Анатолий Цыганок
Москва – Гребешки

Необыкновенная история

Зри в корень.

Козьма Прутков

Явление первое

Скрипучий аэропортовской автобус, как сельдями в бочке набитый уставшими и потными, побелевшими, пожелтевшими, позеленевшими, посиневшими, почерневшими и очумевшими пассажирами, с головы и до ног увешанными разнообразными чемоданами, баулами и портфелями, всевозможными узлами, торбами, котомками и сумками, то и дело вытворял до тошноты головокружительные пируэты и кандибоберы при своём движении.

Сей служебный авиационный автобус, весьма длинный и широкий, беспорядочно петлял по бескрайнему аэродромному бетонному полю, по огромной территории, сплошь заставленной всякими разными по внешнему виду и облику, типу и размеру, конструкции и форме, конфигурации и окраске воздушными судами. При этом хаотическом петлянии и вилянии, он совершал некие невероятные, сказочные, таинственные пассы и выписывал колёсами фантастические геометрические фигуры, узоры и кривые линии: то бишь круги и дуги, овалы и эллипсы, синусоиды, параболы и гиперболы, кренделя и колечки, рульки, роготульки и загогульки, различные сногсшибательные выкрутасы, мудрёные витки и какие-то иные замысловатые и умопомрачительные кудряшки, барашки и карабашки, спиральки и закорючки, вертушки и завитушки…

То ускоряясь, то резко замедляясь, виляя, петляя и извиваясь, он волочился мимо огромных разноцветных трансатлантических небесных лайнеров, тащился мимо весьма махоньких чудных и дивных частных самолётиков, которые совсем недавно появились в нашей стране как будто по мановению волшебной палочки.

С невероятным упорством, грозно ревя мотором и скрипя кузовом, этот синенький, видавший виды специальный автомобиль для перевозки людей, наполненный под завязку чертовски уставшими, по сто раз вспотевшими, дьявольски утомившимися и до ужаса очумевшими и одуревшими пассажирами, передвигался по серой бетонке, расчерченной вдоль и поперёк белыми, чёрными, синими, жёлтыми и красными линиями.

***

На улице стояла невыносимая томительная жара; погода как сдурела; солнце ошалело палило и своими длинными горячими лучами доставало любого и каждого.

Сущее пекло творилось в ближайшей округе, оно донимало со всех сторон бедных людей, долго и мучительно, добросовестно и усердно ожидающих вылета.

Тропическая жарища и палящий зной делали своё гнусное дело.

Как в преисподней было на открытом воздухе, шпарило от всей души.

Точно такая же до одурения несносная духотища царствовала и внутри этого раскалённого железного авиационного наземного транспортного средства, специально изготовленного для массового подвоза пассажиров от здания аэровокзала к месту стоянки самолётов соответствующих рейсов и обратно.

Люди разомлели, раскисли, расквасились, очумели и взмокли от верха и до низа самого, с головы и до ног; они маялись, страдали, пыжились, отдувались, обмахивались, обтирались носовыми платками, а то и просто рукавами своей одежды, но отрешённо и стоически молчали, как мумии египетские, как идолы древние, вырубленные из крепкого доисторического камня, как ошарашенные рыбы, попавшись вдруг на крючок с вкусной-превкусной наживкой.

Они, авиапассажиры, не понимая уже вообще ничего, бешено выкатив на лоб красные вспухшие квадратные глаза, со страшной силой глотали сухой горячий воздух, лихо, ненасытно и жадно хватая его бесцветными, растрескавшимися вдоль и поперёк губами, беззвучно раскрывая перекошенные от страстного желания выжить рты с высунутыми кровавыми языками и с текущей слюной, как у истерзанной долгим бегом породистой легавой в погоне за прыткой лесной дичью…

***

Уморившиеся от такого адского беспредела пассажиры корчились от недомогания, но терпели эти невзгоды и вежливо молчали. Они робели слово лишнее вымолвить. Они, бедолаги, опасались потребовать для себя неких комфортных условий. Они не хотели обострять возникшую ситуацию… и так слишком взрывоопасную. Они топили в себе всё нарастающую ярость. Они старались забыться и отключиться.

Лишь изредка то с одного места, то с другого, то с третьего, то ещё с какого… всё же раздавались весьма несмелые… стеснительно-конфузливые вопли, просящие помощи и пощады, а то и простейшего человеческого понимания, жалости и сочувствия.

Иногда слышались и тяжёлые стоны явного недовольства, на которые ни дежурная, сидевшая рядом с водителем, ни он сам не обращали абсолютно никакого внимания.

Им было до лампочки. Им всё было фиолетово. Им на это происходящее было начхать и наплевать. Они были заняты своими личными разговорами, а что за спиной творится – по барабану! Что за их плечами вершится – не их ума дело.

Они, водитель и дежурная, особо не заморачивались, не до этого им было.

Нет! Ни до этого!

Они, водитель и дежурная, своими собственными делами занимались.

К пассажирам они относились… как к серой толпе, как к чему-то аморфному, как к бездушной и бессердечной массе, как к расходному материалу, как к пыли, как к перхоти.

Каждый рейс – разные люди для них. Каждый день – другие пассажиры.

Да и люди эти вовсе не! знакомые! Совершенно верно! Эти люди, эти пассажиры им не! знакомы. А с незнакомыми можно особо не валандаться. Незнакомый люд… – это неизвестные и неведомые пустопорожние личности, которых можно послать хоть куда… Хоть туда… хоть сюда… Хоть направо… хоть налево… хоть далеко-далеко… Хоть к этой или той… Хоть на тот или другой… Хоть в ту… хоть в эту… Хоть к чёрту на кулички… Хоть к самому дьяволу… Хоть к сатане… И вообще хоть куда… Пусть идут они туда и не домогаются. Нечего им тут шепериться… да права качать… Не до них!!

И все уже опостылели. Надоели они все им. Зачем на них нервы свои тратить…

Да и привыкли они к таким каждодневным казусам, к такой неуёмной кутерьме. Так они и жили. Так они и работали. Так они и трудились. Так они и исполняли свои служебные обязанности. Спустя рукава. Небрежно. Нерадиво. Через пень колоду. Еле-еле. Лишь бы отвязались. Легкомысленно и беспечно. Вполнакала. Безалаберно. Шаляй-валяй.

В месяце тридцать дней. В году триста шестьдесят пять суток. Сколько пассажиров за это время пред их глазами мелькает? Великое множество! Бездонная численность! И у каждого этого «фрукта» или «перца», которые пользуются услугами авиакомпаний для перелёта из одного города в другой, свои собственные запросы имеются по качеству их обслуживания, по времени пребывания в здании аэропорта, в том числе в так называемом накопителе. Ну и при их транспортировке к воздушному судну, при посадке на борт самолёта… и иных тому подобных специальных авиадействиях… недовольных жизнью «элементов» воз и маленькая тележка. Их уйма. Их громадная наличность. Их огромное количество. Их толпа необузданная и неуёмная. Их свора… этих оголтелых чудиков…

Голова от них от всех уже кружится и лопается… Глаза на них на всех не смотрели бы. Надоело! Обрыдло! Жить не хочется… И тошнит постоянно… Даже рвёт иногда.

Ведь от них от всех одни только претензии. Спасибо никто не скажет… Или молчат они в тряпочку, зло поглядывая по сторонам. Фу! Фу! Фу! Ох, какие они все противные…

Одному «перцу» это не так. Другому «фрукту» иное подавай. Третьему третье. Четвёртому четвёртое. Пятому пятое. Десятому десятое. Сотому сотое… И так далее.

Пошли они все… хоть куда… Да. Так. Каждому «фрукту» и «перцу» не угодишь.

Поэтому… будь как будет… как уж получится… Чёрт с ними со всеми.

Как Бог на душу положит… Как ему угодно будет… На всё воля Божья.

Вследствие этого… нервы свои надо беречь, они не восстанавливаются.

Поэтому: мухи отдельно, котлеты тоже отдельно; мухи налево, котлеты направо, мух в одну сторону отгоняем, котлеты в другую сторону кладём, мухи туды… котлеты сюды… ну и так далее… и тому подобное…

Поэтому: а ну их, недовольных этих «перцев» и беспокойных «фруктов». А ну их всех к лешему… к чёрту лысому… кого-то к самому дьяволу… Или ещё куда подальше.

Прислушиваться к мольбам разных вредных людишек – себе дороже.

Явление второе

Автобус с пассажирами, охреневшими от безмерной жары и бесконечной безумной болтовни мужика-водителя и дежурной тётки, ехал по бетонке, выполняя немыслимые по конфигурации зигзаги, закорючки и иные геометрические пространственные загогулины.

«Сладкая парочка» штатных аэродромных работников (он! и она!) невозмутимо балагурила меж собой, шутила и хохотала, применяя при этом разные крепкие словечки великого русского бытового фольклора и обычного уличного трёпа.

Так сейчас случается в современном обществе.

Многие ерунду всякую собирают и болтают на людях чрезмерно. И по делу, и без дела… И темы разговора у них разные… И характер подачи озвученного любой…

Существительными они истину фиксируют. Глаголами они на психику давят. Прилагательными неровности и шероховатости сглаживают. Предлогами направление указывают. Причастиями и деепричастиями углы спрямляют. Междометиями акценты ставят. Точками, запятыми, тире и знаками разными останавливают повествование. Многоточиями время продляют до бесконечности…

Так и здесь… Так и тут… Так и в этом конкретном транспортном средстве…

Они, штатный шофёр автобуса и дежурная по аэродрому тётенька, с каким-то нечеловеческим экстазом, жутким остервенением, неким бешеным упоением, а также сладострастным восторгом в выпученных глазах, громко и со вкусом разбирали итоги вчерашнего весьма пикантного пьяного и весёлого дня рождения какой-то тощей, как сушёная вобла, костлявой, как речной окунь, и вредной, как дряхлая баба Яга, рыжей и корявой операторши Муськи, напившейся всё-таки вдрызг и даже до сумасшедшего умопомрачения. Мужик и тётка совершенно не скупились на эпитеты и междометия. Они с великим удовольствием хаяли свою сослуживицу Муську и других присутствующих на прошедшей вчера дружеской попойке коллег. Тема прошедшего дня рождения была для них главной на сегодня. Самой главной. Главнее некуда.

«Сладкая парочка» громко, чванливо и со вкусом разглагольствовала по этой острой жизненной теме, а потный и одуревший народ (пассажиры) сидел (и стоял) в салоне автобуса и внимательно слушал.

А куда деваться-то…

А как не слушать-то…

Не будешь же уши себе затыкать. Тем более, что всё сказанное и услышанное было весьма и весьма интересно.

Эта местная операторша Муська, как оказалось по словам слишком разговорчивой аэропортовской «сладкой парочки», на своём собственном дне рождения ни капельки не стыдясь и особо никого не стесняясь вела себя весьма раскованно и даже безобразно.

Много чего лишнего, запретного и непристойного она там отчебучивала…

А что? Имеет на это право. День рождения же у неё!! Это её личный праздник!!

«Сладкая парочка» аж стонала, стенала и визжала от всего того, что они мусолили меж собой… что они перебирали вслух о всём о том, что творилось там у них в дружном спаянном коллективе: о том, что они видели воочию; о том, в чём они сами участвовали непосредственно; о том, что они слышали от знакомых и незнакомых людей.

О многом произошедшем они вспоминали и балагурили. Даже фантазировали.

Да. О многом. О самом разном. Им было что вспомнить. Им было что озвучить. Им было кому косточки помыть. Им было над кем посмеяться и поиздеваться вдоволь.

Над Муськой, их подругой и коллегой, они измывались, как хотели.

Они вспоминали всё… что было и чего никогда не было…

Балагур шофёр и такая же шустрая говоруша дежурная тётка гоготали от души. Они всё говорили и хохотали… говорили и хохотали… говорили и хохотали…

Конца и края не было видно.

Только говор и хохот.

Только хохот и говор.

И снова то самое, и опять оно, и вновь так, и сызнова эдак, и в который уже раз по очередному кругу мусолили они вслух вчерашнюю дружескую встречу.

Вспоминали они одно, добавляли что-то другое, выдумывали третье, изобретали четвёртое… фантазировали пятое… сочиняли десятое, двадцатое и пятидесятое…

Круговорот какой-то… животрепещущий и нервнопаралитический…

Сплетня за сплетней, басня за басней, песня за песней, комедия за комедией, драма за драмой, трагедия за трагедией.

За трагедией в обязательном порядке слышалась снова комедия. Но уже во много раз веселее и смешнее предыдущей. Похабные фантазии рассказчиков не имели границ.

Хохотали и гоготали они громко.

Куражились мощно и от души.

Им это очень нравилось. Очень-преочень!

Они мусолили одни сюжеты, слюнявили другие, затем третьи… потом четвёртые… пятые… шестые… седьмые и десятые… девяностые и сотые…

Калейдоскоп крутился. Цветные стёклышки вращались. Искры сыпались.

Картинки менялись. Одна другой хлеще. Фантазия за фантазией на свет являлись.

Из пустого в порожнее хохотуши-рассказчики перекладывали и перемалывали.

Он и она чушь мололи и чепуху собирали. Из зёрен мука выходила. А из муки тесто. Но чаще грязь получалась. Грязь потоком лилась. Водопадом она извергалась.

И снова лютые сплетники, разговорчивые собеседники, говорящие портовые работники… как базарные бабы… вынимали из своих бездонных умственных закромов какие-то весьма интересные байки и истории: и обычные бытовые, и сложные семейные, и всякие другие житейские… и даже… и даже… и даже непристойные и пошлые…

Да. И такие тоже имели место быть.

Хохотали удалый лысоватый и рыжеватый водитель с дежурной разбитной тёткой, руками махали, в ладоши хлопали, гримасы строили, глазами страшно мыргали, вопили и мычали, с ума сходили… Ну прям… как детки малые… как… как… как не знай кто…

Хлебом их, чертей, не корми… а дай о чём-либо погутарить, дай обсудить, дай им обсосать да посплетничать всласть, дай нервишки оголить… да и потрепать их изрядно.

Так они и ехали к месту назначения: орали, хохотали, гоготали, бесновались.

По всей видимости это безудержное орание, хохотание, гоготание и беснование было их постоянным и привычным занятием: мыть косточки своим сослуживцам, своим коллегам, своим знакомым, своим друзьям, товарищам, приятелям и соратникам.

Дежурная женщина и водитель автобуса вели себя весьма раскованно и даже очень смело и дерзко, никого они не стеснялись, ни от кого не прятались и не таились.

Потные и уставшие пассажиры стояли в проходе и на площадках, скорчившись сидели на диванах и лежали друг на друге… и поневоле слушали. А куда деваться-то…

В общем, обстановочка была ещё та… достаточно щекотливая и нервозная…

Явление третье

Всё шло своим обычным повседневным путём. Своим чередом оно двигалось.

Как и всегда. Как и вчера, и позавчера, и за позавчера.

Как и неделю назад. И месяц. И год.

Так и теперь. Так и сегодня. Так и сейчас. Так и сию минуту.

Автобус всё двигался и двигался по бетонке, не переставая и не останавливаясь.

Он медленно, осмотрительно и осторожно пробирался к месту стоянки самолёта.

Умопомрачительная катавасия такого длинного и долгого движения продолжалась.

Она самотёком лилась и лилась.

Она была беспрерывна и бесконечна.

Казалось, что она была вечна.

Круги сменялись дугами, овалы замещались эллипсами.

Синусоиды чередовались с параболами, а те с гиперболами.

Ну и так далее… и тому подобное… Геометрия жила и здравствовала.

Полная гармония зиждилась на белом свете. Да, так тоже можно выразиться.

Начертательная геометрия в действительности существовала и функционировала.

Это наука целая. Это совершенство линий. Это безупречность плоских кривых. Это идеальность сложных пространственных фигур.

Любо-дорого на это со стороны смотреть. Только не изнутри. Изнутри – это пытка. Изнутри – это гибель. Изнутри – это смерть неминуемая.

Немыслимые и бесконечные кренделя, колечки, петли, каракули и загогулины, эффектно нарисованные виляющими колёсами специального автобуса на серой бетонной поверхности огромного аэродрома, порождали у ошалелых пассажиров лёгкое пьянящее головокружение, а заумные витки и бескрайние завитушки непременно вызывали сладкую эфирную тошноту, а то и дикую неуёмную рвоту.

Когда будет конец этому сумасбродному бесчинству, никто не знал.

Пассажиры молчали.

Пассажирки терпели.

Пассажиры стоически переносили все эти навязанные им безобразные невзгоды.

Изредка только они охали и ахали. Тогда, когда их терпение наружу выскакивало.

Пассажиры, которые сидели и стояли ближе к кабине водителя, и которым был очень хорошо слышен этот обличительный разговор шофёра с дежурной тётенькой, в какую-то минуту на дыбы встали. Им стало жаль бедную операторшу Муську, которую во всех падежах, родах и склонениях костерила сия говорливая «сладкая парочка».

Вначале одни… затем к ним присоединились другие… встали на защиту бедной Муськи, у которой вчера был день рождения. Сперва шёпотом, затем рокотом… стали раздаваться робкие слова, осуждающие порочное поведение «сладкой парочки».

Но уже скоро людской голос усилился, он стал громким, пассажирский голос во сто крат увеличился. Из лужёных глоток наиболее экспрессивных людей вылетали слова гнева, ярости, недовольства, жалости, сочувствия, сострадания и… порицания.

Шум негодования необычайно возрос.

Народ очнулся. Народ проснулся. Народ в себя пришёл.

Народ стал требовать ласки, любви и справедливости.

Народ орать стал. Народ кричал во всё своё народное горло. Народ просил. Народ умолял. Народ требовал. Народ взывал. Народ призывал. Народ скандировал:

«Руки прочь от операторши Муськи!»

«Да здравствует самая прекрасная на свете девушка Муся!»

«Свободу бедной девочке Мусеньке!»

Такие лозунги стали озвучивать пассажиры. Им всем было очень жаль Мусю.

С задней площадки автобуса донеслось: «Свободу Юрию Деточкину!» Это старик с палкой в дрожащей руке вопил что есть мочи. Он, вероятно, то ли не расслышав, то ли не поняв о ком речь, принялся кричать за компанию то, о чём знал… о чём когда-то где-то слыхал… Седая его борода угрожающе торчала вверх, а он всё кричал, кричал и кричал, грозно размахивая своей деревянной клюкой.

Возмущение людей нарастало и нарастало. Всем добра и справедливости хотелось.

«Сладкая парочка» никак не отреагировала на это людское восстание. Они были заняты всё тем же своим приватным разговором. Они были где-то там… далеко-далеко…

Пассажиры поорали… покричали… повозмущались чуток… и… затихли…

Народ устал… Народ сник… Народ успокоился… Народ угомонился…

Люди к своим бедам вернулись… к личным… к индивидуальным…

У всех что-то своё скорбное бывает. Ну, или почти у всех. У некоторых. Что-то негативное любого может преследовать. У людей свои горести, свои драмы и трагедии, свои бедствия и несчастья. У каждого своё наболевшее. У любого и всякого так в жизни случается. Никто от этого не застрахован.

Да-с… Так-с…

С этим бесполезно спорить.

Несчастные бедолаги пассажиры терпели и ждали окончания этого безумного и бесконечного путешествия от здания аэровокзала к месту стоянки самолёта.

Автобус, тем временем, всё катился и катился, он всё петлял и петлял, вилял и вилял, кружил и кружил по бескрайнему столичному аэродрому.

Явление четвёртое

Жара донимала. Солнце палило и жарило. Автобус всё катился, катился и катился, а «сладкая парочка» изошлась вся в дрянных диковинных измышлениях…

Эта неуёмная «сладкая парочка» всё костерила и костерила взахлёб, всё обличала и обличала, всё мурыжила и мурыжила своих коллег по работе.

Тем беднягам, работникам аэропорта, которых тут вспоминали недобрым словом, однако, икалось в эту минуту. Дикая навалившаяся икота как колючим верблюжьим одеялом накрыла тех соратников сердечных и шпарила до посинения, до морковкина заговенья. Они не понимали кто их костерит… с какой стороны дует ветер…

Водитель крутил рулём и извергал из себя пошлости и откровенные оскорбления во все стороны. Неприличности, неприятности и похабности вылетали как пули свинцовые из поганого рта этого повесы. Ему это безумно нравилось: за глаза оскорблять и унижать своих друзей и знакомых.

Женщина с красной повязкой на руке, сидевшая рядом с ним в том же тоне, в том же цвете и в том же ракурсе громко оглашала всевозможные скабрезности и ругательства в адрес всё тех же соратников по работе и лично знакомых людей. Ей это тоже всё очень нравилось. Очень и очень. Она была довольна собой. Она находилась на самой вершине, на пике своего женского превосходства и бабьего совершенства.

Много разных бранных и поносных слов было произнесено ей в адрес подруг, много чего беспардонного, непристойного и даже бесстыжего озвучено в адрес друзей.

Жара не спадала, она давала о себе знать. Она даже обороты набирала. Всё жарче и жарче становилось. Жгло нестерпимо со всех сторон.

Зной доставал и допекал. Дышать было трудно.

В салоне – как в пекле. Душегубка настоящая.

Люди маялись и страдали. Они мучились и терпели. Они терпели и мучились.

Глаза самопроизвольно вылезали из глубоких глазниц. В затылках щемило.

Пассажиры за сердце хватались, виски тёрли, уши затыкали, в обмороки падали.

Автобус выписывал кренделя. Пируэт за пируэтом. Загогулина за загогулиной.

Шофёр вращал баранку то в одну сторону, то в другую, слушал дежурную тётку и резонно, с великим удовольствием, поддакивал. Кое-чего сам добавлял чего-то такого… шибко остренького… и весьма охального… Иногда пошлое и грязное из его уст наружу выползало, на белый свет трепетно выскакивало.

Вдруг, ни с того ни с сего, с простых и обычных русских обыденных ругательств на вовсе неблагозвучные слова и выражения он перешёл.

В раж он, барсук ехидный и противный, вошёл.

Ругаться водила стал, как пошляк омерзительный, не стесняясь никого…

Вот же каков он… этот оголтелый товарищ транспортник.

Разволокло его на брань и ругань. Стыд он потерял.

Мужик, этот лихой и разговорчивый водитель аэропортовского автобуса, собрал в эту уж чересчур откровенную и бесподобную брань все бытовые ситуации, какие бывают на этом белом свете… и каких не бывает вовсе. Фантазии работали, они бурлили в голове и постоянно выплёскивались наружу. Да! Мужик был ещё тот. Любил он поговорить на жёсткие поносные темы… помусолить… посмаковать… Да ещё эдаким лихим словом.

Да и дежурная тётенька не отставала от него. Она в разговор маслица подливала, подливала и подливала. Костёр полыхал отчаянно… Языки огня лизали их кривые лица, которые с каждым разом становились ещё кривей, кривей и кривей, ещё уродливей, ещё перекошенней, ещё неприглядней, ещё безобразней, ещё страшней, ещё страхолюдней, ещё ужасней, ещё всё красней, красней и красней.

Жарко было очень и знойно до потери пульса…

Страсти-мордасти как из вулкана извергались из их перекосившихся злобой ртов.

Эти рождённые «сладкой парочкой» гадкие и скверные страсти-мордасти шустро поднимались вверх, клубились… пузырились… дыбились… множились… разлетались по всем сторонам света колдовскими микроскопическими частичками, самовозгорались и полыхали то сине-жёлто-зелёным, то оранжево-красно-кровавым пламенем…

А «сладкая парочка» хохотала от души. Они были довольны собой. Им казалось, что они имеют законное право надсмехаться над своими коллегами и обзывать их.

Они в этом были уверены. Вот и хохотали.

Смех раздавался неуёмный и неугомонный…

Гогот гусиный разлетался во все стороны…

Страшные фантазии рекой бурной лились…

Так и ехали они, фантазируя, хохоча и гогоча. Так они и ехали…

Но всё это смешное и фантазийное внезапно было очень громко перебито другим грубым мужицким словом. С другим смыслом. С иным подтекстом. Почти матом.

По другому поводу брань откровенная с картинками появилась. Совсем по иному.

По несвязанному с друзьями и коллегами. Что-то иное произошло… Что-то совсем другое случилось в этом конкретном месте сего огромного аэродромного пространства.

Неожиданно это произошло. Да-да! Нежданно-негаданно.

Хлесь! И конец дерзким измышлениям и фантазиям про соратников!!

Хлесь! И конец друзьям и подругам!! Конец коллегам и товарищам!!

Явление пятое

В какой-то неподходящий момент шофёр автобуса вдруг гневно, громогласно и весьма беспардонно чертыхнулся, выругался в три этажа, с сожалением отключившись от бесконечного разбора срамных действий развратной Муськи, от обсуждения поведения противной жирной Тоськи, от констатации жизненных ошибок безмозглой дуры Люськи, от перечисления вредных привычек идиотки Шурки и других их многих аэропортовских коллег… подобных пройдох, гадин и стервоз, как их тут «нежно» и бесконечно «любя» и «уважая» величали эти верные «друзья», «товарищи» и «приятели».

Водила растерялся было на мгновение, репу стал пятернёй чесать, глазами моргать, но быстро сообразил, что делать, как выправить нежданно-негаданно создавшуюся столь неприглядную ситуацию со встречным транспортом в виде чего-то очень безобразного.

Ого! Вот оно что приключилось! Прямо по курсу чудо-юдо нарисовалось!

Да-да! Прямо перед ними настоящий крокодил зубастый образовался!

Лоб в лоб! Неожиданно и вдруг!! Неотвратимо!!!

Что делать? Как быть? Как поступить? Как аварию потенциальную предотвратить?

Катастрофа всемирного масштаба нежданно-негаданно замаячила перед ними.

Как от неё убежать?? Как выпутаться?? Как?? Как?? Как??

Как катастрофу, вдруг возникшую… остановить??

Водила-молодец опомнился, в руки себя взял и быстро нашёл путь к разрешению страшной беды, неожиданно нависшей над ними. Вовремя к нему спасительная мысль пришла. И эта добрая, дивная и мудрая мысль жизнь спасла бедолаге водителю, дежурной тётеньке и людям, стоявшим, сидевшим и лежавшим в душном переполненном автобусе.

Мгновенно шоферюга смекнул, что надо делать в такой неприглядной ситуации.

Он же профи. Сколько лет уже за рулём, за баранкой автомобильной. И не в таких переплётах он бывал… а в более диких, неприглядных и ужасных…

Слишком разговорчивый шоферюга мгновенно опомнился, торопливо и крепко схватился обеими руками за рулевую баранку, сплошь перемотанную синей изолентой, быстро, круто и мощно вильнул в сторону и тут же резко затормозил, шустро и изо всех сил нажав ногой в растоптанном кирзовом сапоге на педаль. Нога знала, как поступать в подобных передрягах. А может, сам сапог кирзовый это знал… Сие тайной осталось…

«Ух ты, бляха-муха! Чуть не впендюрился в этого крокодила! Мать вашу! Как же это я проморгал…» – мужик виновато ощерился, в сердцах руками ударил по баранке, смачно сплюнул себе под ноги и длинным заученным жестом утёрся несвежим рукавом своей рабочей куртки. Лицо немного посветлело. Удалось катастрофу предотвратить.

Да. Сейчас, сию минуту, чуть не произошло нечто несуразное, нечто трагичное. Они чуть не врезались со всего хода лоб в лоб в этого железного «крокодила», чуть не столкнулись с проезжающим навстречу каким-то заковыристым с виду, ведомственным специальным автотранспортом, похожим на подъёмный кран с длинной-предлинной телескопической стрелой и висевшим на тросе громадным и тяжеленным стальным гаком, который теперь болтался грозно из стороны в сторону перед ветровым стеклом автобуса.

Да… Бог знает, что сейчас могло бы произойти… Но Бог миловал…

Кошмар!! Трагедия со смертельным исходом чуть не свершилась.

Но им повезло, столкновение было предотвращено благодаря правильным, чётким, умелым и, главное, своевременным действиям водителя.

Вовремя он очухался. Крепкие шофёрские руки и тяжёлая нога в кирзовом сапоге натренированными движениями выполнили то, что им полагалось выполнить. Руки руль в сторону вертанули, нога на педаль тормоза резко ударила.

Молодец водитель!

Приз ему. Премию. Диплом победителя. Грамоту похвальную. Конфетку, наконец.

Или… или обычное доброе слово… – спасибо.

Всё произошло очень живо и проворно. Тормоза сделали своё дело, автобус мигом остановился, намертво заскрежетав яростно и скрипуче, и пустив из-под железного кузова тоненькую струйку чёрного зловонного дыма. Но дым этот смердящий сегодня выглядел дымом победным и сладострастным. Дым этот приятным оказался. Как дым Отечества.

И этим весьма смелым поступком разнузданного, разболтанного и расхлябанного шоферюги в стоптанных кирзовых сапогах неминуемая беда была отведена в сторону.

Да. Повезло им всем. Несказанно повезло. Ну и слава Богу.

Явление шестое

Автобус, стреноженный тормозами, вздрогнул, застонал и тут же остановился.

И вот стоит он теперь на этом самом месте… как вкопанный по самые колени.

Крюк грузовой здоровенный и тяжеленный от того блудливого встречного крана буквально в каких-то сантиметрах-миллиметрах угрожающе болтается перед ветровым стеклом, напоминая водителю и пассажирам о чудом отсроченной всеобщей гибели.

Телепается крюк туда-сюда: вправо – влево… вправо – влево… вправо – влево…

И дворники-стеклоочистители, ехидно и скрипуче ширкают в обе стороны: ширк-ширк… ширк-ширк… ширк-ширк…

Пассажиры испуганно взвизгнули хором от неожиданности.

А как тут не взвизгнешь, когда в такую переделку самолично попадаешь… Тут не только взвизгнешь, но и загундишь, завоешь или запоёшь… загробным голосом.

На этой волне в салоне кавардак случился. Столпотворение вавилонское началось хаотичное. Кто куда… Кто на кого… Кто с кем… Кто зачем…

Бедолаги не удержались на своих местах от резкого торможения: сидевшие ещё крепче вжались в спинки сидений, упираясь ногами во всё, во что было возможно; полулежавшие люди приняли ещё более неудобное наклонное, почти горизонтальное положение между сиденьями и на их торчащих спинках; а те, которые стоймя стояли в проходе, руками крепко-накрепко державшись за верхний поручень или просто за воздух, повалились, как костяшки домино, друг на друга и на бесчисленные чемоданы, рюкзаки, сумки, коробки, пакеты, мешки, узлы и котомки.

Бедняги инстинктивно стали громко икать, охать, ухать, ахать и верещать.

Опасная икота напала на Федота… с Федота на Якова, с Якова на всякого…

Кто-то выть протяжно пытался, а кто-то плакал навзрыд, утирая набежавшие слюни и размазывая по щекам жёлто-зелёные сопли. Некоторые в ступоре были.

Но в основном люди орали благим матом. Нехорошие и непристойные слова по-русски, по-английски, по-французски, по-немецки, по-белорусски и по-украински, по-якутски и по-бурятски, по-мордовски и по-марийски, по-чувашски и по-удмуртски, по-еврейски и по-арабски, по-казахски, по-узбекски, по-туркменски… и на других языках народов мира заполнили внутреннее пространство автобусного салона буквально от пола и до потолка, от кабины и до задней площадки, от левой стенки и до правой.

Всё смешалось и перемесилось. Брань и сквернословие изо всей силы могучей звуковой волной ударили по ветровому стеклу автобуса, пытаясь вырваться наружу.

Закалённое стекло прогнулось чуток, но выдержало мощный звуковой напор.

Стекло выдержало и самортизировало. Оно отразило могучий звуковой натиск.

Испуганно-ругательная, неприлично-иносказательная и бранно-нецензурная смесь из русских и иностранных слов глухим тяжело кашляющим и клокочущим отражением понеслась в обратном направлении в глубь салона, многократно завихряясь… и этими завихрёнными клубами виляя из стороны в сторону. Ого! Броуновское движение!

От переполненной людьми задней пассажирской площадки поток словесной ругани и брани вернулся до водительского места и снова отразился от ветрового стекла, но уже с гораздо увеличенной кинетической энергией: с удвоенной силой, утроенной звучностью, учетверённой звонкостью и упятерённой громкостью.

И вновь нарастающим эхом звук из грубых слов, предлогов и междометий понёсся по салону в другую уже сторону. А потом в обратную. Звук – штука такая… интересная… Носится он по белу свету тудэма-сюдэма… извещая о чём-либо значащем…

И в который уже раз звук этот с разными неприличными словами полетел из одной стороны в противоположную и обратно, то временами чуток затихая, то вновь сильнее и сильнее разгораясь, бесконечно множась и крошась на молекулы и атомы.

Люди орали непристойности всё громче и громче. Ох, как бы чего не вышло…

Резонанс был не за горами. Да-с… Так-с… Резонанс был тут как тут.

Он, резонанс этот, уже руки свои потные потирал: мол, сейчас покажу вам, черти вы полосатые, как раки зимуют… будете, дескать, шалуны и баловни, знать, почём фунт лиха… будете у меня, чуреки и чебуреки, пятый угол искать…

«А его, угла-то пятого, нету тута!!! Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!!» – громко и ехидно зычно раздавалось из уст того волшебного и сказочного невидимого резонанса.

Вопиющее уродливое безбожество стало бал править.

Ну и тому подобное страшное, безобразное и непонятное творилось в замкнутом автобусном испуганном-перепуганном пространстве. И резонанс давал о себе знать.

Вот-вот могло произойти непредвиденное и непоправимое.

Да-с… Так-с… С настоящим резонансом шутки плохи. Ой, как они плохи…

Недаром военным, которые чеканным шагом в строю идут, при подходе к мостам команду «Вольно!» дают. Командиры знают, чем может этот чеканный шаг закончиться.

А вот в этом автобусе, похоже, командиров не было. Здесь только две персоны от службы аэропорта, но они другим делом заняты, они кости своим коллегам мыли и моют.

Что делать? Как быть? Кто команду «Заткнуться!» даст? А? Кто? Да никто!!

Ого! Вот так ситуация… Вот так переделочка… Вот попали… как кур в ощип…

Но нет худа без добра!

Бедных людей спасли боковые щели и прорехи разных размеров в кузове и дверях.

Через них и вышли избытки визгливого тошнотворного звука и колоссального воздушного давления страшного людского гнева и недовольства.

Да-с… Так-с… «Никогда такого не было… и вот опять…» – говоря словами одного служивого не очень умного дяденьки из вчерашнего или позавчерашнего правительства.

Но это, к великому счастью, помогло. Да! Это спасло людей. Ну и слава Богу.

Щели и прорехи, непредусмотренные проектом в конструкции автобуса, но каким-то случайным образом появившиеся, сделали своё доброе дело. Да! Они это совершили! Слава им! Слава щелям и прорехам! Вечная им слава!

Шум спал. Звуковое равновесие восстановилось. Вот и хорошо. Вот и чудесно.

Физические процессы обеспечили это положительное явление.

С физикой не поспоришь. Физика – наука та ещё. Ценная она наука! Точная! Многоплановая! Людям она весьма и весьма пригожая… и очень даже полезная.

***

В салоне тем временем послышались людские голоса всевозможных видов, тонов, окрасов и тембров на весьма позитивные темы.

Некая праздничная радость у людей появилась по случаю временной отсрочки всеобщей смертельной погибели.

Мужские и женские голоса увековечили эту радость!

Дивные оперные арии торжество в людские массы вливать стали.

Славный мужской бас, баритон, тенор и альтино, страстно и томно ласкающий слух, мгновенно смешался с женским пронзительным поросячьим визгом различных регистров звучности (от самых низких и до высоких), переходящим местами в контральто, меццо-контральто и далее по своему певческому сценическому звучанию вверх через меццо-сопрано от волшебного драматического сопрано к лирическому или трагическому и до сверхчудного и привлекательного колоратурного.

О, Боже!!! Какая красота!!! Какая гармония!!! Какая симфония!!!

Знаменитые оперные дивы так не могут извлекать сверхвысокие ноты, а здешние испуганные и перепуганные насмерть дамы смогли запросто.

Да-да! Они смогли!

Они сумели!

У них получилось!

И даже потом они повторили, но не на бис.

Они повторили это для того, чтобы дошло, наконец-то, до тупых и чёрствых до ужаса работников местного аэропорта, что людей так возить негоже, нельзя и преступно, что с человеками и гражданами так кощунственно запрещено обходиться, что нельзя так извращённо издеваться над пассажирами, что нельзя такие фашистские опыты ставить над теми, кто ответить таким же образом не может, что согласно разделов, частей, статьей, пунктов и постулатов некой общеизвестной международной конвенции, под которой подписались абсолютно все страны и государства, которые существуют на нашем земном шаре, нельзя так поступать с живыми существами.

Опять, в который уже раз, случился сущий форменный неописуемый кавардак в салоне переполненного, длинного и душного до тошноты автобуса.

Людское столпотворение стало вершиться в нём с новой силой.

Да-да! Вавилонское столпотворение! Ну, или почти такое.

Содом и Гоморра!! Не меньше…

Явление седьмое

Время шло. Автобус стоял как вкопанный.

Двигатель транспортного средства работал с перебоями. Вот он чихнул смачно, с характерным металлическим стуком звонко брякнул клапанами, о чём-то буркнул пару раз шатунами, как на балалайке забренчал поршневыми кольцами, взвыл заунывно, ещё пару-тройку раз чирикнул, дёрнулся нервно, как хронический эпилепсик, громко застонал, как при острой сердечной боли, оглушительно скрипнул, завизжал, задрожал, вонько и протяжно пукнул и тут же заглох.

Всё. Помер движок. Отправился он в мир иной. К своим собратьям подался, вот так же… сиюминутно… погибшим на поле брани и не выдержавшим испытания.

Водитель, ругаясь отчаянно и чертыхаясь громко по всех падежах и склонениях, посылая пассажиров, так ему надоевших, на какие-то три оглобли и ещё куда-то, пытался реанимировать друга своего лепшего, вытащить его с того света, дать ему возможность ещё пожить чуток… до следующего капитального ремонта… старался завести вдруг замолчавший мотор. Он и словом, и делом принялся колдовать и святотатствовать над двигателем и другими агрегатами, не переставая озвучивать крепкие сальные словечки.

Шофёр был в глубоком отчаянии, он принимал все меры, чтобы как можно быстрее исправить неожиданную и непредвиденную техническую поломку и всё же продолжить плановое движение к намеченной цели, к месту стоянки самолёта: он и ключ старательно поворачивал в замочной скважине до отказа и задерживал его в таком положении, чтобы стартер подольше крутился, и ногой на педаль газа со всей прыти давил, чтобы бензин струёй тёк, а не капал как дождик редкий в камеру сгорания, и заклинания магические шептал, и морду свою небритую и немытую корчил: то умилённо и просяще, то злобно и требовательно, то гневно и с руганью, с крепкими словцами… жуткими и откровенными.

Но… ничего не получалось; мотор не заводился, не хотел, противился он.

«Вжик-вжик-вжик…» – а в продолжение крепкие специфические шофёрские словечки на разные технические и житейские темы, в том числе бытовые семейные и общеизвестные… более-менее культурные.

Меж тех словечек, более или менее культурных и всему миру известных, иной раз проскакивали острые фразы интимно-сексуального характера, которые не всем приятно было слушать, а детям и подавно. Детишкам вообще вредно такое слушать. Запрещено.

Малопонятные и общеизвестные ругательные словечки витали в воздухе. Уши людям кололи те острые фразы.

Кто-то слушал и терпел. Кто-то молчал. Кто-то роптал.

И ропот потихоньку нарастал. Одни просыпались. Другие очухивались.

Спокойная и чересчур хладнокровная доселе дежурная и та взорвалась.

Как бомба атомная, как заряд ядерный огромным зловещим грибом она затмила собою весь окружающий белый свет.

Баба резко вскочила со своего сиденья, заученными движениями поправила прилипшее к телу в разных местах влажное от солёного пота платье, особое внимание уделяя сморщенной и съехавшей в сторону ткани в районе чудной, пышной, вздыбленной, вызывающе и очень даже аппетитно вывалившейся из глубокого выреза груди.

Затем эта женщина, никого нисколько не стесняясь, расправила сзади задравшуюся вверх юбку и оголившую ладные, сдобные, ядрёные ягодицы, буквально выдернув подол той предательской юбки рукой из интимной человеческой складки ниже талии.

Чуток отдышавшись и набравшись новых сил, она пухлой ладошкой вытерла пот с раскрасневшегося лица и выплеснула в адрес автобусного мотора кучу непотребных слов, а затем стала всячески обзывать водителя. Она громко верещала, что у этого непутёвого шоферюги глаз нет, а только дыры вместо них, а руки вовсе как кривые крюки. И ещё массу весьма непечатных и нелестных выражений прибавила к этому.

Потная и лохматая дежурная тётка, забыв о своём служебном долге, согласно которому она, как штатная работница, должна поддерживать порядок в автобусе и обязана следить за пассажирами, чтобы им удобно и хорошо было в салоне автобуса, далее стала с новой силой и с новым напором бушевать, бесноваться, безумствовать и обзываться.

Она как с цепи сорвалась. Она как фурия орала во всю ивановскую. Она глотку свою лужёную драла. Она извергала из себя разные непотребности и непристойности.

Она в разнос пошла. Она во все тяжкие бросилась.

Она принялась распекать и совестить своего коллегу за это безобразие, которое с двигателем случилось.

Она визжала, что руки у водителя из задницы растут, а ноги вообще неизвестно из какого отхожего места. Что он вахлак деревенский, что он придурок лагерный, что он кретин несусветный, что он идиот последний, что он чёрт из табакерки, что он вообще ничего не умеет делать: ни руль держать, ни за дорогой следить, ни за мотором смотреть.

Тётка пыхтела как паровоз. Её всю трясло. Она визжала, визжала и визжала.

Она орала на своего приятеля, с которым ещё недавно, чуть ли не обнявшись, костерила и поливала грязью своих подруг и коллег.

Мадам кричала во всю свою лужёную глотку, что он козёл старый, осёл вредный, ишак вонючий, мул небритый и вообще лошак. Не лошак, а этот… лошара актированный.

Много чего она тут наговорила. В три или в четыре короба всего наложила.

Собрала всё, о чём знала, о чём догадывалась и о чём ей другие коллеги сообщали.

Что он шут гороховый, мямля, рохля, дубина, чурбан и бревно сучковатое.

Что он тупой, глупый, безмозглый, недотёпа и полудурок.

Что он растяпа, лентяй, бездарь, хам, балбес и бестолочь.

Что он дегенерат стоеросовый и остолоп до мозга костей.

Что он обормот, балда, раззява и дырокол придурочный.

Что он ротозей, тупица, простофиля и дурачина.

Что он вообще болван, каких свет не видывал.

Что он такой… что он сякой… и даже разэдакий.

Что сопли свои зелёные он распустил до пола… что он, чёрт лысый, гнусавый и противный, что он, чудила на букву «м», что он, прыщавый и чахоточный, не знает, как мотор этот идиотский завести…

Явление восьмое

Громко орущей, взбудораженной и взлохмаченной дежурной тётеньке, отчаянно и весьма дерзко ругающей своего верного друга и товарища по работе, водителя автобуса, непотребными словами за его нерасторопность при исполнении служебных обязанностей, этого показалось мало. Она ещё пуще взбеленилась, она стала руками в разные стороны махать, глазами свирепо мыргать, рожицы страшные корчить и тому подобное из себя неприличное и непристойное выдавливать от злобы и негодования.

Тётку снова понесло. Не только понесло её, но и потащило куда-то.

Видать, сварливая она была очень. Да-с… сварливая и говорливая баба…

Тут же от неё досталось не только этому непутёвому шоферюге, но и всем-всем остальным, абсолютно всем местным работникам и её коллегам сослуживцам.

Начала она с нелюбимого и непереносимого генерального директора.

Ох, как же она его ненавидела… Кто бы знал… Сожрать живьём готова была!

Запыхавшаяся тётка пожелала скорее «подохнуть» самому главному руководителю их «зачуханного» аэропорта, «круглому дураку и идиоту», «вечно поддатому прыщавому, ушастому и носатому» Финкельбауму Аркадию Феклисовичу, «балбесу очкастому», глаза у которого скоро из орбит выпуклых выпадут к чертям собачьим «от его вечной неуёмной злости, от нахальства, наглости, неуёмной жадности, недовольности и тупости».

Остервеневшая и рассвирепевшая дежурная продолжила бесноваться и раздавать свои яростные «пожелания» другим «дорогим» своим сотрудникам. Всем досталась. Ну, или почти всем…

Безголовой дуре, идиотке, кретинке и безбашенной шалаве, рыжей и конопатой «Аньке-пулемётчице», подстилке и по совместительству первой заместительнице этого придурочного и никому ненужного кретина-идиота генерального директора, было смело предложено сменить место работы и отправиться на все четыре стороны.

Завхозихе Степаниде Андреевне, у которой туалетной бумаги, освежителей и дезодорантов никогда, мол, не допросишься, никому она, тварь тамбовская, не даёт, а сама, гадина, домой возами всё тащит, тащит и тащит, она тут же возжелала в тюрягу сесть лет на десять-пятнадцать-двадцать. Надо, дескать, её контролёрам при случае сдать.

Противному и ленивому, по её метким словам, очкастому начальнику смены Исаю Соломоновичу с очень странной фамилией Тромб, очумевшая и одуревшая женщина, не моргнув своим воспалённым глазом, восхотела самой тяжёлой язвенной болезни. Пусть, мол, иуда, узнает, почём фунт лиха…

Проехалась она тяжёлым бульдозером и по другим работникам и работницам.

По развратной буфетчице Зойке. Чтоб ей пусто стало. Что ей… Чтоб ей…

По сопливой диспетчерше гадине Люське, которая замуж из-за этих своих вечно бегущих соплей никак выйти не может. Так, мол, ей и надо, сучке крашеной.

По рыжей кассирше Милке и бухгалтерше-уродине Жанке, у которых денег в долг никогда не допросишься.

По Изольде Яновне, старшей смены, за её острый и падлючий язык без костей.

По проститутке-контролёрше лысой поганке Ленке за то, что все мужики к ней липнут, как будто там мёдом намазано.

По корявой на всю рожу, вечно пьяной и обдолбанной фельдшерице-наркоше Клавке, которая таблетки противозачаточные постоянно глотает, марихуану курит и ширяется «мериканским» героином с утра раннего и до вечера позднего.

По вчерашней имениннице, «шлюхе и подзаборной потаскухе» Муське, на которой пробу негде ставить.

По аэропортовской уборщице тётке Пелагее, которая обосранные унитазы как следует отмыть не может или не хочет, или специально так делает, корова старая, чтобы насолить всем. Вот, мол, «старуха усатая и бородатая». Пусть, дескать, домой в Рязань свою едет. Мол, там ей место, а не в столице.

По тупому пьянчужке-бригадиру Лёшке Шкворню, который из Пензы приехал.

По косоглазому, криворотому и лопоухому козлу огородному Веньке Петрову.

По «скользкому и продажному» вахтёру Фёдору Игнатьевичу Мыльникову.

Отборная брань, перекликающаяся со звучными литературными эпитетами, ещё долго лилась протяжной песней старинных сибирских русских каторжников из уст этой говорливой тётеньки.

Дежурная потная тётка на полном серьёзе и очень даже весьма ехидно, въедливо, подробно и доходчиво заодно с озвученными персонажами перебрала добрую половину их огромного, «мутного и гадкого» коллектива.

Перепало почти всем. Да. Всем. Без остатка.

Характеристики на них, на членов этого «самого гнилого в мире» общественного сообщества, сыпались из уст сей «честной» гражданки – хоть тут же на машинке печатай, подписывай и штамп ставь.

Затем обезумевшая и дюже озверевшая потная женщина нелестными, но очень красочными острыми ругательными фразами и яркими недвусмысленными намёками прошлась по этим «надоедливым дуракам» пассажирам, по этим чёртовым «охламонам», «разгильдяям» и другим разным подобным «распиндяям» и «разгундяям», этим «балбесам бестолковым», которым «не сидится дома» и возить которых на этих «шушлайках» она, уставшая и измученная до боли в сердце, уже «задолбалась» напрочь.

Всё, мол, конец этой дурацкой работе!

Бежать, дескать, «отседова» надо.

И чем быстрее, тем лучше.

Явление девятое

Сопровождавшая пассажиров от аэровокзала до самолёта работница аэропорта никак не могла остановиться. Её бесило. Её корчило. Её подкидывало и подбрасывало.

Она рассвирепела. Она разъярилась. Она с катушек слетела.

Она продолжила поливать грязью людей, находящихся в салоне автобуса.

Она посылала проклятья российским пассажирам, она безбожно кляла людей из ближнего зарубежья, она хлёсткими словами нещадно ругала иностранцев.

Она орала, что эти чёртовы «мериканцы» совсем обнаглели. Что они посылают нам свои огромные «Боинги», а мы, как проклятые, радуемся…

Она кричала, что эти загнивающие «гевропэйцы» навязывают нам громадные свои «Аэробусы», а мы, идиоты, катаемся на них в своё удовольствие…

Ох, как она бесновалась… Ох, как она злилась… Кто бы видел…

С ни в чём неповинных пассажиров наглая, отвязная, крикливая и горластая дама с красной повязкой на руке, тут же, без передыха, смело и люто переключилась сперва на «международное капиталистическое», затем на федеральное правительство и вообще на всю эту «никчёмную» современную государственную власть.

Их она крыла яростно и даже весьма пафосно. Как хотела, так и крыла.

Жгучими совершенными и несовершенными глаголами во всех падежах.

Красочными причастиями и весьма ядовитыми и колкими деепричастиями.

«Правильными» существительными и весьма «неправильными» прилагательными.

Не брезговала они и точками с запятыми, чёрточками и дефисами, кавычками, прямой и косвенной речью, длинными пространственными диалогами и длиннющими монологами, монотонными бубнениями и эмоциональными всплесками, короткими тире, длинными и очень-очень предлинными многоточиями, весьма робкими застенчивыми вопросительными и ударными восклицательными знаками, меткими междометиями и столь важными и очень многозначными предлогами, особенно «в», «на» и «с».

Да. Они, предлоги эти, были очень и очень востребованы. Да-да. Более чем.

Без них, без этих нужных и даже необходимых предлогов, пазлы бы не сложились.

Без них и картина-то не картина, а так… – фитюлька сплошная, козявка бесцветная, тусклая и безликая. Колориту русского без них нет. И это не обсуждается. Это истина.

Тётенька вошла в раж, восторженно махала голыми руками, страшно кривила лицо, плевалась по сторонам и ругалась как последний сапожник, пардон, сапожница.

Отборная брань разносилась по салону – словно злые вороны и вороватые сороки в небе летали и дрались отчаянно меж собой – перья только кружились и падали, падали, падали на грешную землю, пардон, на пол заплёванный.

Ох, как её корёжило… ох, как её вверх подкидывало… ох, как её всю наизнанку выворачивало… Всю подноготную стало видно.

Ох, как ей это всё надоело… Хуже горькой редьки…

Жить ей не хотелось…

Хоть в петлю… Хоть в омут… Хоть в пекло… Хоть на рельсы…

Хоть в мясорубку… Хоть в бетономешалку… Хоть со скалы с разбегу…

Хоть куда… Лишь бы не видеть всего этого пустопорожнего…

Не жизнь, а сплошное безобразие!

Врагу такого не пожелаешь!

Да! Сдохнуть лучше! Умереть! В гроб! В землю!

Да! Под землю! На небо! На небеса далёкие!

Туда! К Богу поближе! От людей подальше…

И такая «каторга», опять же по её жёстким, но жизнью вымученным словам, продолжается уже без малого десять лет, или пятнадцать… а то и все двадцать – двадцать пять. Вечность целую это всё тянется… тянется… и тянется…

Да! Долго эти мытарства жизненные длятся.

Надоело! Обрыдло! Глаза бы на всё на это не смотрели…

«И когда же это всё кончится… Когда??? А?? Кто скажет?? Кто мне подскажет?? Кто заступится за меня?? За такую уставшую и измученную женщину… Кто поможет?? Кто? Кто? Кто? Заколебало оно уже меня всё в карамельку…» – завершила она выплеск своих острых и гневных чувств и эмоций, накопившихся за эти долгие мученические и страдальческие годы.

Ни в чём неповинные «пассажиры-охламоны» молча, вместе с набежавшей вдруг слюной, проглотили это импровизированное, жёсткое по своей сути и ругательное по словам, эссе в их адрес от глубоко истерзанной непутёвой жизнью и надоевшей хуже горькой редьки этой «чёртовой работой» обезумевшей от всего этого «скотского и даже какого-то звериного безобразия в стране» уставшей от сказанного и другого всего прочего простой русской женщины.

Перепуганный насмерть водитель тоже это слушал, и тоже молча, отвернувшись от разошедшейся коллеги и спутницы, вобрав в себя плечи так, что они с ушами срослись, и нервно колупаясь гаечным ключом, шилом и отвёрткой в заглохшем моторе.

Так долго продолжалось. Кому-то вечность целая показалась.

Шофёр всё колдовал и колдовал над молчавшим и почившим в бозе двигателем.

Он что-то шептал… просил… умолял… что-то обещал… клялся… крестился…

Наконец мотор смилостивился и завёлся.

О, чудо! Слава Богу!

Автобус с места сдвинулся.

Путешествие продолжилось.

Явление десятое

Прямые участки пути снова сменялись виражами, зигзагами и разворотами то в одну, то в другую сторону.

Казалось, конца и края нет этому затянувшемуся по времени и километражу и надоевшему всем «сумасбродному круизу».

«Вы что, господа хорошие??! Не хорошие, а эти… Как назвать-то вас… Слов даже подобрать не могу. Нет таких слов в русском языке. Да-с! Нет-с! Да и не господа вы. Ещё чего? Суслики! Вот самое подходящее слово. Вы что, суслики!!? Совсем одурели??! За быдло нас держите?!! За скотов!?? – не выдержала миловидная дама в сером в тёмную полоску строгом английском костюме. – В аэропорту нас мариновали-мариновали, в накопителе своём дурацком держали! И надо же придумать такое слово – накопитель!!! Это ещё надо постараться… Лев Толстой отдыхает… вместе с Чеховым и Некрасовым. Булгаков тоже молчит… изумляется… Про Достоевского я уже ничего не говорю. Он бы про вас столько «Идиотов» написал, что вам и не снилось. Да-да! Именно так бы и было. Не спорьте со мной! Теперь качели-карусели в автобусе этом раскуроченном устроили!!! Голова уже кругом идёт. А вокруг что? Грязь сплошная и убожество! Срамота! Позор полный! Ни кондиционера, ни сидений путных… ни вообще ничего. Стой – не хочу… Падаешь? Ну и падай. Чёрт с тобой! Духота! Грязь! Пыль до потолка… Дышать нечем! Как в газовой камере! Как в первую мировую… Хоть помри! Хоть сдохни! Хоть концы отдай! Хоть в ящик деревянный сыграй! И куда вы нас везёте? На Северный полюс? На Аляску? На Алеутские острова? Может, на Фолклендские острова? На Мальдивские? Или на Мадагаскар? Или в Антарктиду? К пингвинам в гости?? Ага! До Пекина на карачках быстрее можно доползти… А вы устроили тут… турне по аэродромному полю. Креста на вас нет! Я жаловаться буду! До премьера! Нет! До самого президента дойду! Или… Или мы все напишем коллективную жалобу! Да! Так и сделаем! Обязательно! Не сойти мне с этого места. Напишем! Жалобу! Завтра же! Или послезавтра… Телевидение подключим! Журналистов. Киношников. Экспертов. Прокуратуру даже. Общественность тоже. Пусть все знают, как вы нас тут мурыжите. Как издеваетесь над людьми. Смотри-ка! Моду они взяли! Катать нас по полю до изнеможения, до морковкина заговенья. Что за безобразие такое… Ещё чего ни хватало… И, главное, никому никакого дела до нас нет! До лампочки всем. Да-да! До лампады! До одного костлявого заднего места. До… До… Ладно, потом скажу… Не всё сразу. Я вам покажу, где кошки зимуют! Ой! Не кошки, а эти… как их… Вообще-то это уже неважно. Не в кошках дело. А в людях. В нас, то есть. Сколько эта белиберда будет продолжаться?? А?? Ну! Отвечайте! И в самолёте вашем зачуханном, наверное, такая же стыдоба!! Такая же духота и грязь. Да?? Я вас спрашиваю!! Что?? Так?? Или не так… Что молчите? Что глаза свои бесстыжие вылупили? Сказать нечего? Тогда мы сами разберёмся! Посмотрим сейчас… Проверим… Поглядим… Пощупаем… Понюхаем… Оценим…»

На её заунывный крик души никто не отозвался.

И никто не поддержал. Вообще никто. Ноль.

Всем уже обрыдло такое отношение к пассажирам. Да и вообще – к людям.

Каждый мечтал побыстрее добраться до своего места, плюхнуться на него, скинуть ботинки, вытянуть ноги, расслабиться, отведать бортового питания и забыться…

Явление одиннадцатое

Надолго затянувшееся навязанное автопутешествие по гигантскому аэродромному полю продолжалось. Автобус двигался, вилял, петлял и круги выписывал. Люди ехали… охали и ахали… ныли и выли… стонали и вопили… Голова уже у них у всех закружилась и вспухла. Тошнота к горлу подступала. Тоскливо было и муторно.

Жара неимоверная… к тому же… палила нещадно. Жгло со всех сторон.

Народ молчал.

Народ терпел.

Народ терпеливый у нас. Жизнью и временем сие проверено.

Но кто-то из пассажиров, по всей видимости, не вытерпел. Ему надоела такая безумная катавасия. Ему приелась такая сумасшедшая чехарда. Ему наскучила такая полоумная и умалишённая езда. В салоне раздался душераздирающий крик. Вроде как кто-то кого-то ножиком режет, копьём острым тычет… либо топором здоровым башку отрубает. Вроде как кто-то кого-то жизни лишает…

Кто он? Где он? Что за палач такой кровавый тут появился…

Вот он… этот фрукт несогласный…

Вот он… этот перец фаршированный…

Вот он… этот гражданин хороший…

Вот он… этот товарищ дюже справедливый…

Что ему надо? Этому несогласному, правильному и принципиальному…

Этот человек, весьма приятной наружности седовласый мужчина в шикарной синей бостоновой тройке с дорогим перстнем на среднем пальце правой руки, терпел, терпел, но не выдержал эдакого сущего безобразия со стороны ответственных работников аэропорта.

Он стал орать что-то нечленораздельное… Он стал криком кричать нечто умное и поучительное. Он вопил и пузыри ртом пускал. Он был зол! Он был гневен!

Затем этот гражданин хороший и товарищ справедливый громогласно поддержал высказывания той миловидной дамы в сером в тёмную полоску строгом английском костюме.

«Прошу внимания! – громким уверенным голосом начал он свою обличительную речь. – Я тоже хочу высказать решительный протест. Я согласен с той женщиной, которая призывала нас к реальным действиям. Я помогу написать письмо во властные органы по поводу скотского отношения к нам в этом чёртовом аэропорту. Пусть их, этих нерадивых, недобросовестных технических работников, накажут по полной программе. Пусть они, вахлаки, прощение у нас попросят. Пусть отольются им наши горькие слёзы.

Я сейчас к вам обращаюсь, господа авиаработники! Стоп! Никакие вы не господа! И не! хорошие! И вообще вы никто. Ноль вы! И тот без палочки. Как назвать-то вас… Слов даже подобрать не могу. Нет таких слов в нашем славном русском языке. Да-с! Нет-с! Да и не господа вы никакие. Суслики вы! Вот самое подходящее слово. Правильно та женщина вас таким словом назвала. Вы что, суслики? Совсем одурели? За быдло нас всех держите? За скотов. За животных. В аэропорту нас мариновали-мариновали, в накопителе своём дурацком держали! И надо же придумать такое слово – накопитель! Это ещё надо постараться… Я повторяю слова той женщины. Она права в этом вопросе. И Лев Толстой прав… вместе с Чеховым и Некрасовым. Булгаков тоже прав… Про Достоевского я уже ничего не говорю. Он бы про вас столько «Идиотов» написал, что вам и не снилось. Да-да! Именно так бы и было. Не спорьте со мной! Мы тоже про вас, про идиотов, напишем куда следует. Пусть все знают, как вы тут гонки по вертикали устраиваете. Ни гонки, а эти… тараканьи бега… Червяки ползут быстрее, чем автобус ваш едет. Голова уже кругом идёт. Печень болит. В животе всё перевернулось вверх ногами. А вокруг что? Грязь у вас сплошная. Убожество! Срамота! Позор полный! Жаловаться на вас надо!

И куда вы нас везёте? В Африку? Или в Австралию? На кенгуру там посмотреть?

Всё! Я не желаю с вами общаться. Хватит и того, что я сказал.

Но мы этого так не оставим. Мы бороться будем. Сражаться!

Мы сегодня же напишем коллективную жалобу на вас! Я не я буду!»

Пассажиры внимательно выслушали седовласого мужчину, одобрительно кивнув уставшими головами. Немного побалагурили меж собой и успокоились.

Надоело уже всем нервы свои рвать, надоело уже всё это негативное лопатить.

Каждый к себе вернулся, в своё гнёздышко. У каждого индивида своих бед невпроворот. У каждого человека своих неоконченных дел полно.

Путешествие по бетонке продолжалось.

Когда будет конец… Неизвестно…

Пассажиры стояли.

Пассажиры терпели.

Пассажиры стоически переносили все эти невзгоды.

Все ждали, когда они к самолёту приедут.

Все думали, когда наказание это кончится…

Когда… когда… когда…

***

Автобус нудно и протяжно проскрипел по небольшой пологой дуге, выполнил двойную «змейку», резко сделал крутой разворот в обратную сторону и остановился.

Всё. Приехали. Стоп машина! Стоп мотор! Всё! Баста! Конец путешествию!

Дежурная строго-настрого предупредила, чтобы все оставались на своих местах, ждали дальнейшей команды, и направилась в сторону стоявшего пухленького аэробуса голубого цвета с полосатым бело-сине-красным флагом на высоком киле. Наискосок там была изображена чудная бархатистая лилия яркого лилового цвета. Для чего? Непонятно.

Шоферюга двери не открывал – чётко исполнял ценные указания своей строгой до тошноты начальницы, такой «сурьёзной и правильной» женщины, такой крикливой бабы.

Народ стоял, сидел, лежал, валялся, маялся, волновался, страдал и ждал…

После отрепетированного взмаха рукой полной тётки с красной повязкой на голом предплечье, стоявшей у самолёта, водитель не спеша открыл двери, и орава измученных и истерзанных людей стала дружно вываливать из душного салона автобуса на палящий солнцем открытый воздух, насквозь пропитанный жгучими парами масла, тосола, мазута, бензина, керосина и вонючей солярки. На бетоне виднелись следы размазанного солидола.

Многих затошнило. Некоторых вырвало.

Явление двенадцатое

Геннадий Витальевич вместе со всеми этими бледного вида бедолагами вышел из автобуса и направился в сторону сверкающего на ярком солнце огромного воздушного красавца иностранного производства.

В руке у него была небольшая довольно дорогая кожаная дорожная сумка, под мышкой удачно примостилась новая коричневая барсетка с личными документами и денежными ассигнациями, а из слегка согнутой ладони гордо торчал казённый картонный посадочный талон с пропечатанными на нём данными о предстоящем рейсе.

По пути его яростно обгоняли бегущие пассажиры: мужчины и женщины, старики и дети, молодые и постарше, стройные и не очень, худые и полные, бритые и бородатые, с пышными замысловатыми причёсками и наголо стриженые, в платьях, юбках, брюках и шортах, в блузках и жакетах, в костюмах, рубашках и даже майках, в туфлях и шлёпанцах.

Люди спешили, они торопились. Они бегом бежали. Они скакали и прыгали. Они визжали от радости, что наконец-то вырвались из плена. Им надоело в автобусе маяться. Они мечтали о лучшем. О самом лучшем. Они грезили об этом. Они в облаках витали.

Дети малые, отроки, молодёжь, пожилые люди и глубокие старцы, косые и хромые, кривые и дохлые, обиженные и обделённые, униженные и оскорблённые с объёмными котомками всех цветов и конструкций, неимоверными по размерам узлами, тюками и тяжеленными заплечными мешками, то бишь рюкзаками, стремились первыми попасть на борт воздушного судна.

Да-да! Так. Именно. Самыми первыми! Самыми-самыми!!

Ну… или одними из первых… В общем, как им повезёт… как они сподобятся…

Человеку с одной сумкой в руке было совершенно непонятно, откуда такая прыть появилась у обгоняющего его люда, напрочь измотанного весьма длительным, надоевшим и некомфортным путешествием от здания аэровокзала до места посадки в сие воздушное судно, уморённого, утомлённого и уставшего, да ещё нагруженного по полной программе.

***

Возле прелестного голубенького пузатенького аэроплана, сверкающего на солнце, стояли два трапа – один в носовой части, другой в хвосте.

Люди наперебой кинулись к переднему. К тому, у которого женщина с красной повязкой на руке стояла.

Толпою шумной люди бежали. Оравой. Кучей. Гурьбой. Ватагой.

Они орали и кричали, они гигикали и бибикали, они свистели и вопили.

Пассажиры, не обращая внимания на требования дежурной у трапа, ожесточённо стали забираться вверх по ступеням с теми же криками, воплями и крепкими словами.

Чтобы зайти на трап, надо было изрядно потолкаться в потной орущей толпе, внешне похожей на очередь, а в действительности существовавшей по принципу – кто ловчее, кто хватче, кто смелее, кто сильнее, кто наглее, кто хитрее, кто оборотистей, кто изворотливей, кто расторопней, кто пронырливей, кто нахрапистей, заковыристей и мудрёней… Да. Таковы принципы в некоторых длинных очередях…

Карабкались люди кто как мог: по головам, по плечам, по спинам, по ногам; по вещам: чемоданам, узлам, котомкам и торбам.

Толкались и мужики, и бабы, и парни, и девки, и старики, и старухи, и дети.

Груднички и чуток постарше дитятки спокойно лежали или сидели на руках своих родителей. Им было всё интересно, они крутили головками, они смотрели глазками.

Кое-то из взрослых кричал благим матом. Кто-то орал очень нехорошими словами.

Встречались и культурные. Они стыдили кричащих. Они совестили и срамили орущих. Они к позорному столбу их всех припечатывали.

Некоторые руками угрожающе размахивали. Я, мол, вот… вам… в рыло!

Другие отмахивались, дать сдачи обещали, рукава повыше закатывая.

Культурные и воспитанные граждане и тех дерзких хулиганов, и этих отъявленных отморозков неизменно поправляли. Мол, нельзя же так… Вы же, дескать, люди… Вы же, мол, не звери, не волки, не крокодилы… Вы же… разумные человеки… Вы же… Вы же… Homo sapiens, если по-научному выражаться… Вы же… Вы же… Гомосапиенс, русским языком говоря… Вы же… Вы же… Вы же… Вы же… Как вам, убогим и скудным, ещё-то объяснить… чтоб понятно было…

В ответ угрозы летели. Мол, заткнись. Дескать, стой, мурло, и помалкивай…

Детишки пищали и плакали, слёзки по личикам милым размазывая. Им такое было непонятно. Они к такому ещё не привыкли. Им это было в диковинку.

Но ничего… жизнь длинная… потом всему они научатся… привыкнут…

Пассажиры нагло пытались втиснуться, изо всех сил рыча друг на друга.

Они все старались побыстрее попасть на борт самолёта, топоча по трапу.

Одни скулили, хвосты поджав. Другие визжали, напирая на остальных.

Анархия… в общем… вершилась… в этом конкретном месте…

Явление тринадцатое

Трап стонал и пищал, ныл и дрожал под натиском этих штурмующих людей.

Трап лихо качался из стороны в сторону… Он готов был развалиться и рухнуть на бетонное поле уже в эту минуту, в эту секунду вместе с обезумевшими пассажирами.

Работники аэропорта и члены лётной команды осторожно пытались устранить сей сущий бедлам, сей полный кавардак, полыхающий на раскачивающемся трапе.

Они старались ликвидировать этот неприглядный ужас и безобразный хаос.

Они прилагали невероятные и немыслимые усилия, чтобы хоть как-то остановить эту стремительно нарастающую суету и предотвратить худшее, самое худшее, худшее из самого худшего.

Они, аэропортовские работники, лётчики, инженеры, механики, бортпроводники и дежурные женщины, соединившись воедино, разными способами и методами стремились к этому… чтобы… чтобы… чтобы ничего такого, ничего этого… не произошло, чтобы… чтобы… чтобы смертельного не случилось…

И это им удалось. Правда, не сразу, а через какое-то время.

Им пришлось приложить немалые физические и моральные усилия. Они согнали всё-таки вниз всю эту неуправляемую орду непослушных безобразников. Получилось это в конце концов. Да-да. Получилось. Ну и слава Богу.

Но непросто было это сделать. Совсем непросто.

Правильно говорят: хозяин – барин.

А они, авиаторы, хозяева в данном конкретном месте.

И вот… наметился кой-какой порядок. Он был восстановлен. Более… или менее…

Пассажиры нехотя сошли с трапа и вроде бы успокоились. Но не все, к сожалению.

Тем не менее… уже можно производить необходимые установленные нормативами и инструкциями предполётные процедуры.

И вот… с небольшой задержкой… началась плановая посадка.

Вначале на борт самолёта пропускали только пассажиров с детьми, главным образом женщин с грудными ребятишками, но лезли абсолютно все, не разбирая кто прав, а кто виноват, кому положено, а кому нет. И если бы не привычные действия дежурной женщины с красной повязкой на голой руке внизу трапа и двух стюардесс там, наверху, то в обязательном порядке могло бы случиться что-либо непоправимое и печальное.

***

Геннадий Витальевич неуверенно двинулся к довольно крутой лестнице с зыбкими скрипучими перилами, стараясь не отставать от впереди идущих и бегущих людей.

Он был втянут в некое соревнование, пытаясь успеть за ними, чтобы не упасть.

Он стремился шагать нога в ногу, чтобы быть заодно со спешащей толпой.

Самым невероятным образом, как будто по мановению волшебной палочки, безудержная дикая орда неожиданно подхватила его, подцепила, зажала в свои крепкие объятия, как металлическую заготовку зажимают в тисках для слесарной обработки, завертела, закружила и с пыхтением, визгом и всеголосным гиканьем и улюлюканьем вовлекла в плотную яркую и потную людскую трёх- или даже четырёхрядную цепочку, состоящую из крайне разгорячённых, разномастных и разноторсных тел… орущих благим матом измученных в карамельку пассажиров, возмущённых до предела, и тащивших волоком и на горбу свой многочисленный багаж, а скарба у них было выше крыши.

Длинная и широкая вереница медленно, но уверенно, продвигалась куда-то вверх по стонущим под ними ступеням.

На самом верху дяди и тёти с ребятишками останавливались, толкались и нервно суетились на небольшой, хлипкой, ходуном ходящей во все стороны площадке трапа с символическим ограждением с двух сторон, что-то кому-то доказывая, грозя, прося, ноя, увещевая или даже слёзно умоляя, и затем, уже строго по одному, спина в спину, входили в овальный проём с дверкой, именуемый по здешним правилам люком.

В салоне лайнера миловидная светловолосая стюардесса, в униформе небесного цвета с маленькими очаровательными лиловыми погонами с тоненькими поперечными нашивками и такими же чудными лиловыми петлицами и при полном параде, вежливо и с очаровательной улыбкой встречала входящих пассажиров: «Добро пожаловать на борт нашего самолёта».

Вскоре очередь перешагнуть через порожек и пройти в чрево лайнера дошла и до Геннадия Витальевича.

Он галантно кивнул улыбающейся белозубой девушке в ответ на её приветствие и решительно повернул направо по проходу.

Там другая, не менее милая бортпроводница, рассаживала вошедших строго по их местам, обозначенным в билетах.

Геннадий Витальевич демонстративно бросил взгляд на посадочный талон и плюхнулся на место под номером «3D».

Сумку он бережно поставил на пол рядом с собой, барсетку оставил в руках и стал внимательно наблюдать за происходящим.

Явление четырнадцатое

Люди лихорадочно поднимались по трапу, толкались у входа, бегло здоровались с членами экипажа, спрашивали куда им сесть, смотрели на свои билеты, крутили головами, осматривались, и так же, озираясь и спотыкаясь, проходили мимо Геннадия Витальевича дальше, куда-то туда, вглубь вместительного брюха огромного воздушного судна.

Кто-то шёл налегке, кто-то с чемоданами, некоторые с увесистыми сумками и баулами, а кое-кто тащился с неподъёмными узлами, котомками, свёртками да тюками.

Одни шли легко и вальяжно, другие казались усталыми и замученными, третьи норовились всех объегорить: обойти, обогнать и обскакать.

Ух, торопыги… Ух, ловкачи… Ух, вы какие… – сказал бы юморист Геннадий Хазанов, если бы присутствовал здесь и сейчас.

Вообще-то, это так всегда происходило и теперь происходит.

Ничего не изменилось. Народ-то… тот же.

Есть такие персонажи в нашем обществе, которые считают себя выше и лучше других. Были. Есть. И будут. Диалектика. Исторический материализм. Наука целая.

Да, есть такие, которым кажется, что они сверхчеловеки, что они избранные, что они самые настоящие. Что они самые-самые.

А остальные, мол… – сами знаете кто. Чепуха, труха и перхоть… вежливо говоря.

***

Нескончаемая вереница разношерстной публики нервно, лихорадочно и судорожно перемещалась мимо спокойно сидящего в самолётном кресле Геннадия Витальевича.

Людская потная цепочка пыхтела, шумела, галдела и напирала на впереди идущих, а он блаженно отдыхал, куражился, беспечно и беззаботно развалившись в кресле, обитом синтетической серой блёклой тканью, и с неким интересом смотрел на втискивающихся в салон лайнера очередных пассажиров.

Забавно было за ними наблюдать.

Хоть роман пиши. Хоть повесть. Хоть рассказ. Хоть новеллу. Хоть очерк.

Можно и в стихах изложить. Оду написать. Поэму. Хорал. Реквием…

Можно и сказание. Как, например, о Земле Сибирской… Или о Земле Санникова… Да хоть кого. Хоть Петрова… Хоть Иванова… Хоть Сидорова… Хоть Сухово-Кобылина.

Да, весьма уморительно. Очень и очень смешно. И дюже интересно.

Тут тебе и драма, и трагедия, и комедия в одном, так сказать, флаконе.

Одни входящие на борт самолёта пассажиры шествовали уверенно в себе, гордо и прямо, другие испуганно таращились по сторонам, оглядывались и спотыкались, третьи, в буквальном смысле слова, еле тащились, практически ползли ползком, почти на карачках, под неимоверной тяжестью своей многочисленной поклажи, четвёртые (самые умные и ушлые) пытались схитрить и обойти зазевавшихся: они бочком упорно протискивались сквозь стихийно образовывающиеся то тут, то там, то сям заторы, заминки, заломы и многочисленные людские пробки.

Неординарное и прямо-таки занимательное и увлекательное зрелище. Иногда оно душещипательное и достаточно слезливое.

Драматичнее, чем в театре.

Комичнее и смешнее, чем в юморине.

Зрелищнее, чем в цирке.

Красочнее, чем в кино.

Торжественнее, чем на утреннике.

Показательнее, чем на лекции.

Скучнее, чем на собрании.

Тоскливее, чем на совещании.

Запутанней, чем в суде.

Ужаснее, чем в психушке.

Трагичнее, чем в морге, а тем более на кладбище.

Пятые и шестые участники предстоящего воздушного перелёта из пункта «А» в пункт «Б» шли молча, исподлобья зыркая по сторонам тусклыми, но гневными глазами. Злость в них была явно видна, но какая-то сморщенная… потухшая… таинственная… отвлечённая от мира сего…

И далее по списку: седьмые и восьмые, а может, девятые и десятые… или уже одиннадцатые… двенадцатые… тринадцатые, четырнадцатые или пятнадцатые…

Кто ж знает, какие они на самом-то деле?

Никто их не считал, не обсуждал, не критиковал, не хвалил и не ругал, перекличку никто не делал, проверку не устраивал.

Эти все остальные, наоборот, орали лихоматом, вспоминая и бога, и царя, и беса, и дьявола, и чёрта лысого, и даже мать чью-то.

Да-с… были и такие отрицательные элементы.

Искры от них летели самые настоящие в разные стороны.

Да-да! Искры! Того и гляди, в тебя попадут…

Ой! Ай! Уй!

Бойся!.. а то вспыхнешь… и сгоришь как лучина сухая да смолистая…

Подальше от них держись. Не подходи и не трогай.

Всего можно от них ожидать… от этих… от чертей бесноватых…

Пассажиры, тем временем, шли… шли… и шли… Посадка продолжалась…

Двадцатые… тридцатые… сороковые… пятидесятые… Ну и так далее…

***

Вот, пыхтя и отдуваясь как паровоз на подъёме, с огромными-преогромными сумарями и торбами в руках и такими же внушительными на своём горбу, в дверном проёме показался непомерно тощий дрын в замызганных штанах и в сто раз линялой, неопределённого цвета драной безрукавке.

Пот с него лил ручьём. Вернее, водопадом Ниагарским падал.

Майка этого чудика была абсолютно мокрой – хоть выжимай. И вся в дырах.

Дрын с огромным трудом протиснулся мимо стюардесс, бочком миновал Геннадия Витальевича, при этом умудрившись каким-то образом наступить ему на ногу, что-то буркнул в своё оправдание (это он таким фертом, оказывается, извинился) и заковылял дальше по проходу, натыкаясь на кресла и снующих туда-сюда людей. И затем он, этот высокий, неуклюжий и неухоженный человек, бесследно исчез в стремительно тающем длинном-предлинном салонном пространстве, в той неразберихе посадочной, в том хаосе откровенном, в самолётном хвостовом сумраке, похожем на какое-то волшебное таинство, в проворно налезающей темноте. Нескладный бедолага растворился, как ёжик в тумане осеннем, вместе со своими многочисленными манатками.

За ним больше никого не было – шествие такого длинного, такого долгого, такого нервного, архаичного, утомительного, сумасбродного и безумного людского каравана закончилось; безрассудство и сумасшествие остановилось наконец-то; пассажиропоток прекратился; хождение сошло на нет, посадка завершилась.

Всё. Конец. Всё. Баста.

Слава нашему Господу.

Слава Творцу.

Слава нашему Создателю.

Слава Отцу небесному.

Бог помог. Всевышний сделал своё благое дело.

При посадке пассажиров на борт авиалайнера всё обошлось самым благоприятным образом, никто не пострадал… Ну и хорошо. Всё хорошо, что хорошо кончается.

Явление пятнадцатое

Салон наполнился монотонным гулом постепенно утихомиривающейся толпы; отовсюду раздавалось беспрестанное хлопанье крышками багажных полок.

Изредка то там, то сям слышалась короткая перепалка да брань.

До рукоприкладства дело пока, слава Богу, не доходило. Как и до откровенного мордобития тоже. Никто об этом не объявлял. Никто ничего на эту тему не говорил.

Во всяком случае, Геннадий Витальевич этого не заметил. Ни того, ни другого.

Он огляделся вокруг себя и удивился, что следующий и далее ряда два-три были вообще свободными. За ними тоже просматривались то там, то сям незанятые кресла.

«Странно, а говорили мест нет», – стрельнуло у него в голове.

В третьем ряду находился только он. Один одинёшенек.

«Ну и славненько, – радостная мысль мгновенно посетила его разум, – буду лететь как король… Или как кум королю, на худой конец… Прекрасно! Чудесно! Хорошо тут… у прохода… Свободно… и никто не мешает…»

Геннадий Витальевич положил барсетку на соседнее среднее сиденье, пиджак кинул на дальнее у окна, остался в одной голубой батистовой рубашке в мелкую клеточку с двумя накладными кармашками на груди. Из одного кармашка торчал посадочный талон, во втором находился небольших размеров мобильник – телефон-раскладушка.

Впереди него, во втором ряду, оказались по два (а не по три, как тут) широких кожаных кресла синего цвета в каждую сторону от прохода; они тоже были свободными. И за ними, в самом первом ряду, точно такая же петрушка: тоже по два вместительных удобных кресла и так же пусто там, не занято никем.

«Как хорошо, как чудесно, как прекрасно, как прелестно, – продолжал радостно и широко улыбаясь думать довольный всем человек, – когда вокруг меня так просторно и очень много свободного пространства. Волшебно. Сказочно. Душа поёт. Легко дышится. Да и вообще – дивно всё и восхитительно. Вот бы всегда так было».

Геннадий Витальевич позвонил жене и доложил, что у него всё хорошо, даже более; что он уже в самолёте находится; что у него всё в порядке; что он в надёжном и дивном, иностранного производства аэробусе, таком красивом и удобном, таком длинном и широком; что сегодня мало пассажиров, хотя билетов в кассах почему-то не было; что очаровательный и замечательный аэроплан вылетает точно по расписанию, без задержки; что он приземлится вовремя, как и полагается; и чтобы она встречала его в авиапорту; и чтобы она не волновалась и не беспокоилась. Мол, причин на это нет вовсе. Ещё он очень ласково и достаточно убедительно произнёс, что он её очень-очень любит, нежно-нежно обнимает и крепко-крепко целует.

Затем он это же дословно повторил сыну Шурке и внуку Саньке, набрав другой номер на новомодном мобильном телефоне фирмы «Nokia». Довольный всем Геннадий Витальевич поблагодарил своего любимого старшего сына за радушный приём и заверил, что ровно через месяц он опять будет у них в гостях, что приедет на его день рождения, обязательно, дескать, приедет.

Потом он попрощался со своей младшей дочкой Сашенькой и маленьким внуком Шуриком, славным таким карапузом. Сказал им, что уже сидит на своём законном месте и что ему здесь весьма и весьма вольготно и просторно – сидит, мол, как кум королю. Что он чувствует себя как настоящий король, мужчина не стал говорить, – зачем опережать события… всякое на белом свете бывает… всякое случается…

Пассажир по имени Геннадий Витальевич, занявший место под номером «3D», зафиксированное в посадочном талоне, с некоторых пор в жизни своей был прагматичным человеком; он не любил делать поспешных выводов и всегда стремился к тому, чтобы результат был явно положительным и отменным. Да, именно таким. Любой результат. Независимо от действия. Он всегда досконально анализировал свои поступки, а также происходящее вокруг. И это было его правилом, догмой. Пока у него всё обстояло хорошо и даже отлично. Он был рад этому. Очень и очень. Летал он в своих мыслях. В кои-то веки… повезло ему… Вот так удача. Да ещё какая…

Продолжение дня не предвещало ничего худого. И он был весьма удовлетворён этим. И даже был доволен жизнью. Он был очень умилён, что всё складывается хорошо; он был крайне умиротворён своим теперешним чудным положением и был горд этим.

Дышалось легко и чувствовался некий простор.

Ох, как же это хорошо и отлично! Даже преотлично! Шикарно!!

Ох, как же это чудесно, как же прелестно! Очень даже прелестно!

Тепло, светло и мухи не кусают.

Никто не мешает… Совсем никто!

Никто не лезет со своими дурацкими, а порой даже идиотскими вопросами, расспросами, советами да просьбами.

От нечего делать довольный всем пассажир взял в руки фирменный глянцевый иллюстрированный журнал с лиловой лилией на обложке и стал его медленно листать, аккуратно переворачивая страницу за страницей и разглядывая красочные фотографии, близоруко прищуривая глаза, изо всех сил напрягая ослабшее вдруг зрение и обращая особое внимание на заголовки статей, чтобы позже прочесть эти статьи, но уже в очках.

Явление шестнадцатое

Неожиданно в самолёте появилась группа людей из восьми человек.

Кто они? Кто такие? Кто эти люди? Чего им тут надо? Кто их звал?

И они, по мнению Геннадия Витальевича, были намного спокойнее и в сто, или даже в двести, а то и в триста раз увереннее и спокойнее, нежели те потные, драчливые и оручие бедняги и бедолаги, с которыми входил в аэробус он сам.

Этих восьмерых привезли к аэроплану на небольшом, но шикарном, великолепном, сверкающем огнями знаменитом немецком респектабельном автобусе марки «Мерседес», который лихо и с чувством собственного достоинства подкатил прямо к трапу.

Затем, не торопясь и не толкаясь, свободно и непринуждённо эти счастливчики по одному вальяжно поднялись на борт.

Их так же, как и предыдущих пассажиров, но с гораздо большей любезностью и даже откровенной щепетильностью, радостно и ликующе приветствовали улыбающиеся во весь рот белозубые красавицы стюардессы, те дивные молоденькие девушки с чудными миниатюрными лиловыми лилиями на форменных блузках.

«Кто это? Кто они, эти вальяжные и почётные персоны? Чем они, эти богоявленцы, от нас, простых грешных землян, отличаются? Чем? Чем?? Чем??? Кто эти люди, которых встречают как… как… как арабских шейхов или даже инопланетян… пришельцев из далёкого и необъятного космоса?» – моментально задался умозрительным вопросом изумлённый и недоумённый увиденным скромный обыкновенный пассажир с места «3D».

В то же время он был весьма огорошен, оскорблён, обижен, растерян и озадачен.

Вопросы рациональные и целесообразные появились в его затуманенной голове.

Почему этих пассажиров, этих перцев… с помпой встречают? С радостью! А их… простых смертных… нет.

Они же тоже люди… Они же тоже человеки… Они же тоже божьи твари…

Почему? Почему?? Почему???

Любопытство взыграло с новой разрушительной силой.

Чувство собственного достоинства вдруг вперёд выпятилось.

Почему так? Почему эдак?? Почему??? На каком таком основании???

Его это крайне заинтересовало. И он хотел это знать. Да, очень он хотел. Жаждал. Ему было очень и очень интересно узнать… кто они, эти перцы…

И он вскоре узнал это…

Ему стало понятно кто есть кто…

Он уразумел ху из ху…

Это, как оказалось, прибыли высокопоставленные (или высокоположенные) пассажиры бизнес-класса, которых подвезли на посадку с большим комфортом и даже с неким благочестивым и человечным уважением.

С них даже соринки случайные стряхивали и пылинки невидимые сдували.

Явление семнадцатое

Первой из этой группы была женщина с огромным кожаным кластером в руках, в ультракоротких шортах, если их можно было так назвать, и непомерно ярком цветастом топике, обтягивающем волшебную громадную колышущуюся грудь.

Создавалось впечатление, что облегающая блузка из тончайшего натурального китайского шёлка вот-вот лопнет под нажимом выпирающих женских чудных прелестей, и они, прелести эти женские дивные, в обязательном порядке уже совсем скоро станут достоянием всех-всех окружающих людей, предстанут они для всеобщего бесплатного обозрения и для всенародного дармового наслаждения.

Казалось, что эта шикарная полнотелая дамочка была мировой рекордсменкой по размеру груди. Ну, или одной из непревзойдённых на самый высокий титул в этом, так сказать, официальном (или неофициальном) всенародном первенстве.

А милый цветной коротенький топик сексуально оголял её пухленький животик с блестящим пирсингом на фантастическом пупке и приковывал к нему дополнительные взгляды окружающих любопытных персон, особенно мужчин.

Да и дамы смотрели на неё, на эту пухлянку… как… как… как…

Ладно, оставим это дамам на их усмотрение, им виднее.

Всклокоченные серо-буро-малиновые волосы витиевато торчали в разные стороны и дополняли её ослепительный и шикарный вид и в совокупности с минимизированным нарядом выделяли эту мадам из всех пассажиров, вошедших в бизнес-класс.

На голове выше лба красовались большие квадратные очки с тёмными стёклами в золотой оправе. Или в позолоченной… Ну, или… или… или в похожей на золотую… или на позолоченную… История об этом умалчивает.

Следом за ней гордо вышагивал чуток брюхастый, слегка лысоватый седовласый мужчина средних лет в светлых брюках и такого же цвета башмаках на толстой подошве. Манка – так раньше такую подошву называли.

Из его ушей торчали синенькие тонюсенькие провода, ниспадающие спиральными завитушками и скрывающиеся где-то в многочисленных глубоких карманах суперской новомодной яркой жёлтой жилетки-раскладки, надетой поверх его чарующей цветастой (с зелёными пальмами и красными павлинами) рубашки.

Он постоянно (как настоящий паралитический маразматик) подёргивал своей буйной головой, моргал очумевшими глазами, шевелил волосатыми ушами – видимо, в такт той распрекрасной музыки, проникающей в него из этих проводов.

Они с женщиной робко оглянулись по сторонам, стыдливо опустив глазки в пол, а внешне стараясь быть уверенными в себе, долго разглядывали картонные посадочные талоны, переворачивая их и так, и этак, стремясь увидеть там нечто важное и нечто им нужное; потом, с нарочито гордым и независимым видом, выдохнув из себя шумным хриплым сипом все излишки мешающего им воздуха, шустро ринулись к креслам второго ряда с левой стороны, видимо вычислив всё-таки номера своих посадочных мест.

Дама с объёмным колдовским бюстом неумело и неуклюже стала протискиваться мимо крайнего сиденья, цепко держась дрожащими руками за его высокую спинку.

В какой-то момент она потеряла равновесие, стала балансировать всем телом.

Балансировала она женственно и завлекающе. Многие гимнасты позавидовали бы.

Вскоре ей удалось справиться с собой, она удержалась, не упала, не свалилась как куль с песком, с мукой или ещё с чем-нибудь тяжёлым.

Мадам высоко задрала левую ногу, изящно блеснув при этом своими аппетитными розовыми ягодицами, неуклюже перешагнула через мнимое препятствие и с великим трудом умостилась у окна.

Всё. Конец неразберихе. Она устроилась. Она вздохнула с облегчением.

Всё. Ходить никуда больше не надо. И искать ничего не надо. Ей больше вообще ничего не надо. Её всё нравилось и годилось. Она на своём законном месте «2А».

Женщина сладко улыбнулась, поправила очки на лбу, вздёрнула руками грудь, нервно мотнула головой, приводя в порядок волосы, и успокоилась.

Её ладный спутник с дёргающейся головой тут же сел рядышком с прелестной, обворожительной, чудесной, сказочной толстухой на соседнее кресло, что у самого прохода.

Он блаженно развалился, вытянул вперёд ноги и замер, вероятно в уши из проводов полилась какая-то новая удивительная мелодия.

Мужик аж застонал от той мелодии, видимо, она того стоила, видать, она так сильно и мощно повлияла на его поведение и моральное состояние, что он не удержался от истошных воплей, вздыханий и причитаний. Он млел… он протяжно дышал…

Что ж… музыка на то и музыка, чтоб влиять на чувства людей.

Меломан, меж тем, ушёл в себя, никак не реагировал на то, как его шикарная спутница пыталась что-то ему сказать.

Лысоватый человек был во власти прекрасного… его ничего не интересовало… и никто. Но, как говорят, ничто не вечно. Только музыка. А она, вероятно, закончилась.

Это было ясно. Всё об этом говорило.

И сморщенное лицо слушателя. И его нос изогнутый. И лоб нахмуренный. И глаза выпученные, как при ярко выраженной базедовой болезни. Сперва чуток округлые, затем строго квадратные и даже почти ромбические (как у клоунов в цирке), а теперь выпуклые, стекловидные и явно чем-то недовольные. И уши… уши… Что-то не то с ними стало.

Уши у меломана изменились по многим параметрам. И по виду, и по цвету, и по пушистости, и по торчатости, и по просвечиваемости, и по гибкости, и по конфигурации.

Волосы на них, на ушах, стали ещё сильнее торчать. Чего не скажешь о проводах.

Провода обмякли и обвисли, они даже цвет свой поменяли, какими-то блёклыми стали, бледными, тусклыми и безрадостными.

Мужчина нажал пару-тройку кнопок на микроскопическом пульте, висящем на тех же проводах, покрутил колёсико и улыбнулся, видимо нашёл то, что ему по сердцу было. Вот и хорошо. Ну и слава Богу.

Человек нашёл, что искал. А это дорогого стоит.

Да. Жизнь от этого радостней становится. Для всех! Жить сразу хочется. Да! Жить! Жить! И жить! Жить и не тужить. Долго и счастливо! В своё удовольствие. Себе в утеху. На свою потеху. Да-с… жисть такая штука… – сложная она. Как повезёт, в общем. Куда кривая вывезет. Куда тропка извилистая приведёт.

Но каждый индивид, живущий на белом свете, старается. Да, каждый стремится. Всегда он стремился. И теперь стремится. А как же ещё-то. По-другому не получится.

Каждый сверчок, каждый торчок, каждый бычок, каждый индивид, живущий на планете, пытается найти свой собственный шесток и залезть на него. И сидеть там всю жизнь в своё удовольствие. Вот оно… счастье настоящее… Пришло оно, наконец-то… Ах… ох и ух… свет даже потух… Счастье нам привалило… Жизнь наша удалась…

Такая вот парадигма актуальная. Такая вот ситуация жизненная.

Меломан на седьмом небе от счастья был. Но недолго.

Музыка его манила. Музыка его с собой звала. Пришлось подчиниться.

Вот он снова отключился. В себя ушёл. Музыка им завладела. Вовсе.

Голова его опять задёргалась, как у неврастеника форменного: туды, сюды и обратно. И снова, и опять, и вновь, и сызнова.

Вот он что-то мурлыкать себе под нос стал.

Руками начал двигать в такт своему мелодичному мурчанию.

По всему было видно, что он в музыкальную стихию окунулся и что окружающее ему совершенно не интересно, оно ему фиолетово и по барабану. Да. Именно фиолетово. Именно по барабану. Так теперь говорят современные обыватели, будь то они малышами иль взрослыми. Без разницы. Время такое слишком пофигительное пришло.

Меломан сидя пританцовывать стал.

Мурлыкал тихонечко что-то мелодичное.

Было видно, что хорошо ему. Он блаженствовал.

Затем мужчина быстро и шустро, нога об ногу, снял свои шикарные светлые модные башмаки на толстущей пупырчатой манке и на бок повернулся.

В самолёте сразу грязными носками запахло.

Явление восемнадцатое

Следом за этим дёргающимся мужчиной, истинным хроническим эпилептиком, и его грудастой аппетитной толстухой, которая была очень довольна собой, показались два молодых человека… стройных как рояль, свежих как мимоза, прытких как лань

Эти парни шествовали с эдаким гордым видом умных, грамотных, вежливых и компетентных во всём людей.

Они были в новеньких светлых костюмах-тройках, в чудесных галстуках (один в полоску, другой в крапинку) и дивных модных очках.

Они вышагивали очень и очень важно и величаво, вальяжно и значимо, весьма-весьма царственно и даже с чувством чересчур высокого человеческого достоинства.

Как гуси на выпасе.

Как индюки на прогулке.

Как гусары на долгом привале.

Как министры при назначении на пост.

Как олигархи и их дети при награждении государственными орденами.

Оглядевшись по сторонам, эти отменные модники-мажоры направились к местам, которые находились прямо перед Геннадием Витальевичем.

«Ого! Вот какие джентльмены! Вот какие сэры! Вот какие красавцы! Вот какие кавалеристы лихие! – моментально пронеслось у него где-то там… в далёком-далёком подсознании, в самых-самых дальних загогулинах, нет… не в загогулинах… а в закоулках головы. – Важные, однако, они перцы! Царственные, однако, персоны! Величественные! По всей вероятности, это птицы очень далёкого полёта. Сверх далёкого. Не далёкого, а высокого. Да. Высокого. Сверх высокого. Небесного. Может даже, они являются самыми главными, самыми значительными, самыми величественными топ-менеджерами самого первейшего ранга из какой-нибудь огромной международной компании. Из какой-нибудь трансатлантической или межконтинентальной. Не с Луны ли свалились… эти… эти… эти инопланетяне чудные… красавцы писаные… неземные… Не с Марса ли… Или Венеры… Или далёкого Альдебарана… А может… может из правительства российского… либо из парламента федерального. Да. Это точно. С тех они краёв. Это так, по всей видимости…»

У одного из мажоров очки были с огромными квадратными зеркальными стёклами в изысканной дорогой чёрной роговой оправе, а у другого, наоборот, с очень маленькими кругленькими в шикарном золотом обрамлении. Как у Лаврентия… у Павловича…

Молодые люди привычно катили за собой по два небольших чемодана с яркими наклейками на бортах. Наклейки-ярлыки громко кричали про те места, где эти чемоданы и их обладатели побывали: «Москва», «Рублёвка», «Жуковка», «Архангельское», «Якутск», «Покровск», «Владимировка», «Мохсоголлох», «Жатай», «Бердигестях», «Улан-Удэ», «Кяхта», «Тарбагатай», «Бодайбо», «Кызыл», «Грозный», «Назрань», «Нальчик», «Киев», «Шепетовка», «Париж», «Лондон», «Вашингтон», «Нью-Йорк», «Женева», «Антверпен», «Копенгаген», «Брюссель», «Осло», «Стокгольм», «Хельсинки», «Токио», «Пекин», «Пхеньян», «Ямайка», «Мадагаскар» и тому подобное… Много всего разного…

Чемоданы этих чудных высокопоставленных и великосветских мажоров катились за ними по ковру на маленьких скрипучих колёсиках с неприятными на слух звуками: ширк-ширк… скрип-скрип… вжик-вжик… хрык-хрык… крык-крык… грык-грык…

На плече у каждого то ли знатного топ-менеджера, то ли регионального (а может, и гораздо выше) депутата, то ли федерального министра, то ли ответственного помощника какого-либо весьма важного государственного персоналия, принадлежащего к высшему обществу, к элите, висело по красивому пузатому портфелю из очень хорошо выделанной африканской тёмной крокодиловой кожи.

Кожа на портфелях блестела и притягивала к себе внимание.

Кожа была великолепна, кожа играла на свету своими выступами и впадинами, на ней отчётливо были видны грозные кровавые следы от острых зубов других крокодилов, с которыми этот бедолага однажды боролся за первенство в своём регионе, за право на безусловное обладание всеми без исключения красивыми самками… за выживание, наконец.

Кто победил в том сумасшедшем поединке – неизвестно. Да это и неважно уже.

Важно то, что из той кожи, чудной и крепкой, умельцы знатные заморские пошили такой замечательный во всех смыслах портфель.

Кожа играла на свету своими чудными прелестями и своими дивными изъянами.

А как же иначе? Прелести и изъяны в любом материале есть. И в любом обществе тоже они существуют. Наше – не исключение.

Но мы немного отвлеклись.

Вернёмся, пожалуй, к коже. К той, к крокодиловой. Или крокодильей. Как вам будет угодно. Она была роскошна. Она напоминала далёкую громадную жаркую Африку, прародину всего человечества. Именно здесь нашли самые древние останки рода Homo и вида Homo Sapiens, и его вероятных предков, из которых мы потом получились: и люди, и человеки. Одни стали хорошими; другие плохими; третьи так себе, ни рожи, ни кожи, седьмая вода на киселе; четвёртые вообще никакими… то ли есть они, то ли нет их, по-разному в жизни бывает. Жизнь штука сложная, многообразная и противоречивая.

Огроменные Индийский и Атлантический океаны тут же встали пред глазами.

Жаркие и знойные прерии растянулись на многие-многие сотни километров.

Тропики и субтропики проявились во всей своей красе. Ах, какая прелесть…

Акулы запрыгал из воды, готовые сожрать любого и каждого… Ой! Ай! Уй!

Замаячили величавые пирамиды Хафры и Хеопса, руины и развалины Карфагена.

Великий Сфинкс и не менее великий Нил нарисовались. А в протяжённом Ниле уйма этих… всяких… сожрать любого готовых.

Крокодилы и аллигаторы вдруг забегали… пасти свои раскрыли… зубы острые и длинные показали… Ой! Как бы чего худого не вышло… О, Боже… Спаси и сохрани…

Но разговор сейчас не об этом.

Разговор сейчас о вещах, которые затащили в салон самолёта эти два хмыря, ой, то есть… мажора. Да ещё в таком громадном количестве. По два чемодана на брата – это уже перебор. Даже больше чем перебор. Да ещё портфели пузатые…

Это вопиющее нарушение! Возмутительное безобразие! И даже злостное!

Почему они, эти молодые и хорошо одетые красавцы-мужчины, не сдали свои многочисленные манатки в багаж, оставалось вопросом.

У многих присутствующих и видевших это форменное безобразие и нарушение в голове мышки и крыски забегали… – мол, как это так… дескать, это же… это же… это же сущее вредительство… это же хулиганство откровенное… это же наглость неописуемая.

Но никто и слова не сказал. Нет. Не вымолвил.

То ли боялись связываться, то ли не хотели высовываться… по причине того, что и к ним тогда могут возникнуть вопросы: почему… зачем… ну и так далее…

Даже стюардессы промолчали: то ли языки проглотили, то ли поскромничали, то ли ещё что…

Тем не менее, они ничего им не сказали, не настыдили и не наругали, не сделали замечания, не потребовали немедленно сдать в багаж чемоданы эти противные… и даже не призвали к ответственности за такое злостное нарушение авиационных порядков, законов и уставов. Девушки только очень вежливо и стыдливо, но всё-таки весьма и весьма настоятельно, посоветовали им разместить эти вещи на полу под сиденьями впереди стоящих кресел; мол, так положено на борту воздушных судов.

Ребята же молча, упорно и стремительно, ни на кого не обращая абсолютно никакого внимания, втиснули по одному чемодану на верхние багажные полки, а два других бесцеремонно запихнули за спинки своих кресел, и они оказались прямо перед огорошенным Геннадием Витальевичем.

Лишь благодаря слегка увеличенному расстоянию между рядами, там оставалось ещё немного свободного места, но вот сидеть перед стоящими почти вплотную здоровыми кожаными «гробами» оказалось не совсем приятно и не совсем ловко.

Они мешали. И ещё как мешали.

Как соринка в глазу. Как бельмо. Как бородавка. Как шипишка.

Как корова на сене. Ни корова, а эта… как её… Да это уже не важно. Ни про корову сейчас разговор и не про других жвачных, а про людские неудобства.

Ни повернуться, ни ноги вытянуть, ни вздохнуть, ни… ничего другого ни сделать.

Да вот ещё многочисленные гадкие яркие наклейки отвлекали внимание, на и так расстроенную человеческую психику сильно действовали, на глаза давили, на печень, на селезёнку, на сознание…

А ещё… а ещё под нажимом громоздкой поклажи этих нахальных молодых людей дорожная сумка Геннадия Витальевича переместилась ещё дальше, почти вплотную к борту самолёта.

Он попытался было сделать этим наглецам беспардонным замечание и укорить, что, мол, они себе позволяют, почему ведут себя так кощунственно, аморально и очень бестактно, но в это время сюда шустро, как лань лесная, как козочка, как белочка, как сорока-белобока… подскочила юркая вездесущая стюардесса и быстренько старательно расправила плотную тяжёлую шторку, отделяющую салон богатого бизнес-класса от низшего (нищего) экономического.

Явление девятнадцатое

Штора разделила салон самолёта на две неравные части. На меньшую: всего два ряда по четыре широких кожаных кресла в каждом. Итого: всего восемь пассажиров, но очень и очень уважаемых. И на большую: штук двадцать или тридцать рядов по шесть узких неудобных и тесных кресел, обитых какой-то невзрачной искусственной материей. На этих креслах, если их можно так назвать, сидеть было весьма неудобно и неловко. Да! Весьма и весьма! Не то что неудобно и неловко, а несподручно и неуклюже. Вот как! Да ещё расстояния между рядами были самыми минимальными, люди еле протискивались, как в ушко игольное, хоть мылом мажься, хоть маслом натирайся. И тем не менее на них, на этих неказистых стульчаках с высокими спинками находилось сотни полторы… или две… вообще неуважаемых пассажиров. Таковы порядки… с некоторых времён…

Да-с… как-то не по-человечески это. Изменой попахивает. Предательством…

Разделение общества происходит. На классы… На сословия… На ранги…

Людей делят по толщине кошелька. Одних уважают, других нет.

Но разговор снова не об этом. Разговор сейчас о том, что в самолёте при наличии этой непроницаемой шторы образовалось два почти изолированных помещения.

Да-с! Так и было. Ох, эта ненавистная штора… Ох, она противная…

Хамоватые ребята оказались по ту сторону плотной серой гофрированной материи, на территории, которая для простых смертных является как бы запретной и недосягаемой.

А все остальные, и Геннадий Витальевич в том числе, – тута остались, за чертой явной недоступности и всеобщей недозволенности.

Мол, пшёл вон, чертяка. Мол, неча смотреть на запретное. Мол, запретный плод не для всяких там яких проходимцев. Мол, не твоих глаз и ушей это дело.

Дескать, сиди тута и не рыпайся. Дескать, вали отседова пока цел. Пока ноги-руки тебе не переломали. Шею пока не свернули. Голову пока не открутили.

Дуй, мол, до горы, босяк безденежный.

Шуруй, фунтик, отседова подобру-поздорову…

Ну и так далее в таком же роде.

Типа: посторонним индивидам туда вход строго-настрого воспрещён.

Наподобие: со свиным рылом сюда не соваться.

Вроде как: обезьянам, кошкам, лемурам, собакам и иным зловредным существам делать тута нечего.

Да, не повезло униженному и оскорблённому пассажиру.

Их, мажоров этих, теперь не достать. Никоим образом. Не будешь же штурмом брать запретное.

Всё. Брейк! Разошлись по своим противоположным углам. Разговор не удался.

Каждый остался со своими скорбными мыслями и делами недоделанными, и при своих интересах. Вот что тут главное.

Геннадий Витальевич попробовал достать свою любимую, свою драгоценную сумку, так нагло и беспардонно сдвинутую передними эксклюзивными пассажирами, но это было не так-то просто, это было вообще невозможно – слишком далеко она, душечка, откатилась, почти к борту самолёта прижалась, да и чемоданы чёртовы мешали.

Вот беда-то какая. Вот какая несуразица. Вот какая нелепица.

Вот какое недоразумение. Вот какая гнусность и подлость.

Надо что-то придумать. А что?

Надо каким-то манером ухитриться и выудить свою поклажу.

Надо очень постараться. Надо каким-то образом умудриться. Надо… надо… надо сподобиться каким-то фертом. Надо сделать это. Во что бы то ни стало.

Он думал, думал… и наконец надумал как…

Явление двадцатое

Геннадий Витальевич изловчился и, полулёжа на кресле, вытянулся в струнку, как червяк дождевой, стараясь ногой подтащить её, сумку свою дорожную. Но не получалось. Никак не выходило. Совсем никак. Вовсе.

Как быть? Как поступить? Как достать свою вещицу.

Он сделал несколько безуспешных попыток. Но сумка не поддавалась.

Наконец, с четвёртого или пятого раза, а может, и с шестого, умаявшись от этих противных неудачных попыток, мужчина, выдохнув из себя весь оставшийся там вредный для здоровья и самочувствия углекислый газ и вытянувшись как можно длиннее, уже как длинный-предлинный шнурок от ботинка (позвонки от шеи и до крестца даже захрустели и защёлкали), зацепившись кое-как за торчавшую дыбом ручку сумки острым носком модного ботинка, неимоверным движением подтянул её, свою драгоценную вещь, свою ненаглядную кожаную страдалицу к себе поближе и вздохнул с удовлетворением и даже с неким облегчением. Ух… – вытер он пот со лба. Слава Богу! Удалось…

Затем Геннадий Витальевич встал, поднял её с пола, аккуратно и нежно, как дитя малое и беззащитное, погладил, ласково чмокнул в бочок пузатенький и положил на верхнюю багажную полку, бесцеремонно растолкав по углам чьё-то многочисленное шмутьё, и тщательно, обеими руками, с трудом закрыл крышку, надавив на неё посильнее в центре и по краям.

Всё. Дело сделано. Сумка спрятана. Слава Всевышнему. Можно и отдохнуть.

Теперь можно не переживать. Теперь можно не беспокоиться. Теперь можно нервы не тратить понапрасну. Нервы-то нужны ещё. Да. Они понадобятся. Обязательно. Нервы всегда нужны. Нервы всем нужны. Тем более в таких сложных и коварных ситуациях.

«Так-то лучше будет. Пусть здесь мой баул покоится. Пусть тут лежит. Пусть здесь хранится. Подальше от этих нахалов, от этих подонков. От этих… от этих… от этих… Ох, как бы пожёстче их назвать… как бы похлеще выразиться… Как… как… как… Слов нет. Не могу придумать. На ум ничего не идёт. Мозг уже воспалился. Бурлит там всё. Кипит. Ладно. Чёрт с ними, с бесстыдниками и охальниками, с наглыми человечками, с этими охламонами, с этими срамниками. С этими… с этими… с этими… Да. Пусть к лешему они идут. Туда. В болото. В непролазное. В топкое. В вонючее. Много чести, чтобы про них разглагольствовать. Нечего про них думать. И на моей улице будет праздник. А их… а их… а их Боженька накажет. Да. Накажет. Обязательно. Чтоб знали, как надо вести себя в культурном обществе. Чтоб знали, как обижать хороших и честных людей. Чтобы они, черти полосатые, знали, что такое хорошо, а что такое плохо. Да-да. Это надо знать. Каждому. Всегда и всюду. Везде. Хоть где. Хоть на Земле, хоть на Луне, хоть на Марсе. Хоть на Венере… Хоть на Юпитере. Хоть на Сатурне, который почти не виден. А то… а то… А то ишь они какие… Хамы. Чёрствые человечки. Невоспитанные. Они, наглецы и нахалы, стервецы и огольцы, они, маменькины сынки и белоручки, думают только о себе. А ещё вырядились… как на параде… как на подиуме… как на свадьбе… Но ничего, господа ряженые, отольются вам мои слёзки… Да-да. Отольются. В обязательном, как говорят, порядке. Боженька наш заступится за меня. Вот увидите. Уже скоро. Да. Скоро. Сейчас попрошу его об этом. Будете знать, черти полосатые, как обижать, как унижать честных и беззащитных граждан, как наплевательски к ним относиться, как не уважать их, как презирать нас, бедных, сирых и грешных», – подумал Геннадий Витальевич и нервно поёжился, плечами поводил из стороны в сторону, да так, что косточки хрустнули.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.