Екатерина Мортус
Траурницы

Мотылек, сложив крылья, сел на потолок, как раз по центру нарисованной желтой звездочки. Потирая лапки, он черными глазками-бусинками смотрел на комок из одеяла, под которым прятался тринадцатилетний Леня. Импровизированное укрытие зашевелилось, и показалась голова с взлохмаченными светлыми волосами. Потирая сонные глаза, мальчик уставился на стену, на которой его младшая сестренка нарисовала фломастером автопортрет.

Дверь скрипнула, заставляя вздрогнуть. Руки натянули одеяло до подбородка, а тело перестало дышать. Мотылек – белый, как невеста в свадебном платье – зашевелился. Дергаясь, словно секундная стрелка, он не покидал насиженного места.

Из приоткрытой щели клубилась тьма, делая коридор узким и уходя в бесконечность. Краски смылись, оставляя монотонное полотно и порождая гортанный звук. Сердце в какой-то момент пропустило удар, и Леня, приподнявшись, заглянул в черную растекшуюся кляксу, которая заползала в комнату, пожирая своими щупальцами то, что было забыто рядом с порогом: рюкзак, одинокий носок и мячик Полины.

– Мама? – осторожно позвал он.

Незваный гость прочистил горло. Костлявая рука выглянула из коридора и, словно паук, в слепую принялась блуждать по стене. Леня ахнул и накрыл голову одеялом. Сжавшись в комок, он обхватил себя руками и задрожал. Кожа покрылась мурашками, а простыня стала скользкой. Волосы прилипли к влажному лбу. Бусинки горькой жидкости скатились по щекам и осели на губах.

Влажный звук, будто кто-то босыми ногами шлепает по лужам, и тяжелое дыхание, выдававшее незваного гостя. Морозный холод забрался под пижаму, заставляя из приоткрытого рта вырываться маленькому облачку. Пальцы окоченели, но Лёня боялся шевелить ими, чтобы не выдать свое присутствие. Понимая, что любой монстр при желании с легкостью унесет его, мальчик грел в душе надежду, что сможет победить все страхи. Гость затрещал, как сломанные ветки. Странные звуки сопровождались шипением и невнятным бормотанием, а потом лязгом, похожим на звук скрещенных мечей из мультиков, которые часто смотрит Полина.

«Уходи, уходи, уходи. Ты – ночной кошмар».

Но злое сновидение не хотело растворяться, а наоборот – протянуло руку и вцепилось в одеяло. Собираясь складками в костлявых пальцах, оно спровоцировало детский крик.

– Тише, тише.

Леня рывком сел на кровать, бешено уставившись на маму.

– Снова плохие сны?

Мальчик закивал, сглатывая подступающие слезы. Женщина, баюкая сына, прижала его к себе. Нежные руки касались волос, а тихий голос напевал давно забытую детскую песню. Это подействовало, как магия: бешеный ритм сердца успокоился, а веки стали свинцовыми.

– Все, теперь спи.

Поцеловав сына в лоб, женщина вышла, прикрыв за собой дверь. В образовавшуюся щель пробивался свет из коридора, пока его не заслонила тень. Переступая с ноги на ногу, маленькая девочка заглядывала в комнату, ожидая, когда ее пригласят.

– Входи. – Леня похлопал по кровати.

Худая рука включила свет, и босые ноги затопали по полу, путаясь в длинном платье.

– Ты почему не спишь?

Полина запрыгнула на кровать и обхватила руками стопу.

– У тебя пол мокрый.

Мальчик сглотнул и посмотрел на потолок – мотылька не было. Только несколько царапин, рассекающих желтую звездочку.

Отец хмурился, наблюдая, как Поля пересчитывала хлебные крошки. Кудрявые светлые волосы падали на лоб. Руки, изрисованные красками, смахивали непослушные пряди. Мама два раза пыталась закрепить волосы на затылке, но девочка трясла головой, и заколка не выдерживала таких испытаний.

– Царапины говоришь, да? – Мужчина что-то изучал в телефоне, попутно ругая качество связи. – Быть может, они были тут изначально.

– А следы на полу? – Полина оживилась. – Мокрые – мокрые, как лужа. Или пятачок собаки. – Девочка дотронулась до своего носа. – Честно – честно. У даже меня ноги промокли.

– Пятачок бывает у поросенка, а у собак – нос. – Мама убрала тарелку с недоеденным завтраком. – Наелась?

Поля активно закивала головой.

– Тогда иди в свою комнату. Я к тебе поднимусь, проверим твое домашнее задание.

Лёня ковырял остатки трапезы – несоленая яичница, пара кусков бекона и позавчерашний ломтик хлеба, который уже стал черствым.

– А я? – осторожно спросил мальчик.

– Тебе придется пойти.

– Да чтоб все волки сдохли. – Отец швырнул телефон и схватил чашку с остывшим кофе. – Охотников целая деревня, а толку нет. – Бросив злой взгляд на сына, мужчина добавил: – Все, собирайся, а то опоздаешь.

Лёня знал, что папа хочет обсудить важные вопросы, которые не должны касаться детских ушей. Времени у него было достаточно, потому он остановился на лестнице, где его уже ждала Поля. Замерев, они стали прислушиваться к разговору родителей. Как бы мама не старалась перевести все на шепот, отец повышал голос. Его можно было понять – спасательная операция длилась третий день, а они так ничего и не нашли.

Осенняя листва шуршала под ногами, погружая старые ботинки в свое желто-оранжевое «море». Хруст напоминал тот кошмар, демонстрируя в памяти то, что Леня когда-то видел – безобразная старуха, похожая на поделку из старой коряги, обвешанная гирляндой грибов, шишек и травы. Серая кожа, покрытая мхом, лопалась и демонстрировала гнойники и черную кровь. В волосах, больше похожих на вьющиеся стебли, вплетены косточки грызунов и потерявшихся кошек. Лёня был уверен, что там покоился скелет – или то, что от него осталась – его кота, который исчез, как только они сюда переехали. В ту ночь мальчик и увидел эту странную старуху, а она видела его.

Старенький стул заскрипел, испуская слабый стон. Парта, расцарапанная неизвестным школьником, поприветствовала смятой тетрадью, а в ней – сложенной запиской.

«Встретимся после уроков в нашем месте».

Лёня смял бумажку и спрятал в рюкзак. Только один человек мог оставить такое послание.

На детской площадке раскачивались качели, досаждая своим звуком. Прохожие кутались в шарфы, поднимали воротники пальто, пытаясь скрыться от осеннего ветра. Лёня бежал так, что запыхался. Распахнутая куртка, раскрасневшееся лицо и мокрая рубашка под жилеткой – мальчик был уверен, что к вечеру у него поднимется температура, но это было неважно.

Долговязый Вадим, отталкиваясь одной ногой от земли, раскачивался на качелях. Синяк на скуле начинал сходить, оставляя зеленоватый след, а рассеченная губа зажила. Еще немного и та драка останется в воспоминаниях, как утренняя роса. Только исчезнувший блеск в глазах говорил о том, что в его душе что-то надломилось.

– Привет. – Губы исказились в кривой улыбке. – Отец конфисковал телефон. Еще неделя и снова буду на связи.

– Ты пришел в школу, чтобы оставить мне записку и ушел? – Лёня скинул рюкзак на скамейку. – Мы могли и там поговорить.

– Не могли. – Вадим оттолкнулся от земли и начал раскачиваться. – Меня достали осуждающие взгляды. Вообще брошу школу и уйду…

Одноклассник замолчал. Раньше он свою фразу дополнял «в лес», но теперь, столкнувшись с тем, что там обитает, он не знал, куда хотел бы уйти.

– Они нашли. – Качели остановились так же резко, как и была произнесена эта фраза. – Одежду, сумку и обувь. Все, что было на ней в тот день, когда Маша исчезла.

– Отец говорит, что это волки.

– Какие волки? – Вадим резко встал и махнул рукой. – Они бы оставили кости, кровь или кишки. – Одноклассник схватил Лёню за воротник куртки. – Ее платье было чистым, а ребенок уже давно бы там замерз. – Палец указал в сторону леса. – Даже в шубе ночью там не выжить. Я знаю, я там был. Там так холодно, что у тебя ресницы покрываются инеем, а кожа начинает синеть, но, если это вытерпеть, то становится тепло. – Вадим коснулся брови, которую надвое рассекал шрам. – И это малое, чем я отделался. Но, вернув время назад, поступил бы так же: пошел бы за своим младшим братом и вернул бы его.

Одноклассник разжал руки и оттолкнул Лёню.

– Они не найдут Машу, слишком поздно. – И, перед тем, как уйти, он добавил: – Вы живете ближе всех к проклятому лесу. Не выходите на улицу, как стемнеет. Взрослых это не касается, а вот детей они любят.

Под звук борьбы и возгласа, когда праведные герои одерживают победу над шаблонным злом, Поля радостно вскидывала руки и оборачивалась, чтобы посмотреть на реакцию брата. Лёня дремал, свернувшись на полу. Стараясь досмотреть последнюю серию любимого мультика сестры, он приоткрыл один глаз и бессмысленно уставился в экран монитора. В голове иногда блуждали мысли о Маше – девочке, что исчезла и поиски которой не увенчались успехом.

Мальчик вздрогнул, когда в коридоре послышались шаги. Папа был без настроения. Снова. Лёня не понимал всей ситуации, но знал, что им всем пришлось переехать в дом дедушки, который достался его отцу по наследству. Старую, но уютную квартиру, родители продали, а деньги ушли на погашение долгов и небольшой ремонт в новом жилище.

Полине здесь нравилось. Общительная и шустрая девочка быстро нашла себе друзей. Лёня от сестры не отставал: подружился с Вадимом и другими ребятами. Все было хорошо, пока Никита – младший брат Вадима – не исчез. Поисковый отряд прочесал лес, реку и даже дошел до соседней деревни – ребенка никто не нашел. Чуть позже, когда летнее солнце беспощадно обжигало кожу, Вадим привел домой брата. У ребенка не было ступни, а на месте раны красовалась корка, похожая на хитин. С тех пор прошло три месяца, а Никита так и не заговорил. Его горло воспроизводило звуки, похожие на стрекот сверчков, а глаза цвета жухлой травы, не мигая, смотрели на искусственный свет. Иногда Никита подпрыгивал на месте и руками бил себя по бокам, будто хотел взлететь. Родители заперли младшего сына дома и выходили с ним на прогулку только тогда, когда его активность снижается до состояния спячки. Тогда он позволяет усадить себя в коляску и катать по пыльным улицам деревни.

Лёня видел его буйство собственными глазами. И иногда ему снятся кошмары, как Никита, вывернув ноги в обратную сторону, словно кузнечик, сидит у него на стене и рывками наклоняет голову в разные стороны.

– Спать не пора? – Уставший отец заглянул в комнату. – Завтра в школу.

– Угу, – буркнула Поля, выключая компьютер. Постояв на месте, она смотрела в черный экран монитора, пытаясь разглядеть собственное отражение. – Маша умерла, да?

Такой прямой вопрос смахнул остатки сна. Лёня рывком сел и тут же сильно натянул одеяло, будто оно могло спасти его от гнева отца. Вместо предполагаемой реакции, папа тихо вздохнул.

– Мы не знаем, – солгал он. – Ее никто не нашел. Но мы продолжаем поиски. Завтра последний день.

– А потом что? – Поля повернулась к нему лицом.

– Ничего. – Сухая ладонь взлохматила детские волосы, еще больше запутав мелкие кудряшки.

Лёня знал, что взрослым придется признать Машу мертвой.

В этот день занятия в школе отменили. День на то, чтобы распустить добровольцев, участвующих в поисках, неделя на принятие того, что пора прощаться и вся жизнь на осознание самого страшного события в жизни.

Крохотное платье, тщательно выстиранное, впитало в себя материнские слезы, пока женщина, превратившуюся в тень былой себя, разглаживала бантики и рюшечки, не давая и шанса даже мизерной складке. Кожаные ботиночки, такие маленькие, словно кукольные, тщательно отполированные, стояли в деревянном ящике, сколоченном умелыми руками. Тяжелый гроб, аляповатый, как и большинство, что предлагало похоронное бюро, стоял на краю ямы, которая должна была стать местом упокоения Маши.

«Не должны родители хоронить своих детей». – Кто-то в толпе произнес эту фразу, теперь она острым жалом впилась в мозг, вырезая кровавые буквы в памяти. Наверное, убитая горем мать, тоже видела эти слова, поэтому она всхлипывала, затихала и снова заливалась слезами, протягивая дрожащие руки к платью и ботинкам – бездушным вещам, которые остались от ребенка.

Весь класс, посчитав взрослыми, отправили на кладбище – место, заросшее высокой травой, в которой прятались забытые надгробия и памятники. На облысевших деревьях собирались вороны, кося черными глазами в сторону толпы людей. Перепрыгивая с ветки на ветку, птицы чего-то ждали.

Лёня не мог смотреть на яму и сырую землю, но Вадим не сводил взгляда с безутешных родителей Маши. Держась стороной, друг натянул капюшон до бровей и поднял воротник куртки, что была ему велика. Взрослые перешептывались, разнося слова соболезнования, как трубку мира, пока они не сделают круг и не начнут свой путь снова, подпитанные новыми фразами о жестокости мира.