# Два лета одного года.

Жан Лавлейс

Лишь одна встреча способна переменить целую жизнь до неузнаваемости, даже если места в ней не осталось ничему, кроме сожалений. Именно это случается с очерствевшим от каждодневного кошмара мира без солнца автомехаником Фрэнком. В забытом прошлом до конца света он преподавал в университете, а теперь вынужден волочить жалкое существования на улицах города обреченных - Парижа, цитадели человеческой цивилизации. Городские стены и колючая проволока затянули схватку за лишенную смысла жизнь на второе десятилетие, Фрэнк больше не ищет ответов, когда встречает загадочную девушку Эмилию.

Тьма есть все сущее, сотканное из людских страхов и пороков, что сгущаясь над земным царством, подарит упокоение душам мертвых и живых, оставив после себя холодную пустыню под могильным камнем

Начертание на фасаде собора парижской богоматери, происхождение которого остается предметом острых споров в научных кругах. В новой историографии традиционно считается предвестником случившегося конца света

Глава 1

Залы террасы были безлюдны, столы и стулья – собраны и накрыты уродливыми тканями различных оттенков белого, напоминающими скорее большие полиэтиленовые пакеты или бесформенные мешки, куда по обыкновению в стенах последней столицы заворачивали трупы перед кремацией.

Последние дни октября оказались на редкость полны погодных аномалий: частые проливные дожди шли в обратную сторону, раз за разом испаряя влагу, от чего температура в городе поднималась до значений самых теплых дней минувшего лета. Именно по этой причине посетители предпочитали не испытывать судьбу, оставаясь внутри тесного и мрачного помещения, ругань и разговоры на разных языках в котором заглушала только лишь музыка из старого автомата. Даже сейчас, ранним утром, джазовый мотив, записанный на довоенной виниловой пластинке, доносился до террасы через толстую деревянную дверь, однако полный праздной задумчивости герой этого вовсе и не слышал, всецело наслаждаясь переливающимися чистым хрусталем кубиками льда в собственном бокале, словно бы запечатлев подлинное произведение искусства, эстетический шедевр, что открылся лишь ему одному.

– Розовый сахар, эльфийское золото, что столь умело сымитировали пивовары на местных мануфактурах. Суррогат, где с указки властителей последней столицы был так щедро растворен мощный антидепрессант, который в бытность до краха старого мира отпускали только по строгому врачебному рецепту, – сорвалось с уст мужчины, своими пустыми глазами разглядывающего содержимое полупустого бокала, тот отливал стерильным розовым цветом, выделяясь среди больничных интерьеров.

– Теперь этого препарата, приносящего столь желанный покой обреченным, было навалом, ведь это, пожалуй, единственное действенное средство, предохраняющее хрупкое человеческое существо от осознания безграничной степени собственного одиночества посреди рухнувшего мира, – мысленно и даже как-то поэтично усмехнулся угрюмый посетитель в длинном пальто цвета черного гранита, от чего его фигура напоминала склонившуюся над добычей в великодушном жесте ворону. – Мира, что был обречен с самого рожденья

В такие моменты он, оставаясь в одиночестве, всегда изъяснялся несколько возвышенно, будто бы обращался к незримому собеседнику, что сопровождал его все эти годы, или по глупой привычке представлял себя героем старого кинофильма про мрачных детективов, пребывающих где-то на границе между законами дня и ночи. Мужчина искренне не желал разбираться, что из этого было правдой, а что – лишь юношеской издевкой, поэтому тяжело выдохнул и удостоил своим вниманием что-то помимо приевшегося розового красителя.

Глубокий полумрак царствовал в залах террасы неизменно. Холодное утреннее солнце затерялось в серости безжизненного осеннего неба, напоминая о своем существовании тусклым светом. Только ряды элегантных газовых фонарей на чугунных ножках – едва ли не последнее, что осталось от былой красоты и роскоши Парижских улочек, наливались теплым золотистым сиянием, словно непредумышленно наполняя день смыслом. Даже кучи мусора и заколоченные окна домов выглядели как-то иначе, показавшись герою приветливыми, словно временные декорации для съемок кинофильма о великом упадке или страшной войне, словно по команде режиссера улица в момент покроется лоском и станет опрятной, точно как и витрины вновь открывших свои двери магазинов.

Мрачный посетитель с высоты своего уже немолодого возраста на секунду искренне пожалел, что это было не так, ведь однажды ему посчастливилось побывать в Париже еще до войны, насладиться здешним воздухом, в котором навечно застыло дыхание некогда прекрасного города, собственными глазами запечатлеть великолепие пышных дворцов, именитых театров, шумных площадей и многолюдных улочек.

– Чудесный был город, – нашел в себе силы добавить коротко герой, будто бы в этом мгновенье услышав изысканную мелодию жизни того самого Парижа, что остался навечно в воспоминаниях из его прежней жизни.

Одинокая фигура мужчины среди полутеней бледных силуэтов, во всех смыслах напоминающих надгробия братских могил, оставалась совершенно неподвижной, легкий ветерок касался подолов бесформенных треугольных платьев.

Герой в траурном наряде в минуты безмятежных раздумий странным образом находил себя в главной роли какой-то незамысловатой трагедии, в тоже время осознавая, что многим обитателям последней столицы, кому удалось укрыться от поступи конца света за ее стенами, уже и не представиться никогда более возможности запечатлеть старый Париж, как и насладиться его первозданной красотой, что осталась разве что на страницах отсыревших от времени книг, на почтовых марках и на праздничных открытках. Мысли посетителя словно бы переходили в нежный шепот, неспешно сменяясь искренним смехом. Фотографии выцветают, равно как и человеческая память: сейчас едва ли кому-то придет в голову, что за слоем мусора, рядами колючей проволоки и блуждающими лучами прожекторов на смотровых вышках периметра скрываются следы былого величия умирающей цивилизации.

Наконец, бокал был пуст, а лед внутри растаял. Единственный посетитель в зале вышел из-за стола и, взяв в руки старомодную шляпу, следом бросил мимолетный взгляд, обращенный в сторону силуэта Эйфелевой башни, стальная громада которой терялась и утопала в утренней мгле. У самого шпиля среди густых туч повисли отвесные скалы небесного города – недосягаемой сказки, чью тайну хранит несчетное множество слухов.

Пусть и дальше все будет так, ведь всем нам многим предпочтительнее пребывать в блаженном неведение, чем узнать однажды, что по ту сторону мглы ничего нет, – прокомментировал вслух герой, направившись к дверям. – Плод незнания слаще горького разочарования.

С каждым шагом джазовый мотив становился все громче, как и едкий запах сигарет вперемешку с дешевой выпивкой и копотью мануфактурных труб. Задумчивый без явной причины посетитель нисколько не смутился, когда из глубины залов мрачного заведения до него донеслась отборная ругань вместе с визгом неудачливого шулера за карточным столом, что после серии выгодных партий был столь пьян и не мог умело подменять карты в своих руках. Сцена казалась в высшей степени неприятной, но безучастный герой порой ловил себя на мысли, что после всех выпавших на его долю потрясений, он навсегда утратил чувство отвращения, воспринимая окружающие обстоятельства в качестве бессодержательных декораций, хотя, вполне вероятно, что пропущенные с раннего утра бокалы розового сахара стремительно пьянили его, подменяя восприятие домыслами.

Короткая лестница осталась позади. Немногословный герой в траурном наряде облокотился о грубую поверхность деревянной барной стойки, выразительно поставив пустой бокал перед собой, точно обратившись к местному бармену и вместе с тем хозяину заведения – Олафу, тот как раз закончил обслуживать клиента.

Обходительный юноша с необычайно длинными волосами одного цвета с тканью его приторно светлого пиджака, сравни ангельскому одеянию, обернулся, оправив тканевый бант, изящной петлей обвивший ворот. Олаф торжественно миновал длинный шкаф, на полках которого шеренгой расстрельного расчета выстроились стеклянные бутылки, и взглянул приветливо на гостя, словно чистыми глазами поклонился.

– Никогда не понимал, зачем ты утрами так часто предпочитаешь одиночество, ведь, как известно, в подобные заведения приходят, чтобы его унять, – признался светловолосый бармен, внешне оставаясь предельно холоден и сдержан, точно эта маска позволяла ему видеть смысл в праздном веселье, если, конечно, она уже и не стала его настоящим лицом.

Герой ничего ответил, вместо чего бросился рассматривать разнообразные этикетки на бутылках довоенного коньяка, словно бы не успел неоднократно сделать этого многими годами ранее.

– В очередной раз затеял перестановку? – поинтересовался внимательный посетитель, когда Олаф забрал пустой бокал перед ним. – Мой старый друг, разве в этом есть смысл, если сюда приходят, чтобы выпить розового сахару перед сменой на мануфактуре или, как в моем случае, работой в мастерской?

На лице юноши проступила легкая улыбка. Пара пьяных чумазых рабочих в шумном зале продолжала ругаться с небезызвестным шулером на ломанном немецком языке.

– Полагаю, даже если бы у них в карманах водились хоть какие-то деньги, они бы не изменили своим привычкам, точно также как и каждодневным спорам, – задумчивым голосом ответил бармен, потирая грани стеклянного бокала тряпкой, будто бы в этом незамысловатом действии скрывалась какая-то истина, известная лишь одному Олафу.

Музыкальный автомат в центре зала ненадолго затих, словно намеренно заставив всех присутствующих замолчать в многозначительной паузе, прежде чем зазвучала следующая композиция.

– В привычках так легко забыться и не думать о происходящем вокруг безумии, утопив ужас вселенской тоски в бокале розового сахара. Не думаю, что нас уже кто-то осудит, – выждав еще пару секунд, заключил герой, без труда обобществляя себя со всеми обитателями последнего города.

– Ты как всегда правдив и поэтичен, Фрэнк, – по-доброму усмехнулся манерный юноша, что порой казался герою вовсе неживым, ведь благодаря крови иностранца Олаф почти полностью избегал старения. – Хотя разве с кем-то еще мне в подлинном спокойствии удастся вести столь занимательные беседы, не развязывая побоища с ущербом в несколько сотен монет для «Вавилона»?

Фигуры собеседников у барной стойки оставались неподвижны, ткань ангельской одежды хозяина заведения терялась в причудливой игре полутеней под тлеющими томно свечами на старом канделябре, лишь этикетки на бутылках в шкафу перед героем сгорали в свете их прикосновений.

Часто молчаливый Фрэнк уважал старого приятеля во многом, потому что он отчетливо осознавал цену своих слов. Даже сейчас добродушный и внимательный Олаф в отглаженном костюме прекрасно знал, о чем говорил, ведь кровавые побоища зачастую без явных причин происходили здесь с завидной регулярностью, и на этот случай юноша держал под стойкой заряженное ружье.

В «Вавилоне», впрочем, как и в других подобных заведениях, действовал ряд негласных правил, например, мало кому из посетителей кроме героя позволялось вот так запросто сидеть у стойки, беззаботно о чем-то беседуя с Олафом. Толи от одиночества, толи от обаяния Фрэнка они были хорошими приятелями и долгими вечерами часто проводили время за отстраненными разговорами.

– Здесь ты, безусловно, прав, – согласился Фрэнк, вслушиваясь в пьянящий джазовый мотив, всего на мгновенье ему даже показалось, словно в помещении в действительности присутствовал виртуозный саксофонист, а за место музыкального автомата ему аккомпанировал настоящий пианист. Мелодия отозвалась горькими воспоминаниями, которым герой тут же нашел толкование: – Полагаю, мы уже исчерпали тягу к бессмысленному насилию на фронте последней войны, а ты за свои годы, почти наверняка, повидал куда больше.

Фрэнк вытащил из кармана пару затертых нумлонов чеканки эльфийского банка, чтобы следом положить их на стол перед собой, Олаф, задумавшийся над последней фразой собеседника, не торопился забирать плату.

Золотые монеты в свету тусклых огней отливали изумительно детальным рельефом с изображением одного из королей какой-то далекой страны, так после конца света теперь было принято называть иные миры, лицо уже стерлось до безобразия, но пышный герб меж двух сторожевых башен еще оставался различим. Фрэнк уже давно заметил, что эльфийские монеты блестели всегда одинаково, словно только именно по этой причине нумлоны вошли в оборот внутри периметра городских стен и имели одинаковую цену во всем Париже, без труда вытеснив разнообразные цветные бумажки старого света.

Олаф тяжело выдохнул и с усмешкой обреченного объяснился:

– Эльфийская кровь даровала мне много времени, но далеко не все годы были столь спокойны и безмятежны. Сейчас мы лишь молча ждем конца, разбавляя тревогу розовым сахаром.

Полный усталой задумчивости бармен осторожным жестом рук оправил свои длинные волосы, что скрывали несколько угловатые черты лица, а тусклые огни свечей не давал посетителям лишнего повода насторожиться необыкновенному сиянию пары его больших глаз, из-за которых в нем было не трудно разоблачить одного из тех, кого в Париже называли иностранцем.

Оба героя на секунду отвлеклись, услышав, как где-то в глубине зала завязался шумный спор, грозящий перерасти в очередную драку, Фрэнк сразу предположил, что постоянные посетители заведения, рабочие с мануфактуры «Альтман Кох», не поделили между собой смены в новом месячном плане: в газетах писали о закрытии цеха из-за недостатка древесного угля.

– Проклятое зеленокожее отребье допустили до работ наравне с нами, боюсь, вскоре иностранцы вовсе выжмут нас с рабочих мест, – громко возмущался пьяный старик в клетчатой робе с красной повязкой на рукаве, должно быть, он был бригадиром.

– Куда смотрит руководство: в новом плане одни паспорта иностранцев? Может, проклятые гоблины и работают лучше, но они ведь не имеют ничего общего с нами – полноправными хозяевами города, людьми! – на ломанном немецком языке поддержал старика другой рабочий, характерный акцент которого выдавал в нем уроженца Италии.

Обычно в это время в «Вавилон» заглядывали рабочие дневной смены мануфактуры, производящей кухонную утварь и патроны, эмигранты преимущественно из старой Германии, они селились неподалеку, снимая крохотные комнатки посуточно, иногда даже семьями. Многие из них имели академическое образование и до войны были совершенно другими людьми, но страшная нужда рушила их судьбы одна за другой, точно как паровой молот в цеху мануфактуры «Альтман Кох», с оглушительным грохотом, разносящимся на весь квартал, дробил металлолом на конвейерной ленте. Улицы Парижа были одинаково беспощадны ко всем, не находя различий между людьми с паспортами полноправных граждан и верноподданных или иностранцами из миров, куда однажды уже снизошел белый туман. Поступь апокалипсиса по континенту не прекращалась уже двенадцатый год, словно бы исполняя начертание на фасаде собора парижской богоматери в точности.

– Пока посетители едины в стремлении, они еще пару минут не будут бросаться друг друга за пару лишних слов. Хотя бы ради приличия, – облегченно усмехнулся Олаф, перестав вслушиваться в шумный разговор, затем он вытащил из кармана мятую пачку сигарет, любезно предложив дорогому собеседнику угоститься, тот молча согласился, и вскоре к потолку потянулся едкий дым.

– Неужели их все еще не заботит, что за труд с ними расплачиваются эльфийскими монетами? – вслух задался вопросом герой, вдыхая малоприятный дым, имеющий немного общего с довоенными сигаретами, напоминая скорее фронтовые, ведь теперь их повсеместно закручивали в дешевую бумагу, от которой на губах всегда оставался привкус засохшего клея, что пропадал только через несколько минут.

– Золото есть золото, а деньги есть деньги. Все просто. Во всех временах, во всех обществах, – рассказал бесхитростно хозяин заведения, потушив окурок в полупустой пепельнице, дешевая бумага легко согнулась в дикую кривую.

Олаф прекрасно знал, о чем говорил, поскольку сам руководствовался этим принципом, работая в «Вавилоне». «Только для своих», – как любили говорить посетители, нисколько не догадываясь, что их обслуживал пятисотлетний эльф с паспортом иностранца на правах пришлого из другого мира. Это означало, что Олафу было дозволено проживать внутри стен последнего города среди людей с ними наравне, ведь его прежний мир до встречи с катаклизмом вселенского масштаба во многом был похож на человеческий. Многим другим пришлым, лишенным разума или малейшего представления об устройстве общества, повезло куда меньше: отсутствие паспорта в пределах периметра стен почти наверняка гарантировало гибель от пуль расстрельного команды.

– Не могу поверить, что мы со всеми своими армиями, самолетами и железными монстрами на гусеницах умудрились проиграть эльфийским варварам верхом на лощадях. Разве я за это проливал кровь в Верденской мясорубке? – жалобно произнес усатый француз в выцветшей синей шинели. Безучастный Фрэнк безошибочно определил в нем пришлого с паспортом верноподданного.

– Куда катиться этот богом забытый мир? – добавил не сразу солдат, переживший свою эпоху и лишившийся армии и даже страны, за которую он некогда сражался.

В помещении вновь установилось молчание, разбавляемое незамысловатым гитарным мотивом. Фрэнк вслед за Олафом потушил сигарету.

– А за кого ты сражался, Бернард? – с отчетливым негодованием в голосе поинтересовался эмигрант из Италии, наверное, он снова хотел выслужиться перед своими немецкими коллегами, чтобы почувствовать себя своим среди них.

Усатый солдат с уставшими глазами в ответ лишь неспешно осушил бокал с розоватым содержимым и вытащил из кармана шинели горсть франков. Его короткие движения казались математически точны и неотвратимы, от чего все присутствующие, включая надоедливого итальянца, поняли, что он проснулся на улицах последней столицы совсем недавно и, возможно, еще неделей ранее в глубоких окопах с крысами отбивался от бесконечных атак кайзеровских полчищ.

– Не все ли равно? Здесь, вдали от дома, нашей Родины или даже своей эпохи мы все братья, и, как настоящие братья, должны держаться друг друга, – поддержал солдата и всех остальных старик с бригадирской повязкой на плече. После его слов среди музыки в зале вновь зазвучали довольные голоса посетителей, а Олаф смог убрать ладонь с рукояти ружья под барной стойкой.

– Остатков общечеловеческого сострадания парижан и гвардейцев хватило, чтобы принять верноподданных даже без лишней войны. Кажется, впервые за все время существования люди вне зависимости от цвета кожи, расы, пола, вероисповедания и предпочтений в политике и пиве сделались равными, – искренне усмехнулся безучастный герой в пальто и старомодной шляпе, а улыбчивый Олаф, приняв скорее даже по-отечески заинтересованный вид, закурил еще одну сигарету. Дно пепельницы наполнилось смятыми окурками из дешевой бумаги.

– Не так-то и просто враждовать внутри бетонных стен, что ограничили весь старый мир одной столицей. К тому же у людей, наконец, появился общий враг – иностранцы, – закончил свою непредумышленно предосудительную речь Фрэнк, к тому времени несколько рабочих уже удалились из помещения, предварительно расплатившись варварскими, по их мнению, монетами.

– Могу лишь искренне посочувствовать человечеству, если вашему племени, чтобы осознать эту простую истину пришлось столкнуться поступью белого тумана и проиграть в войне с эльфийскими варварами. В моем королевстве все было несколько проще: наследственные дворяне вместе со своими верными слугами изредка враждовали друг с другом за трон, не вмешиваясь в жизни рядовых граждан, – придался воспоминаниям Олаф, провожая взглядом уходящих посетителей, однако вскоре манерный бармен снова предположил: – Кто знает, быть может, причиной этого было лишь только долголетие?

В такие моменты Фрэнк ловил себя на мысли, что снова чувствовал себя провинившимся мальчишкой в ожидании отцовского наказания. Это мысленное наблюдение позабавило героя.

Рабочие местной мануфактуры спешили на смену во главе с бригадиром, даже усатый француз в синей солдатской шинели пошел за ними следом, расплатившись ненавистными варварскими монетами с изображением вождя в королевской мантии из изысканных тканей и неповторимых ювелирных украшений.

– Знаешь, старина, – начал несколько отдаленно Олаф и, потушив очередную сигарету, выглянул из тени.

– Я весь во внимании.

– Ведь помнится мне, обычно ты только подходил к этому времени. На тебя это не похоже, – из тени обратился к Фрэнку Олаф, заметив, что герой пришел в заведение намного раньше обычного.

Должно быть, длинноволосый юноша в безупречном наряде подгадал момент, когда в зале помимо него останется только Фрэнк.

– Неужели тебя это, правда, так волнует? – неясно ответил герой, и по его лицу пробежала легкая улыбка.

Добродушный без капли стеснения эльф отстранился к шкафу. В редкие минуты затишья в «Вавилоне» он, сам того не замечая, делался обходительнее, словно бы не воспринимал людей всерьез, что, конечно, не могло не забавлять Фрэнка.

– Значит, что-то случилось, – отрезал Олаф.

– Нам с Эриком нужно поспеть закончить ремонт двигателя в кабриолете одного богатея в срок, – бесхитростно распространился единственный посетитель, его взгляду всего на короткий миг в локонах светлых волос собеседника обнажились заостренные уши.

Фрэнк не придал этому наблюдению никакого значения, лишь перед его глазами мысленно промчались образы из воспоминаний о последней войне: гул пулеметных очередей, хриплый бас командира, истошные вопли раненного товарища, истекающего кровью на его руках, тела убитых эльфийских кавалеристов, чьи головы с открытыми словно от изумления глазами повисли на колючей проволоке у переднего края…

Сожаление. Горькое сожаление, пожалуй, единственное, что помимо терзающих его во снах каждую ночь кошмаров вынес с этой бессмысленной войны Фрэнк. Чувство вины вновь настигло героя. Помрачневший Фрэнк, вслушиваясь в записанное на виниловой пластинке пение, не желал вспоминать всего этого, не желал вновь оказываться посреди этого ужаса, обреченно переживая его раз за разом.

Олаф, за многие проведенные за разговорами вечера узнав о прошлом приятеля, будто бы в эту минуту заметил в нем перемены и поспешил перевести тему:

– Неужели ваш клиент, в самом деле, из небесного Парижа?

– С самих островов. Если, конечно, судить по его манере одеваться и разбрасываться деньгами, – отшучивался Фрэнк, несколько преувеличив, хотя дела в мастерской особенно в сравнении с прошлым месяцем, действительно, налаживались, и загадочный владелец роскошного кабриолета сыграл в этом не последнюю роль.

– Пусть так, звон монет в отличие от слов еще никогда никого не обманывал, – приободрил старого приятеля юноша.

В скором времени помрачневший герой оставил заведение и, оказавшись на лестнице под покосившейся деревянной вывеской «Вавилона».

Треск захлопнувшихся за Фрэнком дверей спугнул растолстевших ворон, вынужденных расправить свои черные крылья и с протяжными криками умчаться от кучи мусора. Наблюдение даже несколько позабавило мужчину в черном пальто, словно он ничем не отличался от этих дьявольских птиц.

– Кто знает, почему белый туман после себя оставляет стаи ворон? Быть может, однажды на всем свете в руинах опустевших городов будут жить лишь одни вороны, – произнес мысленно герой, ступая по грубой брусчатке тихого переулка на северо-западной окраине Парижа. Сейчас, ранним утром, здесь было тихо и совершенно безлюдно, даже в окнах домов редко можно было увидеть свет, точно Фрэнк остался последним человеком и был избран, чтобы запечатлеть лик случившегося апокалипсиса: безжизненное серое небо, надгробные плиты домов, брошенные машины с украденными колесами и фарами, и пожелтевшие листья среди мусорных пакетов.

Герою в траурном черном одеянии на секунду показалось, что белый туман уже давно пересек периметр и своей кровавой поступью прошелся по людской твердыне, по какой-то причине, словно в насмешку, оставив Фрэнка умирать среди ворон.

– Сорок лет, треть из которых пришлась на конец света, потерю близких, эмиграцию, войну и безрадостное существование за колючей проволокой, отделяющей нас от смерти, – облегченно выдохнул одинокий герой. – Не самая плохая жизнь, ведь я еще успел застать старый мир.

Мужчина остановился, рассматривая пожелтевшие листовки подполья с уже малоразличимыми лозунгами, взывающими к справедливости, правде или чему-то еще, что обязательно должно наступить, стоит только изгнать, а еще лучше расстрелять всех, кто не имеет правильного паспорта, то есть иностранцев.

– Цена нового счастья – несчастье всех остальных, – усмехнулся вселенской простоте Фрэнк, – что может быть проще, и сколько раз мне приходилось слышать нечто подобное?

Гротескная фигура героя в траурном наряде показалась на оживленной улице, где до него почти сразу донесся узнаваемый шум обыденной жизни: разговоры прохожих, лязг моторов машин, ожидающих сигнала светофора на перекрестке, даже глухой отзвук парового молота откуда-то из мануфактуры «Альтман Кох», чьи безостановочно дымящие трубы терялись во мгле. Внимание немногословного мужчины на секунду привлекла пара зеленых низкорослых иностранцев в форме муниципальной службы, которых издали было легко принять за людей. Они трудились над сменой газовой лампы на чугунном столбе, приставив к нему длинную лестницу, пока прямоходящие серые зайцы с непропорционально большими мордами по отношению к остальному телу в деловых костюмах с важным видом рассматривали груз в кузове припаркованного грузовика сороковых годов двадцатого века.

Казалось, размеренная городская жизнь, пусть и за колючей проволокой охраняемого солдатами периметра, шла своим чередом, однако Фрэнк за долгие годы пребывания в Париже так и не смог свыкнуться с тем, что соседство с волшебными существами из сказок и полузабытых легенд стало обыденностью.

– Волшебство. Детский восторг, – подумал мужчина, увидев, как один из зайцев закурил сигарету, огонек на конце которой отразился ярким пятном в бездонных черных глазах животного, довольно жуткая картина, даже если приходиться видеть ее изо дня в день. – Все вдребезги разбилось о суровую реальность.

По какой-то странной причине иностранцы быстро пристрастились к всевозможным соблазнам и суррогатным удовольствиям, словно скверна притягивалась к ним сильнее. В темных подвалах и катакомбах Парижа можно было без труда отыскать опустившихся на самое дно пришлых, вынужденных заниматься воровством ради препаратов из рук таких же иностранцев. Претворенная в реальности сказка оказалась не такой чудесной и лишенной черт торжествующего зла.

Фрэнк в очередном грязном переулке отыскал одноэтажное каменное строение с потускневшей от времени вывеской: «Хартман и компания». Его всегда забавляло, что эта «компания» состояла лишь из него одного, поскольку Фрэнк работал вместе, вернее, работал на Эрика, его старого приятеля еще со времен прежней жизни, если не считать редких обращений к электрику из соседнего магазина, где торговали люстрами, когда поломка оказывалась слишком сложной.

Пальто и шляпа повисли на гвозде сразу у входных дверей. Фрэнк надел на себя грязный халат и, с удивлением обнаружив, что длинные лампы на потолке были уже кем-то включены, оглядел остальное помещение. Все казалось неизменным: помимо нескольких стальных ящиков с инструментами и пары громоздких приборов в центре с важным видом, величественно и молчаливо красовался роскошный желтый кабриолет времен ревущих двадцатых. Даже со вскрытым кузовом и снятыми хромированными деталями автомобиль в грязном гараже крошечной мастерской на самом краю города смотрелся несколько неестественно, будто бы он был угнан и обречен оказаться проданным по запчастям на ближайшем автомобильном рынке.

Угрюмый герой в длинном халате неспешно приблизился к кабриолету, цепи ручного крана у потолка со вчерашнего вечера были собраны, а стальные ворота – закрыты на деревянный засов, хотя даже так внутри мастерской все еще было довольно холодно.

– Сегодня ты не весел, неужели этим утром тебя обделили розовым сахаром? – внезапно раздался голос Эрика, он незаметно для героя выкатился из-под днища кабриолета и, сняв одну из замасленных перчаток, следом помахал напарнику.

– Нет, просто я был огорчен, с порога узнав, что ты пришел в мастерскую раньше меня, – несерьезно пожаловался Фрэнк, худощавый Хартман встал с деревянной доски и выпрямился в полный рост, словно непредумышленно поравнявшись с коллегой. Масляные пятна на рабочем халате Эрика заблестели в свету электрических ламп, но даже так в его лице проглядывались умеренно аристократические ноты: вздернутый нос, большие глаза, густые брови и пышные рыжеватые волосы.

– Спешу заверить, ты не пропустил ничего важного. Я только заменил поврежденный участок топливной магистрали, – тяжело выдохнув, сообщил Фрэнку Хартман. – Что там со свечами в двигателе?

– Вчера задержался допоздна, но закончил. Думаю, уже можем поставить, проверить и вывезти на дорогу, где все будет видно предельно ясно, – предложил рассудительный герой, после чего оба мужчины в грязных халатах посмотрели на громоздкий двигатель, тот стоял на деревянных брусках в паре метров от машины.

Напарники работали над ремонтом кабриолета уже целую неделю, трепетно пересобирая каждый механизм, чтобы не разочаровать важного клиента и не остаться без средств к существованию. Фрэнк за это время успел неоднократно перебрать двигатель, заменив почти все на новые детали, благо заказчик, двухметровый прямоходящий волк с огромной челюстью и нюхом на прибыльные дела, был готов раскошелиться.

– Большой Больцман точно не останется недовольным нашей работой, – прокомментировал Эрик, с трепетом рассматривая сверкающие цилиндры и поршни, замененные и предусмотрительно вычищенные Фрэнком накануне, это, несомненно, радовало Хартмана, для которого словно и не существовало больше другой радости.

– И, наверняка, не станет пробовать нас на вкус, – отшучивался герой, с опаской вспоминая острые клыки звероподобного заказчика, также Фрэнк не хотел признавать, что ему будет по-настоящему жаль расставаться с кабриолетом, словно он уже успел к нему привязаться. Это было легко объяснимо, ведь в предыдущие месяцы мастерская занималась только избирательным ремонтом разнообразного колесного хлама.

После непродолжительной паузы Фрэнк, точно обратившись к самому себе, сказал:

– Удивлен, что ты не дал ей имя.

– Правда: но ведь мы не в кинофильме или глупом романе. Получить роскошный кабриолет после десятка развалин на колесах – хороший знак, а нас заказ особенный, сравни работы живописца, – неясно ответил Хартман, потирая руки тряпкой.

Фрэнк осторожно потянул кран в сторону центра помещения, тот заскрипел, тяжело проползая по рельсам на потолке, а внимательный Эрик без труда стащил с него цепи и осторожно бросил на пол между двигателем. Сработавшиеся за годы напарники понимали друг друга без слов и, умело присоединив кран к громоздкому механизму, подняли его у себя над головами в паре метров от сверкающего чистым глянцем кабриолета.

– Надеюсь, ты понимаешь, что всего одна ошибка будет стоить нам мастерской, – сообщил Хартман, осторожно придерживая повисший в полуметре над полом двигатель, пока напарник неспешно тянул кран вперед, чувствуя, как на его рассеянном внимании сказывается бокал розового сахара, выпитый в «Вавилоне» получасом раннее.

В этом деянии не было ничего постыдного, поскольку после краха старого мира удрученные положением горожане с удивлением обнаружили, что легкое опьянение ничуть не мешает работе, быть может, именно поэтому спиртовая промышленность в ее новом виде оправилась от катаклизма одной из первых, обеспечив все оставшееся в пределах периметра население стабильными поставками. Как часто любили говорить горожане: «Третий признак конца света сразу после предречения на фасаде собора парижской богоматери и последующей гибели миллиардов людей в поступи белого тумана – повсеместный алкоголизм вместе с возросшим интересом к хорошей музыке».

– Мы бы никогда не смогли перенести его без помощи крана. Считай, у нас не было выбора, – удовлетворенно высказался Фрэнк, после того как парой легкий рывков расположил громоздкий двигатель прямо над пустующим корпусом, длинный капот был снят предварительно.

Еще пара рывков и механизм оказался внутри, точно встав на свое место, корпус кабриолета прогнулся к холодному полу, а резиновые шины передних колес заметно вздулись. Следом Фрэнк без дополнительных указаний отыскал в ящике гаечный ключ стандартного размера и передал его напарнику, чтобы тот, в очередной раз ловко нырнув под днище машины, всего за пару минут мастерски соединил коммуникации.

Героям оставалось только залить масла и не самое дешевое горючее, прежде чем, наконец, можно будет завести роскошный кабриолет.

– Обычно мы ограничивались пробным запуском внутри гаража, надеясь, что машины вообще смогут завестись и не развалиться, – не без иронии заметил Фрэнк, по рельсам на потолке отгоняя громоздкий кран с длинными цепями в сторону.

Хромирование детали корпуса сияли в свете электрических ламп, точно как изумительная ткань твердых кресел роскошного салона. Кабриолет постепенно приобретал правильные очертания, и оставшаяся часть работ была завершена всего за полчаса.

– Без ключей ее будет не так просто сдвинуть с места, – произнес довольный Хартман, звонко зазвенев ключами зажигания после того, как возвратился из собственной комнатушки, в которой от предыдущего владельца конторы помимо радио остался старый письменный стол и железный сейф. Эрик использовал его для хранения бутылок с коньяком, отшучиваясь, что объема сейфа будет с лихвой хватать для банка средней руки, не говоря о крошечной мастерской. И он нисколько не обманывал своего старого приятеля еще по довоенным временам.

Поймав ключ из рук развеселенного успехом коллеги, Фрэнк с нетерпением провернул его в гнезде под изящной деревянной панелью с выпуклым спидометром, в следующую секунду обновленный двигатель под глянцем длинного капота взревел, а напарники услышали чистый стук пришедших в движение цилиндров.

Несколько самодовольный Хартман, предварительно еще раз убедившись, что из-под днища кабриолета не капает топливо вперемешку с маслами, сказал:

– Признаюсь, весь оставшийся день я готов прыгать от счастья.

– Тормозная система работает исправно, а остальное, как принято говорить в других автомастерских этого города, – второстепенно, – рассказал герой, украдкой нажав на педаль, что отдавала усилием в ногу.

В скором времени к молчаливому ликованию коллег деревянный засов с ворот был снят, приоткрыв глазам напарников серость свинцового неба, по помещению мастерской загуляли холодные ветры. Однако внимание задумчивого Фрэнка в очередной раз привлекли лепестки увядающих цветов в окне двухэтажного дома с бедным фасадом на противоположной стороне переулка. Подъезд выходил на параллельную улицу.

Герой сам не знал, по какой причине он, порой оставаясь в мастерской до глубокой ночи, всматривался в окно на втором этаже: прекрасные цветы впервые появились на подоконнике в последние дни августа, когда утопающий в колючей проволоке Париж на короткий срок преображался, наполняясь светом потускневшего солнца. Извечная мгла оставляла горожанам лишь пару светлых дней в году…

– Скрипка. Изящная мелодия, которую мне удавалось услышать только поздним вечером, когда я оставался совершенно один. Приглушенный, скорее даже плачущий звук доносился до мастерской именно из этого окна, что было приоткрыто лишь в короткие промежутки летнего зноя, когда город задыхался от пыли и копоти, исходящей из труб множества мануфактур, – пронеслось в мыслях зачерствевшего Фрэнка, словно его сердце с первой встречи стало оттаивать. – Должно быть, Хартман никогда не слышал ее здесь, хотя я ведь даже не знаю, кто скрывается за этой чудной мелодией.

Безумный порыв героя совершенно внезапно оказался остановлен тенью, возникшей на брусчатке перед ним словно из ниоткуда. Одинокую фигуру Фрэнка в момент объял яркий свет.

Герою в длинном грязном халате на мгновенье показалось, что он словно был сражен короткой автоматной очередью, словно секундой ранее он был расстрелян: беззаботный Эрик лишь решил проверить работу фар, прежде чем заглушить двигатель кабриолета. Фрэнк обернулся. Он не был ослеплен, а лишь мысленно еще раз запечатлел яркую вспышку зажегшихся в один миг огней, навивающих полузабытые образы. Свет мощных прожекторов, что прорезали ночной полумрак у передней линии окопов.

– Старина, что-то стряслось? Помоги мне вытолкать машину из гаража, или мы никогда не сможем прокатиться на этой красотке по городу, – обратился к напарнику Хартман с темноватой бутылкой с коньяком в руках, вырвав героя из пелены воспоминаний, настигших его в самый неподходящий момент.

– Конечно, – не без усилия ответил Фрэнк. – Просто о чем-то задумался.

Элегантные фары над скругленными крыльями автомобиля уже потухли, а из-под длинного капота не вырывалось ни звука.

Напарники освободились от грязных халатов и уже в своих привычных одеждах осторожно выкатили кабриолет из мастерской. Эрик закрыл ворота гаража изнутри на засов и вышел через двери, его излюбленный напиток – мутный коньяк с привкусом топленой горечи, что так не нравился Фрэнку, уже лежал в бардачке.

– Не подумай, что я забыл про твои слова, отпущенные в адрес коньяка из довоенных запасов, – произнес вдруг рыжеволосый Хартман и вытащил из кармана своего светлого пальто бутылку с розовым сахаром, этикетка уже успела отклеиться.

Фрэнк, на чьем лице уже расплылась благодарная улыбка, сидя на месте водителя, еще раз своим взглядом отыскал окно на втором этаже дома напротив, после чего заверил напарника:

– Предпочитаю эльфийский суррогат малоприятному напитку, разбавленному на всех этапах перевозки внутрь периметра.

Пассажир вновь оставил комментарий героя без внимания, вместо чего приложился к коньяку.

– Всего на несколько часов прикоснуться к роскоши, – не без сожаления признался Хартман, обычно он не любил говорить о прошлом, словно боялся взглянуть на себя настоящего. – Кажется, я уже начал забывать прежнюю жизнь, тогда мы ведь были соседями.

Фрэнк, выкрутив белоснежный руль вправо и тяжело выдохнув, ответил:

– Так уж устроена человеческая память: раньше я тосковал по тем счастливым денькам, когда еще на мир не снизошел белый туман, теперь привык к нынешней жизни, а прошлой будто и не было вовсе, или она случилась не со мной.

Кабриолет неспешно выкатился из переулка к узкой улочке, водителю казалось, словно он в этот миг всецело ощущал машину, каждую ее деталь изнутри, чувствовал каждый оборот двигателя, точно продолжение собственного тела.

– Ведь тогда мы бы могли позволить себе купить подобные вещицы, – заметил тоскливый Эрик, затертая шляпа смешно лежала на длинных локонах его рыжих волос, будто бы за прошедшие с конца света двенадцать лет он ничуть не изменился.

Хартман был намного младше Фрэнка, хотя сейчас это было почти незаметным: война и повсеместная нищета старила людей. В прошлой жизни двадцатидвухлетний Эрик, будучи студентом именитого университета, в котором преподавал Фрэнк, проживал в соседнем с ним доме. В следующий раз они встретились в Париже, окруженным периметром и колючей проволокой, повзрослевший Хартман пригласил соотечественника на работу в купленную в кредит мастерскую с условием делить все поровну.

Приятный ветерок тормошил волосы пассажиров.

– Знаешь, старина, – последовательно проговорил безропотно придавшийся воспоминаниям Фрэнк, обогнув медлительное такси. – Как бы я не старался, я никак не могу вспомнить тебя студентом.

– Как интересно, – почти удивился Эрик, наполовину опустошив бутылку с мутной смесью. – Профессор Фаренгейт в любое время в блестящих туфлях и отглаженной белой рубашке с галстуком цвета граненого сапфира.

Вспомнивший в мельчайших подробностях обстоятельства прежней жизни пассажир со всем вниманием принялся через боковое зеркало рассматривать удаляющийся силуэт Эйфелевой башни, претенциозно утопающей в непроницаемом тумане. Желтый кабриолет выкатился за пределы 17 квартала прямо на широкий проспект, пропуская колонну броневиков с крестами периметральной гвардии, на стальных крышах которых виднелись грозные пулеметные гнезда со стрелками в белоснежных плащах и противогазах с красными линзами.

– Под граненым сапфиром ты, верно, подразумевал синий цвет? – далеко не сразу усмехнулся Фрэнк, вспомнив коллекцию галстуков одинаковых цветов, подаренных Эмилией через несколько месяцев после знакомства. Внимательный Фаренгейт также вспомнил, как перед их свадьбой пообещал надевать один из них на работу каждый день.

Приятели замолчали, думая каждый о своем. Пустой взгляд Хартмана был устремлен к заросшей высоким кустарником железной дороге, что шла параллельно проспекту, поднимаясь проржавевшим полотном одноколейного моста. Поезда уже давно не ходили по этому пути и были брошены неподалеку, словно став памятником ушедшей навсегда эпохи, где люди могли оставаться близки даже на расстоянии многих тысяч километров, ведь преодолеть их тогда не составляло никаких затруднений.

В развалинах железнодорожной станции теперь гнездились птицы. Помимо привычных ворон, сопровождающих яркий кабриолет своими жадными взглядами, здесь встречались какие-то причудливые розовые пернатые с вздернутыми клювами, издали напоминающие фламинго. Должно быть, они пришли в Париж из иного мира, а периметральная гвардия посчитала их соседство с горожанами безопасным.

– Довольно редко удается встретить что-то яркое среди серости этих грязных улиц, быть может, именно поэтому руководство не приказало огнеметчикам сжечь гнезда этих псевдофламинго? – подумал вдруг Фрэнк Фаренгейт, потеряв из виду колонну бронемашин.

Минутой позже водитель, к собственному удивлению, обнаружил, что кабриолет клонило вправо, вынуждая его прикладывать некоторые усилия, чтобы продолжить движение в прямом направлении.

– Нужно проверить давление в шинах, – доложил полный уверенности Фрэнк.

Эрик хотел ответить молчанием, поскольку в такие моменты старался не мешать напарнику, чутью и опыту которого он всецело доверял, ведь без него ему бы пришлось нанимать несколько человек.

– Большой Больцман предупреждал, что машину клонит вправо. Это уже не наши заботы. Попробуй поддать газу, – напомнил Фрэнку Хартман и, развалившись в кресле, любезно протянул ему розовый сахар. Водитель не стал отказываться от излюбленного напитка даже за рулем.

– Никогда бы раньше не подумал, что однажды мне придется работать в парижской мастерской вместе со своим старым соседом, занимаясь ремонтом машин, – в очередной раз признался вслух Фрэнк и сделал несколько глотков эльфийского напитка, словно сейчас он находился у барной стойки Олафа в «Вавилоне». – Жизнь, как люди, переменчива.

Эрик снял шляпу, от чего локоны его рыжих волос грациозно взвились, и предельно серьезно отшутился:

– В это ты, конечно, прав: теперь и не знаешь точно, что будет завтра, и не принесет ли оно тебе смерти. Остается только пить, немного работать, чтобы чем-то оплачивать выпивку и надеяться на лучшее, словно мы живем даже не одним днем, а одним мгновеньем…

– Мгновеньем, запечатленным в бокале розового сахара или, в твоем случае – коньяка, пусть даже после войны его совсем разучились делать.

Оба героя понимали, насколько слова Хартмана были близки к истине, видя, как обитатели последнего города доживали свои дни в праздном веселье. Казалось, злополучное пророчество на фасаде собора парижской богоматери уже и не выглядело столь устрашающе, точно бы разгневанный непослушанием бог решила изжить всех людей, а лишь служило напоминанием об уже произошедшем конце света.

Эрик с пьяным упоением вслушивался в рев мотора под капотом и, обессиленно усмехнувшись, задался вслух вопросом:

– Разве так мы представляли себе конец?

– Странно замечать, что столь категоричное слово вошло в оборот, будто бы все стали так просто относиться к смерти, – заметил Фрэнк.

Внимательный и одновременно с этим легкомысленный Фаренгейт объезжал многочисленные ямы на дороге, за состоянием которых уже никто и не следил, точно как и за ветшающим водопроводом и канализацией. Все, что рано или поздно приходило в негодность, зачастую было просто нечем заменить, в этом и заключалась суть краха цивилизации: поезда, самолеты, корабли ржавели без дела, спутники бессмысленно болтались на орбите, а столичные вокзалы использовались в качестве складов и автомобильных рынков.

– Получается, все мы стали товарищами по несчастью, обреченными застать конец в этом городе за километрами колючей проволоки. Как глупо, но одновременно с этим поучительно, не находишь? – выговорился Хартман, заметив, как напарник уже опустошил всю бутылку, но запросто продолжал вести кабриолет по проспекту, где тут и там слышалась музыка, в основном – джаз.

Казалось, словно все горожане сговорились вновь пережить эпоху ревущих двадцатых, хотя большинство из них могли видеть эти времена только в старых кинофильмах или на страницах романов. Фаренгейт допускал, что, вполне возможно, это случилось само собой.

– Мой друг, для моего бывшего ученика ты слишком пьян, – заметил Фрэнк, в очередной раз лихо выкрутив руль, из-за чего кабриолет выскочил на соседнюю полосу, обогнув грузовик, в открытом кузове которого стоял громоздкий рояль.

– Ничуть не меньше вашего, профессор Фаренгейт, – произнес рыжеволосый Хартман, чье лицо растеклось в довольной ухмылке.

Трубы мануфактур в зеркале заднего вида пропали из виду, равно как и силуэт Эйфелевой башни, окончательно утонувшей в серости свинцового неба. Набегающий ветер бодрил или скорее даже отрезвлял героев. Мимо кабриолета проносились немногочисленные машины разных времен. Витрины магазинов, фешенебельные отели, шумные рестораны, парижские домики с аккуратными фасадами и крошечными балкончиками остались далеко позади. Коллеги приближались к границам города. Вот уже и насквозь проржавевший мост железнодорожного полотна резко оборвался, лишь на самом краю пути стоял искореженный одинокий вагон, который уже никогда не прибудет в пункт назначения.

Внимательный Фрэнк коснулся педали тормоза, и кабриолет плавно замедлился, подползая к возникшей словно из ниоткуда бетонной линии, что была непрерывна, образуя замкнутый контур периметра вокруг всей столицы. Безликая серость сплошного фортификационного сооружения выглядела устрашающе: опустевшие дома вблизи, всюду разбросанные мешки с песком и огневые точки. Линии высоких заборов с колючей проволокой, несравнимых с колоссальной мощью бетона городской стены, источали лучами мощных прожекторов, точно украшенные гирляндами рождественские елки.

– Не знаю, кем себя возомнили эти солдаты, но архитектор периметра явно черпал вдохновение из остатков берлинской стены, – пожаловался Хартман, он упоминал об этом всегда, когда герои приближались к воротам, вырезанным прямо в монолитном бетоне.

– Будто бы на всем свете помимо Берлинской стены более не существовало подобных сооружений.

Монструозное укрепление высотой в восьмиэтажный дом ощетинилось рядами причудливых стальных вышек спиралевидной формы, производящих удручающее впечатление на Фаренгейта, которому неоднократно доводилось слышать об этом грубом стальном частоколе. Фрэнк также не мог определить наверняка, был ли символ нового мира так похож на остовы военных радаров времен холодной войны между востоком и западом, во всяком случае, в городе о них мало кому было что-либо известно. Поговаривали, что только благодаря спиралевидным вышкам на стене периметра Парижу удалось избежать незавидной участи, постигшей весь остальной континент после встречи с белым туманом.

– Первое время, когда я оказался в Париже, подумывал податься в периметральную гвардию, ведь в те годы она почти целиком состояла из числа солдат разбитой армии, – поделился воспоминаниями водитель, со всем вниманием рассматривая сплошную бетонную линию, во многом похожую на стены средневековых крепостей, только за место каменных башен периметр обрамляли причудливые железные конструкции.

– И почему вдруг передумал? Слышал, принимают только людей и платят там тоже неплохо, – спросил заскучавший Хартман, вытащив из кармана пальто паспорт полноправного гражданина города. – Точно больше, чем в мастерской.

Фаренгейт повторил за напарником и также, но несколько боязливо вытащил паспорт на чужое имя.

Еще десять лет назад за столь желанный документ были готовы заплатить всеми оставшимися деньгами или даже рискнуть жизнью в опасном деле, лишь бы получить возможность жить внутри городских стен в мнимой безопасности. Белый туман продолжал свой кровавый поход по континенту, не различая между собой ни людей, ни пришлых, он забирал души всех, до кого ему удавалось дотянуться, оставляя после себя лишь стаи черных ворон, будто бы находил в этих особенных птицах достойных приемников этого мира. Предместья Парижа не стали исключением.

В тот год Фрэнку очень повезло: старый приятель по университету сумел достать ему спасительный документ, позволивший герою пересечь линию периметра накануне трагедии. Потерявшему все и даже свое имя Фаренгейт повезло. Снова, словно бы сама судьба насмехалась над ним, позволяя ему жить благодаря чреде случайных совпадений. Знакомство с Рене Локампфом стало одним из таких совпадений.

Кабриолет неспешно подползал к воротам, дьявольские вороны описывали круги в хмуром небе прямо над головами героев, точно издали наблюдая за ними, как за актерами в какой-то тоскливой театральной постановке, которая была не нужна ни артистами, ни зрителям.

Оставивший вопрос приятеля без внимания, водитель, наконец, вымолвил:

– Понял, что больше не желаю проводить оставленные мне годы в сапогах и шинели где-то на грязном блокпосту с винтовкой в руках, пусть и за какое-то жалованье.

– Вот так просто?

– Да, разве нужны еще какие-то причины? – бесхитростно подтвердил Фрэнк, его коллега, обладатель рыжих волос, провалился в полусон.

За неприступными стенами с восточной окраины Парижа уже давно никто не жил, даже группы мародеров и отчаянных контрабандистов старались лишний раз там не появляться, поскольку поговаривали, что на оставленных людьми улицах происходила разного рода дьявольщина, от чего боевые вертолеты периметральной гвардии ежечасно прочесывали кварталы вдоль морской преграды. Так было и сейчас.

– Напомни, мой друг, в какой момент мы решили, что пустая трасса за столичными стенами идеально подходит для испытаний наших изделий? – искренне поинтересовался Фрэнк, услышав узнаваемый гул пары приближающихся с юга вертолетов, что приободрил даже полусонного Хартмана.

Извечная мгла заставляла их идти в полусотне метров над землей, почти прижавшись к стенам периметра, позволяя героям без труда разглядеть белоснежный окрас фюзеляжей и всю мощь бортового вооружения, представленного неуправляемыми ракетами и пулеметами.

– Однажды мне доводилось видеть этих птичек в действии, это случилось в Бельгии на первую зиму после конца света, – придался воспоминаниями пассажир, хотя он прекрасно знал, что Фрэнк уже неоднократно становился слушателем этой истории. Водитель в черном пальто не стал возражать.

– Забавно ли, тогда двойка вертолетов нанесла удар по своим позициям, похоронив целую колонну резервистов на марше, а на втором заходе уничтожила штаб союзных сил, – повторился иронично Эрик.

Закончив короткий рассказ, пассажир, как и всегда, рассмеялся. Рассмеялся, словно только что он пересказал своему приятелю одну из своих умышленно глупых шуток, словно Хартман невольно пытался воспринимать пережитое безумие через добрую улыбку, пусть она и была фальшивой. Фаренгейт прекрасно это понимал, кажется, они оба это понимали, но молчали, стараясь лишний раз не сгущать красок.

Тем временем роскошный кабриолет остановился напротив грубых ворот огромной толщины, что приводились в движение электрическими валами справа и слева от рельсов, от чего всякий, покидающий пределы стен, на мгновенье представлял себя на месте первооткрывателя грандиозного и скорее полумифического лабиринта древности. Один из охранителей сооружения в белоснежном одеянии и резиновой маске противогаза с красными линзами, точно бессмертных страж царства мертвых, прошагал к машине, чтобы бегло осмотреть салон и со всем вниманием проверить документы, словно кому-либо может понадобиться вывести что-нибудь из города.

Фрэнк не знал наверняка, было ли излишнее внимание дотошного проверяющего формальностью или актом предельной исполнительности, однако минутой спустя офицер в стандартном обмундировании убедился в исправности паспортов и жестом руки приказал другим стражам выпустить машину. Тяжелые ворота перед героями со скрипом пришли в движение, медлительно приоткрыв путь за пределы столицы, туда, куда еще совсем недавно пришел белый туман…

Кабриолет оставил периметр позади и грациозно выкатился на полотно широкого моста, протянувшегося над Сеной, своим необычайно ярким окрасом словно разбавив палитру холодных полутонов вокруг. Даже Хартман оживился, точно бы до этого он неоднократно не бывал здесь, за пределами стен последнего города. Пятно желтого глянца утопало в полумраке болезненного дня, а удаляющиеся силуэты вертолетов сделались почти неразличимы, после чего окончательно скрылись из виду за очередным изгибом городской стены.

– Всякий раз, оказываясь здесь, я начинаю бояться, что солдаты не пустят нас обратно, но в тоже время словно хочу, чтобы этот беспричинный страх оправдался, – выговорил несколько воодушевленный Эрик.

Грубые железные пролеты моста замелькали перед пустыми глазами Фаренгейта, что всем сердцем, как и Хартман, словно ощутил присутствие полузабытого чувства свободы, пусть даже оно и было ложно, как мираж или наваждение перед глазами измученного жаждой и заплутавшего посреди пустыни путника. Фрэнку вдруг отчетливо показалось, будто бы это неописуемое допущение незримо присутствовало в воздухе, таилось в холодных водах Сены, в полутьме извечного марева, окутывающего Париж своими сетями, точно как паук, вьющий искусные щелоковые полотнища. На короткий миг Фрэнк с истинным наслаждением закрыл глаза, всецело отдавшись необъяснимому человеческому порыву, кабриолет не переставал ехать прямо, ведомый ослепленным водителем, лишь только неразборчивые слова пассажира заставили Фаренгейта возвратиться в границы своего тела, слившись с гнетущей реальностью в его настоящем.