Вернер Гроссманн
Преданное «Штази»

© Гроссманн В., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

От автора

Когда в декабре 2000 года я закончил написание этой книги, а в феврале 2001 года состоялась ее презентация в г. Берлине, я стоял на пороге своего 73‐летия. Причем 38 лет, больше половины прожитых лет, я отдал службе во внешней разведке – в Главном управлении «А»[1] Министерства госбезопасности ГДР.

От начала и до конца моей служебной деятельности рядом со мной всегда находились граждане Советского Союза. Для меня, как и для всех моих сослуживцев, они были представителями Великой страны, которая освободила нашу Родину от фашизма, наследниками знаменитой ЧК, успешными разведчиками, работавшими в разных странах мира. Я гордился тем, что вместе с советскими друзьями участвую в борьбе за сохранение мира на планете.

Я познакомился со многими советскими чекистами. Со многими мы тесно сотрудничали по работе, многие стали моими хорошими друзьями в жизни. К ним принадлежат генералы Шебаршин, Бобков, Шишкин, Новиков и многие другие, но прежде всего – это полковники Олег Герасимов и Володя Будахин, которые длительное время являлись офицерами связи, а также их жены – Инна и Катя.

Это были люди разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, уроженцы среднеазиатских, закавказских и прибалтийских республик. Перед нами всеми стояла политическая задача – принимать активное участие в защите социалистических стран от внешней угрозы, содействовать их экономическому и социальному развитию и увеличению благосостояния их граждан.

Эти 38 лет моей жизни – были годами холодной войны между двумя мировыми системами, которые обладали высокотехнологичным оружием. Это были годы, когда существовали ситуации возникновения опасности перерастания холодной войны в горячую, вплоть до применения ядерного оружия. Именно поэтому мы сообща отдавали все силы в борьбе за сохранение и укрепление мира на земле. Основная сложность в нашей работе заключалась в необходимости соблюдения строгих правил конспирации и обеспечении безопасности деятельности наших источников.

Между Главным управлением разведки МГБ ГДР и Первым Главным управлением КГБ СССР существовал регулярный обмен информацией, который существенно способствовал правильной оценке и анализу политического и военного положения в мире. К великому сожалению, данная информация не всегда правильно воспринималась и учитывалась политическим руководством наших стран.

Наше сотрудничество имело своей задачей достижение конкретных общих целей, но мы всегда с пониманием и уважением относились к позициям и возможностям друг друга. Тем не менее, мы сознавали, что нам отводится роль младшего партнера. За многие годы сотрудничества я неоднократно испытывал искреннюю радость за успехи нашей службы, достигнутые с помощью советских друзей. В знак признания я также награжден многими советскими орденами и медалями, а также другими знаками отличия. Моей жене и мне посчастливилось неоднократно бывать в вашей прекрасной стране, проводить отпуска в пансионатах и санаториях.

К сожалению, многие наши сотрудники и я пережили чувство глубокого разочарования, не получив никакой поддержки, особенно в последний период существования нашей службы в 1989–1990 годах, когда мы очень в ней нуждались и ожидали ее. Сегодня я знаю, что многие наши бывшие советские боевые друзья испытывают те же чувства.

С сожалением и горечью я и мои друзья воспринимаем тот факт, что государственное и политическое руководство Советского Союза, за исключением прежнего Председателя КГБ Крючкова В.А., не предприняло никаких усилий при переговорах с Правительством ФРГ, чтобы защитить наших кадровых сотрудников и разведчиков от уголовного преследования.

Разведчики, чьи достижения во времена холодной войны играли огромную роль для развития политической, военной, экономической и научной мощи СССР, после объединения Германии были приговорены к длительным срокам заключения и крупным денежным штрафам. Но чего можно было ожидать от таких людей, как Горбачев, Шеварднадзе и их приспешников, которые ради собственного благополучия и за объятия Запада предали собственный народ, своих бывших товарищей и боевых соратников из ГДР.

И тем значимее было прочитать в книге Крючкова В.А. «Личное дело» о высокой оценке нашей работы по обеспечению безопасности СССР и других стран социалистического содружества и сохранению мира на планете. Он пишет:

«Это находило выражение в том огромном вкладе, который наши боевые друзья – разведчики ГДР вносили в укрепление Советского государства, в развитие его экономики, науки и обороноспособности.

Целые отрасли промышленности, науки получили у нас развитие в значительной мере благодаря усилиям немецких друзей по линии разведки. Материалы по фундаментальным исследованиям, новейшим технологиям, технические образцы передавались нам безвозмездно в рамках сотрудничества. За десятки лет сотрудничества, если это можно перевести в денежное измерение, мы получили от друзей ценностей на десятки миллиардов долларов.

От друзей поступала политическая информация. Она учитывалась при разработке важных политических мероприятий, в том числе упреждающего характера.

Они оказывали нам бесценную помощь в обеспечении безопасности советских учреждений и граждан за рубежом. Помогали предупреждать нападения, похищения людей, провокации. Мы тоже не оставались в долгу, старались помогать со своей стороны, и все-таки надо признать, что разведка ГДР делала для нас куда больше».

Для меня и некоторых моих сослуживцев явилось особенным событие, когда по случаю 90‐летия Ю.В. Андропова, Академией безопасности, обороны и правопорядка за заслуги и достижения в работе мы были награждены орденом, который носит имя этого великого государственного деятеля, человека, которого все мы очень уважаем. Это говорит о том, что мы и наша работа не забыты.

В моей книге я не стал упоминать о другом аспекте моей тесной связи с русским народом. Это касается родственных отношений. Сейчас я хотел бы об этом сказать. Я хотел подчеркнуть, что я и моя семья с большим уважением относимся к русским людям, которых мы очень любим, понимаем и ценим.

С 1970 года моя дочь училась пять лет в МГУ имени Ломоносова в Москве. Там она познакомилась со своим однокурсником, русским парнем, родители которого жили в Баку. Они полюбили друг друга и в 1973 году поженились. Для меня и моей жены свадебная церемония показалась чем-то необыкновенным и прекрасным. Незабываемым остался праздник в кругу родных и друзей.

Наш зять – любящий муж и отец, интеллигентный и трудолюбивый ученый, любимый всеми членами нашей семьи, за короткое время добился больших успехов. Он защитил докторскую диссертацию. В семье не было деления на немцев и русских, там царила атмосфера единства мыслей и поступков в личных и общественных делах.

Переезд нашего зятя в ГДР произошел после того, когда мне было отказано в просьбе помочь ему с пропиской в Москве. Планировалось, что дочь с мужем будут и дальше учиться и работать в Москве. Этого не произошло. Почему мне было отказано в просьбе, никто мне так и не сказал. Самым большим потрясением для зятя было то, что на его глазах был порван его комсомольский билет, потому что он женился на иностранке (не было сказано на гражданке ГДР) и уезжает жить в ГДР.

Этот неправедный поступок потряс нас, но мы покорились имеющимся тогда политическим обстоятельствам. В 1990 году дочь и зять оказались безработными и пытались выживать, открыв собственное дело. К сожалению, в 1992 году наш зять умер от инфаркта. Родители зятя, жившие в Баку, также умерли. Моя жена и я навещали их в Баку, они тоже были у нас в Берлине. Наша семья, в особенности наша дочь, поддерживает связи с братом нашего зятя, проживающим в Московской области. Он очень помог мне в подготовке издания данной книги, за что я очень благодарен ему и его семье.

С момента издания моей книги в 2001 году прошло уже несколько лет. Я по-новому взглянул на события тогдашнего времени в Советском Союзе, приобрел новые знания и нашел понимание по отношению к действиям тогдашних боевых друзей. Это нашло свое отражение в изменениях, которые имеют место в данном издании.

Я очень рад, что моя книга появится в России на русском языке.

Пролог
Оглядываясь на прожитое

31 марта 1990 года после 38 лет службы я покидаю Главное управление разведки, внешнюю разведслужбу ГДР, а вместе с ними и Ведомство национальной безопасности. В отделе кадров я быстро, но не безболезненно улаживаю все необходимые формальности.

Ровно в 61 год я заканчиваю свою профессиональную деятельность. Когда в 1986 году я стал руководителем Главного управления, я решил для себя, что пойду на пенсию в свой 65‐й день рождения. Более молодые сотрудники были бы тогда готовы и достаточно квалифицированы для того, чтобы стать достойной сменой. Только вот на самом деле все вышло иначе. Полон грусти, а также и гнева, в полной неизвестности я прощаюсь со всеми. Меня сопровождают вопросы о собственных успехах в жизни, раздумья о собственной ответственности, о вине и невиновности.

Пребывание в «должности» пенсионера для меня удручающе. Выработанный за долгое время ритм жизни нарушен, день проходит совсем иначе. Воспитанные привычки в один миг больше не важны, не хватает друзей и товарищей. Все, что я говорю и решаю, касается по большому счету только меня и моей семьи.

Когда я уехал в Берлин 1 апреля 1952 года и приступил к службе в институте научно-экономических исследований, мне только что исполнилось 23 года.

Все больше я размышляю над тем, откуда я, где мои корни.

Детство и юность

Я появился на свет в одно прекрасное воскресенье в Оберэбенхайте у Пирны в квартире моих бабушки и дедушки. Это было 9 марта 1929 года. В Европе царит лютый холод. В Германии 3,2 млн. безработных зарегистрированы как особо нуждающиеся в поддержке. Денег хватает только для 800 000 из них Моя мама, 2‐й ребенок в семье из 5, живет все еще у своих родителей. После 8 лет школы она работает домработницей у мясника в Пирне. Ее отец работает сортировщиком на ж/д в Пирне, а мама обеспечивает быт всей большой семье.

Мой отец самый старший из 5 детей, живет у своих родителей в Куннерсдорфе у Пирны. В поисках работы он, получивший образование плотника, путешествует по Германии и Австрии. Однако к моменту моего рождения он как раз снова дома. Будучи строителем, зимой он не работает и надеется на лето.

Сначала мои родители не оформляют своих отношений. Им не хватает денег на собственную квартиру и обеспечение жизни. Только в 1934‐м они строят маленький домик с подвалом на участке своих родителей. Дом моих родителей состоит из кухни-столовой и одной комнаты. В маленьком сарае сложены дрова, которые собираются летом.

На Пасху 1935‐м я иду в школу. В Эбенхайте у Пирны преподают два учителя в двух классах детям из трех деревень. Малыши с 1 по 4 год обучения учатся в одном помещении, старшие, с 5 по 8 класс, в другом. Девочки и мальчики вместе.

В конце 30‐х годов в вечерних разговорах бабушки и дедушки, родителей и их братьев и сестер я постоянно слышу слово война. Слухи расползаются по стране. Люди, живущие вблизи границы с Чехословакией, боятся оказаться между двумя фронтами. Они опасаются разливов открытых водохранилищ на верхней и нижней Эльбе, а также горящей нефти на реке. Паника взрослых способствует появлению ужасных видений в моих детских фантазия.

Страхи приграничного населения исчезают, когда 1 октября 1938 года вермахт оккупирует Судеты и в марте 1939 году вступает в Прагу, Гитлер провозглашает имперский протекторат Богемии и Моравии. Мы, дети, чувствуем толь ко лишь ужас взрослых перед будущим, незнание, что ждет каждого, страх мамы, что отец должен стать солдатом. Многие выжидают, покоряются неизбежному, чувствуют себя бессильными. Все надеются, что хуже уже не будет.

После нападения немцев на Польшу в сентябре 1939 года ситуация в нашей деревне полностью меняется. Первые мужчины должны идти на войну. Семьи держатся только на женщинах. Весной 1941‐го мой отец становится солдатом. Мы получаем полевые письма из оккупированной Польши.

Моя жизнь тоже меняется. Мой учитель рекомендует моим родителям отправить меня с Пасхи 1940 года в государственную среднюю школу для мальчиков в Пирне. Мама и папа усматривают в этом для меня шанс позже вырваться из жалких условий существования. Но моего самосознания не хватает, чтобы радоваться этому. В результате своего воспитания и ограниченного пространства, в котором я расту, я не готов к тому, чтобы утвердиться в другом месте. Для нас, деревенских, в городе живут лучше и выше по статусу. Мои родители колеблются. Мой учитель их все-таки убеждает.

На Пасху 1942‐го для меня начинаются занятия для мальчиков в средней школе в Пирне. Из первых 3 классов я единственный из семьи рабочих, да еще из деревни. Почти все мои новые школьные товарищи из городского среднего слоя. Они производят на меня впечатление самоуверенных и ловких. У каждого есть велосипед, а в карманах звенит мелочь. Мальчишки из моего класса не боятся прикасаться ко мне и не ограничивают себя в общении со мной. Но они не понимают моей замкнутости. Когда они идут в единственное в городе итальянское кафе-мороженое, я остаюсь снаружи. Мне не хватает требуемой мелочи.

Занятия доставляют мне много сложностей. Я никогда не пойму, почему должен учить латинский. Этот предмет становится моим кошмаром. Мой первый классный руководитель очень старается мне помочь. И хотя я послушный, я, наверно, чересчур спокоен и сверх меры замкнут. Это заметно уже по первым отметкам. Мое нежелание учиться становится все больше.

22 июня 1941 года гитлеровский вермахт нападает на Советский Союз. Моя мама говорит: «Это разобьет Гитлеру затылок». Страх потерять своего мужа ее больше не покидает, и она постоянно надеется на прекращение убийств.

Я радуюсь, если моих успехов в школе достаточно для перевода в следующий класс. Моя мама этого абсолютно не понимает. От ее слез мне очень больно. Я все больше активен в спорте и в службе в Югендфольк. Другие мальчишки уважают меня как лучшего гандболиста школы. Мое самосознание растет, я хочу стать твердым как сталь Круппа, быстрым как борзые, жестким как подошва.

Я не осознаю этого, но моя мама очень чутко на меня влияет. Ее честная манера любить и уважать людей, помогать другим, жить прилежно и ответственно незаметно озаряет мое поведение.

Во время своего отпуска мой отец также заставляет меня задуматься. Он рассказывает об избиениях немцев во время Варшавского восстания, о которых он слышал. В кругу семьи, друзей и знакомых растет количество сообщений об убитых и тяжело раненных. В непосредственной близи от места нашего проживания, в Зонненштайне в Пирне, мы наблюдаем автобусы с завешанными окнами. Слухи становятся фактами: они едут в крематорий лечебницы для умственно отсталых людей. Там сжигают жертв эвтаназии.

Когда рожденные в 1927–1928 годах ученики покидают школу и призываются солдатами или помощниками зенитчиков, нам нетрудно догадаться, что скоро и нам предстоит то же самое. Желания учиться у нас вообще больше нет. Скоро приходят первые сообщения о первых погибших школьных товарищах. Военный церемониал в школе в Пирне явно показывает нам нашу дилемму: в школу мы больше не хотим, а фронта боимся. 14 февраля 1945 года на кладбище Пирны падают несколько бомб. Мама, которая там работает, остается невредимой. Позже мы узнаем, что эти воздушные мины предназначались Дрездену.

Уроженцев 1929 года учителя в марте 1945‐го провожают из школы. Мы попадаем в военно-оздоровительный лагерь Альтенберга в Эрцгебирге. Футболисты известного дрезденского спортивного клуба DSC, служащие там унтер-офицерами и одновременно тренирующиеся, обучают за каждый учебный курс больше сотни молодых парней. Большинство хотят только одного – невредимыми пережить последние дни войны и в добром здравии вернуться домой.

В середине апреля 1945 американские войска продвигаются на территорию Чехословакии. В скором времени они уже стоят перед стенами Хемнитца. Во время одной из утренних поверок должны вызваться добровольцы для защиты Альтенберг. Потому добровольцы, что не каждый парень в лагере имеет оружие. Те, которые не желают, рассматриваются как трусы, но им разрешается поехать домой. Я уже знал об этом, так как во время караула подслушал с несколькими друзьями разговор командиров. Итак, мы идем на утреннюю поверку уже подготовленными и, конечно же, не идем в добровольцы.

Сразу после поверки мы пакуем наши вещи и едем по узкоколейке, так называется узкоколейная железная дорога Альтенберг-Дона, до конечной остановки и потом небольшой отрезок по государственной ж/д до Пирны. Меня обнимает счастливая мама. Мы собираемся вместе дома ждать окончания войны. Уже на следующий день перед дверью стоит руководитель местной группы СА. Он приказывает, чтобы я зарегистрировался в народных штурмовиках в школе Адольфа Гитлера. Мое штурмовое объединение расквартировали в одной из школ в Пирна-Роттвендорф. Один из старых унтер-офицеров посылает нас небольшими группами строить окопы вокруг Пирны. Наряду с этим мы учимся обращаться с оружием. В этот раз каждый получает стрелковые боеприпасы.

Когда мы ждем наступающие советские войска, мы попадаем под огонь гранатомета. Моему лучшему другу отрывает обе голени. Он истекает кровью в коляске мотоцикла, который должен был доставить его к доктору. Я хочу только одного – прочь отсюда.

Наш унтер-офицер, с которым мы, четверо юношей, выкапываем окопы на западной окраине Пирны, просто посылает нас домой. Он тоже хочет быть со своей живущей неподалеку семьей. Мы договариваемся, что каждый из нас может прийти к другому, если вдруг дома у кого-то из нас небезопасно. Я бросаю свое оружие в речушку Готтлеуба, снимаю в нашей квартире форму и закапываю ее в лесу.

Аэрофотосъемка последствий американской бомбардировки Пирны 19 апреля 1945 г. Видны разрушенный мост через Эльбу и горящий вокзал

Моя мама опасается, что за мной кто-нибудь наблюдал, и отправляет меня к бабушке и дедушке в Оберэбенхайт. Я еду туда на дребезжащем велосипеде. Едва прибыв, там в крестьянских дворах гнездятся обращенные в бегство эсэсовцы. Я еду в Гуннерсдорф у Кенигштайна к родителям моего товарища. Там я остаюсь в течение трех дней. Когда я слышу о безоговорочной капитуляции, я еду домой части, как в принципе, и в ближайших окрестностях. Первое время боевые объединения лишь проезжают по местности. Они маршируют назад, в направлении Востока. Кроликов, петухов, уток, часы и велосипеды они берут с собой. Позже останавливаются элитные подразделения, солдаты очень дисциплинированны. Офицеры располагаются в квартирах, чьи жильцы ищут приюта у других семей. По истечении короткого времени совместная жизнь нормализуется. Советская Армия создает в Пирне комендатуру, солдаты расселяются в казармах.

Наш дом, как и другие дома и квартиры, остается невредимым. Только вот начинается охота на продукты питания. Голод подгоняет нас. В Эбенхайте, где живут мои бабушка и дедушка, я работаю с раннего лета до самой осени у крестьян за несколько грошей почасовой оплаты, но зато получаю достаточно продуктов питания.

Осенью 1945‐го вновь открываются школы. Неохотно я беру книги и вновь становлюсь учеником. Я чувствую себя уже слишком взрослым, зубрить у меня нет никакого желания. Между тем мой отец снова дома. У него тяжелое желудочное заболевание. В Польше он попал в советский плен и из-за своей болезни был скоро отпущен. Мы часто сидим вместе и дискутируем о будущем, о том, что необходимо. Я хочу начать что-то новое. Он одобряет мое желание и говорит: «В стране много руин, будут нужны каменщики». В декабре 1945 года школьная дверь окончательно захлопывается за мной. Я хочу основательно поменять свою жизнь.

На стройке

На следующий день после наступления нового 1946 года я надеваю белый костюм каменщика, закидываю рюкзак на плечи и отправляюсь вместе с отцом в строительную фирму Ульбрих в Пирне. Это мой первый день в качестве ученика каменщика. Мой отец работал там еще до войны. После его возвращения мастер сразу же восстановил его на работе. Он принадлежит к так называемым кадровым рабочим, которые уже долгое время хранят фирме верность. Тем временем я учусь обращаться с мастерком и известью, с теркой и штукатурным раствором. Моего отца уважают в кругу его коллег. В скором времени его выбирают в члены производственного совета.

Моя цель достаточно ясна. Сначала я хотел стать подмастерьем, потом как-нибудь получить аттестат об окончании средней школы и потом поступить в ВУЗ. Я уже представляю себя строительным инженером или архитектором. Ремесло дается мне легко и доставляет радость. Через некоторое время подмастерья признают во мне своего товарища. У них я учусь, как выложить вертикально стену, как квалифицированно вывести угол и как чисто положить оконную перемычку из раствора. Настроение разлома в стране захватывает и меня. Война пережита, повсеместно я слышу клятву от родственников и знакомых, от коллег и друзей: «Лучше всю жизнь есть сухой хлеб, чем снова вступить в войну». КПГ делает из этой мысли удобный для себя лозунг: «Нет фашизму нет войне». Он задевает людей за живое, хотя для многих 8 мая 1945 года мир, в переносном смысле, рухнул. Без какого-либо ориентира они прежде всего обеспечивали свое ежедневное выживание. Все-таки необходимо сначала привести новый мир в порядок.

Мой интерес к политике взрастает. Я замечаю, что отец моей мамы социал-демократ, а семья моего отца – коммунисты. Эти различные направления присутствуют в виде разных вещей во многих семьях. В расположенных одна на другой деревнях здесь больше социал-демократов, а там – больше красных.

В нашей деревне на меня влияют коммунисты, которые знают моего отца. Когда он возвращается из военного плена, это влияние увеличивается. Деревенские жители избирают моего отца в первое представительство общины. Я присутствую при многих разговорах. 1 марта 1946 я становлюсь членом КПГ. Меня абсолютно устраивает, что КПГ и СПГ объединяются. И мой отец тоже.

10 апреля 1946 года я вступаю в только что образованный ССНМ. Будучи самым младшим в местной группе СЕПГ я должен создать группу ССНМ. Это мне быстро удается, так как в нашей маленькой деревне и в пограничной Пирнской местности мало что происходит. Молодые люди снова хотят предпринимать что-либо вместе, танцевать или просто вместе сидеть. Но у нас есть также и политические амбиции. 30 июня в Саксонии проводится референдум. Люди должны решить, должны ли быть экспроприированы большие заводы у национал-социалистов и военных преступников. Опросить людей в Саксонии имеет смысл так как они являются пробным камнем для всей Восточной зоны. 40 % промышленного потенциала Востока сконцентрировано здесь. Рассчитывают также на то, что об успехе лучше всего может позаботиться сильнейшая организация СЕПГ в оккупированной Советским Союзом зоне. В наших деревнях очень легко агитировать за это. Всем жутко надоела война, а богатые люди здесь не живут. Нет ни одного представителя молодежи между 14 и 18 годами, который бы нас не поддерживал, независимо от того, кто его родители, рабочие или крестьяне или занимаются промыслом. Мы мастерим транспаранты и рисуем плакаты. Когда 77,62 % избирателей Саксонии голосуют за экспроприацию, это и наш успех тоже. Когда открытые представления вновь разрешают, наша организация ССНМ ставит театральные постановки, строит кулисы и устраивает для жителей местечка «яркие вечера». С нашей программой мы странствуем по земле. На деньги с входных билетов мы покупаем материал, что смастерить игрушки и одежду для детей из бедствующих семей.

Каждую программу должен одобрить офицер культуры из советской комендатуры в Пирне. Он германист и разбирается в немецкой литературе, истории и искусстве лучше, чем я, неудавшийся абитуриент. Наши с ним разговоры для меня служат уроками.

Меня озадачивает, что он запрещает определенные вещи в программе. Когда мы хотим петь песню «Мысли свободны», он беспощадно это вычеркивает. Я слушаю долгий доклад о свободе и необходимости. Он заканчивает тем, что можно бы не делать и соответственно думать, что хотелось бы. До конца я это так и не понял и еще долго размышлял об этом. Появляются первые переводы советских книг. Они представляют собой сброшюрованные тома, которые переходят из рук в руки. Я читаю «Поднятую целину» Михаила Шолохова и «Мои университеты» Максима Горького. Меня сильно впечатляет Павел Корчагин, герой книги «Как закалялась сталь» Николая Островского. Я даже хочу походить на этого молодого коммуниста. Мы долго обсуждаем фильм Вольфганга Штаудте «Убийцы среди нас». Старшие, те, которые, как мой отец, были долго на войне, и мы, молодежь, которые видели ее лишь в народном штурме в качестве помощников зенитчиков, чувствуем себя задетыми. Вопреки всей культуре и политике у нас постоянно урчит в животе. Мы постоянно пребываем в поиске съестного и отапливаемого. Продуктовые карточки на предстоящую неделю очень быстро заканчиваются. Во время сбора урожая мы идем на поле и собираем колосья и картофель. Мы молем зерна, мама готовит из этого суп, картофелем мы делимся с 10 кроликами, которые когда-нибудь закончат свою жизнь на сковородке.

Брикетов и дров мы почти не получаем. В выходные дни мы собираем в лесах ягоды и грибы или выкорчевываем корневища. Обливаясь потом, мы выкапываем пни вместе с корнями из земли и перевозим громоздкие грузы в тележках домой. Там мы измельчаем их клинами, кувалдами и топором. Иногда отец приносит полный рюкзак древесных отходов со стройки, а однажды мы идем в близлежащий лес и тайно валим одно из государственных деревьев.

Если голод становится чересчур сильным, я добываю ночью колосья, картофель и свеют на полях, где еще не успели собрать урожай. Мои родители боятся. Отец думает о позоре, если бы кто-нибудь застал сына представителя общины за воровством. Наичестнейшая мама с ужасом смиряется, она все-таки хочет снова поставить на стол для ее мужчин на следующий день что-нибудь съедобное. Она тихо терпит.

Однажды моя честность снова подвергается вызову. У школьного забора в Пирне стоит шикарный легкий мотоцикл марки Ява. дин из расквартированных в школе солдат видит мои жадные взгляды и дарит мне его. Для него это «капут». Однако повозка новенькая и исправная. В переднем колесе не хватает нескольких спиц. Я разбираю мотоцикл дома и прячу его отдельные части на чердаке и в сарае.

Позже можно легализовать обладание приобретенных таким способом вещей, нужно их лишь зарегистрировать и оплатить. Так как я еще несовершеннолетний, за меня все улаживает мой отец. Машина стоит 250 марок Отец ездит на нем на работу, я гоняю на нем без водительских прав по полям и лесным дорогам.

По прошествии двух третей времени обучения осенью 1947‐го я овладеваю ремеслом и выполняю норму подмастерья.

Собственно говоря, этим я закончил свое обучение. Что еще мне здесь делать? Вдруг я узнаю, что при ВТУЗе в Дрездене открываются подготовительные курсы. Появляется возможность стать абитуриентом. Я непременно хочу попасть туда, но мой отец очень болен. У него рак желудка. После операции надежды на выздоровление нет. Что я должен делать? Мой отец уговаривает меня поступать. Он очень гордится, когда все удается. Отсутствие диплома о специальном образовании меня вообще не беспокоит.

Отец мужественно борется за жизнь. Моя мама и я ухаживаем за ним долгое время дома и скоро отчаиваемся от нашей беспомощности. Ежедневные уколы морфия снимают боль лишь на короткое время. С начала учебного года в октябре вечера я провожу дома, силы мы на исходе. 7 ноября 1947 года мой отец умирает.

По большому счету мы были вместе лишь 14 лет. Но все это время он был моим старшим другом, который помогал мне встать на ноги и направлял меня политически, особенно в 1946–1947 годах. Я уже достаточно взрослый и интенсивно забочусь о моем аттестате зрелости и о политической активности.

Меня беспокоит мама. Она, та, которая всю жизнь до сегодняшнего дня слишком много работала и слишком многого была лишена, потеряла еще и мужа. Всю свою силу и безграничную любовь она направляет на меня, чтобы сделать мой дальнейший путь легче, насколько это возможно.

От слушателя к студенту

Я снова сижу на школьной скамье. Неожиданно учеба доставляет мне удовольствие. У меня есть цель, а с нею и мотив. На подготовительных курсах обучаются прежде всего дети рабочих и крестьян. И хотя они выросли из нормального школьного возраста, здесь они могут достигнуть зрелости высшей школы. Поставленный перед выбором получить аттестат зрелости за один или за 2 учебных года, я выбираю двухгодичный курс обучения. Здесь я не отношусь к какому-либо классу, я оканчиваю курс. Мы также не являемся учениками, мы – слушатели. Каждый курс выбирает представителя по защите интересов. Выбор падает на меня. Я вступаюсь за права моих сокурсников по отношению к учителям и руководству. Так я часто беседую с руководителем нашего курса, г-жой доктором Вайнерт. До того, как прийти на подготовительные курсы, почти пятидесятилетняя, она на протяжении многих лет успешно преподавала в одной из средних школ для девочек в Дрездене. Она является членом либерально-демократической партии Германии.

Сначала мы должны привыкнуть друг к другу. Я состою в СЕПГ, она – член ЛДПГ. Будучи руководителем местной организации ССНМ, я привык высказывать свое мнение без промедления, опытный педагог считает, что необходима привычка для того, чтобы ученики так осознанно хотели повлиять на происходящее в школе. В математике я далеко не блещу, она же строгая, честолюбивая и добросовестная, не знает снисхождения в своем предмете.

На занятии она очень быстро обуздывает нас, сорвиголов, обнаруживает пробелы в знании предмета. Но она все-таки помогает нам запоминать их и признает наши притязания, если они оправданы. Упрямая требовательность и бескорыстная помощь создают смесь, которая мне все больше нравится.

От девочки, с которой я каждый день езжу из Пирны в Дрезден, я слышу только хорошее о моем руководителе курса. Изящную Бригитту с белокурыми волосами я знаю по организации ССНМ в Куннерсдорфе. Г-жа доктор Вайнерт учила ее математике в средней школе для девочек в Дрездене. Бригитта очень хвалит ее. Неудивительно, думаю я про себя, если любишь математику. Но, несмотря на не дающиеся мне интегральные и дифференциальные исчисления, Бригитта нравится мне все больше. Она почти день в день мне ровесница, но родом совсем из другой семьи. Она – единственная дочь в семье мещан из Дрездена. Ее отец был чиновником в саксонском Министерстве финансов, а во время войны казначеем в вермахте. 13 февраля 1945 года во время ночной бомбардировки квартира ее родителей в Дрездене-Нойштадте была разрушена. Она переехала со своей мамой к бабушке с дедушкой в Пирну. Ее отец вернулся в 1945‐го из военного плена и подвергся денацификации. Сейчас он – рабочий на печной фабрике. Бригитта покинула среднюю школу и пошла учиться на специалиста по сбыту и снабжению. Вскоре после моего знакомства с ее семьей в феврале 1949‐го от воспаления легких умирает ее отец. Ее мама меня сердечно принимает.

Бригитта и я все еще являемся членами ССНМ в Куннерсдорфе, мы много времени проводим вместе. Мы начинаем строить и свои личные планы. Мы оба росли единственными детьми и хотим, чтобы у нас была большая семья. Достаточно легкомысленно мы видим наше будущее. Мы молоды и настроения разлома в стране в точности соответствуют нашим чувствам, а также и политическим взглядам.

Мне остается совсем немного до экзамена на аттестат зрелости. На подготовительных курсах царит атмосфера, которой не найти в нормальных школах. Слушатели и учителя делают общее дело и идут в одном направлении. Одни хотят передать их знания как можно лучше, другие – как можно лучше их усвоить. Это дополнительно мотивирует. Успехи учеников соответствуют требуемому уровню аттестата зрелости.

Я выбираю специальность. Стране нужны учителя. После 1945 года обвиненные в нацизме педагоги были удалены из школ, в школы пришли быстро обученные новые учителя. Вот только СЕПГ не перестает агитировать не только среди своих товарищей за то, чтобы больше абитуриентов выбирали педагогику. Будучи представителем нашего курса и секретарем ССНМ в моей общине, мне стало доставлять удовольствие общение с молодыми людьми В стройке я тоже разбираюсь. Итак, я поступаю в ВУЗ в Дрездене на факультет педагогики и культуроведения.

До начала учебы в сентябре 1949‐го я обручаюсь с Бригиттой. Предстоящее время мы хотим провести вместе. Я во всем чувствую себя превосходно. Я люблю мою будущую жену, и моя будущая профессия мне все больше нравится.

Я учусь с полной отдачей. На семестровых каникулах я преподаю в профессиональном училище в Пирне, в основном будущим каменщикам и плотникам. Когда я, молодой попрыгун, должен обучать будущих портних, я немного выхожу из равновесия, но чувствую себя, как петух в корзине, прекрасно. Совсем другим вызовом является для меня работа с грудными подростками в трудовой колонии в крепости Кенигштайн в закрытом учебном заведении. Здесь я знакомлюсь с осколками войны, молодыми людьми с прошлым, которое постоянно оттеняет будущее. Им необходим смысл и задание, чтобы вновь взять свою жизнь под контроль.

Увеличивающееся знание в теории и возрастающий опыт в практике укрепляют мое самосознание. Я выбрал правильную профессию: учитель для учеников.

9 июня 1950 года перед нашим домом на Куннерсдорфской улице, 22 разбивались старые тарелки и чашки. Родственники и знакомые, наши друзья из ССНМ бросают их перед дверью. У Гроссманнов вечеринка накануне свадьбы. В этот вечер состоится маленький уличный праздник. На следующий день я и Бригитта расписываемся в ЗАГСе Пирны. Мы вселяемся в квартиру ее мамы. Бригитта работает между тем в офисе одной из Пирнских фабрик, а я учусь дальше в Дрездене. Мы живем на ее зарплату, мою стипендию и на то, что обе мамы кладут в кассу молодой семьи из их жалких окладов.

На второй день празднования Рождества 1950‐го рождается наша дочь Ингрид. Я хотел бы присутствовать при этом, но решительная акушерка, г-жа Франке, которая готовила Бригитту к родам, выпроваживает меня из комнаты. Это женское дело. Я сижу в гостиной и жду. Потом я слышу первый крик своей дочери и могу войти в комнату. Теперь мы настоящая семья. Бригитта несет самую тяжелую ношу.

Я продолжаю каждый день ездить в Дрезден. Наряду с учебой я все еще добровольный деятель ССНМ – в деревне и в ВУЗе. Я веду переговоры с профессорами и доцентами, а также беседую со многими студентами других отделений. Ежедневный объем заданий я едва выполняю.

Осенью 1951‐го на территории всей ГДР 1‐й и 2‐й штатные секретари должны усилить влияние ССНМ в университетах и ВУЗах. Руководство партии ТВУЗа в Дрездене просит меня прервать на год свое обучение и стать 1‐м секретарем руководства организации ВУЗов. Быстро решившись, я соглашаюсь. Год я потом быстро нагнал бы и закончил бы обучение на год позже. Я бы служил при центральном совете ССНМ в Берлине. Конечно же, меня также привлекает зарплата в 600 марок и перспектива получить в Дрездене квартиру. Бригитта снова могла бы работать по профессии. Когда же мы действительно переезжаем в маленькую квартиру в Дрездене, расставание с родственниками, друзьями и больше всего с нашими мамами дается нам очень сложно.

Итак я – штатный работник. Довольно быстро я замечаю, что это будет сложно.

Я уверенно проясняю большинство проблем в интересах студентов с ректором, профессором доктором Козоком. Еще лучше мои отношения с проректором по общественным наукам и по делам студентов, профессором доктором Херманном Лейем. Он – человек образованный во всех областях. Стоматолог по профессии, он как член запрещенной КПГ активно противостоял фашистскому террору и был много раз схвачен. После защиты докторской диссертации в 1948 году его приглашают в университет в Лейпциге и ТВУЗ в Дрездене на должность профессора теоретической педагогики и диалектического материализма. И хотя он старше нас, он производит впечатление, что намного моложе и неформальнее.

Мы, штатные и добровольные члены руководства группой ВУЗов ССНМ, чувствуем себя отдаленными от факультетов. Добровольные деятели заняты там своей учебой и мало что могут предпринять. Центральный совет ССНМ, которому мы подчиняемся, оторван от реальной жизни в университетах и ВУЗах. Руководство земли в Дрездене чувствует себя некомпетентным.

В марте – апреле 1952‐го, до сего момента только уполномоченный 1‐й секретарь, хочу выдвинуть свою кандидатуру в собрание делегатов. Но до этого не доходит.

События быстро сменяют друг друга. Один из сотрудников ЦК СЕПГ говорит со мной, ректором, руководством партии и моей женой с 1 апреля 1952 года я должен посещать школу ЦК СЕПГ в Берлине, чтобы потом быть допущенным к ответственным функциям государства или партии.

В этот раз я принимаю решение не так легко. В конце концов я хочу окончить оставшиеся 2 семестра и получить диплом. Профессор Лей предлагает мне защитить диплом заранее. Я отклоняю это предложение. Без подготовки я боюсь провалиться. Новый вызов меня все-таки уже подстегивает.

Еще сложнее для Бригитты согласиться с этим требованием. Ей нужно будет сначала по быть одной с нашей дочерью в Дрездене, кроме того, она только что сообщает, что у нас будет второй ребенок. В конце концов моя жена соглашается.

Мы оба не знаем, что это решение повлияет на всю нашу дальнейшую жизнь, что этим решением мы обрываем почти все отношения с нашими прежними друзьями – слово «конспирация» мы тогда еще не знаем. Мы еще совсем не догадываемся, что этот отъезд через 38 лет закончится поражением, которому мы будем испуганно противостоять.

Глава I
Секретная школа

1 апреля 1952 года я прощаюсь в Дрездене с моей женой Бригиттой и маленькой дочерью Ингрид. Я уезжаю в Берлин. Там я должен посещать школу Центрального Комитета СЕПГ для подготовки к ответственной государственной или партийной работе. Несмотря на такой шанс для профессионального роста, расставание дается тяжело. Мы молоды, оба 1929 года рождения, женаты полтора года. Совсем недавно мы въехали в маленькую, но хорошую квартиру. Бригитта ждет нашего второго ребенка.

Я обещаю написать сразу же по приезде, потому что адреса школы, не говоря уж о моем будущем адресе проживания, я не знаю. Я должен явиться в ЦК СЕПГ. «Все уладится», – утешаю я жену.

С легкой поклажей я иду на Центральный вокзал. Хоть я и прожил в Дрездене уже какое-то время, сдал экзамены на подготовительном отделении, которое стало предшественником основанного в 1949 году рабоче-крестьянского факультета, меня все еще пугает руинный ландшафт. Будучи профессиональным каменщиком, я знаю, какого труда будет стоить снова поднять город из такого хаоса. Моя жена воспринимает разрушения еще болезненней. Она родилась здесь. В ночь с 13 на 14 февраля 1945 года, когда англо-американская военная авиация уничтожила 15 квадратных километров городской территории, ночь, когда погибло 35 тысяч человек, сгорела и квартира ее родителей в дрезденском районе Нойштадт. Она и ее мать остались в живых и переселились к родственникам в Пирну. Отец был на фронте.

Центральный вокзал – все еще временное сооружение. Поезд, который должен доставить меня в Берлин, отходит с опозданием. Никто не нервничает, в этом нет ничего необычного. Благодаря везению и быстрой реакции я занимаю сидячее место. Кондуктор дает зеленый свет и свистком подает сигнал к отправлению. Итак, побеждает любопытство: я еду в Берлин!

Что меня ожидает, где я буду жить, каким требованиям я должен соответствовать, как сложатся отношения с преподавателями и сокурсниками? Что я буду делать после года учебы в школе? Впрочем, я не из робких, могу хорошо приспосабливаться к новой ситуации, быстро нахожу общий язык с людьми и не падаю духом.

Выхожу на Восточном вокзале Берлина. Надземкой доезжаю до Александерплатц и иду пешком до здания ЦК, расположенного на углу улиц Вильгельма Пика и Пренцлауер Аллее. О моем прибытии знают, на проходной меня встречает человек. Без лишних церемоний меня усаживают в легковую машину, и мы мчимся в направлении района Панков. В Нидершенхаузене мы сворачиваем в тихую улочку. Проезжая мимо, я читаю табличку с названием «Улица Чайковского». Затем машина останавливается перед небольшим зданием.

Берлин послевоенный

Меня приветствует человек лет сорока пяти. Не называя своего имени, он представляется сотрудником отдела кадров Центрального Комитета СЕПГ. В последующие дни я узнаю, что его зовут Петер Шайб. В Главном управлении разведки он работает заместителем начальника отдела кадров, а впоследствии уходит на партийную работу. Сегодня он проводит первичный инструктаж. Я должен сдать мое удостоверение личности и другие документы. Это в какой-то мере вызывает у меня раздражение, но я все же думаю, что товарищи хотят еще раз проверить личные данные.

Мне с трудом удается скрыть свое удивление при получении нового удостоверения личности, выданного на другое имя. «Отныне твоя фамилия Олльдорф», – как бы между прочим говорит инструктор по кадрам и настрого приказывает мне не называть своей настоящей фамилии. Некоторое облегчение я почувствовал, увидев, что могу оставить свое имя.

Памятуя свое обещание сразу же написать жене, справляюсь о почтовом адресе. И что вижу на лице своего визави: усмешку или недовольство? Все же он называет мне номер абонементного почтового ящика. «Письма, которые ты захочешь отправить, сдавай в секретариат школы». Обычными почтовыми ящиками, по его словам, я не имею права пользоваться. И никаких телефонных звонков.

Войдя во вкус, инструктор по кадрам продолжает свои наставления: «Ты не можешь в письмах давать адрес или телефон школы, что-либо писать о делах школы, сообщать о преподавателях или других курсантах». Я объясняю это себе тем, что Центральный Комитет должен защищать себя от классового врага.

То, что по вечерам покидать территорию я могу только в сопровождении какого-нибудь другого слушателя, а возвращаться не позднее 22 часов, кажется мне чрезмерным. Однако дальше – больше: «Запрещается также рассказывать другим курсантам подробности о прошлом и личных связях, называть адреса, только место проживания, никаких точных данных о профессии и последнем месте работы». Итак, я никому не могу рассказывать, что 2 года учился в Дрезденском техническом университете на отделении подготовки учителей по профобучению факультета педагогики и культурологии, но не окончил, недоучился 2 семестра до получения диплома. Собственно, я обязан был прервать учебу, чтобы стать первым секретарем комитета Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ) университета, что я и сделал. Но потом ко мне несколько раз подходил сотрудник ЦК СЕПГ, разговаривал со мной, с проректорами, партийным руководством и моей женой. И вот я здесь, и зовут меня теперь не Вернер Гроссманн, а Вернер Ольдорф. После инструктажа получаю распорядок работы школы. Предъявляю удостоверение и могу войти в общежитие. Оно расположено напротив учебного корпуса. Там я буду проживать в одной комнате с еще двумя курсантами.

Меня ожидает сюрприз, когда я вместе с инструктором вхожу в комнату: за столом сидит молодой человек, которого я знаю по Дрезденскому университету. Когда я с радостью называю его по имени (я же свое сохранил), он подносит указательный палец правой руки к губам и говорит: «Его они мне тоже изменили». После школы Гюнтер Хершель, по профессии электротехник, будет работать заместителем начальника отдела оперативной техники.

Лишь много позже я получу свое дежавю. Будучи уже в отставке, читаю в книге Вольфганга Леонгарда «Революция отпускает своих детей» о том, как автор молодым человеком в 1942 году был зачислен в Советском Союзе в школу Коминтерна. Вплоть до деталей узнаю правила поведения, которые стояли и в распорядке нашей школы. Его «партийное имя», как его определяет Леонгард, – Линден. Там он встречает бывших соучеников московской школы им. Карла Либкнехта, которых он больше не должен знать. Яна Фогелера, сына немецкого художника Хайнриха Фогелера, зовут Ян Данилов, Мишу Вольфа, моего будущего начальника и предшественника на посту шефа Главного управления разведки, – Ферстер.

На следующий день на улице Чайковского начинается школьная жизнь. В маленьком помещении сидят 30 слушателей потока. Нам представляются руководитель школы Бруно Хайд и его заместитель – философ Ханс Ольшевски. Он слепой. Как о личностях мы не узнаем о них ничего, даже о Бруно Хайде. Нам было бы интересно узнать, что до 1933 года он являлся членом группы «Красные студенты» Берлинского университета им. Гумбольдта и работал в разведке КПГ. Для нас они – ответственные сотрудники ЦК СЕПГ без биографии.

А мы учимся в школе ЦК. Учебный план первых месяцев не позволяет сделать никаких выводов. В учебный план включены исторический и диалектический материализм, политическая экономия капитализма и социализма, история КПСС, рабочее движение Германии. Курс должен продлиться один год. Моя семья получает 300 марок и деньги на оплату квартиры. Я получаю. как и любой другой, еще 90 марок на книги. Как и другие курсанты, я покупаю на них произведения Маркса и Энгельса, а также тома Ленина и Сталина.

Отпуск дают летом, а также на Рождество и Новый год В период между ними посещение семей не предусмотрено. Для наших жен мы доступны только по письмам через абонементный почтовый ящик Они могут оставлять сообщения по телефонному номеру в Центральном Комитете. Пройдут недели, прежде чем мы их увидим.

5 октября 1952 года родился мой сын Харальд. Жена сразу же отправляет телеграмму. Мне сообщают об этом лишь через 14 дней. Я прошу о предоставлении мне отпуска на выходные дни. Просьба отклоняется. Неоднократные разговоры с заместителем, а затем и с руководителем школы безуспешны. Только после того, как я энергично настаиваю на поездке домой, неожиданно свершается демократический акт. Руководство школы отдает принятие решения на усмотрение слушателей курса. На партсобрании все голосуют за молодого отца. Бруно Хайд больше не противится, и я могу, наконец-то, поехать к семье.

Начальник школы не находит подхода к курсантам. Он постоянно перемещается по школе с мрачным взглядом. Он догматичен и схоластичен в своих распоряжениях, мало эмоционален и некоммуникабелен. Будущий министр культуры ГДР, а позже директор издательства «Нойес Лебен» Ханс Бентциен представляет его в своей книге «Мои секретари и я» бюрократичным, закоснелым, неприветливым и грубым. С 1960 года Бруно Хайд работает сначала исполняющим обязанности начальника отдела литературы и книжного дела, затем начальником Главного управления издательств и книготорговли в Министерстве культуры вплоть до своей замены в начале семидесятых годов.

Одной страсти Бруно Хайда мы, курсанты, в настоящий момент вообще не понимаем. Она дает повод к вечным издевкам: у него под рукой постоянно книга о правилах хорошего тона – свод советов по изысканным манерам и безупречному умению держаться. Позже мы поймем: он хочет научить нас хорошим манерам, дабы мы, будучи разведчиками, могли соответствующим образом вращаться в буржуазном обществе. Особо внимательно он следит во время обедов, правильно ли мы обращаемся с ножом и вилкой. Но делает это так неуклюже и неловко, что становится настоящим посмешищем.

Во время занятий мы работаем с полной отдачей сил. На лекциях и семинарах, в часы самообучения мы штудируем произведения классиков марксизма. Сюда же относится, конечно, и Сталин. После каждой мысли Ленина, которую мы обсуждаем, ведущий семинара задает вопрос: «Что сказал по этому поводу Сталин?» Вскоре мы сами, не дожидаясь этого вопроса, приводим мысль Сталина. Мы, курсанты, почти все одного возраста, и каждый в послевоенные годы был занят, прежде всего, тем, чтобы овладеть надежной профессией. Столь основательное изучение общественных наук никто не считал возможным.

Спустя полгода мы встречаемся на общем собрании. Рихард Штальманн, заместитель директора АПН, приоткрывает нам завесу тайны: мы находимся в школе внешнеполитической разведки и во втором полугодии получим необходимые профессиональные знания. И больше ничего не объясняет. Мы снова в растерянности и не знаем, что нас ожидает.

После собрания в дружеском кругу, который все же образовался, мы пытаемся угадать, где будем работать: вероятно, на радио или в газете в качестве сотрудников отдела внешней политики. Все-таки речь идет об информации. Никто не имеет никакого понятия о секретной службе. Мы также не знаем, что Рихард Штальманн относится к основателям Института научно-экономических исследований, легендированного института службы внешнеполитической разведки, заместителем руководителя которого он является. В 61 год он – старый коммунист. Мы не подозреваем, что уже в 20‐е годы он нелегально работал по заданию Коммунистического Интернационала в Великобритании, Китае, ЧСР и Франции. В 30‐е годы он был секретарем Георгия Димитрова в нелегальном берлинском Балканском бюро и партизанским командиром в Испании.

Лишь когда начинаются первые лекции по теории и практике разведывательной службы, нам становится ясно, где мы находимся. И в какой-то степени понимаем, что нам необходимо соблюдать конспирацию. После того, как один из курсантов в конце недели тайно уезжает к больной жене в Лейпциг, коллектив должен привлечь его к ответу. На собрании школьное и партийное руководство терпят фиаско. Слушатели большинством отклоняют наказание Руди Клуземана. Его настоящее имя я узнаю позже. В Главном управлении разведки он будет работать в отделе перемещений и оперативной документации и станет одним из лучших графологов, удивительно похоже подделывающим любой почерк.

Мы, молодые, предприимчивые и жадные до жизни мужчины, – потому нас и выбрали – конечно, пытаемся найти лазейки в строго регламентированной жизни нашей школы. Помимо ограничения увольнений до 22 часов, действующего и в выходные дни, существует обширный список кафе и ресторанов, где нам нельзя бывать. Разумеется, нас тянет туда, чтобы узнать причину запрета на одиозные места: ответная реакция, которую руководство школы, вероятно, недооценивает, равно как и переоценивает дисциплину и страх перед наказанием.

Так, я встречаю то в баре, то в пивной, стоящих в запрещенном списке, тех, кто сидит со мной за одной партой в неприметном здании по улице Чайковского. Временами кто-то на кого-то доносит. Со мной и моими друзьями этого не происходит. Между Вольфгангом Ланге, Герхардом Шаафом и мной в период учебы возникает тесная дружба. Несмотря на запрет на разглашение наших настоящих имен, мы вовлекаем в наш круг семьи главным образом жену Вольфганга и детей, уже проживающих в Берлине. Согласен, что весьма легкомысленно преступать строгие правила конспирации, ибо санкции за такие проступки драконовские. Но нам это вреда не приносит, а, скорее, усиливает нашу силу воли и чувство собственного достоинства. Мы вспомним наши похождения, когда Вольфганг будет работать начальником отдела разведки окружного управления Франкфурта-на-Одере, а затем Берлина, а Герхард – в Главном управлении в секторе науки и техники.

Лекции, а позже и практические занятия по разведдеятельности увлекательны и интересны. У нас преподают настоящие профессионалы, проявившие себя в нелегальной работе и партизанской борьбе.

Мы по-настоящему узнаем Рихарда Штальманна и Роберта Корба. О Герберте Хенчке мы знаем, что молодым слесарем он вместе с родителями в 1934 году эмигрировал в Советский Союз, работал там во время войны в Национальном комитете «Свободная Германия» и сражался за линией фронта в партизанском отряде. Естественно, мы не знаем, что он какое-то время был узником НКВД. Лекции по политике и экономике читают, среди прочих, Антон Аккерманн, Роберт Науманн, Фред Ельснер, Петер Флорин. Эти опытные партийные деятели, обладающие не только огромными знаниями по предмету, черпающими их из своей яркой жизни, являются для нас непререкаемыми авторитетами. Многое у них мы воспринимаем некритично. Даже то, что Маркус Вольф почти наш ровесник, но уже являющийся руководителем Института научно-экономических исследований, а практически нашим шефом, пишет на доске левой рукой, вызывает у нас веру в то, что обучение письму левой рукой, возможно, относится к профессии агента разведслужбы.

Маркус Вольф в начале карьеры

Позднее мы замечаем, что многое, о чем нам рассказывали лекторы по разведработе на темы конспирации, установления контактов, сбора сведений, вербовки, мало увязывается с насущными требованиями. Нелегальная работа во времена фашизма и партизанская борьба есть нечто иное, нежели разведывательная работа, которая предстоит нам в дальнейшем. С этой точки зрения, у первого потока сотрудников секретной службы отсутствует научный фундамент. Это скорее такое же экспериментальное поле, как и будущая практическая работа, которая превратится в многолетнее самообразование.

С началом второй части курса в школе становится неспокойно. Курсантов вдруг начинают вызывать на собеседования в отдел кадров. Мы не знаем причин и не угадываем намерений. Сокурсники вдруг исчезают, их здесь просто больше нет. Никто этого не объясняет, никто не решается спросить.

Потом просачиваются причины таких бесед. По некоторым имеются «сомнения в кадровой и политической благонадежности». Другие уже готовятся непосредственно к работе разведчика или их забирают в конце 1952 года в штатные сотрудники находящейся в стадии строительства службы.

Неуверенность среди курсантов получает новую пищу, когда вдруг неожиданно исчезает Бруно Хайд. Причин мы не узнаем. Позднее догадываемся о взаимосвязи со снятием с постов Франца Далема и Пауля Меркера. Бывший борец за свободу Испании Франц Далем будет исключен из Политбюро и Центрального Комитета в связи с процессом над Сланским в Чехословакии. Член Политбюро Пауль Меркер спотыкается о так называемую «аферу Ноеля – Филда» и приземляется беспартийным заведующим общепитовским кафе в Лукенвальде.

Перемена в руководстве школы для нас, курсантов, как благословение. С приходом нового шефа Роберта Корба на улице Чайковского все меняется в лучшую сторону. Конечно, конспирация и соблюдение тайны и далее определяют нашу совместную жизнь, но общая атмосфера становится человечнее, более нормальной, приятной и сносной.

Зрелый возраст Роберта вызывает наше уважение, не говоря уже о его политической борьбе во времена фашизма, его интеллигентности, его громадной общей эрудиции и знании общественно-исторических связей. И не в последнюю очередь, его общительной и человечной натуре. Он интересуется не только каждым курсантом, но и его семьей. Он урожденный чех, и не только знает Швейка, но и может его играть. Смех – неотъемлемая часть его повседневной жизни. Роберт Корб умеет общаться с людьми, привлекать их на свою сторону и воодушевлять. Он один из нас, и в то же время – признанный идеал. Позже он станет начальником ЦИАГ – Центральной аналитической группы Министерства госбезопасности. Популярны его политические доклады, а также организация часов досуга курсантов, когда он рассказывает о своей нелегальной работе и иногда даже играет на аккордеоне.

В начале 1953 года я неожиданно получаю в берлинском районе Фридрихсфельде небольшую трехкомнатную квартиру. Дом, сильно пострадавший во время войны, вскоре был быстро восстановлен. Радость от того, что жена и дети, наконец-то, смогут перебраться в Берлин, явно компенсирует недостатки нашего нового жилища.

Отпуск мне не дают, и моя жена все должна устраивать сама. Мы очень надеемся отпраздновать мой день рождения в начале марта уже в новом жилье. Однако переезд в Берлин, расчлененный город, в 1953 году непрост. Бригитта заполняет бесчисленные формуляры, вносит в списки всю мебель, каждую кофейную ложку. Учитывается все, и на все требуется разрешение. Из-за открытой границы мы не имеем права доставить мебель на автомашине Наше имущество переправляется по железной дороге, что занимает не менее трех дней. Итак. Бригитта оказывается поначалу без крова, выбивает в ЦК СЕПГ гостиничный номер и попадает, к своему ужасу, в ночлежку вблизи от Александерплац.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Существуют разные варианты написания перевода этой службы. По-немецки она называется Hauptverwaltung Aufklärung (Hauptverwaltung А или HV A), то есть Главное управление разведки или ГУР. Также используется калька с немецкого сокращения Главное управление «А». В данной книге автор, как правило, использует первый вариант. – Прим. ред.

Вернуться