланхоличности.

– Закрыто, – бурчит он, не оборачиваясь.

– Я пришла не ужинать.

Мне бы следовало добавить пару слов о его стряпне, вполне заслуженный комплимент или хотя бы вежливое слово, но ничего не приходит в голову.

Он пожимает плечами, не отрывая взгляда от залитого золотистым светом пейзажа. Я достаю конверт из кармана куртки.

– Передайте вашему патрону. Мне нужно с ним поговорить.

Пейо выпускает колечки дыма. В падающем сбоку луче света его глаза кажутся еще светлее, почти прозрачными.

– А чего тебе нужно от патрона?

Кто ему позволил мне тыкать? Я сжимаю зубы. Он берет стакан, стоящий у ножки его стула. Янтарная жидкость.

Внезапно раздается пронзительный звук, который я бы узнала среди тысячи. Я застываю. По позвоночнику пробегает дрожь, от шеи до самого копчика. Шеф наверняка почувствовал мое волнение, потому что наконец-то поворачивается ко мне. Разглядывает меня с насмешливым любопытством, потом выпрямляется во весь рост и исчезает за бахромчатой занавеской. Почему я следую за ним? Инстинкт? Или своеобразный мазохизм?

Мы проходим по темному коридору, освещенному голой электрической лампочкой. На стенах паутина и застарелая плесень, свидетельства сельской жизни. Он толкает дверь, из-за которой вылетает порыв чудного аромата. Меня вновь охватывает изумление. Вместо пригорелого жира и грязных кастрюль, которые я готовилась увидеть, передо мной огромное, ярко освещенное помещение безупречной чистоты. И лучшее оборудование по самому последнему слову. Печь Enodis, изготовленная по заказу и под определенные размеры. Сковороды от Mauviel. Две десятиуровневые плиты с автономным выбором температуры нагрева. Самоочищающиеся вытяжки. И место для выпечки, тоже снабженное последними новинками, которым явно никто ни разу не пользовался. Из тех штуковин, о которых я мечтала для «Роми». Я имею дело с профессионалом.

С тряпкой в руке великан отключает звонок печи и достает противень, на котором золотятся овощи. На подсобном столе терпеливо дожидается тарелка. Он берет вилку, осторожно снимает с пергаментной бумаги цветок цукини. Укладывает его рядом с блестящим сочным куском мяса. Умелой рукой отрезает чуть-чуть кориандра, четвертинку инжира и располагает рядом шарик массы, напоминающей тыквенное пюре. Сейчас, когда я вижу Пейо за работой, его лицо вдруг кажется мне знакомым – эффект дежавю, который быстро проходит. Потом он берет кастрюльку и кончиком ложки наносит на мясо три капли ароматного соуса. Шалфей? Свиной жир? У меня урчит в желудке. Он и бровью не ведет. Только протирает край тарелки крошечной губкой, прежде чем двинуться наружу своей медвежьей поступью и приняться за еду.

Мужлан.

– Так значит, ты знаменитость? – спрашивает он с полным ртом, не поднимая глаз.

В вопросе нескрываемая ирония. Меня раздражает все – и его манера жевать, и то, как он задает мне вопросы. Мой ответ, кажется, интересует его куда меньше, чем правильность прожарки мяса, кусочек которого, наколотый на кончик вилки, он, нахмурившись, оценивает. Я ощущаю исходящее от него самодовольство, у меня сводит челюсть. Чувствую, как во мне зреет ярость, которую я стараюсь направить в нужное русло. Этот господин с его грязным фартуком ни в ком не нуждается. И уж конечно, не в кукле, которая изображает знаменитость по телику.

Жалкий тип.

– Оставайтесь там, – посоветовал мне мэтр Муано накануне по телефону. – Примите предложение.

Я засмеялась – истерическим нервным смехом. Роми в ее сумрачные дни.

– Это шутка?

Из шеф-повара, почти получившего заветную «звезду», я превращаюсь в… пустое место. Я стала ничем, даже в его глазах.

– Послушайте меня, Элизабет. В Париже вас ждут, чтобы уничтожить, они…

– Но здесь мне ловить нечего! – завопила я. – Что, по-вашему, я должна делать в этой жалкой забегаловке?

От его ответа у меня перехватило дух.

– Покажите им, на что вы способны.

Я повесила трубку, дрожа. Проглотила таблетки, словно шоколадные драже. Ночью я очнулась от забытья и осознала со всей очевидностью: выбора у меня нет. Слишком рано мне возвращаться в Париж. Суд состоится только через три месяца. Здесь я в безопасности, вдали от папарацци, осаждающих мой дом в надежде урвать очередное фото. Проект престарелого денди хромает на обе ноги, но ничего лучше у меня нет. И потом, мне нужны деньги. Этот Муано обходится мне в кругленькую сумму. Ресторан закрыт, но я должна платить сотрудникам. Значит, остается кредит. Нет выбора. Я снова встану на ноги. Остается делать то, что я умею лучше всего: работать. Работать день и ночь, чтобы показать, чего я стою. И никто мне не нужен.

Мне вспомнились слова инспектора «Мишлен», сказанные в тот вечер в «Роми»: «Мадам шеф-повар Клермон, ваша кухня ошеломительна!» И адресованы они были мне. Мне, и только мне. А обвинения Суазик, кричащие заголовки в газетах и косые взгляды окружающих ничего не меняют. Да, я им покажу. У старика есть деньги. Ярость, бурлящая у меня внутри, сделает все остальное.

Розовые отсветы угасают, возвещая о наступлении ночи. Стрекот сверчков, река. Тишина. Я оглядываю дом. Придется все переделать, начиная с обстановки и до кухни – все, от А до Я. Перекрасить фасад. Сменить меблировку. Разработать меню. Найти поставщиков. Придумать рекламу. Убрать эту паршивую занавеску от мух. И приступить к набору команды.

Кого я найду в этой дыре себе в помощь?

Медведь отодвигает тарелку, встает, возвращается с куском баскского пирога и ест его, не отводя глаз от пейзажа. Ни единого взгляда в мою сторону.

Я еще не знаю, кого найму. Но уже точно знаю, от кого избавлюсь.

Бальтазар

Я ускользнул на рассвете, стараясь остаться незамеченным. Прежде чем выйти из спальни, я долго смотрел на Роми. Как лучше уйти? Испариться, подобно случайно залетевшему ветерку? Дождаться, пока она проснется? Слишком велик риск оказаться выставленным за дверь. Я растерял свою вчерашнюю самоуверенность и не собирался лгать ей снова, делая вид, что я завсегдатай завтраков у маркизы. Это был всего лишь сон, случайный сбой в привычном ходе вещей. Я бы мучился сожалениями, если бы не присущее мне здравомыслие: эта девушка и я принадлежали разным мирам.

На диване в гостиной спали гости. Я заметил большой букет на столике с витой ножкой и неслышным шагом вернулся в спальню. Театральным жестом положил ей на подушку цветок гортензии и послал воздушный поцелуй. Изящный розовый шар рядом с моей спящей красавицей – как же это было круто! Позже она скажет мне, что не любит срезанных цветов. В них есть что-то трагическое. Они напоминают о смерти, о венках на могилах и о стоячей воде. Ее всегда было нелегко понять.

Я не осмелился выйти через ворота, предпочтя путь через скалы. Учитывая предыдущие испытания, мой костюм больше ничем не рисковал. Океан был спокоен, небо чистое. Я долго шагал в рассветной свежести. В голове, перемежаясь с воспоминаниями о наших чувственных утехах, слагалась статья.

Когда я наконец добрался до родной деревни, время приближалось к обеду. Я укрылся у себя в комнате, не испытывая ни малейшего желания попадаться на глаза отцу в изодранном костюме. Пусть даже на данный момент его уважение ко мне было на уровне плинтуса. Жозеф занимался тем, что тасовал колоду, незаметно вытаскивая из нее тузов, – пытался отработать трюк.

– Это маркиза тебя так отделала? – насмешливо бросил он.

Я только отмахнулся. Разговаривать не хотелось. Да и брат в любом случае не поверил бы мне. Накануне, наблюдая за моей подготовкой к экспедиции, Жо только глаза закатывал. Я что, действительно собрался изображать из себя журналиста, чтобы потрафить отцу? А почему бы, к примеру, не научиться бить чечетку? На его взгляд, надо было просто вести себя тише воды ниже травы. Некоторое время не приближаться к игорным заведениям и спокойно ждать. Отец рано или поздно остынет. Но вот тут он ошибался.

Я глубоко вздохнул. Собрал остатки сил. Я должен как можно быстрее изложить свои впечатления на бумаге. Написать статью на одном дыхании и первым же поездом метнуться в Бордо. Если я потороплюсь, то доберусь до редакции еще до того, как будет сдан очередной номер. Я бросил шляпу на кровать, борясь с желанием последовать ее примеру – настолько я был вымотан, – и сунул руку в карман за блокнотом.

Блокнот исчез.

9

– Мне нужна полная свобода действий.

Несколько минут назад с эффектным визгом шин прикатил «понтиак». Престарелый денди всегда тщательно готовит свое появление. Роза предоставила свою гостиную в наше распоряжение. И, прежде чем исчезнуть на кухне, принесла нам два наполненных бокала. И вот старый денди сидит, рассматривая меня из-под бархатной шляпы, украшенной синим пером. Поигрывает дорогой золотой зажигалкой, щелкая ее крышкой. Нервничает?

– В том, что касается трат. И набора персонала, – добавляю я.

Теперь, приняв решение остаться, я намерена вытрясти из него максимум. Он согласен на все. Не торгуется ни по одному пункту. Даже насчет непомерной суммы, которую я потребовала в качестве компенсации за проведенное здесь время. Контракт однозначно гласит: у меня три месяца, чтобы превратить его харчевню в ресторан высокой кухни, достойный этого названия. Патрон сам назначил дату открытия, по случаю которого он устроит званый ужин. Он намерен пригласить всех сколько-нибудь влиятельных местных персон, с тем чтобы представить им свой новый ресторан. Приглашения начнут рассылать уже завтра.

Три месяца – короткий срок. У меня нет права на ошибку. От успеха ресторана зависит моя репутация. Пусть даже от нее мало что осталось, но я должна быть на высоте. Таков совет мэтра Муано. Можно попробовать, но при условии, что я буду единственной хозяйкой на борту.

Денди садится прямо.

– Поступайте как считаете нужным, – говорит он. – Однако…

В его очень сильном баскском акценте сквозит что-то крестьянское, не соответствующее элегантности бархатного жилета и шелкового платка, украшающего его грудь.

– Пейо должен остаться.

Он выговаривает это вежливо, но твердо.

За столом воцаряется мертвая тишина. Слышно только лопанье пузырьков шампанского, вырывающихся на вольный воздух.

Пейо? Да я лучше умру!

– Тогда пусть он и вытягивает ресторан!

Эчегойен не отвечает. В его взгляде непреклонность. Чего он хочет? Он что, собирается вбухать такие деньжищи в сельский ресторан, рискуя все потерять из-за шеф-повара, столь же ленивого, сколь и хамоватого? Меня одолевают сомнения. Может, у него с головой что-то не в порядке?

Молчание затягивается. Я чувствую, как изнутри подкатывает паника. Знакомое чувство. Необоримое. Адвокат убедил меня, что это шанс прийти в норму, и не только в финансовом смысле. Если привлечь внимание журналистов к этому проекту, можно будет забыть о прошлом и начать новую историю. Историю возвращения на родную землю, историю моей матери. Мне хочется в это поверить. Но на одной кухне с Пейо я лишь крепче увязну в болоте.

Старый денди ждет.

В переговорах я полный ноль. Это дело Муано. Черт, почему его сегодня нет рядом!

Этим утром я не устояла. В отделе прессы в магазине пролистала самые последние газетные публикации, от всем известных журналов до скромных местных изданий – и все поминали меня. Меня изображали чуть ли не ведьмой. Свидетельства множились; от старых школьных приятелей, мимолетных знакомых и до кандидатов на участие в шоу – всем было что рассказать и о моей жизни, и о том, что я из себя представляю. «Лиз Клермон, закатившаяся звезда», «Скандал на кухне: все наши разоблачения!», «Конец звезды высокой кухни; осталось лишь горькое послевкусие»…

Я вышла из магазина, и меня вывернуло завтраком. «Чем я такое заслужила? – спрашивала я себя. – В какой момент все пошло наперекосяк? Почему я ничего не замечала? Неужели я такая, какой меня описывают? Мне не хватило здравого смысла. А может, смирения?»

Когда я подняла голову, насмешливая Роми курила у витрины в своем светло-розовом платье и в шляпе с широкими полями. Как на фотографии, что стоит на тумбочке у моей кровати. Воспоминания о нашем последнем отпуске, проведенном где-то на Средиземном море. Люди останавливались, чтобы полюбоваться ею. Она ничего не замечала, поглощенная созерцанием моря у своих ног. Будто впитывала его в себя.

Роми потушила сигарету о желтые газетенки и звонко захохотала. Это еще не повод вешать нос, верно? Пошли потанцуем! Услышав ее голос, я почувствовала себя лучше.

Настенные часы в гостиной бьют трижды. Я вздрагиваю. Старый денди по-прежнему наблюдает за мной. О чем он думает? Терял ли он в жизни того, кого любил так сильно, что и сам хотел умереть?

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, изгоняя воспоминания о мерзких газетных заголовках. Если этот сельский ресторан – мой единственный шанс выбраться из навалившегося хаоса, значит, я должна попытаться.

– Я позабочусь о том, чтобы Пейо понравился наш проект. Вы не пожалеете.

Бальтазар

Едва открыв дверь, мать вскрикнула. Перед ней возвышался человек с габаритами кафедрального собора. Эбеновая кожа, на редкость элегантный синий костюм. Мать тут же захлопнула дверь, затем, сделав глубокий вдох, распахнула ее снова, успев придать лицу любезное выражение. Она попыталась что-то сказать, но ни единый звук не слетел с ее губ.

Она будет описывать мне эту встречу до конца своих дней. Чернокожий великан вежливо поздоровался, после чего протянул ей позолоченную шкатулку, украшенную камнями, и удалился. Его мягкий взгляд ее загипнотизировал. «Он словно читал мои мысли!» – твердила она.

От нашего старого домика в баскском стиле, где не было даже электричества, с оглушительным шумом рванул сверкающий автомобиль и исчез в облаке пыли.

Мать позвала нас с братом.

– Держи, это тебе, – пролепетала она и рухнула на стул.

Я уставился на шкатулку. Кто мог прислать мне нечто подобное? Я не стал долго раздумывать и под изумленными взглядами брата и матери поспешил уединиться в своей комнате.

Изящная вещица отпиралась крошечным ключиком. Внутри на бархатной обивке лежал мой блокнот.

Я улыбнулся. Понюхал коробочку, как собака, ищущая хозяина. На первой странице летящим почерком с завитушками, напомнившими мне изгибы ее тела, красовалась надпись:

Зебра снова сбежала, я жду вас на ужин.

Роми

P. S. На этот раз войдите через ворота!

10

Мы с Наной входим с чемоданами в дом с синими ставнями. Роза тепло встречает нас и показывает наши две маленькие смежные комнатки в мансарде, уютные, с чудесным видом на большой парк.

– Добро пожаловать домой, – произносит она и взбивает подушку, придавая ей нужную форму.

Потом с плохо скрываемым волнением добавляет:

– Это была твоя комната, тогда… До того, как ты уехала.

Сидящая на ее плече обезьянка-капуцин не упускает ни слова из нашего разговора. Он вспрыгивает на стол, задев длинным хвостом баночку из-под варенья, наполненную цветными карандашами. Под ней книжка с картинками словно из прошлого века.

– Свинг обожает новые лица, – веселится Роза.

Это зверек весом от силы пару килограммов в черно-белой шубке, напоминающей монашеское одеяние с капюшоном. Глазки – две черные бусинки, розовая мордочка. И черный галстук-бабочка, придающий ему вид прилежного ученика. Наклонив голову набок, Свинг разглядывает меня. Мне немного не по себе.

Вчера я поговорила с Наной. Поделилась с ней своими сомнениями и страхами. Я-то остаюсь, но ее все равно ждет билет на поезд до Парижа. Меня потряхивало, мой голос дрожал, а жизнь, казалось, висела на волоске. Новости были хуже некуда. Мэтр Муано породил во мне сомнения. Нана выслушала меня, не шелохнувшись, ее глаза словно два безмятежных озера. Потом она взяла билет и аккуратно опустила его в мусорную корзину. «Нана, прошу, не переживай за меня…» Она накрыла мою ладонь своей.

Наутро мы уже у Розы.

– Я пойду, а ты отдохни, – говорит старая дама и водружает капуцина обратно себе на плечо.

У двери она оборачивается.

– Лиз… – Пауза.

– Я рада, что ты снова здесь, – выдыхает она, опустив глаза.

Ее стыдливая сдержанность трогает меня не меньше, чем сами слова. Я начинаю привязываться к ней, хотя совершенно такого не предполагала.

– Спасибо, – говорю я, не в состоянии придумать, что еще сказать.

Роза замялась, будто ее что-то беспокоит. Потом она подмигивает мне и выходит из комнаты.

Когда я заново все обдумываю, то задаюсь вопросом, не из-за нее ли я в конечном счете осталась. Каждый проведенный рядом с ней день укреплял установившуюся между нами невидимую связь. Отголоски прежних чувств, нечто глубокое и нерушимое. И это удивительно. В моих воспоминаниях нет и тени ее присутствия, и в то же время… Сохраняют ли дети глубоко внутри образы тех, кого они любили, а потом забыли?

Я кладу сумку на кровать. На стене рядом с письменным столом висит календарь. Над ним фотография окруженного овцами пастуха в черном берете, с резкими чертами лица. Я разглядываю изображение и, сама не знаю почему, чувствую умиротворение. Пролистываю календарь один лист за другим. И обвожу дату торжественного ужина в честь открытия ресторана.

Двенадцать недель. Чтобы вновь встать на ноги. И переписать историю. Я полна решимости.

11

Семь утра. Я паркуюсь перед рестораном. Денди выдал мне дубликат ключей. Вокруг все тихо. Я закатываю рукава и, зажав в зубах карандаш, распахиваю ставни. В воздухе взвивается пыль, сбегают потревоженные от мирного сна пауки. Я внимательно оглядываю гостиную, в которую, кажется, последние пару веков никто не заглядывал. Чугунная печь, два соломенных стула. В корзине нарубленные дрова. Чуть подальше старая швейная машинка и даже прялка. Комната большая, с высоким потолком и отличным освещением. Зимняя столовая.

Я чиркаю в своем блокноте: «Уборщица. “Эммаус”[3]. Мебель». Мозг работает на всю катушку. Мне потребуется помощь. И как можно скорее.

Кухню я пока не буду осматривать. Она не в приоритете. Прежде всего мне нужно разбудить ничтожество, спящее на втором этаже, и довести до его сведения, что отныне правила будут моими.

Я взбираюсь по старой деревянной лестнице, спотыкаясь о всякий хлам на ступеньках. «Поменять лампочку», – мысленно отмечаю я. Каждый мой шаг производит дьявольский грохот. Однако когда я стучу в дверь, по моим сведениям, единственного обитаемого помещения, ответа нет.

– Пейо?

Тишина. Интересно, что он скажет, когда я ворвусь в его комнату, уперев руки в боки и скрежеща зубами? Я заранее предвкушаю эффект.

Резким движением я распахиваю шторы. Ворчание. Он лежит совершенно одетый на простой и явно слишком узкой для его туши кровати.

– Это что еще за… – бормочет он, пытаясь сообразить, что за напасть на него свалилась.

Я морщу нос. Оглядываю комнату. Обстановка спартанская. Кровать, комод. Скомканный фартук на стуле. Бесформенные джинсы. Поношенные сандалии. Разбросанные повсюду книги и листки бумаги. Кажется, на самых верхних нацарапаны цитаты. Я наугад беру один из листков. «Жизнь вымощена упущенными возможностями»[4]. Откликом на это крайне вдохновляющее наблюдение служит грозящая вот-вот свалиться с заскорузлого томика бутылка. Пустая. В углу валяется расколотая рамка, внутри которой пожелтевший листок с…

– Пошла вон отсюда!

Я вздрагиваю.

– Жду вас через пять минут в…

– Пошла вон!

Я поклялась себе не терять хладнокровия.

– Нам нужно поговорить! – я уже ору.

Мимо.

– О чем? – громыхает он. – Я занимаюсь кухней. Что до остального, метла стоит под лестницей.

Дальше следует поток ругательств. Самых банальных, без капли остроумия. В конце концов он бесцеремонно выталкивает меня из комнаты.

Я уязвлена. Он желает поиграть со мной? Что ж, отлично. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я не сумела управиться с Суазик. Результат: судебный процесс из-за домогательств, команда, которая поддается давлению журналистов, грязные статейки в газетах. Хваленое правосудие! Протянуть руку, чтобы ее укусили? Нет уж, благодарю! С этим покончено. Пора освободиться от мертвой ноши. И обезопаситься от нее.

Дыши.

Сидя на лестнице и держа в руках чашку какао, Роми улыбается с молочными усами под носом. «Мужичок попался крутой!» – бросает она, скорчив гримаску. Потом забирается на воображаемый велосипед и начинает жать на педали в пустоте, напевая песенку Боби Лапуанта.

В краю та-да-да прекрасном, в Арагоне,
Жила ту-ду-ду девчонка дивная,
Любила есть мороженое с лимоном,
А еще ванильное…

Она изумительно похоже подражает певцу: ее плечи ритмично дергаются, язык сворачивается в трубочку, а лицо непроницаемое. Это наш секретный прием. Когда я грущу, она призывает на помощь старину Боби и начинает паясничать. Я невольно улыбаюсь.

Я включаю в гостиной старое радио. По всему дому разносятся баскские напевы. Ощущение, что находишься в горах, вокруг шум и гам, не хватает только овец с колокольцами на шее. Кто может такое выдержать? Я делаю звук громче и ухожу, а то как бы голова не разболелась. Еще несколько побудок вроде сегодняшней, и потрепанный хам со второго этажа соберет свои манатки. И чем раньше, тем лучше.

Однако на обратной дороге к Розе меня преследует одна картина. Сломанная рамочка в его комнате, возможно ли, что это… Я гоню эту мысль, она возвращает меня к собственной трагедии. Во мне поднимается возмущение. В обители отчаяния и печали зарождается глухой, неконтролируемый гнев. Здесь, прямо под ребрами.

Бальтазар

– Кто-кто, говорите? – буркнул охранник в фуражке.

– Мадемуазель Роми.

Он подозрительно выгнул бровь. Я протянул ему визитку, ругая себя за дрожащие руки. Я что, такой впечатлительный? Нервы, черт их побери!

Он оглядел меня с ног до головы, прежде чем открыть ворота. Сразу за ними у корней огромной бугенвиллеи я вижу распустившего хвост павлина. Вытираю лоб. Брат, сидевший за рулем, присвистнул, завидев очертания виллы в конце аллеи.

– Ну, старик! Они тут круто зажигают!

Я закатил глаза, уже жалея, что позволил ему поехать со мной. Жо был не из скромников, а мне следовало поберечь свою репутацию. А главное, он пользовался успехом. Я имею в виду, у женщин. А я не был склонен делиться. Но мы жили отсюда в двух часах ходьбы, и я предпочел потратить это время, чтобы привести себя в порядок и высушить костюм на старой сушилке матери. Он по-прежнему оставался самым приличным, что я мог надеть на ужин. В игорных заведениях вечерних туалетов не требовалось, а мой старый воскресный наряд выглядел совсем уж убого.

– Думаю, будет лучше, если ты высадишь меня здесь, – бросил я.

Мы заключили соглашение: Жо выдает себя за моего шофера, а я в обмен на это потом все ему расскажу. Поначалу он артачился.

«Если не хочешь сделать это для меня, – продолжал настаивать я, – сделай для отца». Он вздохнул, хотя обдурить его, конечно, было не так просто. Потом сходил за ведром с водой и губкой и принялся приводить в порядок нашу старую колымагу. «Ты лучший брат на свете!» – воскликнул я, ткнув его кулаком в плечо.

И вот он припарковал наш «рено» на белом гравии. Автомобиль вдруг показался мне каким-то маленьким. Церемониальным жестом Жо распахнул мою дверцу, заложив одну руку за спину. По такому случаю он облачился в фуражку, сюртучок с пуговицами и напомадил усы. Картину портили только стоптанные башмаки.

– Катись уже, братец. И смотри, не проколись раньше времени, – прошептал он, пока я не самым непринужденным образом выбирался из машины.

Я сделал глубокий вдох.

Наверху лестницы меня ожидал мажордом, существо столь же огромное, сколь и благодушное. Я узнал того, кто стал настоящим потрясением в жизни моей матери. На его темной коже ярко выделялись глаза, а магнетический взгляд приковывал к себе и отпускал, только когда гигант улыбался. От него исходило ощущение спокойной силы, вызывающей желание доверить ему все самые сокровенные тайны.

Его звали Люпен.

Он приветствовал меня легким кивком и пригласил пройти за ним. Из дома доносился чей-то журчащий голос. Долгая череда печальных звуков эхом металась среди мраморных колонн. Она сидела ко мне спиной, одетая в длинное шелковое кимоно. Я не сразу ее узнал с короткой темной стрижкой. Роми обожала парики не меньше, чем голливудские фильмы. С бесшумной грацией, удивительной при его росте, темнокожий гигант уселся за рояль и начал наигрывать мелодию в стиле свинг. В одно мгновение атмосфера переменилась. Голос Роми зазвучал веселее и соблазнительнее. Черно-белые клавиши под пальцами Люпена приносили ей утешение.

Из глубины гостиной, уютно устроившись в глубоком кресле с мундштуком в пальцах, на меня пристально смотрела другая женщина. Поприветствовала легким кивком. Я стушевался, мне стало не по себе. Это была та самая дама в черном, с которой мы столкнулись накануне в личных покоях. Я вдруг осознал, что на вилле царит тишина. А где остальные гости? Или я явился первым?

Рояль замолк. Моя темноволосая певица бросилась на шею музыканту и поцеловала его в щеку. Обернулась, послала мне улыбку. Я покраснел.

– Позвольте представить вам Бальтазара.

Она была еще красивее, чем накануне. Я старался не думать о ее теле под бежево-розовым длинным пеньюаром, мелькавшем при каждом движении. Она была неотразима.

Дама в черном поднялась, шурша шелками, и протянула мне руку.

– Добро пожаловать.

Позже, намного позже в ночи, когда мои пальцы блуждали по нежной – о, какой нежной! – коже моей красавицы, я узнал больше о Вере, знаменитой маркизе де ла Винь. Женщина мужественная, великодушная, к которой я сразу проникся глубокой симпатией. Однако нам не пришлось часто общаться. Как все молодые влюбленные, мы с Роми не нуждались в посторонних. Нам столько нужно было друг другу рассказать! Я хотел знать о ней все. Всю ее жизнь – детские мечты, страхи, приключения. Но она ускользала, оставаясь неуловимой, скрываясь за своими фантазиями, за словесной игрой, за безудержным кокетством. Я и сегодня спрашиваю себя: а знал ли я ее в действительности? Эта девушка жила в ореоле загадочности и таинственности, окружая себя множеством историй, которые выдумывала для собственного утешения. Она обитала в стране, где люди любят на всю катушку, а если уж поют, то до потери дыхания. Кино было ее религией. Ее спасательным кругом. Чтобы подобраться к ней, мне пришлось соорудить мост, ведущий в ее воображаемый мир, в зачарованное место, где она укрывалась, когда окружающая реальность становилась слишком серой.

На вилле имелся кинозал. Несколько кресел, обитых темно-красным бархатом, экран, проектор и даже красно-белый аппарат на колесиках для изготовления попкорна, вероятно, найденный на барахолке. У Роми были связи в Калифорнии, так что она получала бобины кинопленки прямо оттуда еще до того, как фильмы выходили на большой экран, часто на языке оригинала. Это ее нимало не смущало. Вместе мы просмотрели десятки, сотни фильмов. Она переводила мне с английского. Объясняла, расшифровывала символы, разбирала крупные планы и мелкие детали, оценивала игру актеров, приобщала меня к миру закулисья и великих режиссеров. Луч кинопроектора ложился на ее лицо, стирая с него печать меланхолии. Моей кинозвездой была она.

Так она познакомила меня с фильмом, любовь к которому я пронес через всю мою жизнь: «Поющие под дождем». Ее смешило, когда я произносил его название на своем ломаном английском. Кто-то прислал ей записи проб, и она смотрела их раз за разом, по десятому кругу, так что я стал опасаться, как бы бобина не загорелась. Когда год спустя фильм наконец станут показывать в кинотеатрах Биаррица, я в одиночестве пойду на первый сеанс. И мой бедный костюм снова промокнет, но не от калифорнийского ливня, а от слез.

Ее воображение перехлестывало через край. Но меня это не пугало, напротив, я был в восторге. Роми меня заворожила. Мы обожали ролевые игры. Каждый вечер она в новом парике перевоплощалась в одну из своих героинь. Рита Хейворт – волнистые волосы, мундштук из слоновой кости. Лана Тернер – чувственная и скандальная, в меховом манто на голое тело. Марлен Дитрих – обесцвеченные перекисью волосы, шелковое платье, нарисованные брови. Я же в свой черед становился Хамфри Богартом, когда Ингрид Бергман ностальгически пела мне, что поцелуй – это всего лишь поцелуй. В те вечера в момент их расставания это я стоял на перроне в Касабланке. Мы играли как дети, и только позже я осознавал, что для нее все было всерьез. Захваченная драматизмом сюжета, она едва сдерживала слезы, настоящие слезы, и мне приходилось ее утешать. Реальность ускользала от нее, она словно теряла связь с миром людей. Я относил это на счет кино, той иллюзии, которую оно создавало, и глубины чувств, которую оно в ней пробуждало. Я все еще ничего не понимал.

Назавтра я возвращался, и она снова ждала меня в приподнятом настроении. Люпен успокаивал ее мелодиями джаза, рок-н-ролла или чарльстона, которые исполнял мастерски. Мы отправлялись на прогулку – она за рулем, оба свободные, как ветер. Мы наслаждались прибрежными пейзажами, говоря без умолку о кино. Споры переходили в пламенные объятья. И все заканчивалось любовными утехами. Между черно-белыми фильмами и бессонными ночами время летело слишком быстро.

Обратный отсчет уже начался, но я ничего не подозревал.

12

Когда я возвращаюсь, Роза ждет меня с бутылкой шампанского. Первый день в ресторане следует отметить. В качестве благодарности за такой прием я предлагаю сама заняться ужином. Роза расцветает. Очевидно, старушка не утратила любви к вечеринкам. Она спрашивает, можно ли пригласить девочек.

– Каких девочек?

Она имеет в виду ту компанию, которую я застала здесь в первый вечер. Из вежливости я соглашаюсь. Светское общение всегда давалось мне с трудом.

Роза объясняет, где лучше купить продукты. По дороге я составляю список дел на ближайшие недели. Начиная с разработки разнообразного, но простого меню, чтобы будущий шеф-повар, которого я поставлю во главе кухни, мог придерживаться его без особых сложностей.

Небольшой продовольственный магазин, предложенный Розой, находится на краю деревни. Несколько ос кружат над прилавком с фруктами не первой свежести. Внутри безликие полки, гудение неоновых ламп. Яркие упаковки режут глаз. Это место вгоняет меня в тоску. Когда я в последний раз была в супермаркете? Уже двадцать лет, как я ем на своей кухне. Привилегия тех, чья работа – потчевать других.

Что за мысли лезут мне в голову! Чувствуя, что силы мои на исходе, я хватаю тележку и кидаю туда пачку макарон. Помидоры, сельдерей, морковь, несколько луковиц. Рубленые стейки в вакуумной упаковке, которые заставляют меня сморщить нос. А на самом видном месте выставлены баскские пироги.

Остается только спрыснуть все это бутылочкой хорошего вина. Я десять минут кружу по магазину в поисках винного отдела, ругаясь на чем свет стоит. Да ведь магазин совсем не большой! Эта тележка, неон, музыка, терзающая слух, – с меня довольно. В последнем всплеске мужества я выкладываю покупки на движущуюся ленту. В горле стоит ком.

– Здрасьте! – бросает юная кассирша.

Я бурчу что-то подобное в ответ. Девушка улыбается, открывая небольшую щель между передними зубами, и ее лицо вмиг преображается, обретая невероятное обаяние. Я опускаю глаза, ослепленная ее лучистостью, возвращающей меня из сумерек на свет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Муано (от фр. moineau) – воробей.

Вернуться

2

«Ферранди» (фр. Ferrandi) – известнейшая кулинарная школа в Париже. «Ле Кокот» (фр. Les Cocottes) – ресторан французской кухни в Париже.

Вернуться

3

«Эммаус» (фр. Emmaüs) – благотворительная организация, предоставляющая работу бездомным, а также занимающаяся продажей подержанных вещей.

Вернуться

4

Цитата из романа Ромена Гари «Обещание на рассвете».

Вернуться