# Город Победы

Салман Рушди

История об империи, созданной девятилетней девочкой, которую наделила магическим даром богиня Парвати. Завет богини – создать общество, в котором женщины не уступают в правах мужчинам. И главная героиня романа, Пампа Кампана, 250 лет делает все, что в ее силах. Но правители сменяют один другого, за победами следуют поражения, и не все задуманное удается воплотить. Дворцовые интриги, проблемы престолонаследия, подпольные движения сопротивления и многое другое влияет на развитие событий.

Salman Rushdie

Victory City


© Salman Rushdie, 2023

© А. Челнокова, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство АСТ”, 2024

Издательство CORPUS ®

* * *

> Посвящается Ханан


## Часть первая. Рождение

### 1

В последний день своей жизни, когда ей было двести сорок семь лет, незрячая поэтесса, чародейка и пророчица Пампа Кампана завершила свою гигантскую эпическую поэму о Биснаге и схоронила ее под землей в запечатанном воском глиняном сосуде в самом сердце разрушенного Царского квартала как послание в будущее. Четыре с половиной столетия спустя мы разыскали этот сосуд и впервые прочли бессмертный шедевр под названием “Джаяпараджая”, что означает “Победа и поражение”, написанный на языке санскрит, такой же длинный, как “Рамаяна”, состоящий из двадцати четырех тысяч стихов, и узнали секреты империи, которые она скрывала от истории более ста шестидесяти тысяч дней. Было известно, что от империи остались лишь руины, и наша память об ее истории также лежала в руинах, разрушенная ходом времени, изъянами памяти и фальсификациями тех, кто пришел после. Когда мы прочли книгу Пампы Кампаны, прошлое вернулось, и империя Биснага возродилась вновь такой, какой и была когда-то на самом деле, со своими женщинами-воинами, со своими горами золота, со своим душевным благородством и своими периодами духовной низости, со своей слабостью и своей силой. Впервые мы услышали историю, которая началась и закончилась сожжением и отрубленной головой. Вот эта история; нынешний автор изложил ее более простым языком, он не ученый, не поэт, он просто прядет истории, как нити, и представляет свою версию лишь на потеху и ради возможного просвещения своих сегодняшних читателей, старых и молодых, образованных и не слишком образованных, ищущих истину и охваченных блажью, северян и южан, почитателей различных богов и чтящих отсутствие Бога, широко мыслящих и узко мыслящих, мужчин и женщин и тех, кто находится за пределами гендеров и между ними, дворянских отпрысков и простолюдинов, хороших людей и негодяев, шарлатанов и чужаков, смиренных мудрецов и самовлюбленных кретинов.


История Биснаги начинается в XIV веке новой эры на юге того места, которое мы сейчас называем Индией, Бхаратой, Хиндустаном. Старый правитель, чья покатившаяся голова положила начало всему, не был выдающимся монархом, а был скорее недоправителем из тех, что всплывают между упадком одного могущественного государства и подъемом другого. Его звали Кампила, по названию крошечного княжества Кампили, Кампила Райя, гдерайя– местное произношение слова раджа, правитель. Этому второсортному райе едва хватило времени на своем третьесортном троне, чтобы воздвигнуть на берегах реки Пампы четверосортную крепость, выстроить в ней пятисортный храм и высечь на каменистой горе несколько грандиозных надписей, после чего на юг явилась армия с севера, чтобы с ним разобраться. Последовавшая за этим битва была односторонней, столь незначительной, что никто не удосужился ее как-то назвать. После того как северяне разгромили армию Кампилы Райи и убили большую часть воинов, они схватили этого недоправителя и отрубили его лишенную короны голову. Затем они набили ее соломой и послали на север на радость делийскому султану. Не было ничего примечательного ни в этой безымянной битве, ни в этой голове. В те времена сражения были обыденным событием, и мало кто заботился о том, чтобы придумывать им названия, а отрубленные головы постоянно перемещались по нашей огромной стране на радость тому или иному правителю. У султана в его северной столице имелась неплохая их коллекция.

За этой ничем не примечательной битвой, как ни странно, последовало событие из числа тех, что меняют ход истории. Рассказывают, что женщины крошечного разгромленного царства, большая часть которых только что овдовела в результате безымянной битвы, покинули четверосортную крепость и, принеся последние подношения в пятисортном храме, на маленьких лодках, удивительным образом преодолевая сопротивление воды, переправились на другую сторону реки, немного прошли на восток вдоль южного берега, после чего разожгли огромный костер, в пламени которого совершили массовое самоубийство. Мрачно, без единой жалобы, простились они друг с другом и без колебаний шагнули прямо в огонь. Не прозвучало ни единого крика, даже когда пламя охватило их плоть, а воздух наполнился смертным смрадом. Они горели в тишине, было слышно лишь потрескивание костра. Пампа Кампана смотрела, как все это происходит. Словно бы сама Вселенная велела ей: открой глаза, дыши и запоминай. Ей было девять, она стояла и смотрела полными слез глазами, изо всех сил сжимая руку своей не проронившей ни слезинки матери, как все женщины, которых она знала, зашли в огонь и встали, уселись или улеглись в самом сердце пламени, и его струи забили из их ртов и ушей – старая женщина, повидавшая все, и юная женщина, только что устроившая свою жизнь, и девочка, возненавидевшая своего отца – убитого солдата, и женщина, стыдившаяся того, что ее муж не пал на поле брани, и женщина с красивым голосом, и женщина с ужасным смехом, и женщина болезненно худая, и женщина, толстая, словно дыня. Маршем зашли они в костер, и от того, как завоняла их смерть, Пампу стало тошнить, а затем, к ее ужасу, ее родная мать Радха Кампана осторожно высвободила свою руку и, даже не простившись, медленно, но совершенно уверенно пошла вперед, чтобы разделить с мертвыми их костер.

До конца своей жизни Пампа Кампана, носившая одно имя с рекой, на берегах которой все это произошло, будет ощущать у себя в ноздрях запах горящей плоти своей матери. Погребальный костер был сложен из ароматного сандалового дерева и щедро умащен гвоздикой, чесноком, семенами зиры и палочками корицы; их добавили, словно сгоревшие женщины были острым блюдом, приготовленным на стол султанским генералам-победителям, чтобы доставить им гастрономическое удовольствие, но все душистые специи – куркума, крупные зерна кардамона, мелкие зерна кардамона – не смогли замаскировать каннибальскую остроту ни на что не похожего блюда – женщин, зажаренных живьем – и делали его собственный почти неощутимый запах еще более невыносимым. Пампа Кампана больше ни разу не притронулась к мясу и даже не могла находиться на кухне, когда его готовили. Любые мясные блюда вызывали у нее воспоминания о матери, и когда кто-то рядом поедал плоть мертвых животных, Пампе Кампане приходилось отводить глаза.

Отец Пампы умер молодым, задолго до безымянной битвы, так что ее мать была не из тех, кто овдовел в одночасье. Арджуна Кампана умер так давно, что Пампа даже не помнила его лица. Все, что она знала о нем, она знала из рассказов Радхи Кампаны, которая говорила, что это был добрый человек, любимый всеми жителями Кампили гончар, который также обучил своему искусству жену, благодаря чему после его смерти она продолжила его дело и даже превзошла его в нем. Радха, в свою очередь, поддерживала маленькие ручки Пампы на гончарном круге, сделав ее уже в детском возрасте искусным мастером в изготовлении горшков и мисок и преподав ей ценный урок, что такой вещи, как “мужская работа”, попросту не существует. Пампа Кампана верила, что ее жизнь будет состоять в том, чтобы делать красивые вещи вместе с матерью, рука об руку у гончарного круга. Но теперь с этой мечтой было покончено. Мать отпустила ее руку и оставила ее один на один с судьбой.

Довольно долго Пампа пыталась убедить себя, что ее мать, будучи человеком общительным, просто пошла туда же, куда все, ведь она всегда была женщиной, для которой дружба с другими женщинами имела первостепенное значение. Девочка сказала себе, что вздымающаяся стена пламени – всего лишь завеса, за которой женщины укрылись, чтобы посплетничать, и уже скоро они выйдут из пламени вновь, невредимые, возможно, слегка опаленные, возможно, пропитавшиеся кухонными запахами, которые, впрочем, довольно быстро улетучатся. И тогда Пампа с мамой пойдут домой.

Только после того, как последние ошметки прожаренной плоти опали с костей Радхи Кампаны и обнажился череп, девочка поняла, что ее детство прошло и с этого момента она должна вести себя как взрослая и никогда в жизни не повторить последней ошибки своей матери. Она рассмеется смерти в лицо и развернется к жизни. Она не станет приносить свое тело в жертву лишь для того, чтобы вслед за мужчинами отправиться в мир иной. Она отказывается умирать молодой и будет жить, напротив, до неприличной старости, как бы трудно это ни было. В этот самый момент на нее снизошла небесная благодать, благодаря которой изменится все, ведь в этот самый момент голос богини Пампы, старой, как само Время, зазвучал из ее девятилетнего рта.

Этот голос был необъятным, как рев гигантского водопада, подхваченный в долине множеством более слабых эхо. В нем звучала музыка, никогда прежде она не слышала подобной, а позже окрестила эту мелодиюдобротой. Естественно, она была напугана, но в то же время и спокойна. Это не было одержимостью бесами. Это богиня говорила ее голосом, это было волшебство. Радха Кампана когда-то рассказывала ей, что два божества, находящихся на самом верху пантеона, пережили первые дни своей любви в этих местах, у грозных вод бурной реки. Быть может, сама верховная богиня в эту пору смерти вернулась в то место, где когда-то родилась ее любовь. Как и реку, Пампу Кампану в честь этой богини нарекли ее именем – “Пампа” было одним из имен, которыми в этих местах называли богиню Парвати, и здесь перед ней предстал ее возлюбленный Шива, сам могущественный танцующий бог, в своем местном обличье с тремя глазами; так что все происходящее обретало смысл. С ясной отрешенностью Пампа-человек начала внимать словам Пампы-богини, исходившим из ее собственных уст. Она имела над этими словами не больше власти, чем человек из зала имеет над звучащим со сцены монологом. Так началась ее карьера пророчицы и чародейки.

Физически она не ощущала никаких перемен. Неприятные побочные эффекты отсутствовали. Ее не трясло, она не теряла сознания, не было ни приливов жара, ни холодного пота. Из ее рта не шла пена, и она не билась в эпилептическом припадке, что, как она всегда думала, должно было происходить и происходило с другими людьми в подобных случаях. Если что-то и было, так это безграничный покой, накрывший ее мягким плащом, нашептывающий ей, что этот мир по-прежнему остается хорошим местом и что все еще будет хорошо.


– Из крови и огня, – говорила богиня, – будут рождены жизнь и могущество. На этом самом месте вознесется великий город, чудо света, и власть этой империи продлится больше двух сотен лет. Ты же, – богиня обратилась к самой Пампе Кампане, одарив ее тем самым уникальным опытом беседы со сверхъестественным существом, которое обращается к тебе твоими собственными устами, – ты же будешь сражаться за то, чтобы больше никогда женщин не сжигали подобным образом и чтобы мужчины начали относиться к женщинам по-другому, ты будешь жить достаточно долго, чтобы вкусить и собственный успех, и собственное поражение, чтобы увидеть все и рассказать эту историю, несмотря на то что ты умрешь в тот же миг, как закончишь свой рассказ, и четыре с половиной сотни лет о тебе никто и не вспомнит.

Так Пампа Кампана узнала о том, что милость богов – меч исключительно обоюдоострый.

Она пошла, не разбирая дороги. Живи она в наше время, могла бы сравнить окружавший ее пейзаж с поверхностью Луны – щербатые долины, заполненные грязью впадины, груды камней, пустоты и тоскливое ощущение вакуума в местах, где когда-то кипела жизнь. Но она не представляла себе, как может выглядеть Луна. Для нее это было лишь сверкающее с небес божество. Он брела дальше и дальше, пока ей не начали являться чудеса. Она видела кобру, накрывшую от жары своим капюшоном беременную лягушку. Видела кролика, побежавшего навстречу охотившейся за ним собаке, укусившего ее за нос и прогнавшего прочь. Эти видения указывали ей на то, что что-то чудесное находится совсем близко. Вскоре после того, как начались эти видения, которые, по всей видимости, были божественными знаками, она вышла в Мандане к маленькому сооружениюматт.

Маттмог также называться питхам, но, чтобы никого не запутать, просто скажем, что это было жилище монаха. Впоследствии, когда империя разрасталась, Манданский маттсделался важным местом, он расширился во всех направлениях, достигнув берегов бурной реки, превратился в огромный комплекс с тысячами священнослужителей, служек, торговцев, ремесленников, уборщиков, погонщиков слонов, дрессировщиков обезьян, конюхов и крестьян, трудящихся на постоянно растущих принадлежащих маттурисовых полях, он стал священным местом, куда императоры приходили за советом, но в то далекое время, еще до начала начал, это было скромное пристанище – пещера, где спал отшельник, да грядка овощей, едва ли больше, – а поселившийся там отшельник в то время был еще молод, это был ученый муж двадцати пяти лет от роду, с длинными, до самого пояса, кудрями, которого все называли Видьясагар, подразумевая, что его большая голова вмещает целый видья-сагара, океан учености. Когда к его жилищу подошла девочка с гримасой голода на лице и безумием в глазах, он сразу понял, что она пережила нечто ужасное, дал ей напиться и отдал все свои скудные съестные запасы.

После этого – по крайней мере, такова излагаемая Видьясагаром версия событий – они просто стали жить вместе, спали на полу в разных углах пещеры и отлично ладили, отчасти, быть может, потому, что отшельник нес суровый обет воздержания от всего плотского, и даже когда Пампа Кампана достигла расцвета своей красоты, никогда не прикоснулся к ней даже пальцем, несмотря на то что пещера была совсем небольшой и они находились в ней вдвоем в темноте. Именно это отвечал он всю оставшуюся жизнь, когда его об этом спрашивали, а охотников порасспросить хватало, ведь мир наш исполнен цинизма и подозрений и кишит лжецами, которые думают, что все вокруг ложь. Такую историю рассказывал Видьясагар.

Пампа Кампана, когда спрашивали ее, не отвечала. Еще в раннем возрасте она научилась выкидывать из памяти многочисленные несчастья, что уготовила ей судьба. На тот момент она еще не понимала, насколько могущественна живущая в ней богиня, и не научилась управлять этой силой, а потому просто не могла защищаться, когда сомнительный отшельник-ученый пересекал разделявшую их невидимую черту и делал то, что делал. Он делал это не особенно часто, поскольку сильно уставал от своих ученых штудий, чтобы заботиться и о своей похоти, но все же достаточно часто, и всякий раз, когда он это делал, она усилием воли стирала то, что он сделал, из своей памяти. Стерла она и свою мать, которая, принеся себя в жертву, бросила дочь жертвой на алтарь желаний отшельника; довольно долго пыталась Пампа Кампана убедить себя в том, что случавшееся в пещере ей только привиделось и что матери у нее попросту никогда не было.

Это помогало ей принимать уготованную ей судьбу в молчании, однако у нее внутри вызревала грозная сила, мощь, из которой родится будущее. Со временем. Когда придет время.

За девять прожитых там лет она не произнесла ни слова, так что знавший столько разных вещей Видьясагар не знал даже, как ее зовут. Он решил, что будет звать ее Гангадеви, и она безропотно приняла это имя, и помогала ему собирать ягоды и корни для пропитания, подметать их убогое жилище и таскать из колодца воду. Ее молчание идеально устраивало его, ведь большую часть дней он проводил за медитацией, в глубоком сосредоточении постигая смысл священных текстов, которые знал на память, или пытаясь отыскать ответ на два наиважнейших вопроса: существует ли на самом деле мудрость или существует одно лишь невежество, и – как следствие – существует ли такая вещь, каквидья, истинное знание, или существуют лишь всякого рода заблуждения, а истинное знание, в честь которого он был наречен именем, принадлежит одним лишь богам. К тому же размышлял он и о мире, пытаясь решить для себя вопрос, что можно сделать, чтобы в наш жестокий век обеспечить победу ненасилия.

Такова мужская природа, думала Пампа Кампана. Мужчина философствует о целом мире, но то, как он обращается с беззащитной девушкой, спящей на полу в его пещере, то, что он делает с ней, идет вразрез с его же философией.

Несмотря на то что девушка оставалась безмолвной, превратившись в молодую женщину, она начала много писать уверенной и быстрой рукой, чем сильно смутила отшельника, считавшего ее неграмотной. Позднее, заговорив, она призналась, что и сама не знала, что умеет писать, и считает свою грамотность чудом, одним из даров, полученных ею благодаря вмешательству богини. Она писала почти каждый день и позволяла Видьясагару читать эти неразборчивые записи, так что исполненный благоговейного страха отшельник на протяжении девяти лет был первым свидетелем того, как расцветал ее поэтический гений. За эти годы она создала произведение, впоследствии составившее Вступление к “Победе и поражению”. Сюжет основной части поэмы составит история Биснаги от ее возникновения до разрушения, но всему этому тогда еще только предстояло случиться. Вступление же описывает седую древность, историю Кишкиндхи, обезьяньего царства, расцвет которого случился в этих местах очень давно, в Легендарные Времена, и живописует жизнь и подвиги Ханумана, царственной обезьяны, который, увеличившись в размерах, становился подобен горе и мог прыжком перескочить через океан. И специалисты, и обыкновенные читатели сходятся во мнении, что стихи Пампы Кампаны не уступают языку самой “Рамаяны”, а возможно, в чем-то его превосходят.

Девять лет спустя к их жилищу забрели братья Сангама – высокий седой красавец, который держался очень спокойно и так глубоко заглядывал людям в глаза, словно читал там их мысли, и его брат, маленький толстячок много его моложе, который увивался вокруг него и окружающих, словно пчела. Они были пастухами из горного городка Гути, которые возвращались с войны – в те время война становилась одним из главных промыслов, – они служили в местной княжеской армии, и поскольку в искусстве убивать они отнюдь не были профессионалами, угодили в плен воинам делийского султана, которые погнали их на север; чтобы сохранить себе жизнь, им пришлось притвориться, будто они приняли религию своих победителей, а вскоре после обращения им удалось бежать и отринуть недавно принятую веру, сбросить ее, как ненужный покров, и избежать обряда обрезания, который они должны были пройти в соответствии со своей новой верой, в которую на самом деле не верили. Будучи уроженцами этих мест, объяснили они, они были наслышаны о премудрости отшельника Видьясагара и – честно говоря – о красоте проживающей с ним безмолвной юной женщины и явились сюда в надежде на мудрый совет.

Они пришли не с пустым и руками. С собой у них были корзины с фруктами, мешок орехов и сосуд, который они наполнили молоком своей любимой коровы, а еще мешок с семенами, которому было суждено полностью перевернуть их жизнь. Они сказали, что их зовут Хукка и Букка Сангама – Хуккой звали красавца в годах, а Буккой второго, молодого – и что после спасения из северных земель они хотят начать новую жизнь. Забота о коровах стала казаться им недостаточно важным делом, и после армейской эскапады, заявляли они, их горизонты стали шире, а амбиции круче, а потому они будут благодарны за любой совет, за маленькую струйку от мощного Океана Учености, за шепоток мудрости, которым, возможно, отшельник захочет с ними поделиться, да за все что угодно, что может указать им путь.

– Мы знаем, что вы великий апологет мира, – обратился к Видьясагару Хукка Сангама, – а мы, с учетом нашего недавнего опыта, не слишком стремимся быть солдатами. Покажите же нам, какие плоды может приносить ненасилие.

К всеобщему изумлению, ответ прозвучал не от отшельника, а от его восемнадцатилетней спутницы. Она дала его будничным, спокойным голосом, сильным и низким, таким, что нельзя было и предположить, что им не пользовались девять лет. Ее голос мгновенно очаровал обоих братьев.

– Кажется, у вас есть мешок семян, – сказала она, – тогда почему бы вам не посадить их в землю и не вырастить город вместе с жителями; представьте, что люди – те же растения, весной они становятся бутонами и расцветают, чтобы завянуть осенью. Представьте, что из ваших семян будут взращены поколения, что они заставят вертеться колесо истории, дадут начало новой реальности и новой империи. Представьте, что они сделают вас царями, вас и ваших детей, и детей ваших детей.

– Звучит неплохо, – ответил молодой Букка, наименее неразговорчивый из братьев, – но как нам представить, где взять такие семена? Мы простые пастухи, но мы не настолько глупы, чтобы верить в сказки.

– Ваше имя, Сангама, – это знак, – пояснила она, –сангамозначает “слияние”; река Пампа образуется от слияния рек Тунги и Бхадры, которые возникли из пота, который льется по лицу Господа Вишну с двух сторон, а это, в свою очередь, значит, что разрозненные части, сливаясь воедино, образуют некое новое целое. Такова ваша судьба. Идите к месту, в котором женщины принесли себя в жертву, к месту, где умерла моя мать и где когда-то в древние времена Господь Рама и его брат Лакшмана объединили свои силы с могущественным Господом Хануманом из Кишкиндхи и отправились на битву с многоголовым Раваной с Ланки, который похитил супругу Рамы Ситу. Вы – двое братьев, совсем как Рама и Лакшмана. Так постройте же в этом месте свой город.

Затем заговорил отшельник.

– Пасти коров – не такое уж и плохое начало, – сообщил он, – султанат Голконда был основан пастухами овец – знаете ли, на самом деле это название и означает “пастушья гора”, – но преуспели эти пастухи потому, что гора эта оказалась полна алмазов, и теперь они алмазные правители, владельцы двадцати трех шахт, добытчики самого большого в мире количества розовых алмазов и обладатели бриллианта, прозванного “Великий стол”, который они хранят в самом глубоком подземелье своей крепости на вершине горы, которая считается самым неприступным в наших землях замком, попасть туда сложнее, чем в Мехрангарх в Джодхпуре или в Удаягири здесь неподалеку.

– К тому же ваши семена куда лучше алмазов, – заявила девушка, возвращая братьям принесенный ими с собой мешок.

– Какие семена, вот эти? – уточнил до крайности изумленный Букка. – Но ведь здесь самый обычный набор, мы принесли его вам в дар, чтобы вы выращивали овощи на грядках. Здесь окра, бобы и змеиная тыква, все в одной куче.

Пророчица покачала головой.

– Это больше не так, – пояснила она, – теперь это семена будущего. Из этих семян вырастет ваш город.

В этот момент оба брата осознали, что искренне, глубоко и навсегда полюбили эту странную прекрасную девушку, которая, совершенно ясно, была великой чародейкой или – самое малое – человеком, которого посетило божество и даровало ему невероятную силу.

– Говорят, Видьясагар называет тебя Гангадеви, – ответил Хукка, – но каково твое настоящее имя? Я очень хочу узнать его, чтобы в своей памяти называть тебя так, как того хотели твои родители.

– Идите и постройте свой город, – ответила она, – а затем возвращайтесь и снова спросите мое имя после того, как он поднимется из камня и грязи. Быть может, тогда я дам вам ответ.

### 2

После, прибыв в назначенное место и разбросав там семена – в их сердцах царило смятение, а надежда едва теплилась, – двое братьев Сангама взошли на вершину горы, усыпанную валунами и поросшую колючим кустарником, впивавшимся в их пастушью одежду, и, усевшись там на исходе дня, начали ждать и наблюдать. Не прошло и часа, и они увидели, что воздух стал переливаться, как это бывает в самые знойные часы самых знойных дней, и перед их изумленными глазами начал чудесным образом вырастать город, внушительные каменные постройки его центральной части проклевывались через гористую почву, с исполненным величия царским дворцом и первым громадным храмом. (Последний навсегда вошел в историю как Подземный Храм, поскольку возник прямо из-под поверхности земли, а также как Обезьяний Храм, поскольку с самого своего появления кишел длиннохвостыми серыми храмовыми обезьянами породы хануман лангур, беспрестанно переговаривающимися друг с другом и забирающимися на многочисленные храмовые колокола, а еще из-за гигантской скульптуры самого Господа Ханумана, которая появилась вместе с храмом, чтобы стоять у его ворот.) Все это и многое другое, возникшее в своем старомодном величии, было обращено ко дворцу и Царскому кварталу, расширявшемуся и переходившему ближе к границе в длинную торговую улицу. Глиняные, деревянные либо построенные из коровьих лепешек жилища простых людей тоже скромно появились из ниоткуда на окраинах города.


(Замечание об обезьянах. Представляется небесполезным заметить, что в истории Пампы Кампаны обезьяны будут играть важную роль. Уже эти ранние стихи содержат упоминание могущественного Господа Ханумана, который еще не раз окажется на ее страницах; его величие и отвага станут важными характеристиками самой Биснаги, реальной страны, ставшей преемницей легендарной Кишкиндхи. Впоследствии, однако, нам придется столкнуться и с другими, злобными обезьянами. Но не будем забегать вперед. Хотим лишь отметить дуалистическую, бинарную природу, которую данный мотив имеет в этом произведении.)


В те времена, в самом начале, город не был еще по-настоящему живым. Разрастающийся в тени пустынной усыпанной валунами горы, он напоминал блестящую мировую столицу, которую разом оставили все жители. Виллы богачей стояли незаселенные – изящные виллы из кирпича и дерева с каменным фундаментом и колоннами; крытые рыночные прилавки пустовали в ожидании цветочников, мясников, портных, торговцев вином и зубных врачей; в квартале красных фонарей стояли бордели, но шлюхи в них пока отсутствовали. Река бурным потоком спешила через город, и ее берега, на которых должны были трудиться прачки, женщины и мужчины, словно с нетерпением ожидали, когда какая-то активность, какое-то движение придадут смысл этому месту. В Царском квартале огромный Слоновий Дворец с одиннадцатью арками ожидал появления слонов и их плюх.

И жизнь началась, и сотни – нет, тысячи – мужчин и женщин во цвете лет появились прямо из бурой земли, они отряхнули пыль со своих одежд и заполонили овеваемые вечерним бризом улицы. Бездомные собаки и худосочные коровы начали разгуливать по городу, на деревьях появились цветы и листья, а в небе стаями носились попугаи и, конечно, вороны. По берегам реки заработали прачки, царские слоны затрубили в своих загонах, и вооруженные стражи – женщины! – стояли на часах у ворот, ведущих в Царский квартал. За пределами города был виден военный лагерь, внушительный барачный городок, в котором были расквартированы значительные силы – тысячи только что появившихся на свет людей, в бряцающих доспехах и при оружии, а также слоны, верблюды и лошади всех возможных рангов, и осадный арсенал – стенобитные орудия, катапульты и подобные приспособления.

– Вот что значит чувствовать себя богом, – дрожащим голосом поделился Букка Сангама со своим братом, – совершить акт творения, то, что под силу только богам.

– Мы должны теперь стать богами, – отозвался Хукка, – чтобы эти люди начали поклоняться нам.

Он взглянул на небо.

– Видишь, вон там, – указал он, – наш отец, Луна.

– Нет, – покачал головой Букка, – у нас такое не получится.

– Великий бог Луна, наш предок, – сочинял на ходу Хукка, – родил сына по имени Будха. Затем, через несколько поколений, у нас в роду был царь из потомков Луны легендарных времен. Пурурвас, вот как его звали. У него было два сына, Яду и Турвасу. Некоторые считают, что сыновей было пятеро, но я говорю, что и двоих уже много. А мы с тобой – сыновья сыновей Яду. А значит, мы тоже принадлежим к прославленной Лунной Династии, как Арджуна, великий воин из “Махабхараты”, и даже сам Господь Кришна.

– Нас тоже пятеро, – заметил Букка, – пять братьев Сангама, как пять сыновей Лунного Царя: Хукка, Букка, Пукка, Чукка и Дев.

– Может и так, – ответил Хукка, – но я говорю, что и двоих уже много. Наши братья – не благородных кровей. Это люди без чести. Таким нельзя доверять. Но ты прав, мы должны решить, что с ними делать.

– Давай спустимся и осмотрим дворец, – предложил Букка, – надеюсь, в нем полно слуг и поваров, а не куча пустых комнат для знати. Надеюсь, перины там мягкие, как облака, а может, там есть женская половина, и она полна готовыми женами невообразимой красоты. Пора это отпраздновать, ты согласен? Мы больше не пасем коров.

– Но коровы продолжат играть важную роль в нашей жизни, – предложил Хукка.

– Метафорически, ты имеешь в виду, – уточнил Букка, – я больше не собираюсь никого доить.

– Да, – подтвердил Хукка Сангама, – конечно, метафорически.

Какое-то время они молчали, объятые священным трепетом перед тем, что сумели произвести на свет.

– Если что-то может вот так возникнуть из ниоткуда, – проговорил наконец Букка, – наверное, в этом мире возможно все, и мы на самом деле сможем стать великими людьми, но тогда у нас должны быть великие мысли, а семян для такого у нас нет.

Хукка размышлял о другом.

– Если мы можем выращивать людей, как тапиоку, – задумчиво сказал он, – для нас будет неважно, сколько из них мы потеряем на поле боя, ведь там, откуда они взялись, к этому моменту появится еще больше, а значит, мы будем непобедимы и сможем завоевать мир. Эти тысячи – только начало. Мы вырастим сотни тысяч жителей, может, и целый миллион, а еще миллион солдат. У нас еще много семян. Мы не израсходовали и половины мешка.

Букка думал о Пампе Кампане.

– Она много говорила о мире, но, если она действительно этого хочет, зачем она отправила нас выращивать эту армию? – недоумевал он. – Она на самом деле хочет мира или хочет отомстить? За смерть матери, я имею в виду.

– Теперь это от нас зависит, – объяснял ему Хукка. – Армия – сила, которая может служить как миру, так и войне.

– И вот еще что мне интересно, – продолжал Букка, – все эти люди внизу, наши новые жители – мужчины, я хочу сказать, – как ты думаешь, у них сделано обрезание или нет?

Над этим вопросом Хукка задумался.

– И что ты хочешь сделать? – решил наконец уточнить он. – Ты что, собираешься пойти туда и велеть им развязать своилунги, стянуть пижамы и размотать саронги? По-твоему, это хорошее начало?

– По правде говоря, – отозвался Букка, – меня это не особо-то и волнует. Скорее всего, там и те, и другие, ну и что с того.

– Вот именно, – согласился Хукка, – и что с того.

– Раз тебя это не волнует, то и меня это тоже не волнует, – заверил Букка.

– Меня не волнует, – подтвердил Хукка.

– Тогда и что с того, – подытожил Букка.

Они снова погрузились в молчание, разглядывая чудо внизу, пытаясь осознать его беспредельность, его красоту и его последствия.

– Мы должны пойти туда и представиться, – через некоторое время предложил Букка, – они должны знать, кто здесь главный.

– К чему спешить, – ответил Хукка, – я думаю, мы с тобой сейчас оба немного безумны, ведь мы находимся в центре великого безумия, и нам обоим нужна минута, чтобы переварить это и вернуть себе разум. А во-вторых… – фразу он не закончил.

– Что? – поторопил его Букка.

– Что во-вторых? – Во-вторых, – медленно проговорил Хукка, – нам нужно решить, кто из нас двоих станет первым царем, а кто займет второе место.

– Ну, – в голосе Букки звучала надежда, – я умнее.

– С этим можно поспорить, – ответил Хукка, – и тем не менее, я старше.

– И я симпатичнее.

– И с этим можно поспорить. Но я повторяю: я старше.

– Да, ты старый. Зато я более динамичный. – Динамичный совсем не значит царственный, – отозвался Хукка, – а вот я старше.

– Ты так говоришь, как будто это заповедь какая, мол, старшие идут первыми, – начал протестовать Букка. – Кто вообще это сказал? Где такое написано?

Хукка потянулся к рукояти своего меча.

– Вот здесь, – заявил он.

Птица перелетела солнечный диск. Сама земля сделала глубокий вдох. Боги – если они, конечно, существуют – бросили свои дела и обратились во внимание.

Букка пошел на попятный.

– Ладно-ладно, – поднял он руки в знак поражения, – ты мой старший брат, я тебя люблю, и ты будешь первым.

– Спасибо, – ответил Хукка, – я тебя тоже люблю.

– Но, – добавил Букка, – тогда следующее решение буду принимать я.

– Идет, – согласился Хукка, ныне царь Хукка, Хукка Райя I, – ты первый выберешь себе во дворце спальни.

– И наложниц, – торговался Букка.

– Да, конечно, – Хукка Райя I нетерпеливо взмахнул рукой, – наложниц тоже.

После очередной паузы Букка попытался высказать великую мысль.

– Что есть человек? – рассуждал он. – Я хочу сказать, что делает нас теми, кто мы есть? Может, мы все семена, а наши предки – овощи, если копнуть достаточно глубоко в прошлое? Или мы выросли из рыб, может, мы рыбы, которые научились дышать воздухом? А может, коровы, которые лишились вымени и пары ног? Я почему-то нахожу, что версия с овощами самая печальная. Не хочу вдруг узнать, что мой прапрадедушка был баклажаном или горошком.

– Но наши подданные все же родились из семян, – покачал головой Хукка, – а значит, овощи – самый вероятный вариант.

– У овощей все проще, – рассуждал Букка. – У тебя есть корни, и ты знаешь, где твое место. Ты растешь с определенной целью: размножиться и быть съеденным. Но у нас нет корней, и мы не хотим быть пищей. И как нам жить тогда? Что есть человеческая жизнь? Что значит хорошая жизнь и плохая? Кто они такие, эти тысячи, которых мы только что произвели на этот свет?

– Вопрос о начале начал, – мрачно произнес Хукка, – мы должны оставить богам. Единственный вопрос, на который нам нужно знать ответ: теперь, когда мы здесь, а они, выращенные нами люди, там внизу, как нам следует жить дальше?

– Будь мы философы, – отозвался Букка, – мы бы умели отвечать на такие вопросы философски. Но мы только бедные пастухи коров, неудавшиеся солдаты, которые вдруг внезапно вознеслись над собой, а значит, нам лучше просто пойти вниз и начать, а ответы мы найдем, только попав туда и разобравшись, как оно все устроено. Армия – это вопрос, а ответ на него – что армия должна сражаться. Корова – тоже вопрос, а ответ на него – что корову нужно доить. Там внизу – город, который возник из ниоткуда, и это самый большой вопрос, с которым мы когда-либо сталкивались. Но может, ответ на него – что город нужен для того, чтобы в нем жить.

– И еще – добавил Хукка, – мы должны как-то разобраться с этим до того, как сюда явятся наши братья и пойдут на нас войной.

И все же, точно завороженные, братья так и остались стоять на горе, не двигаясь, они наблюдали, как внизу новые люди копошатся на улицах нового города, и часто недоверчиво качали головами. Они словно боялись, что стоит им ступить на эти улицы, все это окажется какой-то странной галлюцинацией, а когда станет ясно, что все это время они находились во власти иллюзии, она развеется, и им придется вернуться к своей прежней никчемной жизни. Возможно, из-за собственного ошеломления они не заметили, что люди на улицах нового города и в прилегающем к нему военном лагере тоже ведут себя странно, словно находятся не в себе, не могут осознать свое внезапное существование и тот факт, что появились здесь из ниоткуда. Многие кричали и плакали, а некоторые даже валялись по земле и махали в воздухе ногами, как будто пытаясь пробить воздух и сказать кому-то: вот он я, я здесь, заберите меня отсюда! На рынке люди швыряли друг в друга овощами и фруктами, не то забавы ради, не то давая волю своей безотчетной ярости. Было понятно, что на самом деле они просто не могут выразить, что им на самом деле нужно – пища или кров, или чтобы кто-то объяснил им, как устроен мир, и они смогли бы почувствовать себя в нем в безопасности, чтобы этот кто-то своими вкрадчивыми словами даровал им счастливую иллюзию, будто бы они поняли то, чего на самом деле понять не в состоянии. Стычки в военном лагере, где в руках у новых людей было оружие, были более опасны, случались даже ранения.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Хукка и Букка наконец стали спускаться со скалистой горы. Валуны причудливой формы, то и дело попадавшиеся им на пути, отбрасывали тени, и братьям казалось, что у этих камней человеческие лица и они внимательно разглядывают их через пустые глазницы, словно вопрошая:и что? неужто эти невпечатляющие субъекты дали жизнь целому городу?Хукка, который уже начал примерять царственные манеры – он натягивал их на себя, как проснувшийся утром в день рождения ребенок надевает оставленные родителями, пока он спал, в изножье кровати обновки, – предпочел не замечать глазеющие на них валуны, но Букка испугался, ведь эти совершенно не похожие на друзей камни могли в любой момент устроить обвал и навеки похоронить обоих братьев раньше, чем они вступят в свое блестящее будущее. Их новый город был со всех сторон окружен подобными каменистыми горами, не было их только на речных берегах, и все валуны на всех горах теперь казались гигантскими головами с недружелюбно насупленными лицами, готовыми вот-вот заговорить. Хотя они хранили молчание, Букка заметил:

– Мы окружены врагами, – пробормотал он про себя. – Если не научимся быстро защищаться, они обрушатся на нас и раскрошат на мелкие кусочки.

Вслух же он обратился к своему брату-царю с такими словами:

– Знаешь, чего у этого города сейчас нет, а оно нужно как можно скорее? Стены. Высокие толстые стены, достаточно крепкие, чтобы выдержать любую атаку.

Хукка согласно кивнул.

– Построй их, – распорядился он.

Затем они вошли в город и – только-только наступила ночь – оказались на заре времен, в эпицентре хаоса, являющегося естественной средой всех новых вселенных. К этому моменту многие их новые соплеменники уснули, сон застал их на улицах, у ворот дворца, в тени храма, везде, где только можно. В воздухе стоял едкий запах от грязной одежды сотен городских жителей. Те, кто не спал, напоминали лунатиков, пустые люди с пустыми глазами, они передвигались по улицам, точно автоматы, у прилавков с фруктами покупатели не глядели, что бросают себе в корзинки, а продавцы представления не имели, как называются фрукты, которые они продают; у прилавков с религиозной атрибутикой люди продавали и покупали стеклянные глаза, розовые и черные с белым ирисы, а также множество других безделиц, необходимых для ежедневных храмовых служений, не зная при этом, какое божество какие подношения предпочитает и почему. Стояла ночь, но даже в темноте лунатики продолжали продавать, покупать и слоняться по паутине улиц, эти остекленевшие существа выглядели даже более пугающе, чем вонючие сонливцы.

Новоиспеченный царь, Хукка, пришел в смятение от состояния своих подданных.

– Похоже, эта ведьма одарила нас царством недочеловеков, – кричал он. – У этих людей мозгов не больше, чем у коровы, вот только вымени у них нет, и молока они дать нам не смогут.

Букка, обладавший из них двоих самым развитым воображением, положил Хукке на плечо руку, желая успокоить.

– Не переживай, – увещевал он, – даже человеческим детям требуется какое-то время, чтобы вылезти из своих матерей и начать дышать воздухом. Когда они появляются на свет, то представления не имеют, что им следует делать, они просто ревут, смеются, писают, какают и ждут, что обо всем позаботятся их родители. Я думаю, все, что сейчас происходит, происходит потому, что наш город все еще рождается и все эти люди, в том числе и взрослые, пока дети, и нам остается только надеяться, что они быстро вырастут, ведь матерей, способных о них заботиться, у нас нет.

– Если ты прав, что, по-твоему, мы должны делать с этой недорожденной толпой? – поинтересовался Хукка.

– Надо ждать, – отвечал ему Букка, который не смог придумать ничего лучше. – Вот он, первый урок, который преподносит тебе твое недавно обретенное царствование: терпение. Мы должны позволить нашим новым гражданам – нашим подданным – стать настоящими, взрастить свою недавно обретенную самость. Знают ли они вообще, как их зовут? Или как появились на свете? Это проблема. Может, они быстро изменятся. Может, уже к утру станут мужчинами и женщинами, и мы сможем говорить с ними обо всем. Пока этого не произойдет, ничего нельзя сделать.

Полная луна взошла на небе, точно ангел спустился, и искупала новый мир в своем молочном свете. В эту благословленную луной ночь братья Сангама поняли, что акт творения был лишь первым в длинной череде необходимых актов и что даже мощная магия семян не сможет обеспечить их всем необходимым. Они чувствовали себя опустошенными, изможденными всем тем, что произвели на свет, а потому отправились во дворец.

Похоже, игра здесь шла по другим правилам. Подходя к ведущим в первый двор арочным воротам, они увидели команду прислужников в полном составе, застывшую перед ними, словно статуи – конюхов и стремянных, замерших рядом со своими недвижимыми лошадьми, как будто их кто-то заморозил, музыкантов на сцене, склонившихся над своими беззвучными инструментами, и бессчетное количество домашних слуг и помощников, разодетых, как того требует работа у самого царя – в украшенные кокардами тюрбаны, вышитые кафтаны, туфли с загибающимися вверх острыми носами, ожерелья и кольца. Не успели Хукка и Букка пройти сквозь ворота, как эта сцена ожила и все обратилось в шум и суматоху. Придворные ринулись к ним наперегонки, желая сопровождать, и оказались вовсе не большими детьми, как это было на городских улицах, а взрослыми мужчинами и женщинами, образованными и отлично владеющими речью, полностью готовыми к исполнению своих обязанностей. К Хукке подошел ливрейный лакей с короной на красной бархатной подушечке, и счастливый Хукка водрузил ее себе на голову; заметим, корона подошла ему идеально. Он посчитал, что забота слуг во дворце причитается ему по праву, но Букка, шедший на два шага позади него, придерживался иного мнения.

– Похоже, даже волшебные семена по-одному работают для тех, кем правят, и по-другому для тех, кто правит, – рассуждал он, – но, если те, кем правят, останутся неуправляемыми, ими будет непросто править.

Спальни оказались обустроены настолько по-царски, что вопрос о том, кому в какой спать, разрешился сам собой, без споров, были там и камергеры, готовые принести им ночные наряды и показать шкафы, ломящиеся от одежд, соответствующих их царскому статусу. Но братья слишком устали для того, чтобы побольше узнать о своем новом доме или интересоваться наложницами, и уже через несколько мгновений заснули крепким сном.

Утром все было по-другому.

– Как там сегодня город? – поинтересовался Хукка у придворного, который пришел к нему в спальню открыть шторы.

Слуга обернулся и низко поклонился ему.

– Все, как всегда, отлично, сир, – ответил он, – город процветает под началом Вашего Величества, сегодня и всегда.

Хукка и Букка оседлали лошадей и поскакали в город, чтобы своими глазами увидеть, как обстоят дела. Они с изумлением обнаружили, что столица занята своими делами, с многочисленными взрослыми, которые ведут себя как взрослые, и детьми, которые носятся повсюду, как это и полагается детям. Все выглядело так, будто эти люди живут здесь долгие годы, что они провели здесь детство, повзрослели, переженились и нарожали собственных детей, будто у них есть воспоминания и истории, будто это сообщество существует уже очень долго, будто это город, где есть любовь и смерть, слезы и смех, верность и вероломство – все, что присуще человеческой природе, все, что, соединяясь воедино, придает жизни смысл, все, что появилось на этот свет из волшебных семян. Городской шум, крики уличных торговцев, лошадиное ржанье, скрип повозок, песни и ругань разлились в воздухе. В барачном городке огромная армия, в полной боевой готовности, ожидала приказов начальства.

– Как такое возможно? – спросил брата изумленный Хукка.

– А вот и ответ, – указал ему Букка на что-то пальцем.

Там в скромной накидке отшельницы цвета шафрана, с деревянным посохом в руках к ним сквозь толпу приближалась Пампа Кампана, к которой оба брата питали нежные чувства. В ее глазах полыхал огонь, которому не суждено будет потухнуть в ближайшие двести лет.

– Мы построили город, – обратился к ней Хукка, – ты обещала, что когда мы сделаем это, то сможем спросить у тебя твое настоящее имя.

Тогда Пампа Кампана назвала им свое имя и принесла свои поздравления.

– Вы отлично справились, – отметила она, – все, что им нужно, – чтобы кто-то нашептал им в уши их мечты.

– Людям нужна мама, – сказал Букка, – теперь она у них есть, и все будет хорошо.

– Городу нужна царица, – сказал Хукка Райя I. – Пампа – отличное имя для царицы.

– Я не могу стать царицей в городе без имени, – отвечала Пампа Кампана. – Как называется ваш город?

– Я назову его Пампанагар, – заявил Хукка, – ведь это ты, а не мы, его построила.

– Это будет нескромно, – возразила Пампа Кампана, – выбери другое имя.

– Тогда Видьянагар, – заявил Хукка, – в честь великого святого отшельника. Город мудрости.

– Он тоже откажется, – сказала Пампа Кампана, – я отказываюсь за него.

– Тогда не знаю, – признался Хукка Райя I, – возможно, Виджая.

– Победа, – одобрила Пампа Кампана, – Этот город – настоящая победа, это так. Но я не думаю, что разумно так кичиться.

Вопрос о названии останется без ответа до тех пор, пока в город не прибудет чужеземец-заика.

### 3

Гость из Португалии прибыл в пасхальное воскресенье. Его тоже звали воскресеньем – Доминго Нуниш – и он был красив, как божий день, с глазами, зелеными, как трава на заре, с волосами, рыжими, как солнце на закате, и дефектом речи, который только добавлял ему очарования в глазах жителей нового города, ведь благодаря ему Доминго Нуниш смог избежать высокомерия, присущего белому человеку при общении с теми, чья кожа темнее. Он занимался торговлей лошадьми, которая на самом деле была лишь предлогом, ибо его истинной страстью были путешествия. Он повидал весь мир от альфы до омеги, от верха до низа, от отдавать до брать, от побеждать до проигрывать, и понял, что, где ни окажись, мир есть иллюзия и что это прекрасно. Он испытал наводнения и пожары, не раз был на волоске от гибели, он видел пустыни, ущелья, холмы и горы, чьи вершины достают до небес. Либо он просто так рассказывал. Его продали в рабство, но позднее выкупили, после чего он начал путешествовать и рассказывать истории о своих путешествиях всем, кто был готов его слушать; эти рассказы не были скучной канителью, они описывали не ежедневную обыденность мира, но, напротив, его чудеса, или, если быть точнее, эти рассказы убеждали в том, что человеческая жизнь не банальна, а исключительна. Прибыв сюда, он тут же понял, что этот новый город – величайшее из чудес, сокровище, которое может сравниться с египетскими пирамидами, висячими садами Вавилона или Колоссом Родосским. А потому, продав главному конюху военного городка купленную в гоанском порту партию лошадей, он тут же отправился изумленно осматривать городскую стену из золота – позднее он сделал запись об этом в своем путевом журнале, отрывки из которого Пампа Кампана приводит в своей книге. Стена вырастала из земли прямо на его глазах, с каждым часом становясь выше, гладко отесанные камни возникали из ниоткуда и безупречно ровно укладывались друг на друга, не было и намека на присутствие каменщиков или других рабочих; такое возможно, только если поблизости находится великий волшебник, создавший эту крепость мановением своей волшебной палочки.

– Чужеземец! Поди сюда!

Доминго Нуниш достаточно знал местный язык, чтобы понять, что к нему обращаются в приказном тоне, с некоторым оттенком вежливости. В тени ворот с надвратной башней, отделявших город от барачного городка, чьи башни-близнецы тянулись выше и выше прямо у него на глазах, он увидел маленького человечка, выглядывающего из складок царского паланкина.

– Ты! Чужеземец! Сюда!

Этот человек либо напыщенный фигляр, либо принц, либо то и другое, подумал Доминго Нуниш. Он решил поостеречься и с любезностью отвечать на грубость.

– К вашим у-у-услугам, сир, – проговорил он с глубоким поклоном, очень впечатлившим Наследника Престола Букку, который все еще не привык к тому, что является человеком, которому незнакомцы отвешивают глубокие поклоны.

– Это ты тот парень с лошадьми? – все так же грубо спросил его Букка. – Мне говорили, что в город приехал торговец лошадьми, который не умеет нормально говорить.

Доминго Нуниш ответил неожиданно:

– Я зарабатываю себе на жизнь ло-ло-лошадьми, – сказал он, – но скажу по секрету, я – один из тех людей, це-це-цель для которых – путешествовать по ми-ми-миру и рассказывать истории, чтобы другие люди смогли уз-уз-узнать, каков он есть.

– Не представляю, как ты можешь рассказывать истории, – заявил Букка, – если даже фразу с таким трудом выговариваешь. Но это интересно. Залезай ко мне. Мой царственный брат и я хотим послушать твои истории.

– До того как начать рассказывать, – дерзко заявил Доминго Нуниш, – я до-до-должен узнать секрет этих во-во-волшебных стен, это самое бо-бо-большое чудо, что я видел в жизни. Кто тот во-во-волшебник, что сотворил это? Я хочу по-по-пожать ему руку.

– Залезай, – велел Букка и подвинулся, чтобы чужеземец мог устроиться в паланкине. Носильщики старались не показать эмоций, которые испытывали по поводу возросшего веса паланкина.

– Я представлю тебе ей. Нашептавшей город и даровавшей семена. Это ее историю должны знать все и повсюду. Вот увидишь, она тоже рассказывает истории.


Комната была маленькой, меньше любой другой во дворце, и совершенно лишена вычурных украшений, с белеными стенами и почти без мебели, кроме грубой деревянной скамьи. Единственный луч света из небольшого высокого окна падал вниз на молодую женщину, словно поток ангельской благодати. В этой аскетической обстановке, пронзенная, точно молнией, нездешним светом, со скрещенными ногами и закрытыми глазами, с лежащими на коленях ладонями вверх руками с сомкнутыми большими и указательными пальцами, с чуть приоткрытым ртом сидела она: Пампа Кампана, погруженная в экстаз акта творения. Она безмолвствовала, но, когда Букка Сангама подвел его к ней, Доминго Нуниш почувствовал, что от нее исходит огромный поток прошептанных слов, слова вытекают из ее приоткрытых губ, текут по подбородку, шее и рукам, перетекают на пол, утекают прочь, как река от своего истока, и движутся дальше в мир. Шепот был таким тихим, что их едва можно было различить, и на какое-то время Доминго Нуниш убедил себя, что сам их придумал, пытаясь найти оккультную причину, которая объяснила бы происхождение невозможных вещей, которые он наблюдал своими глазами.

Букка Сангама прошептал ему на ухо:

– Ты их слышишь, да?

Доминго Нуниш кивнул.

– Она сидит так по двадцать часов в день, – рассказал Букка, – а потом открывает глаза, немного ест и что-нибудь выпивает. Затем снова закрывает глаза и на три часа ложится отдохнуть. А после садится и начинает снова.

– Но что она во-во-вообще де-де-делает? – поинтересовался Доминго Нуниш.

– Сам у нее спроси, – любезно разрешил Букка, – сейчас как раз тот час, на который она открывает глаза.

Пампа Кампана открыла глаза и увидела молодого мужчину, который смотрел на нее, и лицо у него светилось от восхищения; в этот момент вопрос о ее предполагаемом – предложение уже было сделано – браке с Хуккой Райей I, а также, возможно, после его смерти с Наследником Престола Буккой (в зависимости от того, кто кого переживет) стал еще сложнее. Ему не нужно было о чем-либо ее спрашивать.

– Да, – ответила она ему на вопрос, который не был задан, – я расскажу тебе все.

Наконец-то она открыла дверь в запертую комнату, где хранила воспоминания о матери и раннем детстве, их поток захлестнул ее и придал ей сил. Она рассказала Доминго Нунишу о Радхе Кампане, гончаре, научившей ее, что женщины могут так же хорошо, как мужчины, владеть гончарным искусством, так же хорошо, как мужчины, делать любое дело, и об уходе своей матери, после которого в ней образовалась пустота, которую она сейчас пытается заполнить. Она рассказала ему о костре и богине, говорившей ее устами. Рассказала о семенах, вознесших город на месте ее личного горя. Любому новому месту, в котором решат поселиться люди, нужно время, чтобы стать реальным, говорила она, на это может уйти поколение или два. Первые поселенцы приходят в него с багажом своего мира, их головы заполнены нездешними вещами, и новое место кажется им чужим, им трудно поверить в него, несмотря на то что им некуда больше идти и некем больше быть. Они мужественно живут с этим, а потом начинают забывать, передают следующему поколению лишь часть, потому что остальное забыли, а их дети забывают еще больше, в своих головах они меняют одно на другое, но они-то уже были рождены здесь, в этом их отличие, они принадлежат этому месту, они сами это место, и это место – это они, и их разрастающиеся корни дают месту необходимые питательные вещества, оно расцветает, оно цветет, оно живет, так что с того момента, когда первых поселенцев больше нет на свете, их потомки могут жить счастливо, зная, что они дали начало тому, что будет продолжаться.

Маленький Букка был потрясен ее многоречивостью.

– Она никогда так не говорила, – озадаченно сообщил он, – когда была моложе, вообще девять лет молчала. Пампа Кампана, с чего это вдруг ты так разговорилась?

– У нас гость, – объяснила она, глядя в зеленые глаза Доминго Нуниша, – и мы должны сделать все, чтобы он чувствовал себя как дома.

Все мы беремся из семян, говорила она ему. Мужчины сажают свое семя в женщин и тому подобное. Но здесь все было по-другому. Целый город, самые разные люди самых разных возрастов появились из земли в один и тот же день, такие цветы не имеют души, не знают, кто они, потому что на самом деле они ничто. Но эту правду невозможно принять. Было нужно, говорила она, сделать что-то, чтобы исправить их многообразную нереальность. Выдуманные истории стали найденным ею решением. Она сочиняла им жизни, придумывала касты, вероисповедания, сколько у них братьев и сестер, в какие игры они играли в детстве, и отправляла им эти истории по улицам города, шепотом, попадавшим в уши, которым было нужно их услышать: так она писала великую историю города, историю того, как дала ему жизнь. Некоторые истории она черпала из своих воспоминаний о сгинувшем городе Кампили – из заколотых отцов и сожженных матерей – и пыталась возродить этот город здесь, на новом месте, дать давно усопшим новую жизнь, но одних воспоминаний не хватало, ей надо было оживить слишком много жизней, и потому там, где заканчивались воспоминания, в дело вступало воображение.