# Кондратьев и Лёля

Александр Гриневский

Вторая половина 90-х. Нечистый на руку сорокалетний сотрудник посреднической фирмы, думает уехать в Канаду. Молодая женщина, псевдопсихолог-шантажист, мечтает о своем доме и приемном ребенке. Конфликт с криминальными структурами заставляет их бежать в захолустный посёлок, обрекая на полунищенское существование. Произойдёт ли пересмотр жизненных ценностей? Или оба исчезнут, прожив бессмысленную и пустую жизнь? История пути к себе и навстречу друг другу.

## Часть первая. Россия. 1996

Январь.

Захват боевиками Салмана Радуева больницы в Кизляре.

3700 человек взяты в заложники.


Март.

Сбор подписей для выдвижения Бориса Ельцина на второй срок.

МВФ выделил России самый большой кредит в истории – 6.9 млрд

долларов.


Апрель.

Чечня. 245-й мотострелковый полк попадает в засаду. 53 погибших.


Июнь.

Москва. В вагоне метро на станции «Тульская» произошел взрыв.

Выборы президента России.


Июль.

Борис Ельцин избран Президентом России.


Август.

Операция «Джихад» – боевики Масхадова захватили г. Грозный.

Хасавюртовское соглашение.

Приведен в исполнение последний смертный приговор.


Сентябрь.

Начался вывод войск из Чечни.


Ноябрь.

Взрыв девятиэтажного жилого дома в Каспийске. 67 погибших.

### Глава 1. Кондратьев

В дверь подъезда – плечом, сильно, так, что отдалось…

Вот он я, Мир! Принимай!

Мир предстал в виде голых кустов за низенькой железной оградкой, тянущих в стороны корявые ветки, сидящей на асфальте кошки и вереницы машин, припаркованных вдоль проезжей части. Серым был Мир: осенне-бесснежным.

Мне тридцать девять. Отягощен женой и ребенком.

Кошка – черная с белым.

Два шага – быстро. Не думать. Не смотреть по сторонам.

Ногой, с оттягом!

Кошка перелетела ограду, отделявшую кусты, распласталась в воздухе, перекрутилась телом и приземлилась на лапы. На секунду замерла, сжавшись в комок, и метнулась сквозь кусты к цоколю дома, вдоль него, и исчезла.

Только сейчас выдохнул. Что чувствую? Что чувствовал?

Всё-таки сделал, как хотел. Гадливость… к кошке? к себе? Нет… это я сейчас чувствую. А в момент удара? Оборвалось что-то. Пустота. И в этой пустоте – точка ярости. И… заполнение пустоты, будто клапаны открыли – всё могу!

Только сейчас огляделся. Никого рядом. В стороне, по тротуару шли люди. Кто? Какая разница? А если бы стоял кто-то возле подъезда – ударил бы? Если бы соседи?

А ведь тебе кошку жалко… Ну и что? Жалко. Но хотел же попробовать? Хотел что-то почувствовать? Почувствовал? Да!

Если бы ты, как обычно, вышел из дома, погладил мимоходом, ведь ничего бы не почувствовал? А сейчас? Смотри, ты до сих пор тяжело дышишь, словно стометровку пробежал.

С этой кошкой – интересно…


Кошка

Кошка появилась года два назад.

Красавица пушистая. Сразу видно, что домашняя: не шарахается, не убегает, испуганно распластавшись животом по земле. Усядется на спинку лавочки возле подъезда – хозяйка! Все с ней разговаривают, гладят. Марина – жена – её «королевишной» называла.

Почему наш подъезд облюбовала – загадка. Уже и подкармливать начали. На этажах, на лестнице – блюдечки с кормом и молоком выставлять. Потом выяснилось, что у кошки есть хозяева. Живут в соседнем подъезде на первом этаже, окно всё время открыто – вот она сутками и гуляет.

В один прекрасный день её постригли. Голова, как чёрный шарик с белыми пятнами, лапки в мохнатых унтах-сапожках, кисточка пушистая на кончике хвоста, а тельце выбрито до голой кожи. Сидит на спинке лавочки, ну как тут пройдёшь мимо? Весь дом соплями изошёл от умиления.

И тут-то и открылось, что не кошка это, а кот! Вовсе не «королевишна», а Феликс –такая же кличка, как у того котяры из рекламы.

Мне по барабану – кот или кошка. Другое задело. Не захотел народ признать реальность: для большинства соседей Феликс так и остался милой кошечкой, которую можно погладить, шейку почесать. Смотрю я на этого кота – всеобщего любимца-любимицу – и думаю: «Хорошо устроился, собака! Нашел применение своей смазливой морде – и ласка со всех сторон, и пожрать всегда…» А где-то внутри, понимаю, что похожи мы с ним чем-то. Я ведь тоже всех обманываю, стараюсь казаться не тем, кто есть на самом деле. Ладно, пускай и для меня кошкой остаётся…


Капюшон поверх шапочки – и побежали. Давай, втягивай воздух лёгкими, отпихивайся от асфальта. Утренняя пробежка – вот что заряжает на целый день. Профессиональные спортсмены – идиоты. Положить жизнь, чтобы развить в себе единственный навык управлять телом так, как другие не могут? Бред. Зачем?

Да чтоб тебя! Растопырилась со своей клюкой на всю дорожку, не обежать.

Надо просто чувствовать тело, как сокращаются мышцы, как учащается дыхание и выступает пот на коже. Заставить тело поработать, чтобы потом, стоя под душем, ощутить себя целиком – плечом пошевелить и чувствовать, как напрягаются мышцы, словно волна под кожей прокатывается. Хорошо… Всего лишь требуется обрести гармонию между умом и телом.

Ладно, проехали. Вдох-выдох. Мимо магазина. Блин! Еще не рассвело толком, а синюшные уже возле входа толкутся. Помрут, если не опохмелятся. Ненавижу алкашей! Моя бы воля – расстреливал бы без малейшего сомнения. К стенке этих сук и из пулемёта.

Теперь в проход между гаражами. А-а-а! Грязища какая! Кроссовки опять мыть придется. Здесь – шагом – не разбежишься. Пути железнодорожные. Налево-направо посмотреть, капюшон с головы скинуть, а то поездом сметёт.

Вот он – лес. Осенний, неухоженный, пустой. Листва осклизлая под ногами. Банки пивные, пакеты полузасыпанные – выглядывают. Все равно хорошо. Свежо и сыро. Дышится легко. Ну-ка, боксёрскую двоечку! Подбородок к груди, правой-левой, раз-два. Ветви у берёз черные, голые, капельки повисли. Промокли, бедные, насквозь. Вот и поляна сквозь деревья уже видна. Ещё двоечку: раз-два.


Лес

Лес я люблю. Там, где родился, он не такой – предгорье. Лезут деревья вверх по склону, кажется, до вершины хотят добраться. Не получается у них – голые стоят вершины. Да и какие это горы – так, холмы пологие с голыми макушками. Внизу, у самого подножья, речка течет – мелкая, но широкая. Бурлит вода, облизывая камни, мокрыми горбами выпирающие посреди русла. Чистая, холодная, зачерпнёшь в ладонь напиться – зубы ломит.

Нет, здесь лес не такой… Какой-то он здесь старый, серый, голый. Может, потому что осень? Или потому что елок и сосен нет? Чернолесье. Березы да осины и ещё им подобные… Нет зелени, не радуется глаз. И молодняка нет. Зато светло и просторно среди отдельно стоящих стволов, что тянуться в серое дождливое небо. Тропинки не нужны – бреди куда хочешь, загребая ногами пожухлую листву, перешагивай через поваленные стволы. Я, когда Алиска родилась, часто сюда с ней ходил. Перетащишь коляску через железнодорожные пути (вот жена ругалась-то…), и кати, толкай её перед собой. Зато тихо – никого. Только птица порой вспорхнет.


Блин! Денег же я с собой не взял! Обещал вчера Марине молока купить. Будет опять свои мюсли с утра замешивать. Как это жрать можно?

Возле железки пришлось ждать, пока пронесётся электричка. В Москву – набита под завязку. Лица у людей тусклые, как и сами окна, через которые их едва видно. Вот они – винтики и гаечки. Сложены в железный громыхающий ящик. Повезли к месту работы. Сейчас вставят на места, ввернут куда надо, прокрутится со скрипом механизм, начнёт работать. А вечером – снова в ящик и на полку до следующего утра. И так, пока не сносятся, не изотрутся.

Перешел железнодорожные пути, оскальзываясь на крупном щебне.

Шпалы-то бетонные. Не то что у нас в посёлке – деревянные, грязно-чёрные, креозотом воняют. Ушлые мужики их воровали – на сараи, подсобки, а кто и бани строил. Они же вечные. Не гниют и не горят. А то, что воняют, так ко всему привыкнуть можно.

Между гаражами, по обломанным доскам, уложенным в грязи. А теперь снова бегом.

У подъезда кошка на спинке лавочки застыла чёрно-белым столбиком. Интересно, что будет?

Заметила, когда уже совсем близко подошел. Спрыгнула. Замерла на мгновение, на асфальте распласталась, будто вжаться в него хочет, и метнулась в кусты, и дальше – вдоль цоколя дома.

Помнит сучка! Или сучок…


Марина

Марина – она умная. Я её уважаю. Не прошло и года после свадьбы, она меня раскусила. Сволочь, говорит, ты, Кондратьев. Какая же ты сволочь!

Уже беременна была…

И говорит проникновенно, слова растягивает, будто сама к ним прислушивается, на языке катает: «Сволочь ты, Кондратьев…»

Я не разубеждаю, только смеюсь в ответ. Раз понимает – хорошо. Меня это устраивает, да и её… раз живёт со мной до сих пор. Вот за то и уважаю, что понимает.

Да, нужна была! В Москве надо было остаться. Любым способом зацепиться. Слово себе дал: кроме Москвы – нигде больше жить не буду. Сейчас, правда, о загранице подумывать стал: свалить из этого грёбаного совка навсегда. Жить там хорошо, но вот деньги-то здесь делать надо. Время сейчас такое… Там – только копейки собирать.

Марина – она москвичка. Из хорошей семьи. Единственная дочь. Мама, папа… – всё как у людей. Квартиру нам сразу двухкомнатную купили.

Ребёнок через год.

Зацепился за Москву. Остался.

Любовь? Какая, к чёрту, любовь? Живём вместе, и ей удобно, и мне.


Дверь подъезда распахнулась. Навстречу молодая девушка – на порыве, в движении. Алиска! Вся в меня.

Остановился, улыбаясь, стянул капюшон.

– Привет, пап.

– Привет, дочь. Опять опаздываешь?

– Ага, – на ходу чмокнула в щёку. – Пока. Побежала.

Смотрел вслед. Крупная, не в Марину, в меня пошла. Чуть толстовата. Вон какую задницу отрастила. А так ничего. Куртка приличная, джинсы в облипку, рюкзачок. Только на хрена она всякие висюльки детские к рюкзачку привешивает? Марина оправдывает, говорит, ещё ребенок. Какой ребёнок? Скоро семнадцать. Я в её годы был голодный и злой. Общага. На одну стипендию разве проживёшь? За любую подработку хватался. Даже дворником. Джинсы мечтал хорошие купить. А эта – ухожена, папа, мама есть. Английский, музыкалка. Москва. Летом на море. Маринин ритуал: ребёнку нужно солнце и море.

Криво улыбнулся, вспомнив, как лет пять назад ездили на дачу к знакомым. Там речка рядом, пошли купаться. Алиска окунулась и закричала: «Мама, мама, здесь вода несолёная! Разве так бывает?»


Дом

Дом как дом. Девятиэтажка панельная, таких в Москве сотни. Подъезд ухоженный, лифт новый с огромным зеркалом. Хороший дом, но не мой. Квартира не моя. Продать к чёрту!

Квартиру тесть подарил, на свадьбу. На Марину записана. Как-то сразу почувствовал: дочку они обустраивают. Я – так… потому что рядом прилепился. Радость показывал, благодарную улыбочку выжимал: что я, идиот, что ли? кто ж у дарёного коня зубы рассматривает? Спасибо, благодетели!

Молодой был, верил ещё во что-то… Рассказал Марине, какой вижу эту квартиру. Пустая, минимум мебели, дневное освещение – яркое, светом все заливающее, кровать – низкая, почти на полу стоит. Никаких шкафов, книг, безделушек. Ковролин с высоким ворсом, чтобы босиком ходить. Обои светлые. Не дослушала.

– Кондратьев, – говорит, – ты что, в офисе жить собрался? Тогда не со мной.

Я и заткнулся.

Теперь у нас уют. Шкафы от вещей и от книг ломятся, картинки по стенам, обои в цветочек, бра над двуспальным супружеским ложем, жёлтым покрывалом застеленным. Не говоря уж про Алискину комнату – склад мягких игрушек.

И пыль – я чувствую её – везде пыль.


Поднимался на шестой этаж по лестнице, стараясь не сбить дыхание. На подоконнике – майонезная банка, окурками наполовину заполнена, грязно-жёлтым месивом. Передёрнуло. Что за идиоты? Видя такое, как можно курить? Они что, не понимают: у них лёгкие тем же месивом заполнены. Впрочем, сдохнут – туда им и дорога.

Под душ. Пропотевшее скинул, потом на балконе развешу. Воду горячую включил – люблю, чтобы пар, чтобы зеркало запотевало. Бритва, пена для бритья – скребу щёки. Голый стою – тело своё чувствую. Хорошее тело, сорваться и бежать в любой момент готовое.

Столько лет прошло, а горячая вода все чудом кажется. В любой момент включил, а она льётся. И экономить не надо – не кончится. Теперь зубную щётку в рот и контраст: холодная-горячая, холодная-горячая.

Зеркало запотело. Полотенцем. «Ну, здравствуй, Лёша!» Да… уже мужик… не пацан. Идёт время. Жирок поднакопился, живот наметился. Двигаться надо больше, иначе совсем заплыву… Что сутулишься? Развернул плечи, поиграл мускулами спины. И плечи какими-то покатыми стали. Роста бы добавить не мешало. Не красавец, одним словом. Приблизил лицо к зеркалу, взъерошил жидкие волосы – вот уже и залысины со лба пошли. У-у-у, морда рязанская! Круглая, как блин. Хорошо хоть не рябой… А вот взгляд злой, настороженный. Ну, это мы сейчас очочками поправим, уже проходили.


Посёлок

Вдоль реки дома часто. А вверх по склону разбросаны реже. Дорога гравийная по самому берегу.

Посёлок длинно вдоль реки вытянут. Ближе к краю – площадь, где останавливаются автобусы. Две двухэтажные бетонные коробки. Здание партийного руководства и магазин с рестораном на втором этаже. Ленин на постаменте рукой в просвет между горами тычет. Остальные дома – деревянные развалюхи – утопают в снегу, лишь тропинки от калитки к дверям протоптаны. Еще котельная – приземистый кирпичный сарай с торчащей трубой и грудой угля у входа. В баню – в соседний город, два часа на автобусе. В котельной есть душ, можно договориться, но после душа выходишь еще грязнее – весь в угольной пыли.

Время делилось на тепло и холод. В школу осенью пошел – начался холод; кончился учебный год – тепло пришло, лето наступило – согрелись. Вечный насморк, зелёная сопля под носом. Зимы не такие и холодные – не Сибирь, даже не средняя полоса. В жизненном укладе все дело было, в привычке, а может и в повальной бедности – это я уже потом понял.

Дома хлипкие, из доски сколочены. Окна однорамные. Такие домики в Подмосковье летними называют. Тепло из них выдувается на раз. Печку топишь – тепло, протопил – через час – холод собачий. Мать, пока пить не начала, печку на автомате топила. Утром и вечером. Даже если жрать нечего было.

Зимой не раздевались, спали в одежде, в шапках. У меня круглая была, коричневая, меховая, на боку проплешина – на печке подпалили. До сих пор тесёмки, туго завязанные под подбородком, чувствую.

Мать первая вставала. Выбиралась из-под груды тряпья, охая растапливала печь. Я сразу просыпался, лежал, ждал, когда разгорится. Потом грелся возле открытой дверцы, пока мать не гнала умываться. Вода еле тёплая в ковшике. Пальцы намочишь –и по глазам: умылся. Хлеб с вареньем, чай. Ранец – и на улицу, на холод. Хлопнула за спиной дверь, заскрипел снег под ногами, а сам ещё пахнешь теплом и дымом. Идёшь, оскальзываясь по дороге, темно, тихо, снег не белым, а серым кажется, тени длинные от заборов, дымы из труб в чёрное небо, испещрённое звёздами, и только окна в домах весёлым светом.

Лес кругом, а дров вечно не хватало. Мы, ребятишки малые, щепки собирали, домой несли. Хоть чуть-чуть тепла добавить. Возвращаешься из школы – дорога ледяным накатом блестит, камушки черные из-под ледяной корки выглядывают, речка шумит, она зимой не замерзала, и по сторонам глазами шаришь: щепка, палка, вмерзшая в снег, – всё сгодится. Самой лихостью у нас, у малолеток, было пяток полешек у кого-нибудь из поленницы спереть и домой притащить.


Марина вошла на кухню, когда я хлеб для бутербродов резал. Причёсана, улыбчива. Клетчатые красно-зелёные домашние шорты с бахромой, майка с глубоким вырезом – ложбинка видна между чуть провисших грудей.

Но я-то знаю… помню. Я на неё сейчас по-другому смотрю. Вчера она сразу заснула, а я маялся – не спалось. Ночник зажёг, книжку, что мне Лёля подсунула, взял. Читаю, разобраться пытаюсь в этих психологических премудростях. На жену случайно глянул – Господи! она же мертвая! Умерла? Лежит на спине. Лицо белое, чуть в желтизну. Кожа натянулась. Глазные яблоки под веками – буграми. Рот приоткрыт, и губы – розовые гусеницы – в рот заползти пытаются. Я долго рассматривал… Чужая она. Почему я должен с ней рядом лежать?

Стараюсь в этой утренней Марине ту, ночную, разглядеть. Не получается. Спряталась мёртвая за живой…

– Кондратьев, – говорит, на меня не смотрит, в окно глядит, будто что интересное видит. За окном серость. В этой серости, берёза голые ветви развесила. – Может, нам пора прекратить эти ночные игрища?

– Что это вдруг? Тебе вчера не понравилось?

Она последнее время всё чаще эту бодягу заводит. Сейчас злиться начнет. Меня не прошибить. Сижу, посмеиваюсь.

Колбасу нарезал, на хлеб положил. Завтрак – чай, один с сыром, два с колбасой.

Марина повернулась, смотрит, как я жую с набитым ртом и чай прихлёбываю. Губы поджала. Как же она меня ненавидит, когда ем! За все годы привыкнуть не смогла.

– Понимаешь, Кондратьев… – опёрлась о подоконник. – Наши постельные игры мне всё больше физкультуру напоминают. Для тебя это вроде как пробежка перед сном.

– А что, – говорю, – в спорте плохого? Спорт – это великая сила.

– Спорт-то да… Вот только постель к спорту не имеет никакого отношения.

Решил отмолчаться. Стою у раковины, посуду мою. На работу пора, а тут эти тёрки никчемные. Я-то для себя давно всё решил. Ей кажется, что она выше, культурнее, образованнее, поэтому что-то решить сама может. А вот хрен тебе по всей роже – я буду определять, как тебе жить дальше.

– Заведи на стороне какую-нибудь бабу. Вот с ней спортом и занимайся.

Ведь умная же. Зарабатывать умеет. Подать себя может. Уже под сороковник, а вон как выглядит! Что же из неё это бабское прет?

– Кондратьев, слышишь? Или я со стенкой разговариваю?

Я же знаю, что это только слова. Только дёрнись в сторону, такое получишь! В самой женской сущности заложено – поковырять, разбередить, чтобы набежали, приласкали, уверили, что ты единственная и лучшая. И никакая логика здесь не работает. Всё стирает это желание.

– Я тебя услышал. – А что ещё сказать? – Но зря ты так…

На меня не смотрит, в окно глядит.

Ну и ладно, думаю, может, ПМС у неё?


Женщины

Не складывается у меня с ними. Не понимаю – что там интересного? Любовь напридумывали… Может, она, конечно, и есть – не отрицаю. Но вот только я её не чувствую. По мне, так любовь – временный сбой системы, разжижение мозгов.

Нет, я придерживаюсь традиционных правил. Тут все ясно, могу объяснить. Выбрал женщину – твоё! Ухаживай, береги – твоя! Рожайте детей – физиологическая совместимость заложена природой. Детей поднять и воспитать надо, чтобы по жизни не мыкались. Выполнили природную обязанность, удобно жить вместе – живите, нет – разойдитесь спокойно. В этом процессе присутствует логика.

Я не понимаю любовную дёрганку, эти метания-страдания. Женился, а через три года встретил смазливую бабёнку – и переклинило. Страсти шекспировские, заламывание рук, бессонные ночи, сопли и слёзы. Съёмные квартиры, трах по углам, вечное враньё. Семья – побоку, всё разваливается. Скандал на скандале. Дети заброшены.

Допустим, вырвался. Женился на этой, новой. И раз – года не прошло, она на сторону ходить стала. Теперь у неё любовь, а у тебя только ненависть и ревность. Дальше? А дальше – всё снова: страдания, поиск, влюблённость, обладание. Замкнутый круг.

Ну и зачем?


Слякотно на улице, серо. Спины чёрные. Обгоняешь, а новые впереди. Почему наш народ так любит чёрное?

Маршрутка до метро. Битком. В проходе, согнувшись в три погибели. Хорошо, что хоть подошла быстро. Ехать две остановки. На лица лучше не смотреть – каменные лица.

Месиво у входа в метро. Еще не давка, но уже вот-вот… Просочился и стекаешь вместе со всеми по эскалатору, словно в воронку засосало. В вагоне светло. Качает. Ехать двадцать пять минут. Я люблю это время. Передышка. Думать можно о чём угодно. Ты один. Люди вокруг, а один. Модель общества: вроде все вместе – куда-то вперёд, а на самом деле, каждый сам за себя и на месте. В метро особенно чувствуешь отчужденность и одиночество. Вот поэтому на машине и перестал ездить. Стоит во дворе, вросла в асфальт намертво. Ну и Лёля ещё подсказала…

У меня нет друзей – не нужны. В детстве приятели были. Сейчас и приятелей нет. Дружба – это что? Духовная близость? Враньё! Жизнь припрёт – никто не поможет. Сопливое сочувствие получить? Так его на хлеб не намажешь. Вот только Лёля выбивается из этой схемы. Лёля – она для меня кто? Не знаю… Не пойму.


Лёля

Странно познакомились. Странная женщина. Интересно: начинаю о ней думать – и сразу всплывает слово «странно».

На выставке. Случайно занесло: время пустое выдалось между клиентами в офис возвращаться не хотелось, морды эти видеть. Зашел. Современная фотография. Хожу, картинки рассматриваю.

На неё сразу внимание обратил. Одета аляповато: юбка темно-красная, длинная и ярко-жёлтая кофта с широким коротким рукавом. А главное – перчатки черные по локоть. Не кожаные, а нитяные, тонкие, такие дамы в прошлом веке носили. Еще бы шляпку с вуалью – решил бы: городская сумасшедшая. Только обычно это тётки, которым о-го-го сколько, а она молодая, лет тридцать, может, чуть больше. Причёска тоже странная: половина головы под мальчика острижена, на другой – волна тёмных волос почти до плеча. Лицо какое-то кукольное – скулы широкие, глаза распахнуты. Уже потом разглядел, что и губы у нее тоже накрашены необычно: чтобы рот маленьким казался.

Она первая заговорила.

– Вы, – волосы со лба отвела, пальцы тонкие, длинные, ногти фиолетовым покрашены, – фотографии пришли смотреть или меня разглядывать?

Честно скажу, растерялся. Только и сумел пошлый комплимент из себя выжать:

– Ничего более интересного, чем вы, я на этой выставке не вижу.

Хмыкнула и отвернулась. Ну, я и пошёл дальше вдоль стены с развешанными фотографиями.

В гардеробе столкнулись. Пришлось поухаживать. Помог надеть что-то короткое, широкое и меховое. Как это называется – не знаю. Может, пелерина?

– Что ж, – говорит, – весьма любезно с вашей стороны помочь незнакомой даме. Позвольте, в таком случае, пригласить вас на чашку кофе в ближайшем кафе, если вы располагаете временем?

Я прямо офигел от такой любезности. Не хотелось в какую-нибудь историю вляпаться – уж больно видок у неё странный, но любопытство разыгралось. А уж когда в кафе за столик сели, и она мундштук длинный, костяной из сумочки достала, – тут я приплыл окончательно.


Офис у нас в хорошем месте расположен. Площадь с одиноко стоящим Маяковским, перейти, вдоль Садового и во дворы. Там здание – четырёхэтажное, дореволюционной постройки, грязно-жёлтого цвета. Хорошее место: метро рядом и двор тихий. Детская разломанная песочница, тополя голые ветви по небу раскинули. Мамаши с детьми здесь не задерживаются, а вот бомжи – те наш двор любят. Но и бомжи свои, можно сказать, знакомые, привыкли уже к ним. Четверо. Предводительница у них – баба азиатской национальности: лет под сорок, морда круглая, как блин, глаза заплывшие – щелки, вечный синяк на пол лица, но мужики её слушают – авторитет!

Наша контора в полуподвале, зато вход отдельный. Жильцы дома другим пользуются. Окна на уровне земли, решеткой ржавой забраны. Никакой вывески на старых, c облупившейся краской, двустворчатых дверях. Ни к чему нам светиться. Кому надо – найдёт.

Внутри всё по-другому. За железной дверью – пост охраны. Стоит мальчишечка молодой в белой рубашке, бейджик к кармашку пришпилен. Вежливый, предупредительный. Он, конечно, не нужен, нечего у нас охранять, но мода пошла на охранников, ничего не поделаешь. Ну, а дальше комнаты. Работники мельтешат. Столы, компьютеры, бумаги. Светло, картины по стенам. В каждой комнате мебель современная, по стилю подобрана. Словно в другой мир попадаешь. На окна только смотреть не надо – там, за решётками, всё другое: грязное, враждебное.


Москва

Я Москву не люблю. Зря сюда рвался. Тёмная, грязная, холодная. Разукрасят под Новый год, попьют-повеселятся неделю и сдерут праздничную иллюминацию, как кожуру с мандарина. Снова темень, ветер из подворотен и снежная слякоть под ногами.

Центр – ещё куда ни шло… Красная площадь, Тверская. Помпезно, вылизано – отголоски империи, которую походя развалили. А всё, что рядом, усыхает, скукоживается. Марина твердит с придыханием: «Старый Арбат, переулки, московские дворики». Это у них болезнь у москвичей такая – как о Москве заговорят, так сразу арбатские слюни пускают. Конечно же, Окуджава с его троллейбусом – и ну подвывать хором. Да ты зайди в любой арбатский двор – разруха! Нет… По мне так новостройки куда симпатичнее. Там всё понятно: бетон, стекло, – широко и просторно. От центра, от метро далеко? Плевать! Зато жить, дышать можно. Хотя… Этим воздухом лучше совсем не дышать – затхлый.

Не верю я, что в этой стране что-то изменится. Какая к чёрту демократия? Из застойного социализма в светлый капитализм за один день. На тебе свободу! Свободу грести под себя всё, до чего дотянуться сможешь. Высокие слова с трибуны, а вокруг шуршание – тащат, тащат, все что можно.

Москвичи – странный народ. Глубинка, та вообще застыла, не понимает ничего, судорожно выжить пытается. А эти нет! Всё им кажется, что с переменой власти блага на них посыплются. Ха! Идиоты! Ничто их не берет. Вера вбита, что о них позаботятся. Раньше – мать родная партия, теперь – добрый дядя капитализм. «Чара», «Властелина», сейчас вот «МММ» – пора бы уже понять, что стригут, как баранов. Так нет. На одни и те же грабли – раз за разом… А дефолт? Мало? Красиво! Всю страну кинули легко и непринуждённо. И это ещё не конец, что-то грядёт – чувствую.

Нет, сваливать отсюда надо. Без сомнений. Семью вывезти. Там лучше. Поездил, повидал. В Канаду хочу. Городок какой-нибудь тихий, и жить спокойно. Дом – свой, двухэтажный, со всеми удобствами. Чтобы лужайка перед домом. Две машины в гараже. Тихо и чисто. Главное – чисто! Бомжей этих поганых нет, ларьков, возле которых алкашня толпится. Чтобы снег белый, а не грязное месиво под ногами. Осенью там клёны повсюду жёлто-красными свечками.

Только мне отсюда никак. Сейчас здесь, в этой стране, можно лёгкие деньги делать. Время такое… Я чувствую. Моё время! Марину с Алиской отправлю – пускай обустраиваются, а сам здесь. Если что – с открытой визой всегда быстро свинтить можно.


Я в офис не вхожу – врываюсь. Это у меня стиль такой – спешу всё время, дел у меня невпроворот. Здороваюсь с теми, кто на пути попадается, прошу Лидусю-секретаршу чай приготовить и – к себе в кабинет.

Комнатка у нас небольшая. Двое нас, так называемых менеджеров высшего звена, я и Виктор. Прошу прощения – Виктор Виленович, он любит, чтобы по отчеству. Это я – Алексей или просто Лёша. Так общаться проще. Его стол сейчас пустует, вот и хорошо. Опять табаком воняет! Окно нараспашку. Ведь договаривались же, что курить он в комнате не будет.

Лидуся появляется в дверях с чаем и факсами. Интересная девица. Некрасивая, с нестандартной секретарской внешностью, но расторопная, доброжелательная. К тому же ещё и набожная – иконка над столом прилеплена. Я сначала не понял – зачем такая? Потом сообразил – молодец, генеральный! – никаких заигрываний, скрытых ухаживаний, интриг, утечки информации и работник прекрасный.

Что тут у нас? – закопался в бумагах. Ага… просят смету прислать – ожидаемо. Сдвинулось. Теперь это забота генерального, пусть ребятишек напрягает и вместе голову ломают, кого нанять и как подешевле сделать. Моё дело – общение с клиентом. Определить общую сумму договора, а главное – сколько назад откатить с этой суммы лично в руки заказчика.


Фирма

Рассказывают, что сначала пытались раскрутиться на простых отделочных работах: двери, окна, потолки и прочая мелочь. Я этот этап не застал. Оказалось, геморроя больше, чем заработанных денег.

Ввели в состав новых учредителей со связями, и завертелось!

Образовалась посредническая контора – между крупными банками и строительными фирмами. Всё основано на личных доверительных связях с учётом интересов заказчика.

К примеру, открывает банк новое отделение. Работы море. Начиная от простой отделки до установки броне-конструкций. Заказчику (банку) проще иметь дело с одной фирмой, чем с десятью – обращается к нам. Мы становимся основным исполнителем. Дальше – это уже наша головная боль, как подрядить различные фирмы, которые выполнят заказ. Кажется, всё просто, но это только вершина айсберга. Самое главное теперь – убедить заказчика работать именно с нами.

И вот тут на сцену выходит Его Величество Откат! Время такое – каждый хочет урвать кусок пожирнее. Со стороны банка работы курирует сотрудник, которому ничто человеческое не чуждо: вот он – шанс самому заработать на этом заказе. Но ведь страшно, а вдруг раскроется афера? Тут и начинается наша с Виктором работа – убедить, втереться в доверие, чтобы поверил нам – не кинем, всё пройдет без сучка и задоринки. Поверил? Дальше все просто.

Допустим, ориентировочная стоимость работ – пол-лимона зелени, и это уже с учётом интереса нашей фирмы. Представитель банка, смущаясь, предлагает накинуть сверху ещё сотку и размазать по смете, а он будет лоббировать нашу фирму и способствовать получению заказа. Дело сделано.

На счет нашей фирмы падает шестьсот тысяч, мы обналичиваем, и я откатываю сотку налом в конверте представителю банка. Все довольны, и я в том числе, потому что только я общаюсь с представителем банка, только мне он доверяет – никаких третьих лиц. А уж сколько при такой схеме прилипнет к моей ладошке – не ваше дело. Главное – не зарываться, и интересы всех будут соблюдены.


А вот и Виктор Виленович собственной персоной. В дорогой дублёнке нараспашку. Костюм-тройка, рубашка в тонкую полоску, галстук, дипломат Самсонайт… Вальяжный, неспешный. Волосы назад зачёсаны, нос с еврейской горбинкой, губы поджаты, словно чем-то недоволен.

Руки пожали. Он на окно открытое покосился. Я промолчал – к чему день с брюзжания начинать? Да и без толку, я уже понял.

Ну конечно! Вот и Лидуся с чашечкой кофе спешит. Как же… Утренний ритуал Виктора Виленовича. Сначала кофе, все дела потом.

Мы не друзья и никогда ими не станем. Скорее соперники. Внешне это никак не проявляется, и понять, кто на шаг впереди, невозможно. Он работает по своим банкам, я по своим. Кто сколько получает от сделки – не знает никто. Этим не хвастают. Можно только догадываться. Вот поэтому мы все время приглядываемся друг к другу, стараясь уловить малейшие нюансы настроения. Только так можно угадать, насколько успешно идут дела. И мы оба зависим от генерального и учредителей: если зарвёшься и доходы фирмы поползут вниз – вылетим со свистом. Незаменимых нет. Поэтому каждое действие, каждое слово – просчитаны и продуманы. Постоянное напряжение. Лёля говорит, не расслабляйся, не верь никому и главное – никаких дружеских отношений. Заработаешь свой первый лимон – тогда можно думать, что делать дальше.


Лёля

Лёля – психолог. Пытался расспросить, где работает, – темнит. Сказала, что время от времени консультирует несколько фирм по разным вопросам. Туманное объяснение. В общем-то, мне всё равно, чем она занимается.

Когда мы с ней встречаться стали, со мной что-то странное приключилось: я ей поверил. Я, который никогда и никому не верил! Почему так? Часто задумываюсь… не могу понять. Как нарыв гнойный прорвался. Нельзя ведь совсем одному? Эх, надо было собаку завести.

Какое-то странное ощущение: она мне родная. Всю жизнь чурался этого слова. Глупое. Чтобы я когда-нибудь с матерью, не говоря уж об отце, откровенно поговорил? Да и о чём с ними разговаривать? Как денег достать и где винище подешевле купить? Или с Мариной? О том, что я всё время на работе, семья заброшена? А с Лёлей можно обо всём – она слушает. Я, бывает, целые монологи закатываю, слюной брызжу, возмущаюсь, а она сидит и спокойно ждёт. Потом выдаст пару фраз, и всё мне ясно становится, успокаиваюсь.

Когда в первый раз к себе пригласила…

Квартира у неё странная, как и она сама.

Последний этаж старого обшарпанного дома, но подъезд вылизан до блеска.

Разделись в прихожей, в комнату зашли – берлога! Тёмная, все стены в книгах – пустого места не найти. Письменный стол с компьютером у окна, ещё один – низкий старинный на гнутых ножках, возле два огромных кресла в тёмно-коричневой коже и, главное, камин – настоящий, а не подделка электрическая – с дровами, с трубой – через чердак, на крышу. Шторы на окне плотные, тяжелые, свет не пропускающие.

Нагнулась к камину. Юбка черная, короткая колоколом, ноги затянуты во что-то тёмно-малиновое. Всё так необычно… Чувствую – хочу её, как женщину хочу.

Она чем-то на дрова попрыскала, спичку зажгла – полыхнуло. Шторы задернула, свет погасила.

Сели в кресла, друг напротив друга. Отсветы от пламени по корешкам книг гуляют. Лицо у нее при этом освещении чужое, отрешённое, вместо глаз провалы. Молчим.

Не по себе стало… давит. Вдруг печка – та, что дома была – перед глазами замаячила, дверца открытая – пламя гудит, мечется. Дымом, плесенью, тряпьём затхлым запахло. Стараюсь отогнать – не получается.

Почувствовала она, что со мной что-то не так, поднялась.

– Пойдём, – позвала, – квартиру тебе покажу.

Дверь открыла, выключателем щёлкнула – белое! Потолок, стены белые, кровать огромная, белым мохнатым пледом застелена, тюлевые занавески на окне, даже платяной шкаф и тот белый. Люстра на потолке распласталась – света много. В углу – трельяж зеркальный на низком столике.

– Нравится? – спрашивает.

Я только ошарашенно кивнул.

– Давай тогда здесь устроимся.

На кровать легла, руки за голову закинула.

– Ложись, – говорит, – не стесняйся.

Черная на белом… Вот, думаю, и приплыл ты, Лёшка!

Тапочки скинул, лег рядом. Никакого желания уже не чувствую. Как телка в постель уложили. Но деваться-то некуда – ситуация…

Повернулся к ней, руку на живот положил. Мне кажется, женщины любят, когда мужская рука у них на животе. По Марине сужу. Может, с деторождением как-то связано?

Она мою руку с живота сняла – не сбросила, аккуратно, рядом на покрывало положила.

– Лёша, ты уверен, что тебе сейчас это надо? Мне нет. Но, если ты правда хочешь, я могу…

– Хорошо, понял, – пробормотал. – Давай не будем.

Больше мы к этому не возвращались: ни ей, ни мне не нужно было. Один раз, когда мы уже часто встречаться стали, спросил, как у неё с этим делом. Мне уже тридцать три, говорит, и замужем побывала, и попробовала всё. Тебе скажу. С мальчиками нравится, которые совсем молодые, у которых это в первый раз, понимаешь? Ничего не знают, не умеют, и меня и себя боятся – это заводит.

В тот первый день, в той белой комнате, лёжа рядом на постели, меня и понесло… Как плотину прорвало. И про работу, и про Марину с Алиской. Только про детство не рассказал.

Она не расспрашивала, нет. Я сам.


У меня сегодня легкий день. Банк «Московский» окучиваю. Виляю хвостом изо всех сил, стараясь понравиться, а меня подозрительно обнюхивают. На пробу дали первый мелкий заказик: поклеить защитную плёнку на окна. Фирме этот заказ не очень интересен: так, рабочих подкормить. Но все понимают: пробный шар. На таком заказе и проверяется схема отката.

Сижу, смету на компьютере набираю. С генеральным мы вчера мельком переговорили: сколько сверху набросить. Здесь всё просто, даже сметчик не нужен, сам управлюсь.

Виктор вернулся. Когда я в офисе, он курить на улицу выходит. Сел за стол, в окно смотрит. Дождь моросит, капли на стекле.

– Слушай, – протянул. – Тут какие-то слухи нехорошие витают. Про дефолт, как в позапрошлом…

– Каждый день слышу. Напуган народ, сам себя стращает.

– Я не про народ. Серьёзные люди поговаривают.

Вот за это Виктора уважаю. Может напустить тумана в ясный день. Поза расслабленная, говорит не спеша, ручку пальцами вертит – сразу понимаешь: владеет человек информацией. Я так не умею и, честно говоря, завидую. Какие серьёзные люди? Что поговаривают? Ничего толком не сказал, а как весомо прозвучало. Здесь мне с ним тягаться сложно. У меня принцип общения на другом строится. Нет, Лёля молодец! Такой психологический образ для меня придумала. Вернее, даже не придумала – увидела, какой я, выделила нужное и построила образ. Работает! А главное – мне в этом образе удобно, напрягаться не приходится: моё это.


Лёля

– Вот смотри, Лёша…

Лето было. Гуляли с ней на Ленинских горах, смотрели, как внизу, по грязной Москве-реке пароходики взад-вперёд шныряют. Трамплин серый язык до воды раскатал, словно лизнуть хочет. Здание Университета гордо высится, окнами на солнце сверкает. На смотровой площадке не протолкнуться – рынок. Бурлят страсти, иностранцам матрёшки и шапки-ушанки с кокардами впаривают. Шум, гам, матерки летают. Пустые пивные бутылки под ногами перекатываются.

Толпу рыночную обогнули – вот и церковка обшарпанная, от неё – вниз, к реке. Тихо, людей нет, тропинки натоптаны между деревьев. Я здесь всё знаю. Университет заканчивал.

– Помнишь, когда мы первый раз встретились? Ты почему на меня тогда внимание обратил?

Устроились на лавочке под деревьями. Внизу – набережная гранитная, пустая. Солнце листву пронизывает, тени на траве.

– Не знаю… Наверное, одета необычно, стрижка…

– А что почувствовал? Только честно.

– Удивился.

– А ещё? Тут нюансы нужны. Вспомни.

– Я на тебя как-то сразу свысока стал смотреть. Ну… как на городскую сумасшедшую. Только они обычно старые, а ты молодая.

– Вот! – Лёля улыбнулась. – А теперь, давай вычленим главное. Первое – тебе интересно; второе – ты сразу почувствовал, что ты «выше».

– Ну, допустим… – Не могу понять, куда она клонит.

На тропинке появилась пара, совсем молодые, будущие студенты, наверное. Ведь и я так же когда-то… Какая эйфория была – поступил! Казалось, с прошлым: с домом, с интернатом, – покончено навсегда. Вот он – шаг в новую жизнь.

Лёля замолчала. Ждет, когда пройдут.

– Слушай, Лёль, а почему ты эти перчатки длинные перестала носить? Я, по-моему, ни разу больше на видел.

– Не знаю… Настроение было такое… достало всё. – И сразу же, меняя тему: – Помнишь, ты про Виктора рассказывал? Второй менеджер у вас на работе. Что на него походить хочешь, а не получается?

– Ну?

– Не получится у тебя. И не надо. Ты другой. И вести себя должен по-другому.

– Интересно. Рассказывай.

– Какие у тебя главные качества? Я работу имею ввиду. Энергия, уверенность в себе, желание добиться результата. Их и надо облечь в подобающую форму. Ты только не обижайся, дослушай. Вот твой Виктор… Дорогой костюм, хорошая машина, вальяжность, умение себя подать. Он – москвич из хорошей семьи, он этим живёт, дышит – он по сути такой. А ты? Деревенский парнишка, осевший в Москве.

– Да… не слишком лестный отзыв. – Сунула носом в прошлое, в деревенское дерьмо, и хочет, чтобы я остался доволен?

Пропустила мимо ушей. Смотрит задумчиво перед собой. На реке буксир баржу толкает. Медленно. Кажется, не движутся, застыли на месте.

– Москвичом стать у тебя не получится. Для этого не только прописка нужна. Нужно, чтобы мамки, няньки за тобой ходили – на ёлку на Новый год, на выставки, в театры, в музеи. Чтобы рядом в песочнице такие же, как ты, в голубых комбинезончиках, лопатками ковырялись.

Я молчу, слушаю, но уже потихоньку заводиться начинаю. Вот сука! – думаю. Говорит всё правильно, но ведь обидно!

– Тебе это и не нужно. Надо самим собой быть, и тогда всё получится. Я понимаю, что ты сейчас злишься, но не обидеть хочу, помочь.

– Чем ты мне поможешь? Опустила ниже плинтуса, правду-матку в глаза? Этим?

– Нет. Попробуй по-другому на все взглянуть. Что происходит сейчас? Приезжает на переговоры молодой человек. Рожа, прошу прощения, деревенская, чёлка до бровей. Костюм сидит, как на корове седло, машина – старенькая иномарка. Щёки надувает, солидного из себя корчит. И к тебе сразу вырабатывается определённое отношение. А теперь, к чему я весь этот разговор завела. Надо всё поменять. Никаких костюмов. Свитер, джинсы. Машина пока не нужна – на метро приехал. Ты простой парень в очочках, который хочет попасть в обойму, урвать свой кусок пирога. Ты понятен! Вот так на тебя будут смотреть сначала – это первое впечатление, самое важное. Твой визави несколько удивлён и сразу неосознанно свысока на тебя поглядывать будет – это здорово, это-то как раз и нужно. А дальше он вдруг с удивлением замечает: смотри-ка, а ботинки-то на нём – баксов триста, и часы на руке из-под свитера выглядывают – Ролекс, похоже настоящий, портфель-сумка через плечо – натуральная кожа. Ох, похоже, непростой парнишка… Разговариваешь ты с ним на понятном языке, щеки от важности не надуваешь и, главное, убедительно доказываешь, что всё легко, всё получится. Любые возникающие проблемы ты берёшь на себя. Ему нечего волноваться. У тебя ни тени сомнения. Тут – звонок по мобильному телефону. Представляешь? Их в Москве – раз-два и обчёлся. Достанешь, я в тебя верю. Извиняешься, важный разговор, отходишь в сторонку.

– Подожди, – тут я не выдержал, – а кто мне звонить будет? Что за фигня?

– Лёша! Не тупи. Секретарше велишь в определённое время твой номер с городского набрать. Проще простого. И последний гвоздь. В разговоре, может быть не сразу, где-нибудь в конце… Университет, кандидат наук. Всё. Он твой!

Налетел ветерок, зашелестели листья, и уходящий в излучину реки буксир вдруг загудел – басовито, раскатисто.


Раскачивался вместе с вагоном. Лица пустые, тревожные. Самому не по себе, как вспомнишь о взрывах в метро, о подорванных домах. Действительно тревожно, хотя и понимаешь: это массовый психоз. Вероятность попасть в такую переделку предельно мала. Но это математика, а в жизни…

Огромная страна, отлаженная система госбезопасности, а горстку террористов уничтожить не можем. Это с нашей-то непобедимой армией? Сталин за сутки такие вопросы решал! Не демократично, зато действенно. А мы демократично русские города сдаём, ребятишек молоденьких на убой посылаем. Неужели всё так прогнило? Навалиться один раз, всем миром – раздавим! Что мешает? Ельцина на второй срок выбрали. И что? Так и будет всё продолжаться? Нет, это хорошо, что его переизбрали. Стабильность, стабильность – вот что сейчас необходимо. А кого ещё? Явлинского? Так слабак он, чувствуется. Я уж не говорю о других – клоуны.

Битком, а середина пустая. На лавочке бомж развалился, спит. Разит от него, как из помойки. Штаны мокрые – обоссался. Люди глаза отводят, жмутся друг к другу, а ему хоть бы хны. Вот оно – личное пространство. Отвоевал. Едет с комфортом. А что? Тоже ведь способ выживания.

Передёрнуло от омерзения. Это уже не человек. Избавляться от таких, не раздумывая.

Можно на машину пересесть – не видеть это быдло. Только там, наверху, не лучше.

Вспомнил, как полгода назад подрезала «пятёрка» с дочерна тонированными стёклами. Еле по тормозам успел ударить. На клаксон надавил, справедливо возмущаясь. «Пятёрка» встала, перегородив дорогу, и вывалились из неё трое молодых, стриженых, в спортивных штанах с бейсбольными битами наперевес. Ведь испугался… С этими не поговоришь, просто не успеешь. Постучали битой в стекло. «Какие-то претензии, мужик? – спрашивают. – Что разгуделся?» Лепетал что-то просительно в ответ. Не за себя испугался, драться в интернате научили. Машину, козлы, изуродуют. Уехали. До сих пор стыдно за испуг, за этот лепет.

Страна поделилась на слои. Нет единого целого. Комфортно лишь в своём слое. Задача – прорваться в следующий, верхний, обустроиться там. И никакое образование не поможет. Это раньше на что-то влияло. Сейчас только природная изворотливость и деньги – вот пропуск. И не дай бог оступиться, покатишься вниз – не остановить.

Станция. Двери со стуком разъехались. Спрессованную людскую массу выплюнуло наружу, в вагоне стало свободней.

Тётка в проходе, в черной деревенской кацавейке, платком по глаза замотанная, девочку лет семи за руку держит. Заголосила привычное: «Поможите, люди добрые…»

Когда вошла, и не заметил.

Отвернулся. Не интересно. У мамы платок такой же…

Таганка. Площадь, забитая гудящими машинами. Небо серое, площадь серая, люди серые. И, кажется, не вздохнуть – ватой забито горло.

Сквозь строй бабок, мимо картонных коробок с разложенной жратвой, мимо расхристанных ментов с наглыми рожами, вдоль ларьков с орущей музыкой – пересёк площадь – в переулки. Здесь тихо. Вот и банк. Сверкает вымытым стеклом фасад, тяжелые двери с огромными хромированными ручками. Потяни на себя, открой, войди – и ты в другом мире, чистом и светлом.


Мама

Пока был жив отец, она держалась. Как мы жили в такой бедности? Как вообще можно жить в такой бедности? Одна ведь тянула. В грязи, в холоде. Огород. Копеечная зарплата. Зимой на одной картошке сидели. Отец всё пропивал. Последние два года не работал нигде. Возле магазина тёрся с утра до вечера.

Сорвалась. Устала. Заездила её жизнь. Это я сейчас понимаю. А тогда? Что я мог тогда понять? Её словно выключили. Тумблер повернули, и кукла перестала двигаться.

Зимой темнеет рано. Я в школе допоздна – тепло. Домой идёшь – готовишься – знаешь, что увидишь.

Сидит в темноте за столом возле окна. Платком замотана, валенки на ногах – хорошо хоть сапоги, придя с работы, сняла. Чекушка и рюмка маленькая на пустом столе. Не топлено. Сама не ест, и я голодный. Спросишь – молчит, а если и отвечает, то невпопад. Мне порой казалось, что она уже и не думает ни о чём – просто сидит, ждёт. Смерти?

Печку растопишь, картошку в мундире варить поставишь – она всё сидит. Клюнет из рюмочки – и замерла.

В тряпки зарыться, пока тепло ещё держится, не выдуло, и замереть, согреваясь. Спрятаться от темноты за окном, от холода, снега, а она всё сидит…

Чувствую ли я свою вину? Не знаю… нет, наверное. Всё правильно сделал. Если бы с ней остался – пропал. Жизнь – она жёсткая. Её прогрызать надо, иначе задавит. Маму задавила…

В интернат в соседний город поехал. Сам с директором договорился. После восьмого – либо работать, матери помогать, спиваться вместе с ней, либо в интернат – доучиваться, в институт потом. Записку на столе оставил и уехал. Бросил её. Да и она меня тоже… Пока в интернате был, ни разу не навестила.

Даже не знаю, жива ли? Хотел деньги высылать, как зарабатывать начал, но понял: ниточка к ней потянется… сам себя на длинный поводок посажу. Вычеркнул.


Стеклянный куб на втором этаже – переговорная, сейчас это модно. С улицы сюда не попадёшь – только по рекомендации. Банковских трое. Все в костюмах, словно близнецы однояйцевые, лишь я в свитерке и джинсах. Сели за стол, бумаги разложили. Моя задача – вычленить главного, который проект вести будет, присмотреться к нему.

Ого! Что-то новенькое: хозяин хочет на первом этаже картинную галерею устроить. Лестницу на второй этаж надо заменить – мрамор и перила латунные, поменять остекление и входную группу, отделка ещё. Жирный заказ намечается. Ну… кто хозяин, мы, конечно, знаем. Не так их и много сейчас настоящих в банковской сфере. Березовский, Смоленский да Гусинский – вот они финансовые столпы нашего времени. Ну, до хозяев нам как до небес… Нам бы кого попроще, пожаднее.

Что же Лидуся не звонит? Пора бы уже, самое время.

Ага. Вот и звонок. Отлично Лёля придумала.

Извинился, отошел. Трубу рукой прикрываю, разыгрываю серьёзные переговоры. Сейчас главное не переборщить со временем, а то эти раздражаться начнут.

Дальнейшее развитие событий? Теперь будем долго перебрасывать мячик через сетку: факсы, сметы, встречи, телефонные звонки. Они станут давить проведением тендера, мы – уныло прогибаться, занижать стоимость. Нарыв должен созреть, чтобы прорваться. Как только будет скромно озвучена сумма отката, всё быстро закрутится. Забудут о тендере, прикроют глаза на завышенную смету работ. Начнётся гонка – скорее сделать и, наконец, получить в руки аккуратную стопку новых зелёных банкнот, чуть маслянистых на ощупь.

Всё. Сегодня я отработал. Обнюхались.

Дождь моросит. Фонари зажгли, хотя и не стемнело. Пробка на Садовом. В свете фар капельная взвесь в воздухе. Не хочу в метро – толчея, час пик. Пешком до Курской. От Таганки вниз, к Яузе, потом – наверх – вот тебе и Курская. Идти-то – всего ничего… Я много пешком хожу – Москву ногами чувствую. Она действительно на семи холмах стоит. В метро или на машине этого не заметишь. Например, если от Университета – то вниз, к Москва-реке, потом вверх – на Пироговку, вниз – опять к Москве-реке, к Кремлю и дальше… к Проспекту Мира, а там снова вниз, к Яузе и опять наверх, в сторону Мытищ. С горки на горку…

Иду, лужи обхожу, от зонтов уворачиваюсь. Ну конечно, возле моста через Яузу давка машинная – пытаются пролезть, просочиться с набережной на Садовое. Стоят впритык, только дворники время от времени туда-сюда по стеклу. Люди между машинами пробираются, и я – следом. Боковым зрением зацепил. Сидит на корточках, спиной к гранитной тумбе моста привалившись. Шапочка спортивная синяя с белым. Замер, и холодно, всему холодно, будто ледяным ветром дунуло. Отец?! И страшно на миг стало. Как он здесь? Почему?

Через секунду отпустило. Сознание прояснилось, мозг заработал. Присмотрелся. Бомж сидит. Картонку с надписью в руках держит. Я бы на него внимания не обратил… вот только шапочка на нём такая же, как у отца.


Отец

Солнечным был день. Небо синее, яркое, зимнее. Урок физкультуры на улице. Лыжня поблёскивает ледяным накатом, прямо со школьного двора за дома уходит. Лидия Сергеевна – толстая, в тулупе и валенках – командует. Мы толкаемся, орём, каждому хочется побыстрее отмучиться. Вон кто-то уже в снегу валяется. Лыжи у всех старые, крепления – кожаная петля на мысок да резинка на пятку. Только у Верки Приходько специальные ботинки и крепления с железным клювом. К Лидии Сергеевне жмётся – не любит её никто: плакса и воображала.

Последний урок был. Мы потом с пацанами пошли на горку. Часа два гоняли. Мокрые как мыши – все в снегу. Потом, гурьбой по посёлку, по домам. Весело. Солнце светит.

Подошел к калитке – тропинка к дому натоптана, а снег вокруг на солнце подтаял, наст образовался – сверкает. Так и хочется шагнуть, проломить корочку.

Знаю, что никого дома нет. Мать на работе, отец, как всегда, где-то с дружками-пьяницами шляется. Прежде чем зайти в дом, пошел в сарай лыжи поставить. Дверь на себя потянул – темно после улицы, свет сквозь щели тонкими лезвиями воздух режет. Нога в носке – на уровне лица, штанина… Валенок на полу, бутылка из-под портвейна блестит в луче света, этикетка яркая – на ней три большие семёрки. Полупустая мятая пачка «Примы», спичечный коробок на утрамбованном земляном полу. Наверх посмотрел. Висит. Отшатнулся, выйти хотел, о дверной косяк спиной стукнулся – по нему и сполз, сел на корточки. Глаза поднять боюсь, на бутылку эту смотрю…

## Часть вторая. Россия. 1997


Март.

Первыми вице-премьерами назначены А.Чубайс и Б.Немцов – ветвь

«младореформаторы». Б.Березовский утверждает, что олигархи должны править

страной. Чубайс – правление страной на выборной основе. Оттеснение олигархов

от власти.

Мировой банк предоставил России займы на общую сумму 3,4 млрд долларов.


Апрель.

Подписан Договор о Союзе Беларуси и России.


Май.

Подписан договор о мире и принципах взаимоотношений между Россией

и Чеченской республикой.

Подписан «Большой договор» – Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве

между Россией и Украиной.


Июнь.

Принят Закон «О приватизации государственного имущества и об основах

приватизации муниципального имущества РФ».


Октябрь.

Массированная продажа российских акций иностранным инвесторами.


Ноябрь.

Отставка реформаторов.


Декабрь.

Центробанк России раздвинул «валютный коридор». Валютный рынок

и рынок государственных ценных бумаг залихорадило.

### Глава 2. Лёля

– Какая же ты всё-таки шлюшка, Лёля!

– Ага! Мне нравиться такой быть. Но не Лёля, а Лялька – забыл? Вот из постели выберемся – снова Лёлей стану.

Всё-таки что-то со мной не так. Наплевать! Нормальных людей не существует. У каждого свои тараканы в голове. А как их приятно наружу выпускать! Пусть смотрят, головой качают, мол, с девочкой-то не всё в порядке. Что не в порядке-то?

Я часто на себя со стороны смотрю. Словно тело и душа – раздельно. Хотя, нет… вру. Это сложно объяснить. Нас двое. Тело одно, а сознаний – два. Вот, например, сейчас. Я в стороне. Сверху? Да какая разница?

Смотрю на неё. Сидит голая на кровати, по-турецки ноги поджав, улыбается. Весело ей. Но это ведь тоже я! Это я сижу. И я же смотрю на себя со стороны. Оцениваю. Подсказываю, поправляю. Я – это она.

Мне она нравится. Раскрепощенная, бесстыжая: смотри, любуйся, впитывай. Сидит, ногу мужику поглаживает. Тот – лежит – руки за голову, отдыхает.

А мне в постели не только трахаться нравится. Мне разговаривать нравится. Глупости разные… Матом ругаться. И чтобы меня ругали. Не ругань это вовсе – откровенные постельные слова. Да, я такая и есть, открыто говорю. Я не Лёля сейчас. Я – Лялька!

Красивая? Есть в ней что-то притягивающее. Лицо неправильной формы – скулы широкие, а подбородок узкий. Губы припухлые, зацелованные. Глаза карие, с кошачьей желтизной. Странные глаза. Даже когда мимо смотрит, кажется, что всё равно тебя видит, душу твою рассматривает.

Смотри, как вписалась! Белое вокруг: стены, постель, тюль на окнах, свет из окна – и сама в белых чулочках. Покрывало – белым комом на полу. Только бутылка вина чёрным отливает, и два высоких бокала на тумбочке возле кровати.

Ах, как сидит! Худая, длинноногая. Волосы растрёпаны, грудь с маленькими сосками чуть провисла, и тонкая дорожка, выбритая на лобке, видна.

Стас лежит рядом – не укрытый, загорелый. Я его с детства знаю. Вот ведь как всё получилось… Можно сказать, в песочнице вместе играли. Хотя нет… он старше на пять лет, я на него снизу вверх смотрела. Вон какой стал… Широкоплечий, гибкий, руки сильные, подчиняться таким рукам хочется. А взгляд все такой же шальной и весёлый. С ним легко.

– А что, Лялька, сделай-ка мне кофейку.

– Слушаюсь!

Стою, смотрю в окно. Жду, когда закипит кофе в джезве. Мне легко и бездумно. День набрал силу. Люди работают, куда-то спешат, нервничают. А мне хорошо! Постельное безвременье. Не люблю заниматься сексом вечером. Есть в этом что-то предопределённое и поспешное. Прибежали, выпили, одежду сбросили, слились, разлепились, под душ и спать. То ли дело утром… Нет, не проснуться вместе и… Проснуться одной, готовиться, ждать звонка в дверь. Встрече радоваться. Предвкушать и знать, что будет дальше. Главное, никуда не спешить – весь день впереди. Он наш, этот день.

Стоит у окна. Дом старый, подоконники широкие. Замерла, только время от времени ногами чуть-чуть переступает – холодный пол, тапочки возле постели остались. Может, ей совсем под мальчика подстричься? Да нет… Так хорошо.

Вот если задуматься – что она из себя представляет? В прошлом месяце исполнилось тридцать три. Возраст Христа. Интересно, а сколько Марии было в это время? Надо бы почитать… Что за спиной? Невнятная работа, неудачное замужество, беспорядочные влюбленности. Детей нет. Есть неудачный аборт и невозможность родить. Пустота.

Гнать эти мысли. Не раскисать – это потом, вечером, когда он уйдёт. Сейчас – не думать ни о чём, сейчас – праздник!


Муж

Смешное слово. Но к нему подходит. Сокращённое мужчина. Пятый курс, институт ещё не окончили. Семья! Не знали ничего толком. Он у меня первый, и я первая у него. Время такое было… Время долгих ухаживаний, жеманства, неуверенности. А главное, негде встречаться. Ни к нему – нельзя, ни ко мне. Родители. Разве что когда они на дачу уезжали. Три года в таком режиме. Свадьба. Всё как положено. Предки довольны. Мы тоже. Вот только до сих пор вопрос меня мучает: любовь юношеская привела к свадьбе или бытовые обстоятельства? Живи мы отдельно от родителей, думаю, до свадьбы дело бы не дошло.

С другой стороны – грех жаловаться. Москвичи. Как раньше было принято говорить – из приличных семей. Через год после свадьбы его родители отдельную квартиру нам построили – кооператив. Живи и радуйся, размножайся. Ага, как же…

Дальше – всё как в книжках по психологии. Со свекровью сначала душа в душу. А через полгода – достала своими поучениями. И вроде сюсюкает со мной, поддакивает, а её мальчик всё равно всегда прав. Если вдруг и случилось, что он виноват, все равно я – плохая. Тоньше надо быть, прощать, понимать и жалеть. Домашнее насилие в скрытой форме. Сама так привыкла жить и меня – под ноготь.

Ладно… все-таки скоро своя квартира появилась. И что? Я по наивности думала, сейчас заживём по своим правилам. Нет. Сломалось что-то. Как будто вместе с мебелью воздух из родительской квартиры привезли – душно. У него своя жизнь, у меня своя. Я сижу дома, как дура, так положено, родителями в голову вбито, а он гуляет – друзья, попойки. Может, и бабы какие были, но случайные – я бы заметила, если б влюбился. Просто неинтересны мы друг другу стали – чужие. И, как назло, беременность. Я уже видела, что дело к разводу идёт, не поправить ничего. Это сейчас понимаю: юношеский максимализм. Перетерпеть надо было года два, может, всё и сложилось бы, стало бы, как у всех. А тогда не захотела.

Аборт встряхнул, исчезли розовые очки. Не стало больше девочки, которую все любят, за которой ухаживают и присматривают. Окунули в ушат унижения и боли. Вышла, огляделась по сторонам – одна под серым хмурым небом.

Да что вспоминать…


– Хватит валяться! Я кофе в «каминной» подала. Пойдём!

– А я в постель хотел. Думал, буду лежать, кофе пить, смотреть… а ты мной займёшься. Ох, как хорошо мне будет.

Не хочу сейчас его слушать.

Изогнулась. Майку, белую, длинную, через голову натянула.

– Не капризничай, вставай. Поговорить о делах надо. Перерыв у нас в половецких плясках.

– Тогда я под душ сначала.

– Кофе остынет.

– А, чёрт! – рывком вымахнул поджарое тело с кровати. Потянулся, поиграл плечами: – Вот раскомандовалась!

Уселись в креслах друг против друга. Отстранились. Перешли из белого и светлого мира в темный, зашторенный и тревожный. Молчали, приспосабливаясь.

Первым заговорил Стас.

– Ну, что там делается в нашем инкубаторе?

– В инкубаторе всё в порядке. Я не об этом хочу поговорить. Ты не чувствуешь – что-то витает в воздухе?

– О чём ты, Лёля? В этой стране просто воздух такой.

Как ему объяснить, что я чувствую?

– Я серьёзно, Стас. Что-то грядёт. Грязное, тёмное… Все как с цепи сорвались, злоба сплошная. Политики, банкиры, бандиты – не различишь. Всё развалилось, заводы стоят, в деревнях голодают, братва рулит. Взрывы эти… теракты… Приватизация, ваучеры – что? Ком на нас накатывает. Неужели не видишь? Всех сомнёт, раздавит!

Ну вот… выговорилась. Зачем? Сотрясение воздуха. Смысла никакого.

Он сидит, кофе прихлёбывает. И правильно делает. Всё уже переговорено, и план намечен.

– Лёля! Перестань истерить. Что случилось?

– Извини. Устала, наверное.

Потянулся через столик, чуть чашку не опрокинул, погладил по голому колену.

Вот что я перед ним сижу, душу наизнанку выворачиваю? Кто он мне? Подельник? Всё равно – приятно. Двое полуголых, она истерит по-бабски, он лениво успокаивает. Идиллия почти семейная. Дура ты, Лёлька!

– Вчера к своим заезжала… – медленно выговариваю, успокоилась уже. – Странное зрелище. Знаешь, кого они мне напомнили? Рыбок в аквариуме. Плавают по своей квартирке, в своём мирке, пялятся сквозь стекло – снаружи какая-то жизнь идёт, что-то происходит… Не понимают, да и не хотят понимать. Насыпали им крошек – вот и хорошо, живут дальше. И знаешь что? Они ведь и раньше так жили. Просто тогда им усиленно в голову вбивали, что это и есть настоящая жизнь. Они гордились своим «аквариумом». А теперь они спрятались в нём – боятся, что придёт злой дядька и сольёт последнюю воду. Задохнутся.

– Ох, Лёля… Не нравишься ты мне сегодня. Нельзя сейчас раскисать, знаешь же. Пойду-ка я за вином схожу, раз такое дело…

Встал, халат нараспашку.

Зачем рассказала? Ему все это до лампочки – слушает, потому что положено слушать. Заканчивай ты, Лёлька, эту бодягу. В соседней комнате светло по-праздничному и постель нараспашку. Посмотри, какой мужик тебя ждёт!

Бокалы – высокие, пузатые, на тонких ножках, вино чёрным кажется.

Пьёт, как воду. Кадык на шее перекатывается.

– А ты знаешь? – произнёс задумчиво. – Мы такие же рыбки в аквариуме, как и они. Единственное отличие – мы из этого аквариума в море перебраться хотим, а они смирились. Тут ничего не поделаешь. Нельзя научить хотеть – изнутри должно распирать. Хотеть, желать что-то очень сильно – это и значит жить.


Предки

Семья была правильной до оскомины. Папа, мама, дочка.

Папа работал в НИИ со сложным техническим названием. Парторг – уважаемый человек. Мама – учитель литературы в школе.

Интересно, как можно учить литературе? Математике, русскому языку обучать можно, там есть правила, которые необходимо знать. Какие правила в литературе? Всё очень индивидуально, на уровне чувств – понимаешь или нет, принимаешь или нет, любишь или нет.

Трёхкомнатная квартира в кирпичном доме на Большой Грузинской. Хрусталь в серванте. Даже машина, жигули пятой модели, ярко-красного цвета, была. И гараж во дворе, под раскидистыми тополями.

Вот только дачи не было. Вместо дачи – обязательный выезд в дом отдыха всей семьёй, по профсоюзным путёвкам. Как же я ненавидела эти поездки! Мне нужны были подруги, компания, а не чинные прогулки и храп отца на соседней кровати. Но дети – бесправные заложники представлений родителей о том, как надо…

Сейчас у бандюков появилось выражение «ровно». Мол, отношения между ними спокойные – ни эксцессов, ни претензий друг к другу. Вот и у нас в семье отношения были «ровными». Отец, как и положено, глава семьи – за ним последнее слово. Мама – серый кардинал – это культивировала, но только в том случае, когда была с ним согласна. На самом деле медленно и неспешно гнула свою линию, ткала семейную паутину. Со временем отлучила от дома друзей отца, оставив лишь одного – для «дружбы семьями». Отошли в прошлое лихие попойки и походы в баню. Однако понимала, что нельзя мужика совсем уж привязать к юбке – взбрыкнёт, отдушина нужна, свободы глоток. Но и этот глоток должен быть под контролем. Отцу был позволен «субботний гараж».

Обычный будний день в семье складывался из утренней суеты, работы и школы, обязательного семейного ужина. Потом я делала уроки (я ходила в школу с английским уклоном) или валялась с книжкой, а родители усаживались перед телевизором. В одиннадцать – отбой.

В субботу, за завтраком, у отца уже горел глаз: сейчас он пойдёт в гараж заниматься машиной, общаться с мужиками. Мать понимающе собирала ему нехитрую закуску, складывала в целлофановый пакет. Отец смущенно отнекивался, утверждая, что выпивать не собирается. Единственно, что она неукоснительно требовала – в три часа и ни минутой позже явиться домой к субботнему праздничному обеду. И я не помню, чтобы он когда-то опоздал.

Возвращался весёлым, мыл руки, садился во главе стола. Шутил – не смешно, было видно, что пьяненький. Мать, в переднике, разливала суп по тарелкам. Пахло пирогами. На столе уже стоял графинчик с водкой на донышке, на пару рюмок отцу. После обеда ложился спать. Вот и всё – праздник заканчивался. В воскресенье – поход по магазинам за продуктами, запастись на неделю.

А дальше случилось то, что случилось… По первости, когда Горбачёв объявил перестройку и ускорение, отец ещё ходил гоголем. Но валом посыпались разоблачительные статьи в газетах и журналах о роли родной коммунистической партии в уничтожении собственного народа, и он завял. Страна разделилась на тех, кто хотел как раньше, и тех, кто хотел жить по-новому. Он остался посередине, раздираемый противоречиями, не понимая, к какому берегу метнуться.

Дальше хуже. Развал НИИ, в котором работал. Ещё числился, но ходить туда уже не имело смысла. Мизерная зарплата, на которую не прожить. Ушли в прошлое субботние походы в гараж. Распалось мужское братство – переругались. Стал выпивать по вечерам. Мать не противилась, следила только, чтобы не больше четвертинки за вечер.

Она легче переносила свалившиеся невзгоды. Семья всегда была для неё главным. Жизнь изменилась – надо просто подстроиться, сохранить себя и близких в новых условиях. Моральные метания оставить в стороне, пропитание и атмосфера в семье – вот главное. Какая зарплата у учителя? Крутилась как могла – с утра до ночи.

Отец сдал. Постарел, обрюзг. Приходил вечером ко мне в комнату и затягивал бесконечный монолог: «Как же так, доча? Я же ничего не знал. От нас скрывали правду». И все в таком духе. Пьяненький, жалкий, он стал вызывать у меня брезгливость. Молчала, делала вид, что занимаюсь. Он уходил.

А что я могла ответить? Что сам не хотел ничего знать? Я ещё в десятом классе «Архипелаг» – перепечатку на папиросной бумаге – прочла. Он увидел – глупостями себе голову забиваешь, сказал. Так что ж сейчас-то плакаться, мол, обманули?..


Спина у него красивая… Не люблю, когда он ко мне приходит. Лучше я к нему. Пресыщение наступает. Сразу после хочется одной остаться. Но ведь не выгонишь? Если я у него, бывает, даже под душ не иду – быстрей домой.

Вот и сейчас – чего он тянет? Вышел из ванной – полотенце вокруг бёдер – подошел, обнять попытался. Отстранилась.

– Слушай, я у тебя в холодильнике мясо видел, давай приготовлю? Есть хочется.

Ну вот, так и знала. Это ещё часа два он здесь будет…

– Давай.

Зажег газ. Загрохотал сковородками. Готовить он умеет – тут ничего не скажешь. Только посуды грязной после его готовки – тьма. А мыть мне придётся. Такое уж у нас неписанное правило – он готовит, я – мою.

Зашипело мясо. Надо открыть окно, иначе вся кухня будет в дыму. Он на большом огне любит готовить.

Интересно всё-таки я устроена. Ждёшь, когда он придёт, фантазируешь, сочиняешь, как будет… Придумываешь, что на себя надеть, как встретить… Праздник придумываешь. И вот он приходит – радость! Вместе – здорово! Всё так, как и хотела. Он чуткий, для него важно, чтобы мне хорошо было, поэтому – всё для меня, он потом… Вот оно – счастье. Улетаешь!

И… раз, словно воздух выпустили. Ведь у других не так? Девчонки рассказывали – нежность, благодарность испытывают, прижаться хотят. Может, я не только рожать, может, я и любить теперь не могу? Вместе с ребёночком и любовь вычистили?


Стас

Родители семьями дружили. Дача у них была. Мы как-то летом приехали в гости. Это одно из моих первых детских воспоминаний. Утро солнечное, нежное. Я возле открытой калитки стою, а выйти опасаюсь – там, на улице, все незнакомо. Трава у забора зелёная, высокая, в ней одуванчики жёлтые головки прячут. Мне пять лет. Косички мама утром заплела, платьице белое в горошек, короткое, носочки красненькие, сандалии. Стою, смотрю, скучаю. И тут – трое мальчишек, идут по тропинке вдоль забора. Один впереди, двое за ним, чуть отстав. Целеустремлённые, куда-то спешат.

Тревожно стало: мальчишки – привяжутся! Они почти взрослые, лет по двенадцать. Но смотреть интересно. Стою, где стояла: если что, в дом побегу. Гляжу исподлобья.

Стас первым идёт, ногой старается желтые головки одуванчиков сшибить. Я его сразу узнала. Вчера вечером, когда приехали, за столом вместе сидели. Мама его ругала всё время, чтобы не вертелся.

На меня посмотрели, как на пустое место, и мимо прошли.

Я вот помню… А его спросила – не помнит ничего.

Нет, я тоже потом забыла. Вспомнила, когда второй раз увидела, лет через десять. Мне пятнадцать только исполнилось. Импрессионистами увлеклась. Читала про них, книги в библиотеке брала.

Дружба между родителями стала сходить на нет, почти не общались. Но тут отец вспомнил, что у них библиотека хорошая – позвонил, выяснил, что есть какая-то серия про художников, договорился – и я поехала.

Дверь открыл Стас. Днём дело было, один дома, уходить куда-то собирался. Я застыла. Молодой парень, да нет… уже мужчина. Волосы длинные, волнистые, лицо узкое. Джинсы на нём клешеные, рубашка, приталенная по тогдашней моде, расстегнута, на животе узлом завязана, длинные рукава с расстёгнутыми манжетами. Стоит в дверях, улыбается. У меня внизу живота заныло. В первый раз со мной такое случилось. Растерялась, ничего не соображаю.

Что-то спрашивал. Отвечала. Книжки смотрела, отобрала что-то… Правда, потом выяснилось, что две из них читала. Я ж говорю, не соображала ничего. От него какой-то уверенностью веяло. Лёгкостью, весёлостью. Как будто из другого мира, не из моего – домашнего, школьного.

Чай на кухне ещё пили… Тогда он и спросил:

– Сколько ж тебе лет-то?

– Пятнадцать.

Я на него не глядела. В чашку уткнулась. А тут глаза подняла.

Он улыбается, а смотрит жёстко, с прищуром.

– Жаль, что ещё такая маленькая, – говорит.


В окно ветви берёз лезли – еще голые, но почки уже набухли. Весна. Чуть-чуть подождать, и слизнёт прорвавшаяся из-под земли зелень грязь на газонах, солнце высушит тротуары, ветер будет заметать пыль вдоль бордюров. Вечером свет фонарей сквозь листву. Скорее бы! Лета, тепла хочется. Уехать…

Ну что ты в окно уставилась? Посуду иди мой. Размечталась.

Он ушёл полчаса назад, уже темнеть стало.

Стою, смотрю, как струя течёт из крана. Посуда грязная на дне раковины. Выключила воду – не хочу мыть. Потом.

В комнату. Постель распахнута, одеяло комом. На тумбочке круглый винный отпечаток от бокала. Чулок белый на полу съёжился. Где второй? Ага, вот он – между подушками.

Всё убрать. Будто ничего и не было.

Люблю ли я его? Нет, наверное, хотя могла бы. А он меня? Дело не в любви, в свободе. Он самец – красивый, уверенный в себе, мечта многих. И я могу быть с ним. Свободна от всего. Одна.

Что ты на меня смотришь сверху? Да, могу!

Колечко, которое нравится, от которого на цыпочки привстаёшь, купить могу? Позволено? Пускай ненужное, но дух от красоты захватывает – моё, хочу! Вот и здесь так же… И не завидуйте, дуры, у меня свобода есть: ни мужей, усталых и пьющих, ни детей – я могу получить то, что хочу! На вас не оглянусь…

Что тебе ещё надо? Эй ты, смотрящая сверху?

Все праздники похожи. Новый год. Елка. Наряжаешь. Огоньки. Ждёшь. Веселье, конфетти цветное на полу, хлопушки, мишура. Шампанское, маски дурацкие, танцы. Из гостей – домой, тёмными ночными улицами, пустыми и тревожными. Светает уже. Усталость. Спать до обеда. Одиночество, включённый телевизор без звука – кончился праздник. Ещё неделя, и ёлка осыпаться станет – на помойку её. Всё!

Вот и сейчас прибираюсь – словно сухую хвою выметаю.

А как ты хотела? Долго и счастливо и умереть в один день? Не смеши. Тебе это надо? С ним?

Никто мне не нужен. Сама справлюсь.

Комнату за комнатой… с тряпкой в руке – чтобы следов не осталось.

Посуду помыла.

Куртку накинула, сигарету в мундштук, окно нараспашку. В доме напротив окна жёлтым в темноте светятся.

Не раскисай. Делом займись.

В кресло, поджав под себя ноги. Блокнот раскрыт, кончик карандаша прикусила.

Так… Что там в нашем инкубаторе делается? Хорошее название Стас придумал.

Чиновник, Строитель и Кондратьев. Надо бы Кондратьеву тоже какую-нибудь кличку дать… да не приклеивается пока. С первыми двумя – ясно, прозрачные они, как стекло. Их хоть сейчас в разработку. Но это пускай Стас решает, я своё дело сделала. А вот Кондратьев… По сравнению с этими двумя он мелочь пузатая. Я бы с ним не связывалась, мороки много, а выход нулевой. И Стасу об этом говорила, но он почему-то вцепился. Верит, что всё получится, что не ошибся, как тогда с Игнатенко.


Кондратьев

Не просчитывается слабое место. Настолько беспринципен, что ухватить не за что. Ускользает…

Хорошо, давай ещё раз по порядку.

Деревенский мальчишка, приехавший покорять столицу. За спиной – тяжелое детство. Учился хорошо, но в багаже – культуры ни на грош.

Целеустремлён. Интуит. Повадки зверя – знает, что нужно лезть наверх, не задумываясь, зачем это делать.

Здоров. Женщинами на стороне не интересуется. Чувство любви к ближнему полностью отсутствует. На семью – плевать.

Абсолютно неприхотлив в быту. Неважно, что есть и где спать.

Жадный? Вроде нет… Скорее безразличный. Потребности минимальные, поэтому не сравнивает себя с другими.

Цель? Сейчас деньги. Но тоже как-то странно… Деньги не для того, чтобы что-то приобрести, поменять образ жизни, а деньги, как некая абстракция – чем больше, тем лучше. Нечто подобное, как я понимаю, было, когда он занимался наукой: защититься, занять ответственный пост – лезть вверх по карьерной лестнице. Зачем? – такого вопроса перед ним не стояло. Интуитивное понимание: так надо – не требующее осмысления. Наука как таковая его не интересовала.

Ну, вот и за что здесь зацепиться?

Чёрт! Что за привычка грызть карандаш? Когда я от неё избавлюсь?

Чаю хочется. Горячего, крепкого.

Чашка белого фарфора, блюдце кажутся настолько тонкими, что вот-вот звонко треснут, не выдержав тяжести налитого чая. Поднимается пар, закручиваясь дымчатой размазанной спиралью.

Первый глоток обжигает.

Я, конечно, могу его уложить в постель. Только зачем? Он и так открыт. Да ему и скрывать-то, похоже, нечего.

Надо с другого края зайти… Чем он гордится? Почему себя любит?

А вот это интересно. Гордится своей беспринципностью. Для него обмануть, схитрить, подсидеть, украсть плохо лежащее – подвиг, победа над идиотами и лохами, которые позволяют ему это делать. Ничуть не смущается, откровенно рассказывает, взахлёб. Сам про себя говорит: «Я такое говно, ты даже не представляешь!» Но как говорит! С гордостью: он не такой, как все, он – особенный. Вот это его греет.

И что мне сие даёт? Ничего…

С теми всё понятно. Один над карьерой трясётся, для другого семья – свет в окошке. А с этим как? Со Стасом поговорить. Надо выводить Кондратьева из разработки. Зря тратим время. Не на чем его подцепить.


Одна. В кровати. Калачиком. Стены расступаются, пропадают. Поднимаюсь в воздух, плыву комочком белым в темноте. Обступает ночной город. Я пушинка, подхваченная весенним ветром, плыву медленно. Тишина – ни звука. Над темным пустым переулком… Выносит на Садовое. Бесшумный поток машин внизу, тротуары, освещённые витринами, фонарные столбы согнули шеи. Редкие прохожие – тенью. Вижу капли, дождь моросит. Вижу, но не чувствую. Блестит чёрный глянец. Родное, знакомое, привычное. Пересекаю. Во дворы, над дворами – тёмными и бесконечными. Соты, лабиринты – пустые и одинокие. Жёлтый свет в окне. Мимо. В темноту. Растворяется город, и я растворяюсь.

На что похоже утро? Утро похоже на море. На море под солнцем – теплое, спокойное, ласковое. Я моллюск, лежащий на песке, на мелководье. Лучи солнца пробивает толщу прозрачной воды, по песку бродят легкие тени от ряби на поверхности, поднимаемой ветерком, дующим с гор. Створки чуть приоткрываются – это я открываю глаза. Свет! Утро.

Вставай, Лёлька! – говорит мне та, сверху. – Тебя ждут великие дела!

У многих утро не вызывает радости. Они просыпаются уже уставшими. Им нужно время, чтобы прийти в себя, соотнести себя с миром, в котором вдруг оказались. Они напуганы и раздражены. Мне их жалко.

Утром я не надеваю тапочки. Мне нравится шлёпать босыми ногами по полу, когда иду в душ. Голыми ступнями я проверяю твердость окружающего пространства. Вода льётся по лицу, заставляет закрывать глаза, не позволяет дышать – стекающая по груди, спине, с шелестом падающая на дно ванны – ещё одно подтверждение реальности мира. Я – открыла глаза, я – живу! Я – моллюск. Один на песчаном дне – и это прекрасно!

Кофе. Каждый раз, глядя на кружку, наполненную ароматной чёрной жидкостью, говорю себе: Лёля! Хватит! Не нужно этого делать. Пей как все жидкий зелёный чай. Пора уже о себе подумать – не маленькая… А удержаться не могу. Как можно отказаться от кофе утром? Сидеть, греть о кружку руки, смотреть в окно, но ничего не видеть – думать о том, что предстоит сегодня сделать, выстраивать схемы передвижения. Сейчас я расслабленный спортсмен перед стартом, погружённый в себя, не замечающий ничего вокруг. Я ещё моллюск под водой на песке… но это – последние мгновения. Пора начинать двигаться.

Что у нас сегодня? Ха! Родительский день. И ещё овца – жена чиновника из мэрии. Тяжёлый будет день. Тупой и тяжёлый…


Овца

Середина дня. Мы сидим в «Грузине» на Маяковке, на террасе, выходящий во дворик, и шум Садового здесь почти не слышен. Это я настояла. Не хочу в зале, который сейчас почти пуст, под взглядами официантов, жмущихся по стенам. На террасе кроме нас никого. Тепло, солнце пригревает. Но она все равно кутается в норковую шубку с широким рукавом. Рукав открывает худую руку с тонким золотым браслетом на запястье и кольцами на пальцах – обручальное и в стиле модерн из белого металла, в виде узкого длинного листа какого-то растения со скатывающейся капелькой росы из прозрачного зелёного камушка. Я не люблю украшения и не разбираюсь в них. Колечко красивое, но уж больно крупное для её пальца. Не могу понять, что ею движет: цепляет на себя вместе золото и серебро? Уж это-то просто… Хотя, вполне подходит, как дополнение к манерно оттопыренному мизинцу, когда поднимает чашку с чаем.

Овце нет и двадцати пяти, поэтому не отказалась пока от сладкого – ковыряет ложечкой здоровый шмат торта, на большой белой тарелке, занимающей половину стола. Я маленькими глотками отпиваю красное вино из высокого бокала. Она тарахтит, а я – далеко. Смотрю, как меняет цвет вино под лучами солнца, если слегка вращать бокал, лениво переругиваюсь с той, что сверху, которая ворчит: «Что-то ты Лёля слишком много выпивать стала».

Овца меня не интересует совсем. Мне нужен её муж. Нет, не как мужчина. Мне нужно разобраться, что он за человек? Какие слабости, чем дорожит? Смелый или слизняк? Моя задача – построить психологический портрет. Найти больное, незащищенное место. Туда вцепятся зубами намертво.

Вот я и слушаю эту дуру, стараясь выловить по крупицам нужные мне сведения.

Работа. Стас выявляет фигуранта, показывает мне. А дальше… как я с ним познакомлюсь, как вотрусь в доверие – моя забота. Считается, самое эффективное – через постель. Но это не моё. И, например, с её мужем не прокатит. Есть мужики, которым это просто не интересно. Поэтому сейчас мы подруги. Дома я у них бываю, там с ним встречаюсь, разговариваю, наблюдаю. Да и у овцы язык без костей – всё выкладывает.