Иван Шмелев
История села Мотовилово. Тетрадь 16. 1930-1932

Васька Демьянов и радио

Ваську Демьянова, давно объяла мысль, во что бы то ни стало обзавестись радиоприёмником. Позавидовав на Саньку Федотова, которому из Сормова привёз отцов двоюродный брат и установил у них в доме детекторный приёмник. Все ребятишки улицы сбегались, чтобы, надев на голову наушники с замиранием сердца слушать передачи из Москвы. Ваське, конечно, Саньке давал послушать, но ненадолго – тут же срывал с Васькиной головы наушники и слушал сам. Ниточный телефон, который с успехом, и наслаждением занималась детвора: протягивая ниточный провод с улицы куда-нибудь в огород за баню и при помощи двух, пустых коробок из-под спичек, прикреплённых к концам провода Ваську, не удовлетворял. Ему захотелось тоже обзавестись настоящим радиоприёмником и наслаждаться слушанием радиопередач начинающихся с позывных возгласов дикторов обычно Ольги Фриденсон или Телятникова: «Алло, алло! Говорит Москва, радиостанция имени Коминтерна». Кое как сколотив средства в сумме 2 руб. 50 коп. Васька, в один прекрасный день, дождавшись, когда мать, спозаранку ушла в поле на жнитьё, пыхнул в Арзамас за покупкой. На станции Серёжа, Васька украдкой от кондукторов сел на один из пустующих тормозов товарного поезда и благополучно доехал до Арзамаса. На станции Арзамас-1 при высадке с тормоза, Васька получил по затылку хорошую затрещину, промасленной рукавицей от кондуктора за самовольный проезд на тормозе. Но Ваське, этот удар, показался «как муха крылом», и не положив его в счёт, он в припрыжку побежал в город. Когда Васька, взамен денег получил в руки давно замышлённую вещь, он со всех ног ринулся в обратную дорогу пешедралом, благо он был босым. Расстояние от Арзамаса до села, в 25 километров Васька преодолел каких-то часа за три. Прибежав домой и малость отдышавшись от марафона, он сразу же принялся за установку своего сокровища – радиоприёмника. Перво-наперво, ему спонадобились две жердины на мачты для антенны – сунулся во двор, но таковых не оказалось. Он вернулся снова в избу. Васькин взор привлекли стоявшие в чулане в углу у печки ухват и кочерга. Мысль и находчивость сработали моментально. Схватив ухват и кочергу, Васька влез с ними на крышу, своей невзрачной избёнки и водрузил материн кухонных инвентарь на конёк. Между торчащими над крышей ухватом и кочергой Васька протянул антенну, один конец которой продев через щель над оконной рамой протянул в избу. Васька, залезши в подпол устроил там заземление просунув конец проволоки через щель в полу. Когда Васька, оба конца антенны от заземления воткнул в нужные гнёзда радиоприёмника и надел на голову наушники, он тут же услыхал шорох и звуки отдалённой музыки. От радости Васькино широкое лицо расплылось в улыбке и стало похоже на месяц во время его полнолуния. Покрутив за ручку регулятора, из наушников в Васькины уши явственно полилась приятная музыка. Васькиному восторгу не было конца. Остаток дня он почти не снимал с головы наушников, наслаждался музыкой и речами дикторов (Телятникова и О. Фриденсон). Почти пред самым приходом матери с поля, Васькино внимание привлекла написанная и прилепленная им же в чулане, (чтоб не забыть) вывеска, гласящая: «Кур кормить три раза в день». Он как оглашённый, спохватившись как бы не подохли, бросился кормить кур, но куры преспокойно разгуливаясь по улице, собирали утерянные зёрнышки и не думали подыхать. По пришествии матери из поля вечером, она спохватилась ухвата и кочерги обвиняя в пропаже инвентаря Ваську. Но Васька, употребив хитрость, нахально врал, и не признался в том, что похищение кухонного инвентаря – дело его изобретательных рук. Он ухват и кочергу, преднамеренно, укрепил на крыше вниз рогами, чтоб мать не догадалась. И чтоб погасить материн гнев от пропажи, Васька как-то искусно накинул наушники на её голову. Она сначала было вспыльчиво взрызнула на Ваську, но когда заслышала явственные звуки музыки, она успокоилась приутихла от удивления выставив оба указательные пальцы пред Васькой, она демонстративно проговорила в полголоса:

– Тише Васьк, я чево слышу, музыка играт! – от удовольствия она даже стала улыбаться, перестав ругаться из-за пропажи.

Довольный успехом вовсю расхохотался и Васька.

Осень. Нарождение Нади. Марфа и Семион

«Уж небо осенью дышало!» Стоял конец августа во всём предчувствовалось приближение осени. Листья на деревьях стали заметно желтеть, трава стала жухнуть, облака на небе стали мелкими, по форме напоминающие стадо пасущихся барашек, уже почти не стало тех летних пышных кучевых, сгущающихся в дождевые тучи облаков. На смену им появились пустые облака-малыши. Незаметно подошла пора картофельного рытья, самое трудное для крестьянина время. С уборкой картофеля люди справились, сравнительно за короткий срок, благо погода стояла солнечная и тёплая. До 1-го октября вся картошка была уже в подполах 30-го сентября, семья Савельевых пополнилась ещё одним человеком – народилась Надя. Санька, чтобы ободрить болезненную после родов мать сказал:

– Вот и хорошо, что народилась девочка, тебе мам помощница вырастит!

– Ну да, не плохо! А то вы почти одни парниши, а эта всё мне помощницей будет! – отозвалась мать.

Ванька с отцом в этот день, перепахивали картошку на усадьбе за сараем, отец пахал, а Ванька собирал выпаханную картошку, с корзинкой шагая за отцом.

В первых числах октября вдруг похолодало. Задождило и подул ветер «сиверко». Продолжительный, как через сито сеянный дождь, обильно возмочил землю, на дорогах появилась липкая грязь. Несмотря на прохладную погоду, колхозники в поле поднимали зябь – готовя землю к весне. Шагая за плугом, вместе с молодыми пахал и Семион Селиванов, среди пахарей моложе, он выглядел настоящей букой, одет в дырявый кафтан, на ногах лаптищи, в рванной шапке. В каждую дырку Семионова кафтана забирался ветер и зловредно холодил истощённое тело Семиона, но он бодрился и не сдавался, чувствовал себя героем. Вообще нравилось Семиону пребывание в колхозе, с первых же дней ему понравилась колхозная жизнь. То ли дело в колхозе-то, запрёг лошадь съездить, куда бригадир пошлёт, поставил свою кобылку на общественный двор, сдал её конюху и о кормёшке не думай, конюха её накормят, а мне за работу-то бригадир палочку поставит.

– Не житуха, а одна благодать! – с довольством бахвалился Семион перед свой старухой Марфой.

И вот сейчас шагая за плугом, в который впряжена его же обобществлённая кобыла, Семиона что-то вспомнилось о своей Марфе. В его памяти стали всплывать и проходить перед ним отдельные эпизоды их совместной супружеской жизни. Семиону вспомнилось и то, что Марфу в селе считали колдуньей. Ему вспомнилось, как однажды в первый год их совместной жизни, Марфа перед свадебным поездом вывалила на дороге мусор, из-за чего одна лошадь вздыбилась и изноровившись не хотела трогаться с места, за что свадебщики хотели наказать Марфу за злоумышленность.

– А чего я плохого-то сделала, только избной сор на дорогу выбросила, не подумайте с какими заворжками, а просто так, подмела избу, а сор-то на улицу, куда же его больше-то?! А вы уж наверно подумали, что я колдунья какая?! – с боязнью, как бы не поколотили оправдывалась Марфа перед подвыпившими мужиками, которые разгорячившись угрожающе махали кулаками над Марфой.

Шагая за плугом. Поправляя полы кафтана чтобы не так знобко поддувал ветер и дул в руку, Семиону вспомнилось и такой случай. Годков пять тому назад, Семион будучи уже шестидесятилетним стариком, плетя лапоть, что-то не в меру разговорился и вспомнил свою молодость признался перед свой Марфой.

– Ты знаешь баушк, ведь я в молодости-то изменял тебе, бывало, когда с извозом приходилось по незнакомым сёлам ездить.

В ответ на его признание, как бы нелестно в отместку, Марфа неосмотрительно, тоже призналась в своих грехах. Как она в молодости, будучи уже за Семионом замужем, собирая в лесу грибы, позволила себе близко встретиться со своим бывшим женихом. Это признание о любовных похождениях Марфы, не в шутку рассердило Семиона. В приливе яростной ревности он с криком обрушился на старуху:

– Ах ты старая кочерга, – и не сдержавшись, со злостью запустил в Марфу кочедыком.

Марфа, охнув, зажала окровавленную щёку, застонала, запричитала. На пол закапала старушечья, темноватая кровь… Как бы подслушивая Семионовы мысли, его кобыла вдруг остановилась, он её понукать, а она изноровившись ни с места, он ей кнута, а она лягается и не хочет производить пашню дальше. Семион похлопотав около лошади даже весь вспотел, и только потом догадался о причине её норова. Засунув руку под хомут, он обнаружил натёртость на лошадин, нащупал шишку с добрый кулак. Подвязав подкладку, чтоб хомут не тёр, Семион снова двинулся с плугом по борозде. Пронзительный ветер, ещё сильнее начал холодить его вспотевшее во время хлопот тело, и вскоре он почувствовал, что сильно промёрз. Но бросить работу до окончания дня нельзя, и он терпеливо дорабатывал до конца урочного времени. И дрожа всем старческим телом, Семиону всё же подумывалось: «как бы поскорее закончить пахоту и поехать домой, отогреть свои иззябшие кости в тепле своей избы». Но видя, что его спарщики, товарищи по пахоте преимущественно молодые колхозники, всё ещё задорно продолжают пахать Семиону в досаде, с упрёком подумалось: «Им-то что, они неугомонная молодёжь. Им любая работа в игрушку, а мне старику каково, уж видно для меня – тяни лямку пока не выроют ямку!» Приехав домой, и распрягши лошадь, сдав её конюху, Семион поспешил домой.

– Эх, Марфа, нынче что-то я озяб до самых костей меня ветром пробрало! – разуваясь из лаптей, пожаловался Семион старухе.

Он долго копошился, развязывая верёвочные узлы от холода закоченевшими руками. И забравшись на печь греться, он перемёрзшими руками перво-наперво дымно закурил. Сквозь облако зеленовато-сизого табачного дыма, едва виднелось его худое, по–стариковски дряблое и морщинистое, похожее на печёное яблоко лицо. На призыв Марфы ужинать, Семион не слез с печи, пожалуясь на немощь, охватившую его всё тело. Старик, по всей видимости, крепко простыл и тяжело заболел. В пылающем жару, Семион пролежал три дня, и на четвёртый день улучшения в его здоровье не было, от поездки в больницу он наотрез отказался. Для облегчения, накидывала ему Марфа горшки на спину и это не помогло, а наоборот вроде-как отняло последние силы. Он лежал на лавке вверх лицом, тяжко дыша и не издавал ни единого звука, едва поддавая признаки жизни. Бабы и старухи, навещавшие больного, отозвав в сторонку Марфу, предугадано, украдкой нашёптывали ей на ухо.

– Нет, он уж не жилец, вышь он уж в однулук дышит. Вот-вот изойдёт. Чего уж тут видимый конец, – пророчили Марфе старухи.

На шестые сутки своей болезни в ночи Семион скончался. Не пришлось старику пожить подольше при колхозной жизни, не пришлось ему избавиться от вечной бедности, не пришлось избавиться хотя бы от рванного кафтана и от дыроватых от износа лаптей. На третий день, как он умер, его хоронили. По улице медленно передвигалась похоронная процессия. За гробом шла сгорбленная Марфа и её, и Семионовы родственники. Издали видно, как у многих баб и старух руки сложенные крестным знаменем крестят в грудь, головы наклоняются в истовых поклонах, у некоторых из провожающих видны на глазах слёзы.

Покров. Водяная мельница и Рыбкин

Вот и снова осень. Вот и снова Покров… Как только отошла обедня и люди придя домой только что пообедали, а на улицах села уже появились первые пьяные. На улице Забегаловке, призывно заиграла гармонь, это Миша Комаров вышел из дома со своей восьмипланочной гармонью. Которая басовито заиграла в его руках. На призыв голосистой гармони вышли из домов на улицу парни-женихи, выпархивали нарядные, как маков цвет девки. Как и обычно среди первых пьяных, по улице промотался Федя Дидов. Он как шестоломный впёрся в дом к Савельевым и своим ломанием взбулгачил всю их семью.

– И когда ты головушка, только успел нахлестаться-то? Обедня только-только отошла, и мы не успели пообедать, а ты уже налычался! – упрекнул Федю Василий Ефимович, страшно не любивший Федино пьяное ломанье.

А Федя, окинув пьяным взором стол, и оценив содержание стоящей на нём выпивки и закуски, помни́л в себе:

– Тут есть поживиться, и выпивка есть и закусить есть чем. Эх, налей-ка Василий Ефимыч стакашок, у меня видимо губу разъело!

Хозяин из уважения к гостю налил два стакана самогонки, и они, взаимно звонко чокнувшись, выпили. Федя, развязно сидя на деревянном диване, принялся смачно закусывать сырой свининой, специально нарезанной для закуски. Кошка, сидевшая под столом напоминая о своём присутствии, настойчиво тёрлась о Федины ноги, просила есть, чтоб кто-нибудь бросил ей с праздничного стола кусочек мяса. Федя, учуяв кошкины хлопоты, пнул её ногой, от чего та испугалась и бросилась наутёк.

– На дворе куры ощипываются, должно быть к дождю! – возвестила бабушка Евлинья возвращаясь со двора, куда она ходила по своей надобности.

– А мы дождя и грязи не боимся – пьяному море по колено! – пьяно ухмыляясь проговорил Федя, который успел подцепить ещё полный гранённый стакан и выпить его до дна.

Сделавшись совсем «на делах», Федя размашисто ковыляясь вышел от Савельевых и шатающей походкой побрёл вдоль порядка изб. А на улицах села сплошной пьяный шум и гам, звуки гармоней и девичьи песни. С наступлением тёмного вечера уличный гам не прекратился, по улице с песней прошли девки, пьяно и развязно прогорланили парни: «Мы по улицам пройдём, не судите тётушки, дочерей мы ваших любим, спите без заботушки!» Здесь третий куплет из-за приличия пришлось в конце изменить, на само же деле он был пропет похабно, но с большой долей правды. Эта-то вульгарная песня встревожила некоторых отходящих ко сну баб, заставила тревожно и обеспокоенно перевернуться в постели.

– Отец, слышь, чего парни-то поют? – больно толкнув локтем в бок дремавшего рядом в постели Емельяна Авдотья.

– Да слышу, не глухой! – злобно огрызнулся Емельян.

– Как бы в самом деле нашей Наташеньке чего не состряпали! Они вон какие жеребцы! Прогавкали аш стёкла в окошке зазвенели! – с тревогой за дочь высказалась Авдотья.

– Да уж к ним любая девка в руки попадётся, так скоро не вырвется! Одним словом сомольцы, дьяволы! – с беспокойством высказался и Емельян.

– Вот, Наташка принесёт нам с тобой в подоле гостинец для забавы!

– Чего хорошего, а этого только и жди! – без особого возмущения отозвался Емельян, переворачиваясь в постели на другой бок.

На второй день праздника, по селу пьяных было больше, чем в первый его день. Артелями и в одиночку, с песнями и втихомолку, то там, то тут разгуливаются пьяные люди. Один, ещё молодой мужичок, натсолюлюкался до того, что не может идти на ногах. Он беспомощно ухнулся в придорожную лужу грязи и валандаясь в ней, ещё не совсем потерял самообладание пьяно бормоча разговаривал сам с собой. Видимо, чувствуя, что он ещё не дома, а, видно, ему хочется добрести до своего семейного очага, он ползком на карачках карабкаясь по луже, уговаривал сам себя: «Миша, домой! Миша, домой! Ползком, а пробирайся домой! И не оставайся на улице на погибель! Ползком, а домой!» На его столь странное «гулянье» никто не обращал внимание (каждый гуляет по-своему) только вездесущие ребятишки-подростки с интересом смотрели на это бесплатное представление. Вскоре, этот гуляка, видимо, совсем выбившись из сил прекратил своё продвижение домой, он, завязши в густоватой грязи приумолк и совсем поддавшись силе хмеля тут же и заснул. Лёгкий ветерок, игриво перебирая волосы на его голове, слегка шевелил закудрявленные пряди, а он, распластавшись в грязи не подавал никаких признаков жизни. Случайно бежавшая мимо его собака, подошедши к нему заботливо обнюхала его с головы до ног и с видом безразличия, поднявши ногу, помочилась на него, отошла прочь и побежала по своим собачьим делам вдоль улицы. С интересом наблюдавшие через окно из дома Анна Гуляева с Прасковьей Трынковой за этим спектаклем, сперва охали, да наслаждено смеялись, а потом и им надоело. Чтобы угостить гостью чем-то Анна, достав из сундука укромно спрятанный фигуристо-узорчатый с журавлями пустой графин из-под коньяка, стала показывать его своей гостье Прасковье.

– Вот этот, красивый и дорогой графин, подарила моей покойной бабушке Катерине, светлой памяти покойная графиня Аграфена Евграяфьевна, когда моя бабушка Катерина служила у графини в прислугах, на должности куфарки! – расхваливалась своей дорогой реликвией перед гостьей демонстративно вертя графином перед самым носом Прасковьи.

Прасковье графин тоже понравился, уж больно он был изящен, фигурист, радужно разукрашен, переливался всеми цветами радуги и восхищал ещё тем, что внутри его был отлит из стекла золотой петушок, всем на диво было и как он мог залезть в нутро графина через узкое горлышко.

Весь третий день праздника шёл дождь, всё равно, что небо разверзлось и на землю хлынули мощные потоки дождя, отчего земля расступилась размокла, образовалась непролазная грязь, создав дорожную хлябь. Наступил какой-то буйный, неудержимый разгул стихии.

– На улице-то дождик и несусветная грязища – ноги не вытащишь, вот если в такую-то если ехать куда доведётся, так никаких денег не надо! Не приведи, Господи, – высказался Василий Ефимович, придя домой из гостей от свата Ивана.

А дождь всё лил и лил, разжижая и так уже размягшую землю, ветер играючи гонял в лужах опавшие с деревьев листья, всюду на улице пахло листвяной прелью. Через неделю вдруг погода изменилась, небо выяснилось, землю сковал мороз, а ещё через два дня не смело посыпался снежок.

– Вон, сверху-то снежок попрашивается! – известила бабушка Евлинья, смотря в окно и наблюдая за падающими редкими снежинками. – А скоро и совсем снег повалит! – добавила она.

– А, как ты знаешь, бабк? – спросил её Васька.

– А вон гляди, на воле-то снежинки, как клочья ваты падают.

И вправду, не прошло и получасу, как на улице разразилась несусветная метель, от густого снегопада всё вокруг потемнело, в воздухе в беспорядке мельтешились миллионы крупных снежинок. И на землю поднавалило столько снегу, что земля, крыши и деревья оказались укрытыми под толстым снежным слоем. А вскоре ударил мороз, вот и зима. Так неожиданно и рано наступившая зима всех напугала. Заставшая врасплох зима, многим придала неотложных работ. У кого оказалось дров ещё мало запасено, у кого не докрыт двор, а у кого хлеба мало намолото, поспешили на мельницы. На ветряных мельницах сразу же оказалось завозно, некоторые ринулись на водяную. Общественную водяную мельницу в лесу на Сущёвке, арендуют Рыбочкины. Проявляя заботу об односельчанах, они летом и зимой в безветренное время, когда у хлеба да без хлеба предъявляют свою услугу мужикам, своим постоянным присутствием на мельнице. То дедушка Фёдор, то сам Михаил Фёдорович, дежурили на мельнице, обслуживая помольцев. Журчит и поёт свою неугомонную песенку лесной ручей, хлопотливо пробираясь меж корней вековых деревьев. Наросших древним мохом. Этот-то ручеёк и вертит заботливо мельничное колесо, своей водой наполняя ковши, которые и заставляют колесо вращаться и день и ночь. Полтора года тому назад, лесник Смирнов спалил дотла водяную мельницу, так заботливые мужики Рыбочкины, заново её построили и стали услужливо для сельчан молоть рожь переделывая её в муку. Но вот случилась беда. В ранний сильный мороз, принамёрзло на ходовом колесе много льда, что сильно тормозило во вращении колеса. Михаил, вооружившись топором и ломом пошёл обкалывать с колеса лёд. То ли поскользнулся, то ли ещё какая оплошность, только попал он всем телом в спицы колеса и его на смерть придавило. Спохватившись, люди прибежали из мельницы, но он был уже мёртв и не подавал никаких признаков жизни. Его похоронили, на мельнице стал дежурить один старик, дедушка Фёдор. А через год и с ним получилась трагедия, нашли его в мельничной избёнке изрубленного в куски. В народах говорили, что это варварское злодеяние, позволил себе допустить вторусский мужик, по прозвищу «Холодок», якобы он требовал от старика выдачи ему золотых денег, а может быть ещё из-за чего.

Собрание о колхозе. Ершов и колхоз

Наступила зима, пора подсчёта рентабельности хозяйства каждого крестьянина и свободное время для раздумывания вступить в колхоз или остаться единоличником. Власти не спали, партию и правительство не удовлетворял тот мизерный процент сельских хозяйств, преимущественно бедняцких, которые добровольно вступили в колхоз. Настало время и поднажать на середняка, применив жёсткую налоговую политику, чтобы он почувствуя бремя пошёл в колхоз. Всю зиму, наряду с постановками спектаклей, и демонстрации кинофильмов, в избе читальне проводились собрания, а тема одна, насчёт коллективизации собрания проводились с участием представителей из Арзамаса, и в президиум к ним избирались и активные люди села, особенно из молодого поколения. Старики предпочитали отсиживаться где-нибудь в заду зала, слушать, а иногда и ввернуть слово. На одном из таких собраний по самонавязчивости Алёши Крестьянинова, его избрали в президиум, и он, сидя на сцене среди районного начальства чувствовал себя на седьмом небе. Он, то и знай вертел своей подбритой головой и не сдерживая себя, вклинивал свои фигуральные словечки, иногда прерывая выступающих со словом, в прениях. Он, подобно петуху, во время разгребания ногами кучи мусора, гордо и высоко держал свою вертлявую голову, склоняясь иногда, то к представителю из Арзамаса, то к председателю Федосееву. На это собрание, Николай Ершов явился всей семьёй. Он с собой жену свою Ефросинью захватил и не велел ей оставлять дома малолетнего сынишку Гришутку. А когда Николая спросили зачем всей семьёй, он не задумываясь ответил:

– Ведь всем нам придётся в одном котле кипеть-то, так что пускай моя вся семья познает колхоз сейчас же, и слушает что бают на собрании, в счёт колхозу-то.

– Он и зыбку-то сюда велел мне захватить, да я уж от него отбоярилась! – улыбаясь во всё лицо пожаловалась на мужа Ефросинья, а вон Гришутка-то и без зыбки тово гляди заснёт, – с наивностью добавила она.

– Ну и Олешка тут! – с удивлением проговорил Николай, когда, усевшись на скамье он попристальней стал всматриваться на сцену, где за столом уже заняли места члены президиума.

– Горда свинья тем, что чесалась о начальниково крыльцо, – заметил поблизости сидящий Яков Комаров.

Собрание шло бурно. Многие выступали за колхоз, многие и против. Алёша нет, нет да и выскажется за то, чтобы мужики-односельчане, без всяких размышлений вступали в колхоз.

– Ты Олёшк, больно болтать-то горазд, и в любую дыру без мыла влезешь! – не выдержав оборвал Алёшу Николай Ершов.

А Алёша, как и не слыша, что сказал Николай, так и чешет, так и чешет своим болтливым языком. Артистически изгибаясь всем станом, то направо, то налево.

– Ты там, Николай Сергеич, вроде чего-то сказал, – закончив свою речь обратился он к Николаю.

– Я говорю, твоим-то языком только бы мёд лизать! – вот чего я сказал под весёлый смех мужиков заметил ему Николай.

Потом встав с места, чтобы все его видели, и чтобы все слышали, Николай дополнительно высказался:

– Ты Олёшк, как моя покойная ружьё-шомполка – полуцентрального боя! Когда не нужно – она стреляет, а однажды хотел я в зайца выпалить, так она в осечку!

– Это к делу не относится, я не пойму, к чему это ты привёл такой пример, – спросил его сконфуженный Алёша.

– Вот именно, этот пример, как раз к делу и он к колхозу имеет прямое отношение.

– Ты вот Алексей Фёдорович, всех агитируешь за колхоз, а почему не сагитируешь в него своего отца Фёдора Васильевича? – под общий дружеский вздох, спросил Николай Алёшу.

– Так я живу от него отдельно, он мне, как хочет, а я лично сейчас же вот здесь на собрании публично вступаю в колхоз! – горделиво заявил Алёша.

С места встал председатель колхоза Федосеев:

– Ну, здесь пререкания и в перебранку вести нам некогда, мы сюда собрались по важному делу, а не для перепалки. Одним словом, Алексей Фёдорович, поступил очень активно, что прямо публично вступает в колхоз, мы просим следовать его примеру, или же не здесь, так завтра же прийти в правление колхоза с заявлениями, кто же будет сопротивляться и агитировать против колхоза, мы на того найдём управу!

– Вот бегемот! – нечаянно и в полголоса вырвалось у Николая, из-за чего в президиуме его слов не слышали, и раздражённо став во весь рост, он во всеуслышанье выкрикнул: – Отсель да брюхом! Нас нахрапом не взять. Мы, мужики, то есть себе цену знаем и за какой-то Щербатый пятиалтынный с опугой нас не купишь? – вспылил и раскипятился Николай, когда заслышал из президиума слова угроз и запугивания. – Если добром не хотите, как уговорить, чтобы мы вступили в колхоз, то силком нас не взять! – для пущей ясности добавил Николай в адрес президиума.

– Нет, нет! Зачем же силком, кто говорит, что силком? – вступил в дело представитель из Арзамаса. Колхоз дело добровольное. Сами знаете, что в единоличном хозяйстве доходы не важные, едва сводите концы с концами, урожаи низкие, земля распластована на узенькие полоски, одни межи, культурные хлеба заполоняют сорные травы, полынь и лебеда, а в колхозе вся земля общая, межей нет, лошади исправные да плюс мы вам обещаем тракторишко дать, так что сами глядите, где рассвет, а где тьма и бедность. Я считаю, есть расчёт идти в колхоз! – ярко и доходчиво произнёс свою речь представитель из Арзамаса.

– Эх мать честная! Приятные слова приятно и слушать! – весело улыбаясь проговорил Николай. – Только вот у меня к вам большая просьба встать с места, – заявил он. – Чтобы эти добрые пожелания превратились в полезные действия и ещё одно. Не плохо было бы послать делегацию в какой-нибудь старый колхоз, который уже существует так годика с два, поучиться у него и поглядеть, как там живут люди! – предложил Николай.

С его мнением президиум согласился.

– Да бишь ещё вот что, разрешите мне здесь перед мужиками рассказать, какой мне сон нынче ночью приснился.

Зал весело загудел, послышались сдержанный смех и задорный хохот.

– Ты, наверное, надолго развезёшь свой рассказ? – заметил ему Федосеев добродушно улыбаясь.

– Нет, нет, всего минуты три на это потрачу время.

– Ну, давай!

– Уж больно занятный сон мне нынче привиделся! Будто-бы я пребывая в своём хозяйстве, любовался своим домом. Не дом, а полная чаша. В избе будто бы полный достаток, уют и роскошь, всего изобилия. Во двор вышел, тоже всего полно, скотины полон двор, и она сыта и упитана, как лось. Я от радости и восторга ног под собой не чуял. Вот только жаль меня, вот Ефросинья, на самом интересном месте разбудила.

– А ты не всё рассказывай! – бойко толкнула Николая жена рукой в спину.

– Дай досказать-то! – огрызнулся на неё Николай. – Так вот значит, разбудила-то она меня, повторяю, на самом-то захватывающим дух месте, не дала мне она доглядеть, а интересно было-бы узнать, чем бы это обернулось. А корень-то этого моего сна вот в чём. Проснувшись, я поспешил выйти во двор, посмотреть, а не на самом ли это деле ни наяву ли, что у меня скотины полон двор и во всём полный достаток, тогда бы я хрен стал вступать в колхоз, а хвать у меня на дворе-то, как было хоть шаром покати, так и осталось. А раз так, то я сейчас вам со всей ответственностью заявляю – была не была! Надо в колхоз втискиваться. Пишите меня вместе, вот с бабой и с ребятишками в колхоз. Сейчас же!

Зал от неожиданности загудел, послышался закатистый смех и гоготанье.

– Вот давно бы так! – поприветствовал Ершова Федосеев со сцены, даже позволив себе похлопать в ладоши.

– Нет, а мы подождём, со стороны посмотрим, пока в колхоз не будем вступать, – высказался Яков Комаров.

– Поглядим, что весна покажет! – в поддержку Комарова, выкрикнул в зал и Василий Ефимович Савельев.

Заканчивая собрание, решили избрать делегацию для посылки в старый колхоз.

Яков и колхоз. Грабители и Барсик

На другой день, в правление колхоза, многие мотовиловцы пришли с письменными заявлениями, с просьбой о принятии их в колхоз. С таким же заявлением пришёл и Яков Забродин. С ним, решил побеседовать председатель Федосеев. Всё же интересно лично узнать психологию крестьянина-мужика, о его переживаниях о причине колебания и о том, что же послужило толчком, который заставляет вступать в колхоз, т.е. в новую, совершенно неизведанную жизнь. От самой природы скупой на слова, способный на чудачества, гораздый людей навести на смех, но сам почти никогда не улыбающийся Яков, разговорился перед Федосеевым. Рассказал о том, что больше половины своей жизни прослужил сторожем, не умолчал и о том, что любит выпивать и порой напиваться до белой горячки, когда в глазах мерещатся черти с рогами и тащат его в озеро, а зимой в прорубь суют.

– Страшно! А всё равно неймётся. На другой же день снова напьёшься! И ни только из какого-нибудь кошачьего черенка, приходится пить, а подай хоть из небесного ковшика, всё равно до дна выпьешь. Иногда после ночного дежурства, за день-то раз семь придётся до бесчувствия напороться! Живём мы вдвоём с бабой, ну что баба, баба и есть, с ней ни потолковать, ни душу перед ней открыть до корня! Вот и приходится выпивками заниматься. В молодости я имел друга собаку Барсиком его звал. Ну и вот однажды, дело-то в городе Арзамасе было, и вечерком напали на меня двое жуликов, кошелёк отобрали, а в кошельке, конечно деньжата были. А я был не один, а с Барсиком, но, как на грех он от меня вперёд на некоторое расстояние удалился. Ну, так вот, когда жулики-то на меня напали, я дело-то с кошельком нарочно затягиваю, время навожу, сопротивляюсь и не сразу его отдаю, а признаться силёнка-то у меня была, бог с детства не обидел, ну, а с двоих-то чувствую не смочь, они тоже здоровенные лбы. Ну так вот, время-то с жуликами-то оттягиваю и про себя думаю: «не может быть, что Барсик на долгое время от меня отлучился». И верно, вскорости мой Барсик вернулся, что грабители с кошельком не успели от меня отойти. Собака, видя, что тут происходит что-то неладное, упёрлась в меня и глазами меня спрашивает: «В чем тут дело-то?» Я, взволнованно говорю: «Вот, Барсик, этот человек, у меня кошелёк отобрал!» Мой Барсик без всяких раздумий и лая встав на дыбы облапив преступника, оскалив зубы предупреждающе и грозно зарычал, когтями держит за плечи, мордой упёрся прямо ему в нос, а глазами как-бы спрашивает его: «Ну, что с тобой делать? Или помиловать, или казнить?» А шутки с моим Барсиком затевать опасно, он ростом-то величенный и сила в нём, как в тигре, недаром он был Сен-готардской породы. Ну так вот, я сморю и наблюдаю, чем эта сценка кончиться, как мой Барсик распорядится над разбойниками. А кстати сказать, эта спектакля, во времени-то измерялась, не больше, как пяти минутами. Второй разбойник, видя, неприглядную ситуации, подался наутёк, а друг его, с испугу, весь помутнел, пальцы в которых он держал мой кошелёк сами собой разжались и кошелёк упал на землю. А Барсик всё равно его не отпускает, ждёт моей команды. Стоило мне сказать: «Взять!», как от грабителя полетели бы клочья. Я спрашиваю онемевшего и дрожавшего всем телом бандита: «Ну, будешь ещё когда-либо на людей нападать?!» «Не-е-ет!» – трусливо выдавил он из себя. «Отставить!» – по-военному приказал я Барсику, тот опустивши передние ноги на землю, грозно, при этом царапнул когтями по фуфайке преступника и уничтожающе огрызнувшись с презрением отвернулся от незадачливого разбойника. Грабитель, несмело мелкими шажками поплёлся туда куда убежал его друг, а я подобрав с земли кошелёк, пошёл туда, куда мне надо. Теперь Барсик следовал за мной неотступно.

Хотя, этот Яковов рассказ и не касался важности дела, но Федосеев не мешал Якову высказаться, он с интересом выслушал этот поучительное повествование, слушали Яковов рассказ и все присутствующие в конторе люди.

– Так товарищ Федосеев, нельзя ли вам моё прошение подать? – обратился Яков к Федосееву, как только закончил свой рассказ о жуликах.

– Позволь, позволь, какое прошение? – не сразу поняв смысл Якововой просьбы спросил Федосеев.

– Да вот, я со своей бабой с женой т.е. Надумали к вам в колхоз взойти, так вот я и принёс вам моё прошение, – вытаскивая из кармана клочок мятой бумаги сказал Яков. – Вот получайте прямо в свои руки и его не затеривайте.

– Ах, заявление! – с улыбкой на лице произнёс Федосеев, – так бы и сказал, заявление, а не прошение, это раньше называли прошением. Хочешь вступить в колхоз? Так ведь я понимаю? – нарочито, с некоторой официальностью констатировал Федосеев.

– Конечно так! – утвердительно отозвался Яков.

– Заявление в колхоз, мы от всех и всегда с радостью принимаем и их, к твоему сведению, Яков, как тебя по батюшке-то?

– Спиридоныч! – подсказал Яков.

– Ну вот Яков Спиридонович, мы заявление граждан не теряем, а подшиваем их в отдельную папку. Но я, как председатель должен тебя спросить – чем ты до сегодня занимался, т.е. где и кем работал?

– Работал я в потребилке сторожем, а меня оттуда сняли! – сказал Яков.

– В какой такой потребилке? – по своей неосведомительности спросил Федосеев.

– Да в кооперации! – подсказал сидевший за отдельным столом Михаил Грепа.

– Ах, в обществе потребителей! Так бы давно и сказал, – оживлённо произнёс Федосеев.

– Я так и баю! – отозвался Яков.

– Ну ладно! А за что же тебя из сторожей-то сняли? – поинтересовался Федосеев.

– Да я и сам-то не знаю, бают спал, что ли-то?!

Все присутствующие в конторе весело рассмеялись.

– А кем ты в колхозе собираешься работать-то? – поинтересовался Федосеев.

– Ну, хотя бы обратно сторожем, эта должность для меня очень знакомая, и я её люблю.

– А, обратно, спать на дежурстве не будешь?

– Нет! Я уж этим горьким опытом научен!

– Да, бишь, вот что товарищ Забродин, тут у тебя в заявлении не сказано, чего ты из своего хозяйства обобществить обещаешь, лошадь, корову, телегу, плуг, ну скажем, или ещё какой инвентарь, который нам в колхозе на первых порах, крайне необходим.

– Во-первых, я товарищ Федосеев в своём хозяйстве кроме дома, да своей бабы ничего не имею, да бишь чуть не забыл, ещё кошку имею!

Все весело снова заулыбались. А Грепа уткнувшись в какие-то деловые бумаги, задорно хохотал, плечи его лихорадочно тряслись, тряслась в его руках и бумага.

– Заявление твоё принимаем и назначаем тебя сторожем на новом скотном дворе. Завтра же выходи сторожить коров, – сказал Якову Федосеев.

Обобществление. Продажа «Серго»

За зиму в колхоз вступило чуть ли не половина мотовиловцев. Мужики группами и в одиночку, шли в правление колхоза и несли туда иногда написанные на невзрачных листочках измятой бумаги заявления с просьбой о принятии в колхоз. То и дело по улицам села везли на санях невзрачный инвентарь, предназначенный для его обобществления. Около конного двора, который для первости располагался во дворе. Ранее принадлежавшем кулаку Лабину Василию Григорьевичу сваливался этот скарб в кучу, тут же ставились сани и телеги. Почти каждый вступающий в колхоз, с думой: «авось это временно», старался сдать в колхоз не тот инвентарь, которым он обычно пользовался, а отыскать где-нибудь по амбарам и сараям старый и почти негодный, плуг или борону, сдавать в колхоз потрёпанную сбрую, а исправную придержать дома, утаить. Михаил Грепа совместно с Мишкой Ковшовым строго вели дело в деле обобществления инвентаря, они знали у кого, что есть в хозяйстве того, или иного мужика-односельчанина, который вступив в колхоз должен обобществить какой инвентарь. Они часто вступали в споры и ругань, из-за утайки того или иного инвентаря.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.