Волшебный тюльпан
Рассказы
Глеб Пудов

Дизайнер обложки Надежда Салейко

© Глеб Пудов, 2024

© Надежда Салейко, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-3290-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

В этой книге собраны рассказы, написанные на протяжении последних десяти лет. По сюжетам, темам, объёмам – иногда и художественному качеству – они очень отличаются друг от друга. Разные эпохи нашли отражение в них: и немецкое Средневековье, и итальянский Ренессанс, и современная действительность. В рассказах алхимики варят зелья, учёные изучают фолианты, горожане летают на сундуках и катаются на автобусах, музейные сотрудники делают открытия, этнографы повествуют об экспедициях, – жизнь отражена во всём её многообразии. Эти хронологические и географические отличия в рассказах неудивительны – между некоторыми лежат годы и обстоятельства.

Наряду с другими персонажами в книге одну из главных ролей играют сундуки и шкатулки. Они давно и прочно заняли место в литературе: упоминаются на страницах древнерусских летописей, в более поздних литературных произведениях, а также в западноевропейских иллюстрированных рукописях. Серьёзные учёные посвятили свои работы смыслу и роли сундука в произведениях русских писателей. Например, в статье К. В. Анисимова рассматривается символическое содержание сундуков и шкатулок в произведениях Ивана Бунина. Первые, по мнению учёного, являются «отправной точкой для запуска механизма памяти», а вторые «с большей результативностью становятся сопричастными памяти как явлению духа». Таким образом, очередное появление сундучных изделий в литературе не должно удивлять.

В заключение надо отметить, что одним из принципов, на которых построена эта книга, является правдоподобие, максимальное следование описываемым реалиям. Поэтому все имена не выдуманы, все совпадения не случайны.

Насмешка Афродиты

Когда-то давно старая бабка-повитуха, которая имела репутацию колдуньи, сказала: «Нет, ты счастливым не будешь. Не в своё время родился».

И вот теперь, через два с половиной десятка лет, он всё более и более убеждался в её правоте. Многое изменилось в жизни: он давно переехал в город N, прочитал много толстых книг, получил множество разноцветных дипломов. И даже начал с тоской осознавать, что приобрёл привычки жителя мегаполиса. Одно оставалось неизменным – правота старой колдуньи. Он уже не раз вспоминал её слова, приводил множество аргументов в доказательство их полной несостоятельности (самый веский – наличие за окном «века прогресса и технической революции»). Но, увы, – он опаздывал на автобусы, садился на свежеокрашенные скамейки, вставал в лужи, терял деньги, рвал брюки…

Главная проблема была в том, что невезение выражалось не только в этих «мелочах жизни» – ему не везло в общении с людьми. При всей доброте и даже беззащитности он казался окружающим высокомерным занудой (какой-нибудь умный психолог обязательно бы сказал, что это лишь защитная реакция). Катастрофическое одиночество выглядывало из всех углов его бесшумной квартиры. Никакой Лис не приходил и не говорил: «Пожалуйста, приручи меня…». Жизнь в большом городе N давно убедила, что таких Лисов не существует, а если они и существуют, то в границах зоопарка или психбольницы. Итак, одиночество, беспросветное одиночество веяло на него своим холодным дыханием. Он разговаривал сам с собой, посылал себе телеграммы и письма, и часто сердился, что забыл поздравить себя с очередным праздником.

И вот, проснувшись однажды весенним утром, он решил: «Баста! Если это и жизнь, то не моя. Дальше так продолжаться не может!» Вскочил с кровати, выбежал на балкон и глубоко вдохнул свежего воздуха. Чашка капучино придала его мысли легкоатлетическую скорость и тяжелоатлетическую основательность. На службу он не пойдёт – слишком знаменательное утро. Отчизна проживёт без его услуг. Сравнения и поиск логических связей вполне стандартно возвратили его к объявлениям о знакомствах, «отдыхе для взрослых» и походе в места отдыха молодых и агрессивных. Удивляясь шаблонности своего мышления, он продолжил поиск. И вот (после третьей чашки кофе) – эврика! Идея была сумасшедшая, но могла сработать. Он, кстати, был неуверенным сторонником теории о двух половинках. Если его половинка мыслит и поступает подобным образом, то это означало, что шанс был. И, вопреки всем большим городам N, довольно неплохой.

Он бросился в ювелирный магазин, купил красивое женское кольцо и почти бегом отправился в любимый парк. Там, в тени старых клёнов, была заветная скамейка, на пару с которой он когда-то знакомился с творениями немецких философов. Рядом с этой скамьей пряталась от людей потемневшая от непогоды статуя. Неизвестный скульптор выразил своё представление о греческой богине любви (оно находилось где-то между юной гетерой и учительницей математики). Статуя помещалась на высоком пьедестале. Именно на него, у прекрасных ног богини, он положил кольцо. Та, что суждена именно ему, придёт в этот парк погрустить вместе с немецкими философами, увидит кольцо и обо всём догадается. Что будет дальше, он и загадывать не смел, однако надеялся на что-то светлое и непостижимое. Через неделю он придёт сюда. Небо должно улыбнуться, он в это верил.

Долгому месяцу стала подобна неделя. Он еле дождался субботы горячих лучей.

Чашка кофе и – в парк. Уже издали он увидел кольцо. Оно предательски блестело на солнце. Погрустнев, он подошёл ближе, глядя суровой богине в глаза. Неужели слова старой колдуньи – навсегда? Он опустил взгляд. И – плеснуло солнце в глаза! Кольцо – чужое! Оно было мужским! Он схватил его, оглядел, неожиданно для себя обежал вокруг статуи. Потом, когда выскочил из парка, танцевал в лужах, целовал неизвестных людей, поздравил незнакомого абонента с приходом весны и вообще Бог знает что ещё делал. Очнулся уже дома, вечером. Надо было решать, что делать дальше. «Какая она? Стройная или не очень? Блондинка или брюнетка?» В том, что она умная и чуткая, он не сомневался – она ответила на его языке.

Стоя ночью у открытого окна, он придумал, что предпринять: назначить ей свидание, положив записку на то же самое место. Gedacht – gemacht¹. Ответ пришёл почти незамедлительно: согласие!

Дрожа от волнения, он начал готовиться. В течение недели перемерил все имеющиеся в квартире галстуки и туфли (некоторые, кажется, были чужие), привёл в бешенство продавщиц из соседнего универмага, даже посетил некий суперфирменный магазин, и, в конце концов, остановился на отцовском костюме. Такого волнения не было ни в школе, ни в техникуме, ни в университете.

И эта неделя долгому месяцу стала подобна. Он еле дождался субботы горячих лучей.

Проснулся на два часа раньше будильника, постоял на балконе. Жизнь привычно суетилась где-то внизу. Аппетита не было. Он вышел из дома на час раньше условленного времени. Погулял по старым улочкам, посидел на качелях в детском парке, подсчитал количество облаков, – и ровно в назначенный час был на месте. Колени его дрожали, цветы в руках – тоже.

Вселенная замерла в предвкушении.

Тишина давила на уши, как чугунная гиря. Шаги!.. Чьи-то шаги! Он повернул голову и увидел молодого человека, идущего по аллее парка. Незнакомец удивлённо глядел на его букет, и, казалось, недоумевал по поводу присутствия мужчины в этом месте в столь ранний час. Молодой человек нёс такие же цветы и так же заметно волновался.

Санкт-Петербург

Крылья

В одном городе жили юноша и девушка. Она – красивая стройная блондинка, он – скромный молодой человек. Их совместная жизнь длилась с переменным успехом уже несколько лет, и всё, казалось, было в ней безоблачно. Некрасивых слов почти не было. Но дело в том, что герои нашего рассказа почти и не виделись. Она витала в неоновых лучах рекламного бизнеса, он – в своих поэтических эмпиреях. Когда они встречались вечером, то разговор их неизбежно упирался в противоречие между курсом рубля и особенностями русского гекзаметра. Однако, как они оба полагали, их тянуло друг к другу, было некое физико-химическое влечение. Временами они просто сидели рядом и смотрели друг другу в глаза. Чай давно остывал, будильник трещал на всю квартиру, на Украине свергали президента, где-то опять рвались американские бомбы, – мир проходил по касательной.

Но так было не всегда. Чаще она украдкой зевала, когда он читал ей новые стихи, а он краснел от ревности, когда её привозили властные и красивые.

Однажды ему приснился сон.

Как будто у него выросли огромные крылья, как у какого-нибудь древнего бога. Потом он очутился на краю высокой горы и посмотрел вниз, на проползающие пушистые облака. Мир был у его ног. Дышалось легко и свободно. Не испытывая ни малейшего страха, он оттолкнулся от камней и полетел. Под ним расстилалась бескрайняя равнина с разбросанными кое-где разноцветными домиками и цветущими садами. В них копошились маленькие чёрные точки. «Люди как тараканы…» – подумалось ему. Так летел он некоторое время и смотрел на мир. Затем прямо перед собой увидел нечто голубое и шепчущее. Подлетев ближе, понял, что это – море, а за ним (он знал, чувствовал это!) была его земля. Та земля, о которой он мечтал с детства и которой посвятил тысячи поэтических строк. Он вдохнул полной грудью, счастливо улыбнулся и… тут его сон был прерван самым бесцеремонным образом. Какая-то злая моська тявкнула под балконом.

Так это был лишь сон!… Короткий и светлый миг заблуждения. Он ощутил себя таким несчастным, каким никогда не чувствовал до сих пор. Вся его жизнь с её поступками, глупыми и мудрыми решениями, тревожными мыслями казалась ничтожной. Он ощущал себя на краю тёмной бездны, через которую надо было перелететь, чтоб не оказаться на её дне.

Стоп! Перелететь? Но как? Надо сделать крылья! А из чего? Неважно, было бы желание. И он решил бороться. Бороться с этой действительностью: плевками на асфальте, всевластием денег, зависимостью от компьютера, пивным алкоголизмом соотечественников. Да, он сделает крылья и улетит в свою страну. С ней. Сон показался ему гораздо реальнее действительности. Ведь не может же ВСЯ жизнь быть такой, какой она представала перед его глазами!..

И он втайне от всего мира принялся за осуществление плана.

Делал крылья днём, когда её не было дома, и ночью, когда она спала – ронял отвёртку от усталости и засыпал на своём детище; скрывал свои покалеченные пальцы; оглядывался на любой шорох из её комнаты. Так продолжалось почти три месяца. И вот, наконец, крылья были готовы. Мечта приблизилась, как никогда. Он улетит в свою страну, к родным по духу людям! И всё это было прекрасно, но вдруг появилась проблема: делать ли вторые крылья для неё? Захочет ли она лететь с ним? Сможет ли она без фондовых бирж и рекламных роликов? Он долго думал над этим, и, в конце концов, сумел убедить себя, что она не сможет жить без его аквамариновых глаз.

На следующую ночь было назначено испытание крыльев. Целый день он сгорал от нетерпения, ежеминутно смотрел на часы, ждал её возвращения, придумывал слова, какие ей скажет. Но сначала – испытать. Вечер прошёл незаметно – в пустых словах и ненужных обещаниях. Наконец, она ушла спать на пару с «дежурным» поцелуем.

Он сходил за крыльями (они были спрятаны на антресолях), проверил их и вышел на балкон. Квартира находилась на пятом этаже, балкон выходил на тихую улочку. Вряд ли бы его кто-то увидел здесь и в этот час. Он надел крылья и подошёл к перилам. Оглянулся на неё, спящую. Вперёд или назад? Разум бесцеремонно гнал обратно. Но дальше ждать было нечего, жить такой жизнью не имело смысла и, расправив крылья, он решительно шагнул за перила. Прошлая жизнь осталась позади. Порыв ветра подхватил его тело и легко понёс над тротуарами.

Он летел! Это было счастье, полное и беспредельное счастье, на которое только способен человек.

И в этот миг он понял, почему разбился Икар. Самоубийство. Человек, вкусивший подобную полноту бытия, настолько вышедший за рамки привычного существования, просто не может жить по-прежнему. Повторить эти ощущения невозможно, поэтому Икар и полетел навстречу солнцу, к его раскалённым лучам. Самое справедливое и красивое самоубийство в истории человечества.

У него была цель. За городом находился большой лес, в котором росли прекрасные цветы. Он насобирает их для неё. Тогда она точно согласится лететь. Становилось прохладнее.

На обратном пути, вне себя от восторга при взгляде на букет, он решил пролететь между домами. Пусть люди полюбуются на его восхитительные крылья. Втайне он надеялся, что ещё кто-нибудь полетит в его страну. К тому же он был так счастлив, что не мог не поделиться этим чувством с другими. Он не жадный, он всех людей сделает счастливыми. Приведёт их на свою землю и скажет: «Обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всякими животными, пресмыкающимися по земле!» Так он думал, пролетая между балконами и заглядывая в яркие окна. Никто его не замечал. Он облетел почти полгорода. Зацепился в пути за рекламную растяжку, потерял два цветка на телеграфных проводах и, в конце концов, зацепил фонарь крылом.

Сопя от этих неудач, он устало опустился на свой балкон. Тихонько отворил дверь и заглянул в комнату. Всё было спокойно. Он пересёк полутёмную гостиную и подошёл к дивану. Она спала. Лицо её было бледно и спокойно. Он сходил на кухню за свечкой, зажег её, желая полюбоваться на красоту спящей. Когда наклонился над ней, горячий воск капнул на грудь девушки, отчего она немедленно проснулась и изумлённо посмотрела на него. Потом перевела взгляд на букет. Он был свеж, запах лесных цветов заполнил комнату до краёв. Ромашки склонились к её лицу, колокольчики касались восхитительных волос.

– Какое чудо… – сказала она, зевнув. – И где ж ты его взял? В «Глории»? Но там нет таких цветов. Во «Флоре»? Она уже закрыта. – Девушка болтала без умолку, а он печально смотрел ей в глаза. – И что это болтается у тебя за спиной? Крылья? Сам сделал? Я всегда знала, что ты выкинешь что-нибудь этакое. Цветы чуть-чуть подрежь и поставь в воду. Эту ромашку выбрось.

Он молчал. Потом вздохнул, поднялся с колен и вышел на балкон. Солнце розовым диском висело над крышами домов. Стояла такая невообразимая тишина, какая только и может быть перед рассветом. Он оттолкнулся от перил и полетел. В это время она выскочила на балкон и замерла в немом удивлении. Его тёмный силуэт был прекрасен на фоне восходящего солнца.

Санкт-Петербург

Отшельник

Все большие города чем-то похожи друг на друга: галдящей толпой, ярким светом, общей суматохой с её нервным скрипом тормозов. Положение обычно спасают только исторические центры, мирно доживающие свой век в окружении бетонных сооружений современной архитектуры. Старые дома испуганно прячутся в тени вековых деревьев, узкие песчаные дорожки неспешно вьются вдоль парков и заканчиваются у дверей какого-нибудь общественного учреждения. Для натур лирических такие исторические центры представляют надёжное укрытие от невыносимой действительности. Другим людям подобная местность кажется болотом с прячущимися в нём древними призраками, о которых когда-то твердила учительница истории.

Наш герой (назовём его Филиппом) относился к первому разряду людей, который бы уже не прочь перейти и во второй. Но в том ему препятствовал недостаток соответствующих природных наклонностей. Итак, он был человеком лирическим. Граждане, мало подозревающие о существовании таких людей, норовили воспользоваться его «лиричностью»: хамили в метро, обсчитывали в магазинах, панибратствовали напропалую. А что же Филипп? Молчал и головой качал.

И вот однажды «гусару» это надоело!

Но – нет: он не стал «гавкать» в ответ, подличать и обманывать. Он решил уехать. И уехать далеко-далеко, найти какую-нибудь забытую деревеньку и жить в ней этаким вольным хлебопашцем, наслаждаясь чистотой нравов односельчан. А может, и в гордом одиночестве издали глядеть на суету цивилизации.

Эта мысль согревала его утончённую душу и не менее утончённые нервы. Он заметно осмелел: позволил себе не пропустить даму в дверях, что-то «мяукнул» в ответ нахальной старушонке, демонстративно пересчитал сдачу в одном магазине. Впрочем, мир не заметил его выпадов.

Время шло. Лето приближалось, как танк: гремело залпами майских салютов, гудело моторами прогулочных катеров, отчаянно пахло бензином туристических автобусов. Филипп с нетерпением ждал июльских дождей, способных смыть грязь с его исстрадавшейся души и дать силы бороться с мировым злом. Дожди благополучно миновали, но ничего, кроме насморка, они не принесли. Это несколько охладило пыл Филиппа, но не отговорило его от спасения души в недрах отечественной провинции.

Он деятельно готовился к исходу. Купил карту России и начал изучение родных просторов. Просторы оказались огромными: можно было помёрзнуть у берегов Северного Ледовитого океана или погреться на камнях Чёрного моря. Вариантов было очень много, и в каждом были свои преимущества и недостатки. Филипп растерялся. Поэтому он однажды закрыл глаза и ткнул в карту наугад. Палец упёрся в побережье Белого моря. Это обстоятельство несколько озадачило будущего путешественника. Навыков выживания в экстремальных условиях у него не было, и наш герой имел все основания опасаться, что подвиг спасения себя как личности может не состояться ввиду безвременной кончины указанной личности. Филипп задумался. Ему всегда нравилось состояние задумчивости. Особенно если оно сопровождалось чашкой ароматного кофе и уютным креслом. Ехать или не ехать? Этот гамлетовский вопрос был вскоре решён положительно – самолюбие нашего Колумба уподобило его основателям древних северных монастырей.

Исход из цивилизации был назначен на август (комаров меньше, да и финансовый отчёт никто не отменял). Слёз прощания и грустных речей Филипп не ожидал, так как мир не замечал его никогда и уж тем более не заметит его отсутствия. Главным его другом в поездке было только одно существо, и оно было чемоданом. Жёлтым, обшарпанным и очень одиноким чемоданом.

Как он ни надеялся, но путешествие в поезде, имеющем довольно странные для XXI века особенности, не обладало никаким ореолом святости. Богородица, явившись из-за облаков, не указывала ему путь, архангел Михаил не оберегал от козней злонравных чертей. Последние появились в поезде в виде компании молодых людей, в чьей речи напрочь отсутствовали причастные и деепричастные обороты. Поняв это, Филипп решил ретироваться в тамбур. Там он грустил в дуэте со стаканом холодного чая.

Через два дня он вышел на неопределённой станции где-то в глуби ветреных просторов Русского Севера. Тишина стояла вокруг него и держала руку на плече. Верхушки огромных сосен угрюмо прятались в облаках. Филипп глубоко вдохнул и направился прямо в лесную чащу. Ему казалось, что где-то близко должно быть море.

Море показалось через три дня. Голодный и злой Филипп почти равнодушно увидел его за медными стволами сосен. Оно было холодным и чертовски серым. Попытку искупаться возмущённый разум отверг без комментариев. И Филипп приступил к созданию временного жилища.

Оно не желало создаваться в течение нескольких часов: столбы палатки необъяснимым образом падали, топор с топорища улетал в неизвестном направлении, какие-то животные неодобрительно смотрели из-за кустов. В конце концов, жилище приняло вид нескольких еловых ветвей, прислоненных к стволу большого дерева.

По прошествии некоторого времени выяснилось, что пища, о которой Филипп думал в течение двух последних часов, ничем не могла ему помочь, поскольку пришла в совершенную негодность. А ведь там, в проклятой цивилизации, был магазинчик за углом, где при наличии денег можно было бы добыть что-то съестное. Что же оставалось делать Филиппу? Охотиться он не умел. Да и крупных животных он видел только в зоопарке. Даже убийство таракана стоило ему больших моральных затрат и часто происходило непредумышленным образом. Он начал размачивать макароны в воде и печь хлеб на костре. Но последний вскоре погас – почти все спички отсырели.

Ночью Филипп спал плохо. Ему казалось, что какие-то любопытные чудовища заглядывают в его жилище. Однажды он очень явственно услышал, что кто-то ходит вокруг шалаша, треща сухими ветвями.

Так прошла неделя.

…На месте стоянки Филиппа – лишь чёрные угли да разваливающийся шалаш. Вокруг тишина, возможная только в этих местах. Волны с громким шуршанием накатываются на холодные камни. Но где же Филипп? Он стоит на знакомой станции и с надеждой смотрит в сизую даль, откуда должна появиться грохочущая железными колёсами цивилизация.

Санкт-Петербург

Учёный

В ту пору я работала в древней церкви. Находилась она на краю города, на старинном кладбище. Нелегко было добираться до неё, но не легче было сидеть в церкви почти весь день в полном одиночестве. Не жаловали мой «музейный объект» ни туристы, ни местные. Вот я и сидела в ней, как в пещере: холодно, страшно, разные звуки слышишь. Для сугреву и для смелости нальёшь себе чай и пьёшь его часа полтора, потом книжечку какую почитаешь, потом походишь на святых да ангелов полюбуешься – так время и тянешь. Но ты знаешь, чем дольше я там работала, тем больше нравилось, и я уже сама начала проситься в эту церковь.

Какая-то благодать там была…

Приду, бывает, утром, злая на весь мир, а вечером ухожу добрая-добрая, весь мир домом кажется, со всеми обниматься хочется. Так я и отработала в той церкви почти двенадцать лет. И произошёл со мной удивительный случай.

Начал в церковь захаживать один пожилой мужчина. Почти каждый день. Поначалу он долго-долго ходил, глядел на росписи, но потом уже просто сидел на скамье возле стены и молчал. Месяц ходит, два, три. Придёт, поздоровается, своё удостоверение покажет, посидит, попрощается и уходит. И так, как уже сказала, почти каждый день.

Разобрало меня однажды любопытство. Набралась я смелости, подошла к нему и пригласила отведать чайку. Тот немного помялся, но потом согласился. Налила я ему своего любимого чая с лесными травами, гляжу, расплылся мой собеседник от удовольствия.

Долго же мы с ним в тот день беседовали. Оказалось, что он – бывший учёный, и довольно известный, я потом нашла его книги в магазине. Теперь живёт один, жена умерла, а сын, тоже учёный, с женой и внуком живёт за границей – преподаёт в каком-то университете, об отце и думать забыл. Несколько лет назад они поссорились, учёный уже не мог вспомнить, из-за чего, а сын, видимо, помнил. Так и жил старик в полном одиночестве, но без особого желания.

– Зажился я на этом свете, – говорил он.

Книги передал библиотеке, мебель – детскому дому, почти всю одежду отнёс в новую церковь, которая находилась неподалёку от его дома (авось кому пригодится). Так потихоньку существовал на нищенскую пенсию, умудрялся при этом подкармливать окрестных кошек и собак.

Очень добрый он был.

Потом, в другие дни, учёный ещё много рассказывал о своей жизни. Я думала, это у меня жизнь была тяжёлая, но, по сравнению с его жизнью, моя – просто рай. Он несколько лет сидел на Соловках, его травили коллеги-учёные, да и труды начали печатать только в последние лет десять-пятнадцать. До этого чья-то могущественная воля запрещала это. Я спросила, за что его так. Он сказал, что виной всему дворянское происхождение и то, что он недостаточно часто цитировал классиков марксизма-ленинизма. А про коллег вздохнул:

– Да Бог им судья, каждый выживал, как умел.

Про церковь нашу он говорил, что ему здесь легко дышится, как будто душой отдыхаешь. В детстве его сюда приводила няня. Один раз он мне долго рассказывал историю этой церкви, про её росписи. Было очень интересно, но я запомнила только то, что в работе участвовали сербские мастера. И как в голове человека может столько умещаться?

Наше знакомство длилось несколько месяцев. Но потом однажды он не пришёл. День не пришёл, два, три, четыре. Я заволновалась. В то время я уже знала, где он живёт, – привозила один раз малину из своего сада, чай ему уж больно понравился. И вот стою перед дверью, стучу. Открылась соседняя дверь, и мне сказали, что учёный умер.

И знаете, что самое странное? Когда реставраторы начали работы в нашей церкви, они нашли до сих пор не известное изображение мученика. Лицом он – вот помяни моё слово – очень похож на умершего учёного.

Санкт-Петербург

Колдун

В нашем доме на первом этаже жил одинокий старик. Он очень редко выходил на улицу, пожалуй, раз в месяц, не чаще. В это время двор затихал: дети разбегались по домам, кошки прятались под машины, взрослые предпочитали обойти соседа стороной.

Что-то жуткое было в старике.

Пронзительный взгляд из-под нависших бровей внушал страх и отвращение, чёрная клюка в руке казалась копьём. На старике всегда была какая-то дырявая накидка из собачьей шерсти, которая болталась, как полковое знамя на древке.

Кто-то однажды назвал старика колдуном, так с тех пор это прозвище и приклеилось к нему. Чего только не рассказывали об этом человеке!.. Одни говорили, что он был полицаем и работал на фашистов, другие клялись, что видели с улицы в его комнате большой чугунный котёл, в котором он что-то варил, третьи божились, что к нему постоянно прилетает чёрный ворон, которого старик кормит мясом, четвёртые уверяли, что видели языческие татуировки на его руке.

Фантазия человеческая неистощима.

Кстати, никто не помнил, когда старик появился в нашем дворе, ведь большинство людей въехали в дом гораздо позже него. Другие соседи, те, которые живут в доме с момента его постройки, ничего определённого сказать не могли, кроме того, что живёт Колдун тихо, никого не трогает, хотя никому не помогает и ни с кем не общается. Некоторые особо бдительные граждане ходили к участковому и просили навести справки о таинственном старике, но милиционер только усмехнулся и сказал, что у него и так забот хватает.

Так шло время. Зима сменяла осень, лето – весну. Дети ходили в школу, государства захватывали государства, бездарные писатели получали премии, уровень Мирового океана понижался.

Старика часто видели сидящим в кресле около окна. Но смотрел он не на людей, а в стену перед собой. На нём была всё та же дырявая накидка из собачьей шерсти. От одежды шёл настолько густой запах, что когда Колдун проходил по улице, у соседей слезились глаза.

Иногда в руках старика видели газеты. Но кто-то из особо глазастых заметил однажды, что газеты были многолетней давности, они буквально рассыпались в руках. Старик просто смотрел на чёрно-белые картинки, на изображения несгибаемых доярок и бесстрашных танкистов – и нехорошая улыбка часто застывала на его лице.

Однажды, кажется, поздней осенью, люди заметили, что давно не видно на улице старика, его высокой сгорбленной фигуры с огромной клюкой. К тому же он никогда не зажигал свет в своей комнате, поэтому из-за тёмного времени года не было видно, сидит старик в кресле, или нет. Все насторожились. Собаки бегали по двору и внимательно прислушивались, а люди постоянно оглядывались по сторонам. Каждый ждал чего-то страшного и необычного. Один поклонник криминальных сериалов уверял, что старика убили беглые заключённые, чтоб обокрасть, труп расчленили на пять частей и закопали в разных местах. Другие говорили, что он, может быть, уехал к родственникам. Но говорившим никто не верил: откуда у Колдуна родственники?

В конце концов, терпение людей лопнуло, все любопытные собрались и пошли к участковому, чтоб уговорить его сходить к старику. Молодой лейтенант долго отнекивался, но увидев, что общественность взволнована, поддался уговорам. Толпой пошли к квартире старика. Встреченные по дороге, узнав, в чём дело, присоединялись к шествию. В итоге к квартире Колдуна пришло несколько десятков человек.

К дверям подошли самые смелые и любопытные. Оказалось, что дверь в квартиру открыть очень легко, поскольку она совершенно сгнила. Старик запирал её только на щеколду, видимо, чтоб сквозняк не бродил по квартире. Запах пыли, перемешанный с запахом старости, встретил вошедших. Сумрак, паутина на лампе, полусгнивший ковёр, остатки хлеба на столе…

И мёртвая тишина.

Казалось, что в квартире никого нет. Но это было не так. Когда глаза привыкли к полумраку, люди увидели, что из угла на них смотрит большая рыжая собака. Она сидела в глубоком кресле. Её красные глаза недобро поблескивали, а взгляд пронзал насквозь, внушая страх и отвращение.

Санкт-Петербург

Собаки

В нашем ободранном дворе жила одинокая престарелая женщина. Кажется, она была научным сотрудником в каком-то забытом НИИ. Во всяком случае, она уходила из дома ровно в восемь утра и возвращалась ровно в шесть вечера. Почти сразу шла гулять со своими собаками. Их было три: Атос, Портос и Арамис. Вероятно, когда-то был и Д’Артаньян, но о его судьбе, скорее всего, печальной, обывателям ничего не было известно. Собаки наполняли наш двор лаем до самых крыш. Начинали вопить сигнализации автомобилей, им вторили молодые мамочки, испуганные птицы перелетали с места на место. Но женщина гордо шествовала от столба к столбу и зычным голосом (мало совместимым с её хрупким телосложением) командовала обезумевшей от свободы ордой.

Владелица собак выглядела, по крайней мере, необычно. На ней были большая меховая шапка, старый заштопанный пуховик розового цвета, чёрное трико с отвисшими коленками. Довершали имидж человека, не относящегося серьёзно к материальным благам, огромные и, конечно, дырявые калоши. Впрочем, возможно, что причиной такого внешнего облика был один прискорбный факт: её скудное жалованье полностью уходило на любимых собачек, в которых она поистине души не чаяла. Некоторые рассказывали, что однажды воры, забравшись в её квартиру и опечалившись, оставили хрустальную вазу с запиской: «Так жить нельзя». Редкие люди, что заходили к ней домой, утверждали, что там почти ничего нет. Только немного старой мебели да книги.

Весь двор не любил собак, особенно вышеупомянутые мамочки. Каких только эпитетов ни удостаивались несчастные животные! Как им только ни пытались отомстить за ежедневные безумства! Слава Богу, до отравления никто не додумался. К самой же старушке относились спокойно, тем более что она, кажется, была добрейшей души человек: зимой кормила кошек и голубей, пару раз выхаживала заледеневших бомжей, а осенью подставляла палочки под отяжелевшие ветви яблонь. Народ считал её юродивой и старался не портить жизнь.

Однажды она умерла.

Как писал один местный поэт, «старуха почти в Новый год заглянула Танатосу в рот». Эта смерть была очень неожиданна, и, к удивлению всех, очень печальна. Как-то пусто стало во дворе. Приходили какие-то учёные люди, долго говорили о заслугах старушки перед наукой, потом попрощались и ушли. Как водится, сразу нашлись и родственники. Приезжал некий мужчина интеллигентной наружности, переписал квартиру на себя, выгнал из неё собак и тоже исчез.

Собаки растерялись. Из холимых и лелеемых они в одночасье превратились в обездоленных и одиноких. Удел их был печален. Одна попала под машину через неделю, а другую позже видели мёртвой в соседнем сквере. Вероятно, она пыталась добывать себе пищу. Но, увы, неприспособленная к бездомному образу жизни, она прожила недолго. А что же третья? Ей повезло. Какой-то одинокий мужчина взял её себе. Он жил недалеко от квартиры старушки, однажды подкормил голодающую собаку, да так привык потом кормить, что в итоге оставил у себя. Теперь он два раза в день выходит гулять со своей новой подопечной. Собака громко лает, бегает между кустами, гоняется за кошками.

Но теперь недовольны только кошки.

Все вдруг поняли, что добрая женщина каким-то непостижимым образом стала частью их жизни. Люди вспомнили, как она им помогала, угощала конфетами детей, незаметно поливала цветы в подъезде. Многое держалось именно на ней. Старушка исправляла чужие ошибки, всегда готова была выслушать и дать хороший совет. Она была стержнем, не позволяющим людям скатиться в бездны животного состояния, незаметной, но очень надёжной опорой. Как ни странно, она была совестью многих людей, воплощая собой то, чем они никогда не могли быть; делая то, на что они бы никогда не решились.

И теперь многие, встретив бодрую собаку, приветливо ей улыбаются и машут руками.

Санкт-Петербург

Волшебный тюльпан

Жил когда-то в нашем доме одинокий старый профессор. Жена его давно умерла, а сын, тоже учёный, работал за границей и появлялся в жизни отца только в виде редких телефонных звонков из-за океана. Профессор был ботаником и довольно известным, по его книгам до сих пор учатся студенты, а в одном далёком городе в честь его даже названа улица. Но времена блестящей научной деятельности были позади. Сноски на его работы теперь появлялись разве что в качестве поклона, не более. Профессор приходил в то учреждение, где проработал почти полвека, в качестве научного консультанта. Два раза в неделю он, входя, торжественно провозглашал тихим голосом: «Я вас приветствую!» и усаживался за свой скрипучий стол рисовать по памяти редкие растения.

Но нельзя сказать, что он работал лишь украшением научного учреждения. К нему часто обращались за советом. Втайне гордясь этим, старый профессор с энтузиазмом обрушивал на собеседников потоки своей осведомлённости. Память его до сих пор была молода и всесильна. Поражённые коллеги очень нехотя отходили от этой живой энциклопедии. Такие дни были праздником для профессора.

Он жил в памятнике архитектуры эпохи классицизма, в квартире с очень высокими потолками. В одной из комнат был большой камин, перед которым стояли кресло и чайный столик. Здесь профессор отдыхал по вечерам. Другую комнату почти полностью занимал огромный письменный стол, достойный стать украшением любого музейного собрания. В нём было множество полочек и различных уютных углублений, в прошлой жизни служивших тайниками. Стол был украшен бронзовыми фигурными накладками и, кажется, раньше на нём были видны даже остатки росписи. Теперь он был завален книгами и рукописями. Вдоль стен стояли высокие полки, плотно забитые книгами и журналами на нескольких европейских языках.

В ту пору профессор был занят приятным делом: он отбирал статьи для публикации своего собрания сочинений. Читая одни работы, он удовлетворённо хмыкал, иногда улыбался. Читая другие, что-то перечёркивал и потом с гневом выбрасывал их в мусорную корзину.

Но стол и книги были не главным украшением этой комнаты. Как я говорил выше, профессор был светилом ботаники, и поэтому в его комнате были десятки растений из разных уголков земного шара. Они вились по потолку, стояли в углах, выглядывали из-за книг. Царём всех зелёных и красивых был большой тюльпан, привезённый профессором ещё в молодости откуда-то из Малой Азии. Он был любимцем старого ботаника. Серёжа – так учёный называл своего питомца – был весьма прихотлив. Его надо было поливать строго в определённые дни и часы, при этом вода должна была быть особой, настоявшейся и обогащённой питательными веществами. Профессор обожал Серёжу, иногда он даже среди ночи вставал, чтобы проверить, всё ли у него в порядке. А в то время, когда тюльпан цвёл, ботаник был вне себя от счастья: напевал песни своей молодости, танцевал вальсы и, говорят, даже декламировал Пушкина. Богатые и нахальные предлагали учёному астрономические суммы за Серёжу, но ботаник строго отвечал, что друзей не продаёт, и с презрением отворачивался. Если учесть, что академический рацион в ту пору состоял только из картошки в разных видах, то такие ответы делают ему большую честь.

Не только тюльпан носил имя – у некоторых цветов из квартиры профессора тоже были имена. Дело в том, что старый учёный был беспросветно одинок и очень страдал, хотя и не любил признаваться в этом.

Но страдал он не только от одиночества.

Профессор был человеком старой закалки, и зрелище чудовищного унижения страны болью отдавалось в его интеллигентском сердце. Картины всеобщего падения нравов действовали угнетающе. Он специально поставил Серёжу на подоконник: не столько для обеспечения капризного цветка солнечным светом, сколько для того, чтоб не видеть происходящего на улице.

Всё течет, всё меняется.

Однажды профессор понял, что осталось ему недолго. Старые болезни оживились, во сне всё чаще приходила жена и звала за собой. Уже большим усилием воли престарелый учёный соблюдал прежний распорядок жизни. Он очень боялся, что не успеет завершить свой труд жизни, над которым работал уже несколько лет. Поэтому пришлось договориться, чтоб приходить на службу один раз в неделю. Поскольку начальник был его бывшим студентом, это не стоило большого труда. И вот однажды, в один из прекрасных дней, рукопись была сдана в издательство. Гора спала с плеч старого учёного. Жизнь выходила на финишную прямую. Казалось, что даже уличные одуванчики были солнечнее в тот день.

Вечером он сидел перед камином, на столе остывало какао. Большая и плодотворная жизнь была позади. Можно было бы, конечно, ещё суетиться, напоминать о себе повтором уже написанного, набиваться в советчики, играть в мэтра.

Но оставим это другим. Мы сделаем вот что.

На следующее утро профессор выкопал своих питомцев и пересадил их в грядку около подъезда. Это стало потрясающим зрелищем. Диковинные цветы на фоне загаженного двора смотрелись, как кусочек рая в одичалом городе. Толпы людей стояли перед цветами и молча глядели на хрупкие стебли и листья.

Особо выделялся, конечно, Серёжа. Он и здесь был царем.

Потом кто-то из соседей взял ведро и отмыл стены подъезда от мерзких надписей; двое других починили качели, а третий принёс разноцветные шины; мальчишки отремонтировали футбольные ворота и клятвенно заверили, что больше не будут сквернословить. Множество людей захотело сделать что-то хорошее, все как будто устали от всего пакостного, что окружало их, каждому страстно хотелось чего-то доброго, светлого, вечного.

А через месяц профессор умер.

Люди до сего дня продолжают высаживать цветы на том месте, где когда-то росли диковинные растения старого учёного.

Санкт-Петербург

Пешка

Лето было в самом разгаре. Курортный городок N, счастливо приютившийся в небольшой бухте, утопал в зелени пальм и кипарисов. Солнце позволяло отдыхающим выходить из тени только ранним утром и поздним вечером. Поэтому днём в городе господствовала невообразимая тишина. Море катило свои тяжёлые волны на берег, чайки ходили по раскалённым камням и напряжённо смотрели в небо.

А вечером городок оживал.

На чугунных столбах зажигались большие фонари, мороженщицы бойко торговали сладостями. В это время вся отдыхающая публика неспешно выходила на единственную в городе мощёную улицу. Было слышно, как в старом парке оркестр играл романтичные композиции. Завязывались многообещающие знакомства, происходили романтичные истории – каждый отдыхал по мере возможности и старался не мешать другим делать то же самое.

В ту пору мне было десять лет. Мы с родителями нанимали комнату в большом доме, одна сторона которого выходила во двор, а другая – на улицу. Нам повезло больше, чем соседям: комната, которую мы занимали, находилась на втором этаже, из окна открывался чудесный вид на море. Каждый день поутру мы ходили купаться. День посвящался чтению, вечер – прогулкам по берегу.

На первом этаже дома жил старый доктор Лев Глебович, который приехал на отдых в полном одиночестве. Это был высокий полный господин, неизменно находившийся в хорошем настроении. Хотя он немало повидал на своём веку, большую часть своей трудной, но интересной жизни был верен двум страстям: одежде весьма старомодного, «благородного» покроя и шахматам. Не было ни одного человека в городе N, который сумел бы перещеголять доктора в умении со вкусом одеться. Долгое облачение на вечернюю прогулку он превращал в театр одного актёра со своими трагедиями и комедиями. Доктор тщательно подбирал костюм, затем, негромко насвистывая что-то из французской оперы, придирчиво проверял общий вид. Потом недовольно качал головой, почти полностью переодевался и отправлялся на прогулку в парк.

Однако эта страсть к красивой одежде не шла ни в какое сравнение с его увлечением шахматами. Доктор играл постоянно, долго и вдумчиво. За шахматной доской он проводил долгие часы в поездах, автомобилях и самолётах. Лев Глебович выписывал несколько шахматных журналов и часто с придыханием произносил в разговоре священные имена Алёхина и Капабланки.

В городе N он долго не мог найти vis-à-vis, страдал по этому поводу неимоверно, и в конце концов подошёл ко мне. Десятилетний поклонник мороженого и воздушных змеев был очень польщён его предложением. Я иногда играл в шахматы с отцом и потому имел некоторое представление об этой игре. Моё согласие весьма обрадовало Льва Глебовича, и мы начали сражения.

Потянулись долгие вечера, в течение которых мы сидели за шахматной доской во дворе. Иногда наши баталии затягивались до поздней ночи, однако родители этому не препятствовали, так как полагали, что игра в шахматы способствует развитию умственных способностей (хотя сегодня я думаю, что моё отсутствие просто позволяло им подольше побыть друг с другом). Разумеется, я всегда проигрывал Льву Глебовичу, но делал это с неизменным удовольствием, потому что находил, что проиграть такому взрослому и хорошему шахматисту не зазорно, а скорее даже почётно.

Однажды наша игра продолжалась особенно долго.

Был выпит не один стакан чая, съедено не одно яблоко, но Лев Глебович, к своей величайшей досаде, не мог заставить моего короля капитулировать. Это была первая игра, в которой я имел большие шансы не проиграть. Доктор, сидя напротив меня, нервно ерошил волосы, выкуривал тайком от моей матери сигарету за сигаретой, но ничего не мог поделать. Мой король бегал по шахматной доске, как раненая лань, и упорно не хотел сдаваться. В довершение всех бед чёрных, которыми играл мой vis-à-vis, белые даже осмелились перейти в контрнаступление. Чёрным грозил большой конфуз, в воздухе запахло сенсацией. Перелом в игре был близок. Равновесие сохранялось только благодаря неуступчивой чёрной пешке, которая неустанно сводила на нет успех моих хитроумных комбинаций. В конечном итоге только эта пешка, заняв очень выгодную позицию, противостояла всему моему шахматному войску.

Разминая затёкшую шею, я поднял голову. Начинало светать. Где-то вдали, за морем, розовела тонкая полоска света. Воздух теплел. На балкон вышла моя мама и грозно позвала меня спать. Лев Глебович, устало тряхнув головой, пробормотал:

– Спокойной ночи, коллега, доиграем завтра.

А потом мне снилась его чёрная пешка.

Она, как огромный сторожевой пес, скалила зубы и страшно лаяла на меня. За моей спиной прятались белые и трусливо предлагали согласиться на ничью. Вдруг пешка начала расти. Она становилась больше и больше. Постепенно она заполнила собой всё пространство. Свободного места вокруг меня почти не осталось, воздуха становилось меньше и меньше. Пешка выталкивала меня своей чёрной массой куда-то в пустоту. Я начал задыхаться, громко вскрикнул и проснулся. Холодный пот выступил на лбу, руки дрожали. Посмотрев в зеркало, висевшее над кроватью, я увидел бледную испуганную физиономию. Глубоко вздохнув, я огляделся. Рядом, обнявшись, спали родители. Дверь на балкон была открыта. Солнечный луч играл на мокрых от росы перилах, свежий воздух нерешительно проникал в нашу комнату. Надев сандалии, я вышел на балкон.

Боже мой, какое восхитительное было утро!

На мокрых листьях сверкала роса, розы раскрыли бутоны навстречу солнцу. Над шиповником гудели пчелы и шмели, собирая пыльцу мохнатыми лапками. Где-то далеко-далеко ещё виднелся туман, который, становясь всё прозрачнее, постепенно исчезал на вершинах гор.

Но вдруг я увидел чёрную пешку.

Она преспокойно стояла на шахматной доске среди других фигур, ждавших продолжения партии. Её тонкая чёрная талия была прекрасна, ажурный воротничок, который украшал шею, – безупречен. Точёная головка была до слёз восхитительна. Вдруг я увидел, что пешка повернула ко мне лицо и злорадно усмехнулась. Я оторопел. Она же, оскалив зубы, громко расхохоталась на весь двор. Я оглянулся, боясь, что кто-нибудь услышит этот ужасный хохот. Но вокруг стояла мёртвая тишина.

Пешка, продолжая ухмыляться, сильно толкнула моего ферзя. Тот испуганно отшатнулся и замер. Это было выше моих сил! Я быстро спустился по лестнице во двор, взял ненавистную пешку и отправился в сад. Там выкопал неглубокую яму и положил в неё шахматного врага. Потом засыпал землёй и слегка притоптал место «захоронения». Господи, как же легко стало на душе! Чувство невыразимой свободы, которое я помню до сих пор, овладело всем моим существом. Я глубоко вздохнул и счастливо засмеялся.

Вдруг я услышал, как моей спиной тихо скрипнула дверь.

Я поспешно оглянулся и увидел Льва Глебовича, стоявшего на пороге своей комнаты. Он серьёзно смотрел на меня. Синие круги темнели под глазами, морщины стали явственнее. Но не это удивило меня. Я был поражён тем, что Лев Глебович, педант и эстет, спал, не раздеваясь. На нём были вчерашние лёгкий белый пиджак и серые брюки. Костюм был помят, когда-то блестящие белые туфли предательски обнаруживали следы пыли.

– Подойди ко мне, – тихо сказал доктор. – Послушай, – продолжал он, когда я приблизился, – Я очень хорошо тебя понимаю. Ты хочешь выиграть, ведь ты так близок к этому. Раньше бы я сделал так же, как ты, – постарался бы любыми способами избавиться от врага. Но жизнь научила меня другому. Я понял, что именно честная борьба делает нас людьми. Препятствия воспитывают. Часто важен сам процесс противостояния трудностям, а нечестность сводит на нет результат усилий. Понимаешь меня? Позже эта пешка будет постоянно встречаться тебе в жизни. Она примет вид человека, животного, просто обстоятельств. Имей же мужество побеждать её честно, опираясь на собственные силы. Именно это сделает тебя мужчиной. А теперь, – закончил он, – пойди и возврати пешку на место.

Я вернулся в сад, возвратил пешку на шахматную доску и посмотрел на Льва Глебовича.

– Пойдём пить чай, – сказал он.

Днём доктор сообщил моей матери, что мы доиграли партию и что победил я.

Санкт-Петербург

Покупатель

Это произошло совсем недавно.

Жил в нашем городе один парень. Совсем простой парень: мало чем занимался, бездельничал с друзьями, часто бывал в разных барах и кафе, где тратил родительские деньги, понемногу волочился за молодыми и стройными, в общем, жил без смысла и цели.

И вот однажды, уж не знаю почему, пришла ему в голову мысль стать взрослым. С понедельника он решил жить по-новому (мы ведь часто хотим с понедельника жить иначе). Он устроился на Работу, Бог знает, конечно, какую, но всё же на Работу. Родители были в восторге. Потом он решил купить машину. Пошёл в банк, взял кредит, сумев втереть очки банкирам, и поехал на авторынок. Последний находился в большом и зловонном городе километрах в сорока от деревни, где жил наш герой.

Что же его ожидало?

Огромное помещение с бесчисленными автомобилями, как почти новыми, так и чуть живыми после «реанимации». Толпы мужчин с горящими глазами. Одни сидят в машинах, другие о чём-то оживленно беседуют, третьи бегают с бумажками.

Юноша подошёл к первой попавшейся машине, чёрной и большой, и осведомился о стоимости. Цифра не ударила обухом по его мировоззрению. А пробег?

– О, 100 тысяч километров. Многовато. Покатались на ней прилично. Похожу ещё, но обязательно вернусь.

Другая машина была чуть хуже, да и стоила чуть дороже. «Ничего, времени ещё много, поприцениваюсь, спешить некуда, да и пробег тут 300 тысяч километров». Он сходил пообедать, затем поболтал с хитрыми мужиками, посидел, как взрослый, в каком-то жутком «танке» и опять начал поиск машины своей мечты.

Белая и низкая. Блестит на солнце, как колесница Феба. Ездил какой-то дедушка. И очень аккуратно ездил. Не больше 70 километров в час.

– Кого он обманывает? Машина заезжена, как старая лошадь. Нет уж, пойду-ка я дальше.

Между тем, вечер неизбежно опускался на серый город. Множество потенциальных идеальных машин вместе со своими хозяевами уже уехало. Большая часть обеденных заведений закрылась. Стало чуть грустно. Наш герой начал быстро осматривать то, что осталось. Но то хозяин был ненадёжный, то машина не нравилась, то есть хотелось, – подходящий вариант не находился.

Начало темнеть. Юноша уже бегал по рынку с выпученными глазами.

Серая, крепкая, четыре колеса.

– Пробег? 500 тысяч километров?! Цена? Сколько-сколько?! Не ремонтировалась?! Два раза была разбита?! Беру!

Через несколько часов он ехал в купленной машине. Вернее, его машину тянула другая, поскольку «покупка» сломалась и парню пришлось попросить за фантастическую сумму денег дотащить её до дома. Он ехал и размышлял, потягивая кофе из термоса:

– А ведь первая машина была лучшей, почти нетронутой. Чем больше я искал, тем было хуже. Вот и пришлось взять эту, какая есть, чтобы не дойти до чего похлеще. На этом и успокоюсь.

Екатеринбург

Сосед

Совсем недавно в нашем доме жил один человек. Теперь он куда-то запропастился, так что я могу спокойно рассказывать. Этот мужчина несколько раз в день выходил из подъезда и усаживался на им же сколоченную маленькую лавочку. Я думал, что он выходит покурить, но выяснилось, что курил он далеко не всегда, а как бы заодно. Стало быть, причиной его появления у подъезда было совсем другое. Надо, кстати, заметить, что он всегда поглядывал на один из подъездов соседнего дома. Всё это очень заинтересовало меня, и я решил во что бы то стало выведать тайну.

Выяснилось, что он совсем не дурак выпить. Как гласит один из законов человеческого общежития, «спиртное развязывает языки, тем более, в гараже, тем более мужчинам, оставшимся на некоторое время без жён». Итак, я как бы случайно познакомился с ним, и как бы случайно «под пьяную удочку» мы разговорились. И что же я узнал? Всё оказалось не так метафизично, как я надеялся, но передаю его рассказ слово в слово.

«Я – несостоявшийся геолог. Жизнь моя определилась давно и навсегда, и я сам тому поспособствовал, о чём жалею сейчас неимоверно.

С детства огромную роль в моей жизни играла мама. Она всегда считала, что лучше знает, как сделать меня счастливым. После школы, – о, я был прилежным учеником, получить «неуд» было вселенской катастрофой! – меня «поступили» в какой-то институт, связанный с физикой. Считалось, что работа после его окончания даёт верный кусок хлеба, и даже хлеба с маслом, поскольку в ту ударную эпоху везде требовались физики-ядерщики. Я и в этом институте был прилежным студентом, окончил его вполне благопристойно – с красным дипломом. Иначе и быть не могло. Определили меня на одно загадочное полувоенное предприятие в нашем же городе, огромные чертежи чертить и какие-то агрегаты придумывать. Надо сказать, что взялся я за это дело без особого энтузиазма, так как никакой склонности к чертежам да агрегатам не испытывал. В ту пору я зачитывался книгами, как это ни странно, по геологии. Почему странно? Потому что никаких предпосылок для такого увлечения не было, ни один их моих предков, насколько я знаю, не был геологом. Зато были физики. Это удручало. Тем не менее, я ночи напролёт просиживал за изучением пород камней, географических карт и так далее. Никого я в эти увлечения не посвящал. Жизнь катилась как-то сама собой. Мама оказалась права, работа физика дала мне кусок хлеба, уважение соседей и «стабильность в жизни». Я приходил ровно в восемь утра, пил кофе и потом чертил какие-то колоссальные чертежи, с умным видом что-то доказывал, кого-то опровергал, с кем-то соглашался. Мне дали как молодому перспективному специалисту служебную квартиру, кстати, ту самую, где я и сейчас живу. Повторюсь, жизнь встала на рельсы, как паровоз, и с силой потащила меня к вполне прогнозируемому будущему. Я уже имел на примете девицу с того же полувоенного предприятия, и она, как мне казалось, имела на примете меня.

И всё же что-то угнетало.

Мне думалось, что я выбрал тихую гавань, даже слишком тихую, что я мог бы открывать новые месторождения, бродить по горным перевалам, ночевать на берегах далёких рек, что жизнь моя была бы гораздо полнее, насыщеннее и полезнее, чем возле стендов с чертежами и формулами… Я втайне от всех изучил условия поступления в геологический институт и так же тайно начал готовиться. Благо жил я тогда один, было легко многое делать незаметно. Я читал много книг, конспектировал, что-то учил наизусть. Но потом, вдруг решив, что ещё недостаточно готов, отложил поступление на год. Потом, как вы уже догадались, ещё на год…

Я слукавил, сказав, что никого не посвящал в свою геологическую страсть. В то время у меня был друг. Таких друзей теперь не бывает. Звали его Пашкой, и жил он в соседнем доме. Он разделял моё увлечение, мы мечтали, что когда окончим институт, вместе отправимся в геологическую партию, откроем месторождение золота. Он был смелее меня и мечтал гораздо смелее. Пашка не медлил, с первого же раза поступил в институт, и пока я корпел над книгами, он уже учился у известных профессоров.

Однажды вечером он прибежал ко мне.

Вижу, глаза горят, от волнения ни слова сказать не может. Подождал я, дал ему воды. Оказалось, что сбывалась наша мечта. Молодой профессор X набирал добровольцев в геологическую партию. Пашка, сам записавшись, рассказал обо мне. Профессор, несмотря на то, что я не был студентом института и не имел никакого опыта, принял меня заочно, поскольку Пашка описал мой фанатизм, наши мечты и проч. Говорю же, хороший у меня был друг. Поразительно, но потом, в случае успеха партии, мне бы даже облегчили поступление на первый курс.

Мечта сбывалась.

Мы с Пашкой обнялись от радости и договорились через день встретиться утром на углу. Но я совершенно не знал, что брать с собой, потому что был силён только в теории. И он предложил помочь мне собраться. Как бывалый геолог, советовал что-то взять, а что-то с гневом отбрасывал. Мы пили чай до поздней ночи, с жаром разговаривали о золотоносных месторождениях, как будем, вооружённые пистолетами, исследовать новые земли, помогать друг другу в написании отчетов об экспедициях.

Прекрасное было время!..

Пашка ушёл только под утро. Через день всё менялось в моей жизни. Этим утром я должен был уволиться с полувоенного предприятия, сказать «Адью!» волоокой девице, разочаровать маму и надолго уехать из родного города.

Как вы уже догадались, я не сделал этого. Почему? Потому что я – жалкий маменькин сынок. В то утро Пашка, простояв на углу, прибежал ко мне, барабанил в дверь, но я не открыл. И больше я его не видел. Мне кажется, он потом избегал меня. Позднее я много о нём слышал, читал в геологических журналах об его открытиях. Он осуществил нашу мечту, теперь заведует каким-то институтом на Севере.

А что я? Женился на волоокой девице. Работал на том же предприятии. Года через три развёлся. Почему? Потому что я – маменькин сынок, я же говорил. Теперь вот обитаю в той же квартирке как никому не нужный перспективный (ха-ха!) специалист. Сколотил несколько месяцев назад скамейку и выхожу посидеть. Зачем? А вдруг Пашка вновь придёт и позовёт меня?

Санкт-Петербург

Янус

Она всю ночь сидела на подоконнике, держа в руках кружку крепкого чая. Кто же это всё-таки?

Они познакомились вчера вечером. Вполне буднично и почти книжно. Она любила коротать вечера в маленьком уютном кафе на берегу моря: закат догорал на горизонте; его последние краски отражались в бокале красного вина; одинокий музыкант изливал душу равнодушным посетителям.

Как обычно, она то читала книжку, то смотрела на чаек, бродивших по берегу.

Вдруг к ней подошёл некто молодой и высокий, и в витиеватых выражениях пригласил на танец. «Отчего же не потанцевать, если я тоже молодая и высокая?» Так и началось многообещающее, как ей тогда казалось, знакомство. Он был альпинистом, недавно вернувшимся с Эвереста. И хоть покорить вершину в этот раз не удалось, впереди были новые заманчивые старты. Одновременно он учился в престижном столичном университете и всерьёз увлекался теннисом. Вообще прекрасный незнакомец вёл совершенно рекламный образ жизни, и его рассказ был удивительно красочен и логичен. Однако – и это её весьма и весьма насторожило – судя по его речи, филологией высокий и красивый увлечён не был. Когда же он рассказывал, как чуть не утонул, катаясь на водном мотоцикле по волнам Аральского моря, у него самым неожиданным образом обнаружился такой недостаток туалета как полное и, по-видимому, постоянное отсутствие носков. Но слова и движения незнакомца были настолько уверены, настолько точны и убедительны, что к концу вечера она должна была признаться себе, что он очень даже «ой-ой-ой…».

Потом они гуляли по ночному городу и уже под утро забрели в только что проснувшийся парк культуры и отдыха. Было немедленно решено прокатиться на колесе обозрения. Сонный контролёр вяло протянул две белые бумажки и пустил в кабинку. Она, кстати, вовсе не внушала доверия, стонала от ветра, как души Эреба², и грозила обрушиться с высоты птичьего полёта. Но это обстоятельство их не остановило, хотя Ромео вдруг заметно сник.

Кабинка поплыла наверх, приводя пассажирку в настроение булгаковской Маргариты при разгроме квартиры критика Латунского. А на её спутника было жалко смотреть: он беспокойно оглядывался, как мартышка в ожидании удава, проверял надёжность конструкции кабинки, просил спутницу не совершать резких движений. Та его не слушала: улыбалась огням города, что-то кричала морским далям, посылала воздушные поцелуи парочкам, застывшим на скамьях. Потом она начала весело обдумывать ситуацию, в которой можно будет поцеловаться, а затем грациозно помахать ручкой, чтоб на следующий день сдаться на милость победителя.

И тут случилось неожиданное.

Ромео вдруг странно засуетился. Закрыл лицо руками, потом прокричал вниз:

– Опускай немедленно!..

Зачем-то рванулся на выход (на высоте восьмого этажа), и ей стоило больших усилий остановить его. Он кричал, умолял выпустить его и, в конце концов, самым постыдным образом, заплакал. Она не знала, как себя вести. Хотела было рассмеяться и увлечь его разговором, но вид смертельно напуганного мужчины вовсе не настраивал на беседу. Потом хотела обнять его, успокоить, но он оттолкнул её. Так, в подвешенном состоянии, они и спустились вниз.

Чуть позже было классическое и уже ему одному казавшееся неизбежным провожание её до дома. В ходе прогулки до дверей ей было математически объяснено и оправдано существование страха у каждого человека в экстремальной ситуации. Одним из доказательств было, например, то, что Маяковский боялся прикоснуться к дверной ручке из-за микробов. Всё это было хорошо, а в конце даже стало совсем гладко, так что она даже позволила себе осторожно посмеяться. Наконец дойдя до её дома, они быстро попрощались и разошлись: «завтра на том же месте, в тот же час».

И вот теперь она сидела на подоконнике и пила крепкий чай.

Именно после случая на колесе обозрения появилось много вопросов. Если он альпинист, то почему боится высоты? И какой же он теннисист, если называет сеты таймами? И вообще, почему у него не было носков? В столице теперь такая мода? А эти ругательства на первом свидании… Что будет на втором? Пушкин тоже ругался… Но он ещё и написал «Евгения Онегина»… Происходило странное событие: складывалось два образа человека, незнакомец был подобен двуликому Янусу. В один образ хотелось верить, но с другим приходилось мириться. Она всю ночь просидела на кухне.

На следующий день на свидание не пошла: Аральское море почти высохло.

Екатеринбург

Религиозное воспитание

Кто из нас не помнит 90-е годы? Золотые цепи и малиновые пиджаки, уличные сражения, непредсказуемость быта и полный хаос во всех сферах политической и экономической жизни.

Но беспорядок был не во всём – именно в ту инфернальную пору возрождалась церковь. В городах и сёлах вдруг забегали бодрые люди в чёрных одеждах; старушки опасливо вытаскивали из сундуков старинные иконы; словно грибы после дождя всюду появлялись церкви – маленькие и большие, деревянные и каменные, роскошные и не очень.

Государство и церковь опирались друг на друга, как два хромых близнеца. Кто-то неведомый и могучий учредил множество организаций разной степени патриотизма, деятельность которых патронировалась людьми с золотыми крестами.

В нашем городке тоже построили храм. Потом прислали из столицы отца Геннадия – двухметрового детину с блестящими перстнями на руках и повадками капитана строительного батальона. Подобно сказочному Добрыне он насаждал православие в наших краях. Его чёрный «Ниссан» был грозой местных раскольников и атеистов. В качестве исполнительной власти при отце Геннадии назначили Сеньку Гвоздя – бывшего вора и предводителя разбойников, которого боялись все окрестные торгаши. Теперь Сенька расхаживал в новой форме казачьего атамана и время от времени показывал детям огромную саблю, бессильно болтавшуюся на его левом боку.

Этот дуумвират – казак и священник – безраздельно господствовал в духовной жизни нашего тихого городка.

Однажды местные музейщики решили устроить детский праздник. Силами пап и мам возвели декорации – большую избу некого былинного богатыря, лабаз, в котором герой должен был хранить продукты («негоже богатырю ходить на битвы голодным») и постройку без окон – возможно, пристанище боевого коня.

Решили, что краеведы будут рассказывать историю города и окрестностей. Для воссоздания колорита далёких языческих времён кое-кто из пап согласился нарядиться лесными богами, а кое-кто из мам (к незримому удовольствию пап) – русалками. Роль водяного поручили сторожу Василию, которому для исполнения этих функций костюм почти не понадобился.

Праздник прошёл на ура.

Дети радостно визжали во время неуклюжих танцев леших и синхронного плавания русалок, а историки взахлёб рассказывали про очередные покорения и взятия. Потом взрослые готовили обед на костре и пели песни. Репертуар последних был необычайно широк. Только поздним вечером усталые, но довольные люди разъехались по домам.

А на следующее утро организаторов этого мероприятия вызвали к отцу Геннадию.

Священник жил в большом деревянном доме на окраине города. Дом был украшен резными наличниками и изящными железными дымниками. Высокая ограда с дубовыми столбами скрывала резиденцию от взглядов посторонних. Над воротами висела икона, привезённая паломниками из Греции. Её золотая фольга ярко горела в солнечные дни.

Когда музейщики вошли в «приёмную залу», огромный казак, сопровождавший их, попросил подождать и удалился. Через полчаса в комнату вплыл отец Геннадий. На его тёмных длинных одеждах пылал золотой крест, украшенный драгоценными камнями; мягкие ботиночки неслышно скользили по паркету. Следом вошёл мрачный Сенька. Он молча встал в угол и уставился на гостей. Отец Геннадий с ходу начал наступление:

– Почто бесовские игрища устроили? Почто паству смущаете?

– Здравствуйте, отец Геннадий. Мы всего лишь организовали детский праздник. Взрослые изображали лесных богов и духов природы. В тёмные языческие времена, не озарённые светом православия, люди в них верили.

– Именно, именно! Не озарённые светом православия! Это ты хорошо сказала. А вы возвращаете эти времена и смущаете паству. Писания святых отцов не почитаете. Я всё про вас знаю.

– Да никого мы не собирались смутить. От храмов людей не отвращаем, но и не заманиваем туда, поскольку думаем, что это – личное дело каждого. Гаданиями и призыванием духов не занимаемся, это не наша сфера деятельности. Мы всего лишь – скромные музейные сотрудники и позвольте напомнить, уважаемый отец Геннадий, что у нас – светское государство, по крайней мере, было таким до сих пор.

Последнее говорить не стоило. Притихший было отец Геннадий немедленно сказал, что доложит владыке о произошедшем. Верховный пастырь непременно свяжется с директором музея «на предмет изыскания мер, препятствующих в дальнейшем повторению подобных инцидентов».

– Звоните, звоните. Анна Анатольевна – пожилой человек, коммунист с большим стажем. Думаю, владыка будет иметь с ней короткую, но очень содержательную беседу.

Отец Геннадий позеленел.

– Да как вы смеете дерзить вашему духовному пастырю?!

Священник оглянулся на Сеньку Гвоздя, ладонь которого уже давно лежала на эфесе сабли.

– Прогнать этих нечестивцев!

Сенька с готовностью двинулся к музейщикам.

– Не надо нас выгонять – сами уйдём. Мракобесы.

Так и завершилась эта встреча. В скором времени директора музея заменили другим человеком, более соответствующим духу времени. Жизнь в нашем городке стала ещё более тихой.

Муром

Ворон

Уже перед началом выпускных экзаменов в голове Димы промелькнул вопрос: на какой факультет потом поступать? Родители желали, чтобы сын непременно учился на физико-математическом, сам же он хотел изучать историю. В ту пору удалось отмахнуться от этой проблемы, сказав себе, что сейчас есть дела поважнее – хорошо сдать школьные экзамены. И вот прошла жаркая пора с её нервными учителями и бледными учениками, экзамены сданы, праздники отгремели. Вновь тот же вопрос встал в полный рост: на какой факультет поступать? Посвятить свою жизнь синусам и тангенсам или изучать славные деяния ганнибалов и сципионов? Признаться, Дима всегда засыпал, когда читал учебники по физике и математике. Готовясь к экзаменам, он даже вкладывал в скучные книги брошюру с описанием Пунических войн.

Для него самого проблемы не было, но как противостоять железной воле родителей?

А они решили этим летом не ездить за границу и арендовали небольшой домик недалеко от города. Планировали, что сын сможет там подготовиться к вступительным экзаменам на физико-математический факультет. Сын же в это время читал Тита Ливия и со слезами на глазах поедал клубнику.

Однажды Дима сидел на скамье в саду. Дело было вечером. Несчастная Софониба уже отравилась. Он печально размышлял о том, что сципионы и масиниссы уплывают от него навсегда. Перспектива утонуть в математических формулах казалась неизбежной.

Вдруг на дерево рядом с ним сел ворон. Обычный чёрный ворон с изодранным хвостом и острым клювом.

– Вот тебе, глупая птица, не придётся всю жизнь мучиться, как мне! Летаешь себе, клюешь, что пожелаешь и где пожелаешь… Что же делать?! Как всю жизнь заниматься математической ерундой?

Неожиданно ворон совершенно отчётливо произнес: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Дима остолбенел. А между тем ворон, совершенно спокойно глядя на него, повторил: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…».

Небо перевернулось.

Дима медленно взял книгу, потом вскочил со скамьи и бросился к домику. Ворон полетел за ним. Будущий студент отмахивался книгой от предательских ветвей и кричал:

– Прочь, прочь, адская птица! Прочь!..

«Адская птица» преспокойно летела рядом и каркала: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Дима вбежал в дом и захлопнул за собой дверь. Родителей не было – они ушли в парк послушать оркестр.

Ворон некоторое время посидел на перилах веранды, покричал известную фразу и улетел. Чуть успокоившись, Дима налил себе чаю, подошёл к окну и начал думать. «Страшно? Безусловно. Перст судьбы? Бесспорно. Прощайте, синусы!»

На следующий день он решительно заявил родителям, что ни на какой факультет, кроме исторического, поступать не будет. И провалиться ему на месте. Ни металлические интонации отца, ни слёзы матери, ни конфискация книг по истории не подействовали.

Прошло много лет.

Дима, а теперь Дмитрий Николаевич, историк с мировым именем, в перерыве между лекциями и конференциями приехал на дачу к родителям. Как-то вечером они разговорились по поводу сложности выбора молодыми жизненного пути. Отец покаялся, что тогда настаивал на своём, а Дмитрий Николаевич в ответ рассказал случай с вороном. Где бы сейчас был школьник Дима, если б не тот ворон? Внезапно оживившись, отец вспомнил, что в ту пору рядом с ними арендовал домик на лето известный дрессировщик животных. Вероятно, ворон принадлежал ему. И, кстати, птица ещё не раз прилетала в их сад, когда Дима уже уехал поступать в университет.

Но ничего не говорила.

Санкт-Петербург

Кислородный коктейль

Однажды у нас была небольшая смена, около 40 детей. Пионерлагерь принадлежал ныне не существующему заводу. Это был обычный советский лагерь с линейками, аллеями героических защитников Октября, общими зарядками, эстафетами и так далее. Детей, когда к ним приезжали родители, вызывали к воротам лагеря по громкой связи. Было всегда умилительно смотреть, как какой-нибудь октябрёнок или пионер мчится с блестящими глазами на свидание с родителями.

В ту смену нам, вожатым, было работать значительно легче. Во-первых, детей было немного, а во-вторых, начальство наше к тому времени уже укатило в тёплые черноморские дали, оставив вместо себя одного из вожатых. А тот позволял нам всё, что позволял себе. То есть всё что угодно. Беспорядка, конечно, не было, но стало свободнее.

Однажды мы собрались в комнате горниста.

Было нас человек шесть-семь. Все молодые, горячие, неподкупные. Кто-то принёс вино, кто-то – гитару. В ту пору все учились в техникумах и институтах. Ваш покорный слуга изучал ядерную физику. Были среди нас и лирики. Вот среди них-то в конце вечера и вспыхнул спор. О чём? Что определяет поведение ребёнка: наследственность или воспитание, которое мы старались им дать (все мы тогда работали очень честно, были энтузиастами, вдохновлялись разными пламенными идеями). В пылу спора цитировали друг другу Каменского, Ушинского, Руссо, даже Канта и разных запрещённых товарищей, которые нам в ту пору были совсем не товарищи. Спорили-спорили, но, как водится, ни к чему не пришли. В споре рождается не истина, а что-то другое – например, взаимное раздражение. Хорошо, что не подрались.

И вот кто-то – уже не помню кто – встал и сказал торжественно:

– Не ссорьтесь, други. Я придумал весьма интересную штуку. Психологический эксперимент! Слушайте внимательно.

Все притихли.

– Утром, за завтраком, мы объявим детям, что вместо томатного сока в их стаканы налит специальный кислородный коктейль, совсем недавно изобретённый советскими учёными. Он позволяет в течение часа быть невидимыми. Это сделано для борьбы с иностранными шпионами. И если дети хотят помочь Родине в испытаниях этого нового напитка, то они должны выпить по стакану.

Кто-то крикнул:

– Думаешь, поверят?

– Конечно, поверят, дети у нас маленькие, и скажем мы всё это абсолютно серьёзно и строго. Посмотрим, кто и как себя будет вести. Чувствую, нас ждут открытия.

Кто-то ещё сомневался, но большинство согласилось с этой затеей и уже уточняло детали.

На следующее утро в столовой мой друг Мишка (теперь – научное светило), обладающий внушительными внешностью и голосом, сделал объявление. Дети немного погудели, как встревоженные пчелы, и начали с опаской пить «кислородный коктейль».

Теперь вожатые в течение часа должны были притворяться, что не видят никого из детей. Это, как выяснилось позднее, было непросто.

Итак, дети выпили «волшебный напиток». Вожатые начали недоуменно спрашивать друг у друга: «А где же дети?!» Поискали под столами, в шкафах, за полками, стараясь не встречаться взглядами ни с кем из воспитанников. А дети тем временем стали расходиться из столовой. Некоторые вожатые пошли следом (разумеется, делая вид, что занимаются своими делами).

Сколько же «открытий» нас ожидало!

Отличник из отличников, Сережа Г., сын какого-то высокопоставленного папы, начал деловито задирать юбки девочкам; староста лучшего класса курил довольно дорогие сигареты; Дима Н. подложил кнопки на стул, где обычно сидел вожатый его отряда. Этот вожатый, стоявший рядом с Димой, выглядел совершенно изумлённым и позднее спрашивал меня:

– Чем я его обидел? Мы даже почти не разговаривали.

Но были и радостные открытия. Отпетый двоечник Гриша преспокойно уселся читать довольно серьёзную книгу, а Коля Н. поставил на стол вожатой вазу с цветами.

Но в общем надо сказать, что большинство детей начало заниматься обычными делами, совершенно забыв про то, что «невидимы».

Час пролетел очень быстро. Слава Богу, ни один из вожатых своим поведением не выдал товарищей. Когда истекло время, мы просто начали «видеть» воспитанников. Мишка поблагодарил всех за участие в испытаниях.

Многие вожатые пожалели о проведении этого эксперимента. Во-первых, мы обманули детей. Во-вторых, отношение к некоторым из них очень изменилось, и они это почувствовали. В-третьих, мы так и не выяснили, что руководит ребенком: наследственность или воспитание. Сегодня я думаю, что и то и другое. В разных случаях по-разному. Все мы в чем-то похожи и в чем-то различны.

Человек – сложное существо.

Санкт-Петербург

Сундучный король

Однажды я работал в архиве. Надо было уточнить детали одного костюма для важного спектакля. В старом потрёпанном деле я наткнулся на отрывок из воспоминаний уральского «фабриканта», который до революции был хозяином сундучной мастерской. Как сказала мне сотрудница архива, эти записи им преподнесли в дар родственники заводчика. Сегодня они живут во Франции, а недавно приезжали на родину предков в связи с каким-то юбилеем. Мне показались эти записи очень интересными, и я скопировал их для себя.

«Когда Государь Император отменил крепостное право, батюшка мой Петр Васильевич остался на заводе. По старости да немощи перевели его в ту пору в сторожа. На этой должности он и желал оставаться до конца дней. Мы же с братом Павлом порешили иначе. У нас был накоплен небольшой капиталец и мы основали сундучное заведение. Стало быть, записались в партикулярные заводчики. Спрос на сундуки был хороший, жесть мы думали покупать в заводской лавке, а дерево – по билетам в ближних дачах³. Сбывать товар можно было в заводе, а можно было возить в Нижний или в Ирбит⁴. Накупили мы материалу и, получив родительское благословение, принялись за работу.

Поначалу все было хорошо.

Мы с братом делали ящики, сыновья наши малолетние приколачивали ручки и петли, а жены писали цвяточки. Но потом стало не хватать дерева, заготавливать доски по билетам было накладно, и пришлось нам с Павлом ездить по вечерам за сосной в казенные леса. А в ту пору их охраняли стражники с револьверами. Натерпелись же мы страху да делать нечего – очень нужны были доски. Когда могли, мы покупали лес у петрокаменских⁵. Но не всегда это было можно – их самих гоняли по лесам, как диких собак. Все тогда злые были, что-то нехорошее чувствовалось.

Однажды один из Перезоловых разболтал важный секрет, который добыл в Англии. Оказывается, жесть можно украшать в виде морозных узоров на стекле. Надо смешать кислоту с водой, нагреть ее, потом высушить. Узнали наши фабриканты об этом и пошло-поехало: каждый начал на свой лад делать, разные краски добавляли, разные цвета получались.

У каждого свой секрет появился.

Повезло нам с братцем и у нас дело пошло. Мы даже наняли несколько заводских мужиков в помощники. А потом и вовсе перестали сами работать: брат ездил по ярмаркам да по базарам, а я в мастерской командовал. Построили новый дом, двухэтажный, первый этаж был каменный, второй – деревянный. А фабрику перевели в отдельное помещение. Там доски хранили, там и сундуки собирали, ручки и петли мы уже покупали в Быньгах⁶, а листы с «морозом» у своих заказывали, у Меринова и Овчинниковых.

Любили нас мужики…

Хоть и работали с утра до вечера, а плату получали справедливую. Мы же с братом сами из заводских были, знали эту жизнь изнутри. К тому же нравилось нам почудить малость. Однажды под Рождество зашел брат в мастерскую, сказал громко:

– Что-то холодно у вас, мужики.

Взял долговую книгу и сунул ее в печь.

Все так и ахнули:

– Павел Петрович, благодетель…

А одному обойщику⁷ он лошадь и денег подарил на свадьбу. Причуды у нас были безобидные, по песку летом на санях мы не катались. Я вот любил апельсины выращивать. И вообще любил растения. За домом мы с Павлом разбили небольшой садик, в котором диковинные цветы выращивали. Один из Худояровых приходил к нам цветы перерисовывать, а потом изображал их на подносах да шкатулках. Чудной был человек, талантливый…

Одного из сыновей я отправил в Горный, другого туда же хотел через годик. Дочерей тоже мало-помалу пристраивал. Батюшка к тому времени помер. Остались нам от него только иконы, книги да медные складни. Раскольником он был, беспоповцем, и нас воспитывал в духе истинной веры. Говаривал, что пришли мы из Вологодской губернии, когда все бежали к Демидовым.

Заведение наше процветало. В 1896 году возили мы товар на выставку в Нижний. И не зря свозили, себя показали и на других посмотрели. Не было лучше наших уральских сундуков. Господа из жюри это тоже отмечали. В Петербурге в 1902 году получили похвальный отзыв, начали отправлять товар в Среднюю Азию.

Но увы – потом была революция.

Голодранцы захватили власть. В нашем заводе последние пьяницы да лентяи вдруг прицепили красные банты да стали по домам ходить, агитировать. Кто не агитировался, у того отбирали все подчистую. Понял я – плохо дело. Бог надоумил в том году отправить своих в Крым. Вот и решил я, что закончу в заводе свои дела и к ним поеду.

В один из вечеров пришел в мастерскую, взял топор и собственными руками изрубил последнюю партию товара, чтоб новой власти не досталась. Взял несколько досок, вернулся в дом, зажег их от печки и положил под столик с салфетками.

Гляжу – идут: гордые, довольные, кто-то пьяный, кажется. Какая же злоба меня одолела! Мы с братом всю жизнь работали, не спали, бывало, ночами, он по ярмаркам мотался, я в заводе крутился как мог, а тут пришли эти краснопузые – и подай им все? Все собрать и разделить?

Схватил я старый дробовик, разбил стекло и выстрелил в одного. Он закричал, компанейцы его попадали, некоторые за деревья попрятались. Схватил я батюшкину икону и – вон из дома, огородами выскочил на улицу, они – за мной. Неподалеку был дом того обойщика, которому брат лошадь и деньги подарил. Я – к нему, авось не забыл добро. Вбежал в сени. Видимо, лицо у меня было такое, что хозяйка громко вскрикнула и позвала на помощь. Выскочил ее муж, посмотрел на меня, понял все сразу и кивнул:

– За мной, Андрей Петрович, скорее.

Привел в спальню, открыл старый сундук и говорит:

– Полезайте, не выдам.

А сундук хороший, большой, под жестью подкладки из красной и зеленой ткани, зеркала фигурные, замок музыкальный… В таком и прятаться не стыдно. Залез я, притих. Он положил сверху подушки, посадил свою младшенькую и ушел «гостей» встречать. Слышу – вбегают.

– Где он? – кричат.

– Кто? – невозмутимо спрашивает мой спаситель.

– Кулак и мироед!

– О чем вы, братцы? Не было никого.

Долго они спорили. Уговаривали, угрожали, просили. В конце концов, ушли. Вылез я из сундука, прочитал молитву об избавлении, обнял своего спасителя.

– Спасибо, – говорю, – выручил.

– Схорониться бы вам надо, хозяин, пока все не утихнет.

– Не утихнет, батюшка, не утихнет. Не хочу я тебя под монастырь подводить. Уйду в Екатеринбург, оттуда к своим. Если лошадь дашь, век буду за тебя Бога молить.

Дал он мне лошадь и подводу. Сынок его ночью вывез меня из завода. Пару верст не доезжая до Екатеринбурга, поблагодарил я его и пошел дальше пешком. А как я добирался до Феодосии – это уже другая история».

Санкт-Петербург

Котёнок

Однажды мы с братом отдыхали в пионерском лагере.

Он располагался среди лесов Среднего Урала, неподалёку от промышленного центра, и представлял типичное учреждение тех лет: линейки и зарядки перемежались с занятиями в кружках, холодная манная каша – с вишнёвыми компотами; родители приезжали по выходным и дети часто с удивлением смотрели на их посвежевшие лица; «тихий час» посвящался упоительным боям на подушках, чреватым лёгкими телесными повреждениями.

На десятый день смены в младшем отряде потерялся котёнок.

Это был всеобщий любимец, купавшийся в волнах ласки и умиления. Светло-рыжее неуклюжее создание с маленькими ушками. Скорее всего, он прибежал из находившейся неподалёку деревни. Возвращать его никто не собирался, да, собственно, за ним никто и не приходил. Забывая о кружках и линейках, дети часами возились с приёмышем, а воспитатель в панике думала о его судьбе после окончания смены.

И всё было прекрасно в младшем отряде, пока, как уже говорилось, котёнок не потерялся. Его опекуны на мгновение потеряли бдительность и он благополучно исчез.

Тоска и уныние воцарились среди первоклассников, даже футбол был оставлен. Тщательные поиски не дали результата, оставалось смириться и ждать: авось несмышлёныш вернётся сам?

Дабы отвлечь ребят от скорби, в лагере решили организовать соревнования по бегу. Призами были настоящие медали (срочно закупленные в спорттоварах) и большие шоколадки.

За это стоило побороться.

Принять участие в состязаниях мог каждый желающий. Я, поскольку в то время имел некоторое отношение к спорту, решил попытать счастья. Участников разбили на группы по возрастам и сказали готовиться к забегу на следующий день.

…Девять тридцать утра. В животе булькают манная каша и вишнёвый компот. Мы стоим на старте. Нас восемнадцать человек, некоторые занимаются в спортивных секциях, другие просто хорошо развиты от природы. Конкуренты подобрались серьёзные, но это меня не пугало – за моей спиной было три года занятий лёгкой атлетикой. Никто этого не знал и я, втайне торжествуя, уже представлял себе, как показываю родителям золотую медаль. Брат от зависти лопнет.

Воспитатель резко взмахнул флажком и мы, как сильные скаковые лошади, рванули со старта, поднимая пыль. Трасса проходила по лесу, её обозначили красными лентами. Чтоб никто из особо догадливых не мог «срезать» маршрут, на его крайней точке поставили мальчишку из старшего отряда. Зрители располагались на финише. Каждый болел за представителя своего отряда. Одобрительные крики уже звенели в моих ушах, восхищённые взоры уже сверкали повсюду.

Я был уверен в победе.

Но поначалу, чтоб не раскрывать карты, я держался в середине группы бегущих. Преспокойно выдерживая паузу перед рывком к финишу, я подбирался к лидеру – светловолосому крепышу в красной майке с номером шесть. Минут через пятнадцать лес должен был стать поляной, представлявшей участникам забега возможность для эффектного финиша.

И вот настало время выходить в лидеры и триумфально финишировать. Я лихо обогнал удивлённого крепыша и возглавил группу. До финиша оставалось совсем немного. Сзади раздавались учащённое дыхание и топот преследователей.

Вдруг какой-то светло-рыжий комок выкатился на дорогу, вернее, на узкую тропинку, по которой мы бежали.

Что это? Приглядевшись, я понял, что это тот самый котёнок, любимец младшего отряда. Он встал боком и отчаянно зашипел. Распахнутые от ужаса глаза смотрели на приближающуюся опасность.

– В сторону, дурачок! Затопчем! – крикнул я в отчаянии.

Что было делать? Даже если я перепрыгну через него, из-за моей спины другие бегуны его не заметят. Котёнка ждала печальная участь. Тридцать шесть молодых крепких ног – не шутка.

Я подхватил котёнка и отскочил в сторону.

Через пару секунд меня обогнал крепыш в красной майке. Я подождал, когда пробегут все участники, и спокойно пошёл к финишу. Медаль и триумф достанутся другому.

…Когда я подошёл к финишу, крепыш ещё купался в лучах славы. Медаль ярко горела на его груди. Звучала торжественная музыка. А потом все увидели меня и котёнка. Музыка замолкла, и толпа с радостным рёвом рванула ко мне: «Наш котёнок! Он нашёлся! Он жив!!» Меня окружили, хлопали по плечу, пожимали руку. Пригревшегося котёнка мне пришлось отдать.

Вечером воспитатель нашего отряда подозвала меня и сказала:

– Медаль, конечно, ушла к другому, но вот это ты заслужил. Держи. Приз зрительских симпатий.

И протянула мне большую шоколадку. Я был вполне удовлетворён.

Санкт-Петербург

Возмутительное происшествие

Среди изумрудных сосен и серебристых гор притаился старинный заводской поселок. Когда-то жизнь здесь кипела: гудели домны, стучали молоты, скрипели телеги купцов, приезжавших на ярмарку. Это был мощный завод, краса и гордость демидовской металлургической империи. В XVIII веке сюда согнали мастеровых из разных мест и приставили к работе. Жестокость была неимоверная: за малейшие проступки наказывали розгами или сажали в подвалы высокой башни. Люди знали только адскую работу с раннего утра и до позднего вечера.

Но со временем жизнь брала своё, и действительность принимала более человеческий облик. Мастеровые начали приноравливаться, появились местные промыслы: одни расписывали подносы, другие делали берестяные туеса, третьи сколачивали сундуки. Особенно это распространилось после отмены крепостного права – каждому предоставили возможность заниматься тем, чем он хотел и мог.

Грянула революция.

Завод, и без этого переживавший плохие времена, совсем заглох. Но жизнь не остановилась. Бойкие молодые люди с красными бантами и револьверами решили организовать сундучную артель – в ту пору можно было выжить, только сбившись в кучу. Отобрали у бывших хозяев частных заведений все сундуки, доски, жесть и инструменты. Потом нашли большое помещение и повесили плакат «Слава труду!» Через пару дней одни поехали по ближайшей округе за заказами, а другие начали собирать мастеров. Большинство из них легко поддалось на уговоры: надо кормить семьи. Других уговаривали, третьим угрожали. В итоге собралась вполне крепкая артель с председателем (бывшим беглым арестантом) во главе. Назвали её «Красный сундучник».

…И начались трудовые будни.

Мастера, воспитанные в частных «фабриках», знали своё дело. Посередине рабочего помещения быстро росла гора готовой продукции – сундуки, украшенные листами белого «мороза» и полосами с растительным орнаментом. Большие партии отправляли в разные концы России. Дело пошло, все были довольны.

Через пару месяцев из областного центра пришла директива: подготовить изделия для выставки достижений трудового народа. Руководители артели озадаченно почесали затылки: требовалось что-то необыкновенное, во вкусе рабочего класса, соответствующее его мыслям и чаяниям. Думали долго и… ничего не придумали. В итоге приказали каждому члену артели думать самостоятельно. Если утром кто-нибудь явится без предложений, «будет наказан рублём». Рабочие, погрустнев, разошлись по домам.

Следующий день начался с общего собрания.

Рабочие долго и шумно заполняли помещение, пока сквозь гул голосов не прогремел стальной призыв председателя к тишине. Затем начальник начал по списку вызывать членов артели. Одни предлагали изобрести новый вид изделий, другие – чеканить на сундуках профиль вождя революции, третьи – сделать огромный-преогромный сундук, в котором бы поместилось несколько человек. Многие смиренно признавались, что ничего не придумали.

Председатель мрачнел с каждой минутой. После предложения чеканить на сундуках символы Советской власти, он ударил кулаком о стол и прокричал:

– Не то! Всё не то! Товарищи, разве вы не понимаете, что все будут чеканить профиль Ильича и все будут изображать символы Советской власти?! Этим никого не удивишь! Есть ещё предложения?

Все молчали.

В эту минуту в помещение, хохоча, вошли два опоздавших рабочих. В руках они несли что-то тяжёлое. Когда мастера вынесли ношу на свет, все ахнули: это был большой сундук, сколоченный из икон! С его лицевой стороны на присутствующих строго смотрел святой Николай, на одной из боковых святой Георгий убивал дракона, а на другой – какой-то упитанный мученик страдал у креста. Крышка состояла из большой иконы Казанской Богоматери.

Председатель сказал с возвышения:

– Вот! Вот, это то, что нужно! Выписать им премию! Покажем нашу антирелигиозную сущность… Религия на службе у народа!

Рабочие долго разглядывали этот удивительный предмет, кто-то восхищённо ахал, а кто и недоумевал. Потом все разошлись к верстакам и молоткам – план никто не отменял. Большинство было довольно тем, что проблема так удачно и легко разрешилась.

А на следующее утро сундук пропал.

Вместо него стоял другой – огромный, старинный, блестящий. На нём лежала записка. Мгновенно собралась толпа. Пришли даже те, кто грузил готовые сундуки на телеги. Ошеломлённый председатель схватил листок и стал читать. Послышались голоса:

– Вслух! Вслух!

– Хорошо. «Товарищи – члены артели „Красный сундучник“! Я забрал ваш сундук, потому что из икон делать сундуки нельзя. Это противно всей человеческой правде. К тому же иконы из нашей церкви. Я разберу сундук, а вам даю другой. Стоит он дороже. Вы сможете, коли будет желание, показать его на вашей выставке. Это бесовское время когда-нибудь закончится, и людям снова понадобятся иконы, дабы молиться Господу. С пролетарским приветом, Акинфий Овчинников».

В тишине кто-то сказал:

– Как там написано? «Бесовское время»?

Председатель зло прошептал бухгалтеру:

– Говорил, не надо было брать этого раскольника? А? Говорил? Что теперь делать?

Посовещавшись, решили следующее. О происшествии никому не говорить. Набрать побольше икон из раскулаченных домов. Сделать такой же сундук. Около него поставить охрану. Отправить на выставку заранее.

…Говорят, артель тогда получила грамоту, а председатель – похвалу из области. Сундук перешёл в краеведческий музей, и стал средством антирелигиозной пропаганды. Около него всегда собирались большие группы школьников.

Санкт-Петербург

Апельсины

Это произошло очень давно, в пору моей затянувшейся бестолковой юности. Судьбе было угодно, чтобы в начале осени я оказался в Стамбуле, городе, помнившем и послов Владимира Святого и янычар Сулеймана Великолепного.

Бывшая столица Византийской империи отдыхала от бесконечных туристических потоков. В уличных кафе почти никого не было, только воробьи дрались из-за крошек хлеба да голуби расхаживали между столиками. Босфор принял неприветливый стальной оттенок, и напоминал старинное полотно, к которому какой-то шутник приклеил изображения кораблей и лодок.

Я бродил в одиночестве среди кривых улочек, пересекал площади с их пальмами и трамваями, сидел в парке около Археологического музея. Изредка я заглядывал в танкоподобные мечети, но в них надолго не задерживался. Причина этого была не в неприязни к исламу и его разноцветным геометрическим вселенным, а к запаху антикварных носков — весьма устойчивому и неизбежному признаку любой мечети. К тому же завывания ракет «земля — воздух», почему-то названных минаретами и доводящих до инфаркта местных кошек, вовсе не настраивали на продолжительный визит.

Тем не менее, Стамбул мне нравился, его влажная духота бодрила и придавала более оптимистичный отблеск моим мыслям о будущем. Даже мраморные головы из музея, насаженные на колья, я благодушно воспринимал как дань исторической памяти.

Однажды я заблудился.

Башня Галата, служившая мне ориентиром, скрылась в ночном мраке. Я твёрдо помнил, что район Галатасарай — не то место, где находится моя гостиница, и, во избежание встречи с местными апашами, заторопился на другую сторону Босфора. Там – праздник, там – Голубая мечеть, и святая София, и ипподром, и султанский дворец… Где-то среди них приютился мой декоративный отельчик. Я миновал мост, молчаливых рыбаков и развесёлый ресторан, куда молчаливые рыбаки сдавали рыбу. Оставалось недалеко, лишь пара узких проулков да широкая улица, наполненная до краев кондитерскими. По дороге я купил апельсины и, весьма довольный собой и Стамбулом, топал вдоль зарешеченных окон и скрипучих дверей.

И вдруг наткнулся на маленького мальчика.

Он сидел на камнях мостовой и молча смотрел на меня. В руках турчонок сжимал палку. Несчастный, затравленный зверёк. Снедаемый жалостью, я торжественно вручил ему два апельсина. Маленькие грязные ручки быстро схватили мой дар. Один апельсин мальчик спрятал в карман, а другой начал лихорадочно очищать. Я кивнул мальчишке и отправился дальше. Гордо шествуя в свете рахат-лукумов, я раздувался от любви к себе, как мыльный пузырь. В отражениях витрин мне виделся нимб вокруг головы, сверху на меня глядели восхищённые звёзды и серебряный полумесяц, так кстати сиявший в этих местах.

Придя в гостиницу и ловко поднявшись по узкой мраморной лестнице, я распахнул окно, уселся на подоконник и с умилением воззрился на святую Софию. Её гигантский освещённый купол парил над розами и продавцами жареных каштанов. Где-то вдали застыл Босфор. О его присутствии напоминал лишь тёплый ветер, бродивший на высоте пятого этажа и нежно касавшийся моих щёк. Жизнь улыбалась мне. Подобно ей улыбался и прилизанный турок, который зачем-то принёс мне чай и что-то пахнущее, будто сладкие женские духи.

И вот среди этого великолепия, за инкрустированным столиком, на котором сияли стеклянный стаканчик (такой милый и беззащитный) и восточные сладости, мне пришла в голову мысль: «А что ж ты, благодетель, не отдал ему все апельсины? Ведь ты знал, что в гостинице тебя ждёт ужин и тёплая постель? Ведь столько же апельсинов ты можешь купить и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра?»

Я схватил оставшиеся апельсины и выскочил из номера. Стоявшие у входа в гостиницу два праздничных турка проводили меня всепонимающими взорами. Я ещё помнил, где находится тот кривой проулок, и рванул туда. Ориентиром была лавка с накрахмаленным официантом, устало соблазнявшим прохожих горами рахат-лукума. Я миновал её и вбежал в проулок. Там было тихо, грязно и… пусто.

Судьба всегда даёт только один шанс.

Санкт-Петербург

Юбилей

Ночь опускалась на деревню. Было так тихо, что казалось, будто всё онемело вокруг. Изредка в чьём-нибудь сарае кудахтали сонные куры да где-то орал свою песню пьяный мужик. В конце концов, всё затихало, и жизнь замирала на некоторое время.

Лунный свет серебрил потемневшие избы. В домике на краю деревни горел робкий огонёк. Там жили одинокие старик со старухой. Их дети давно уехали в город и почти забыли о родителях. Дед и бабка доживали в полном одиночестве. К тому же соседи вокруг них были люди молодые и поэтому мало общались со стариками.

В тот вечер отмечали 75-летие деда. Бабка собрала на стол, достала бутылку. За ней и сидели весь вечер, вспоминая молодость.

– Не забыл, старый, как ты меня приревновал к Федьке на именинах у Солнцевых? – спросила бабка и довольно улыбнулась. Она уже во второй раз задавала этот вопрос.

– Помню, помню, – вяло кивал дед и вспоминал соседа Фёдора, умершего 20 лет назад.

Так и тянули вечер, бутылка опустошалась сама собой. Темнота за окном придавала уют обшарпанным стенам и закопченным иконам. Во дворе тявкнула спросонья собака.

Уже убирая со стола, старуха вдруг спросила:

– А сколько, если не секрет (какой уж теперь секрет?), стоили те розы, которые ты мне подарил на день рождения? Дорогие, поди?

– На тридцатник что ли? – зевая, спросил дед.

Старуха вздрогнула и обернулась:

– На 20 лет, старый…

– Не знаю, я их тебе не дарил.

– Как не дарил?

– Так, не дарил, и всё тут.

Разговор неожиданно оживился.

– Это Петька тебе их в почтовый ящик засунул. Помнишь такого? Одноклассник твой бывший. Последние штаны из-за этих роз продал, дурила. Стишки про тебя строчил… – дребезжал старик.

– Стихи? Про меня? – удивилась старуха.

– Ага. Хотел, чтоб я тебя с ним познакомил, сам подойти боялся. Любил, видать… – засмеялся старик.

– Что же ты не познакомил? Тоже любил?

– Да некогда было.

– И где же он сейчас, этот Петя? Что с ним стало?

– Я-то откуда знаю?

– Когда я увидела тот огромный букет, то подумала, что от тебя. Ведь Пётр не мог их мне подарить, у него же денег таких не было. А ты на «Волге» ездил. Я сразу на тебя и подумала, приглядываться стала. Иль, может, просто на «Волге» хотелось ездить… А Петя со второго класса мне нравился, и про стихи его я знала. Но он же потом столяром был. Эх, дура я, дура… – вдруг расплакалась бабка.

– Ха-ха! На розы купилась! – засмеялся старик. – На «Волге» хотела кататься! Все вы дуры. Не ты одна и хотела! – Тарелки задребезжали. – Я ему говорил, что стихи – это чушь. Вас, баб, другим надо брать. А он не верил, болван!

Испуганная кошка убежала на кухню. Бабка плакала навзрыд.

Старик допил водку, встал из-за стола, и, пошатываясь, пошёл к кровати. Но прошёл совсем немного. Потеряв равновесие, он упал на пол и захрапел.

А бабка не могла уснуть. Она до самого рассвета сидела за столом, вытирая слёзы кончиком платка, и о чём-то напряженно думала. Лицо её было бледным, как полотно.

Когда начало светать, старуха резко встала из-за стола, перешагнула через лежащего мужа, подошла к шкафу. Через несколько минут она уже вешала на плечо большую сумку. Вдруг остановилась, немного подумала. Пошла на кухню и покормила кошку. Потом перекрестилась и, бросив презрительный взгляд на старика, вышла из дому. Громко хлопнула дверь. Старик не пошевелился. Кошка выглянула из-под стола и жалобно мяукнула.

Старуха тем временем уже быстро шла по направлению к городу и улыбалась восходящему солнцу.

Санкт-Петербург

О Роме и Юле

Нет повести печальнее на свете…

В нашем маленьком городке, состоящем почти исключительно из работников почившей угольной промышленности, произошла однажды такая история.

Когда завод разорился, люди пытались выживать кто как мог: одни уехали в крупные города, другие привозили оттуда на перепродажу разные вещи, третьи пополнили ряды местных банд, четвёртые работали на Морозовых и Рукавишниковых.

Кто это такие?

О, вы многое не знаете о жизни, коли не слышали о них!.. Кто выстроил самый богатый особняк в области? Морозовы. У кого машина лучше, чем у губернатора? У Рукавишниковых. Кому грозят пальчиком из центра? Морозовым. Кто открыл новый супермаркет? Рукавишниковы. Это были самые богатые и влиятельные семьи в области. Стоит напомнить, что мэр города был крёстным у одного из сыновей Рукавишникова-старшего.

Кроме неуёмного выколачивания денег, обе семьи пытались меценатствовать: к вящему удовольствию местного священника на их деньги была выстроена маленькая деревянная часовня в честь преподобного Серафима Саровского.

Но времена тогда были суровые.

Конкуренция превращалась в войну всех против всех. Кстати, постройка часовни была единственным совместным предприятием Морозовых и Рукавишниковых, которое закончилось без стрельбы и поножовщины. Сферы их влияния часто пересекались, это порождало бесчисленные ссоры, иногда доходившие до губернатора. Последнему часто жаловался главный милиционер нашего города, которому битвы между этими двумя семьями портили статистику. Впрочем, главный милиционер был другом Рукавишникова-старшего, и жаловался, скорее, для привлечения внимания к собственной персоне.

Рукавишниковы считались более благородными, поскольку в число продаваемых ими товаров входили учебники и школьные принадлежности. Морозовы же распродавали остатки флагмана отечественной угольной промышленности да занимались недвижимостью. Бизнес их, на первый взгляд, был посерьёзней, чем у Рукавишниковых. Однако у тех, как полагали многие (и полагали справедливо), учебники и прочие школьные аксессуары были лишь верхушкой айсберга. Основная часть их империи находилась, как говорится, «в тени».

Однажды Морозовы на Рождество решили устроить костюмированный бал. Они вообще любили поиграть в аристократов. Были приглашены все более или менее видные люди нашего городка, включая директора школы. Пришли туда и все «славные юноши». Поскольку на время Рождества было заключено перемирие, то на праздник явились и некоторые представители Рукавишниковых (они предпочитали оставаться в масках, чтоб лишний раз не лезть на рожон).

Пришёл туда и двадцатилетний Роман Рукавишников. Он заметно выделялся среди городской молодежи – ещё ни разу не сидел в тюрьме. Роман был всеобщим любимцем. Даже враги были к нему менее суровы. Теперь он стоял в углу, и все танцующие «гарцевали» мимо него. На балу он увидел красивую девушку, которая очень ему понравилась. По быстро наведённым справкам выяснилось, что это Юлия – дочь хозяина дома. Хотя городок наш маленький, благоразумные родители не часто отпускали её на улицу. Поэтому он не знал её, а она не знала его. Роман ей, кстати, тоже приглянулся. Девушке очень хотелось, чтобы он принял участие в танцах.

Старший Морозов вдруг затеял развлечение – хоровод с «венком» (нечто среднее между бесцельным хождением по кругу и «ламбадой»). Тогда они и познакомились.

Отсюда и начинается наша история.

Юлия, узнав фамилию Романа, поняла, что им не быть вместе. Но в её душе промелькнула надежда, что брак сможет примирить семьи, и, возможно, даже объединить бизнес. А это сулило большие перспективы…

Всё на свете заканчивается, в том числе костюмированные балы.

Через несколько дней Юлии удалось выйти на улицу и поговорить с Романом. Тот совершенно воспарил от счастья и уже называл всех Морозовых братьями. Влюблённые решили пойти к местному священнику, отцу Василию. Он жил на соседней улице. Отец Василий весьма увлекался ботаникой, часто бродил по лесам, окружающим наш городок, и собирал разные травы. Священник старался вести дела осторожно и, на всякий случай, всегда искал опоры в людях, пользующихся авторитетом. Венцом его дипломатии стала та самая часовня в честь преподобного Серафима Саровского. Отец Василий был духовником обоих семейств, поэтому с радостью принял предложение обвенчать Романа и Юлию.

Вскоре после их беседы это и было сделано с надеждой на скорое объявление прекрасной новости.

Всё шло хорошо. Карты, как говорится, ложились удачно. Можно было в следующем месяце рассказать о венчании. Однако в жизни не всё так просто. Однажды Роман с друзьями что-то отмечал в местном клубе. Все уже были порядком навеселе, как в клуб ввалились несколько парней Морозовых. Они были чем-то обозлены. Как говорили потом, один упрямый торгаш не хотел делиться. Слово за слово, и началась драка. На помощь одной и другой стороне подоспели сторонники из числа местных. Полетели бутылки и стулья, полилась кровь. Роман как мог успокаивал дерущихся. Но один из них, двоюродный брат Юлии, вдруг бросился на Романа с ножом. Роман инстинктивно отреагировал, и оружие противника обернулось против него. Поднялся невероятный шум, появилась милиция, и участники ссоры мгновенно разбежались. Роман с друзьями спрятался у отца Василия. Священник как опытный человек посоветовал немедленно уехать в другой город и подождать, пока всё утихнет (на местном диалекте это называлось «лечь на дно»). Всё-таки, как говорилось выше, начальник милиции был другом старшего Рукавишникова. Роман отправил Юлии длинную смс-ку и уехал в город N.

Юлия теперь целыми днями только и делала, что лила слёзы да вздыхала, почти не ела, не знала сна, и ночи её были похожи на дни. Мать думала, что причина её печали – смерть брата.

Так шли дни и месяцы.

А Юлия грустила, ей становилось хуже и хуже. Дела Романа пока не наладились. Нужный человек был в Москве и ходили слухи, что ему там что-то высказали об «утрате доверия». Родители Юлии думали, что женитьба поможет дочери. Морозовы принимали решения быстро: Юлия выйдет замуж за бойкого молодого человека, который подаёт большие надежды. Таким образом, пока Роману пришлось «лечь на дно», его жена стала невестой другого. Юлия писала мужу длинные и страстные смс-ки, призывала приехать и забрать её. Роман же отвечал коротко и по делу: «Потерпи немного».

Тогда Юлия не выдержала и пошла к отцу Василию. Хитроумный священник, подумав, предложил такой план: он даст Юлии особую траву, о которой не знает даже современная наука. Юлия заснёт крепким сном, таким крепким, что все сочтут её мёртвой и принесут в церковь. Отец Василий договорится, что будет отпевать только он и его помощник. Во время отпевания или чуть позже Юлия проснётся, Роман её заберет, и они уедут вместе подальше от родных мест. Девушка с радостью согласилась на такой план, позвонила Роману и всё ему рассказала. Тот обещал сделать так, как договорились.

Однажды вечером Юлия проглотила чудо-траву, которую ей дал отец Василий. На следующее утро она не проснулась. В доме Морозовых поднялся страшный шум, позвонили в «неотложку», потом позвали лучших врачей города. Те сказали, что девушка мертва неизвестно по какой причине. Старший Морозов, не доверяя местной медицине, позвонил в центр, оттуда прилетел специалист, светило науки, и тоже пожал плечами: мертва. Что же делать? Все решили, что безмерное горе стало причиной смерти. Больше всех убивалась мать, которая без конца лила слёзы и не слушала ничьих утешений. Отец Юлии был опечален не менее жены. Он чувствовал невыразимую муку, но старался справиться с ней.

Принесли Юлию в церковь, оставили на отпевание. В это время Роман приехал из города N и спрятался в доме отца Василия, жена которого была посвящена в эту историю. Она, кстати, уже собирала вещи, поскольку священник понимал, что в случае исчезновения Юлии ему и его семье тоже придется спасаться бегством. Просьба о переводе в другой приход была недавно удовлетворена.

Всё сложилось как нельзя лучше. В положенное время Юлия проснулась, Роман без долгих околичностей забрал жену, они сели на поезд и уехали далеко, в город Y.

Прошло несколько лет.

О судьбе отца Василия ничего не известно до сих пор. Роман же с Юлией живут там, куда приехали, спасаясь от гнева родственников. Прихваченные родительские деньги, хотя и крупная сумма, давно закончились. Навыки Романа по конфискации чужого добра в этом городе не пригодились, местные Рукавишниковы не нуждались в его услугах. Он потихоньку пытался узнать, как обстоят дела в родном городе. Там всё по-прежнему, сменился разве что начальник милиции. Возможности для возвращения никакой нет, поскольку их семьи после того случая обвинили во всём друг друга, и война разгорелась с новой силой. Хотя от прежних лет есть небольшое отличие: Морозовы теперь ищут Романа, а Рукавишниковы – Юлию.

Как говорится, нет повести печальнее на свете, чем та, в которой пропадают дети.

Санкт-Петербург

Алёна и Павел

Историю эту рассказала моя бабушка, и слушал я её маленьким ребёнком. На дворе была непроглядная ночь, поэтому эффект от её истории был совершенно поразительный. До сих пор помню каждое слово. Всё рассказанное не было выдумано бабушкой (обладавшей, кстати говоря, богатой фантазией и даром сказительницы), а случилось на самом деле.

Бабушка была родом из глухой карельской деревни, куда почтальон приезжал раз в три месяца, а исправник⁸ и врач не добирались вовсе. Деревня находилась на берегу Белого моря, мужчины почти все поголовно рыбачили, жены не видели их дома по нескольку недель. Жили большими семьями (в несколько поколений), избы строились длинными, двухэтажными, с резными коньками на крышах.

Поскольку полиция и медицина в деревне не появлялись, то все дела, связанные с порядком, здравоохранением и всем прочим, решались на общих сходках. В исключительных случаях люди обращались к старейшинам. Это были старики, немало повидавшие на своём веку. Их опыту доверяли, поэтому их решения считались окончательными.

Жила в деревне молодая женщина Алёна. Её выдали замуж за богатого рыбака. Ни о какой любви речи не было, просто родителям Алёны очень хотелось породниться с семьей того рыбака – она была весьма зажиточной и влиятельной. Так и жила Алена: стирала, носила, мыла, готовила, шила, садила, полола… Часто она думала не о муже, которого боялась, а о добром парне Павле, за которого когда-то хотела выйти замуж. Он тоже был рыбаком, жил с престарелой матерью. И он тоже думал об Алёне, на которой когда-то хотел жениться.

Стала бы эта история одной из многих других, в меру печальных, в меру трагических, если бы не случай, что перевернул всё с ног на голову.

Вернулся в ту пору в деревню брат Алёниного мужа. Был он отходником и работал в Петербурге, строил барки, иногда малевал, как сам говорил, «цвяточки» в купеческих домах. Пришёл он, хоть и с деньгами, но сильно хворый. Кашлял кровью, покрылся большими волдырями, метался в жару по кровати и, в конце концов, отдал Богу душу. Болезнь напугала многих, в том числе местного священника – пока приедет лекарь (если приедет вообще), полдеревни перемрёт. Несчастного быстро отпели и поспешили похоронить. Погоревали все для порядка – свой все-таки – да и стали забывать понемножку.

Но не тут-то было.

Вскоре у некоторых появились те же симптомы. Все они через несколько дней умерли. Деревню охватила паника. Люди бросились к знакомым средствам: окуривали помещения целебными травами, часто мылись в бане, старались меньше встречаться друг с другом, молились, жевали всякие снадобья. Помогало мало, заболели многие.

В их числе и Алёна. К ней мало кто приходил. Даже муж, подчиняясь словам властной матери, почти не заходил в то помещение, где лежала больная. Павел же в это время был в море и ничего не знал. В один из дней Алёна затихла окончательно, и её повезли на кладбище. Никто, кроме двух деревенских прощелыг, не провожал покойную. Да и те вызвались закопать её тело за вознаграждение. Повторю, деревня была в панике, ни о каком соблюдении обрядов, положенных в таких случаях, речи не шло. Конечно, в губернию сообщили о начавшейся эпидемии, но начальство не спешило присылать помощь. Да и как посылать врача или санитаров, если даже почтальон, не раз бывавший в деревне, часто, заблудившись, бродил в местных болотах по несколько дней?

Итак, Алёну привезли на кладбище и начали укладывать в приготовленную могилу. Вдруг «покойница» открыла глаза и протяжно вздохнула. Лица мужиков исказились от ужаса. Они, заорав дикими голосами, бросили телегу и лошадь и побежали в деревню. Рыбаки потом рассказывали, что никогда в жизни они так быстро не бегали.

Алёна села на краю могилы и, оглядевшись, заплакала.

Павел в это время вернулся домой и узнал о случившемся. Он быстро запряг лошадь и поспешил на кладбище в надежде успеть проститься с любимой. Каково же было его удивление, когда он увидел Алёну живой! Её молодой организм справился с болезнью. И хотя она была ещё очень слаба, и на теле оставались следы волдырей, опасность была позади. Счастливый Павел посадил девушку на оставленную мужиками телегу и повёз в свой дом.

Дорог на кладбище из деревни было две, Павел поехал по длинному, но удобному пути, хотя обычно покойников возили по короткой, но ухабистой дороге – умершим всё равно. И именно по ней к Алениной могиле уже мчалось почти всё мужское население деревни, заинтригованное красочным рассказом прибежавших мужиков. Разумеется, они обнаружили только пустую могилу. Ни Алёны, ни телеги, ни лошадей не было.

Павел тем временем привез Алёну домой (изба его стояла на краю деревни, поэтому их никто не заметил) и поручил заботам матери. Добрая старушка поохала немного, уложила Алёну в постель и принялась готовить снадобья.

Павел призадумался, как быть дальше. Через несколько дней, когда Алёна уже почти совсем оправилась от болезни, он обошёл всех старейшин. По его просьбе они должны были собраться в трапезной старой церкви. Двое наиболее проницательных, сказавшись больными, не пришли (среди них – тесть Алёны), но Павла это не остановило. Накануне он долго думал, что сказать пришедшим, как склонить их на свою сторону.

В итоге повёл речь так: то, что было выброшено одними за ненадобностью и было подобрано другими как величайшая ценность, должно остаться за вторыми; зачем возвращать выброшенное тому, кто захотел избавиться от него? Старейшины согласились с ним. Тогда Павел, попросив их и далее держаться своего мнения, привел в трапезную Алёну, сидевшую в это время в одном из укромных уголков церковной галереи.

Когда «покойница» вошла в помещение, многие вскочили с мест. Некоторые обошли Алёну кругом, потрогали за плечо. Она только молча улыбалась. Первым молчание нарушил отец Алёны, также входивший в число старейшин. С трудом сдерживая радость, он медленно сказал, что поскольку муж Алены перестал о ней заботиться, то она должна стать женой Павла. Большинство было согласно.

Справедливость восторжествовала. А недовольные ворчали недолго, потому что муж Алёны, уже бывший, вскоре утонул.

Санкт-Петербург

Любовь и велосипед

Когда-то я был маленьким, тщедушным первоклашкой. В родственниках у меня была дюжина таких же первоклашек, поскольку у мамы и папы было множество сестёр и братьев приблизительно одного возраста. С одними родственниками я общался часто и довольно весело, с другими же – редко и неповоротливо.

Однажды мы ехали с двоюродным братом (назовём его Ванькой) на большом велосипеде: он вёл, а я сидел на раме. Конечный пункт нашей поездки я уже, конечно, не помню. Мы были довольно забавной парой: я не мог достать до педалей, вследствие малолетства, Ванька же был постарше меня, но у него в ту пору было очень плохое зрение, он носил толстые круглые очки и обижался, когда его звали очкариком. Мы трое, то есть я, Ванька и большой велосипед, явно представляли большую опасность для зазевавшихся пешеходов. Я говорил Ваньке, куда ехать, и властным голосом предупреждал о «помехах», он же самозабвенно крутил педали. Мы, кажется, уже были близки к конечному пункту нашей поездки, когда лихо выскочили на центральную площадь нашего городка. Тогда она ещё не была превращена властной рукой мэра в автостоянку и являла собой колоссальное пространство для пешеходов и велосипедистов. Первые по ней обходили опасные перекрестки, вторые – упражнялись в фигурном вождении. Последнее часто заканчивалось плачевно, поэтому обычно над площадью стоял гул бойких молодежных ругательств. Но в тот день она была пуста. Вероятно, недобрые силы создали идеальные условия для катастрофы, которая должна была приключиться со мной и Ванькой.

Итак, повторюсь, мы выскочили на пустую площадь. Чуть позже выяснилось – она была не совсем пуста. Где-то на краю шёл молодой папаша со своим первоклашкой. Я немедленно передал информацию рулевому, тот что-то хмыкнул, и мы продолжили движение. Поскольку курс наш не изменился, я повторно сообщил наверх о приближении айсберга. Капитан прокричал что-то невнятное, и мы опять продолжили движение в прежнем направлении. Опасность была все ближе. Я заподозрил неладное и внимательно поглядел на Ваньку. На стеклах его очков были капельки дождя (начинало немного накрапывать), которые ухудшали видимость.

Моих силёнок не хватило, чтоб перехватить руль и избежать столкновения. Да-да, мы на полном ходу врезались в папашу и его сына. Скорее, даже в сына, поскольку папаша роковым образом отвернулся и не видел нас. Мы с Ванькой, как древние рыцари, вылетели из седла. Он молча упал на меня. А над площадью уже стоял крик того несчастного первоклашки. Папашины глаза немедленно налились кровью, и он ударил Ваньку коленом между ног. Ванька сложился вдвое. Потом разъярённый папаша подошёл ко мне, но, видимо, первая волна гнева схлынула, да и бить детей на центральной площади явно не входило в его планы, и он отошёл. По краям площади начали останавливаться люди, с интересом взиравшие на нашу сценку. Одной из фраз, долетевших до меня, было: «Парень, уезжай!», другой: «Гляди! Гляди!» Папаша, утешая пострадавшего сына, вместе с ним покинул место происшествия. Ванька, прихрамывая, подошёл ко мне, мы общими усилиями подняли велосипед и с трудом поехали дальше. По дороге Ванька сказал, чтоб я никому не рассказывал об этом.

Что я могу сказать в итоге?

Ванька с тех пор сильно изменился. Он начал заниматься самбо, даже что-то выигрывал, потом стал членом мафиозной группировки, кого-то застрелил и недавно пропал. А я вот вспоминаю об этом случае.

Когда любовь к сыну, явно замешанная на любви к себе, становится настолько сильнее любви к ближнему и всех табу, принятых в обществе («Детей бить нельзя!»), что совершенно затемняет глаза человеку? Только ли страх за сына двигал тем молодым папашей? Неужели он подумал, что мы специально наехали на его ребёнка? Или он просто вынужден был что-то предпринять, чтоб не потерять авторитет в глазах сына и уважение к самому себе?

Любовь – чувство «составное», она может становиться своей противоположностью, менять «вектор» (например, часто у женщин любовь к мужу переходит в любовь к сыну), маскироваться под дружбу и т. д. И, как выяснилось из нашего происшествия, разные ипостаси любви могут враждовать друг с другом. Впрочем, может быть, я усложняю ситуацию. Вероятно, просто у папаши было плохое настроение, да еще мы обидели его чадо, и он отыгрался на нас.

Плохо лишь то, что Ваньки, скорей всего, уже нет, и то, что я до сих пор вспоминаю об этом случае.

Санкт-Петербург

Долг

Жил когда-то недалеко отсюда, в соседнем дворе, старый преподаватель. Жена его давно умерла, а детей никогда не было. Хотя, возможно, и были, но из той подлой породы людей, которые забывают родителей. Так, в полном одиночестве, доживал он свой затянувшийся век. Полдня ходил за хлебом, другую половину дня сидел на скамье около дома и молча смотрел на голубей. Зимой он целыми неделями не появлялся во дворе. Чтоб было с кем разговаривать, он подобрал на улице бездомного щенка, дал ему кличку Косинус. Теперь скудная преподавательская пенсия почти целиком уходила на корм этому весёлому Косинусу, обещавшему стать преогромным псом. Возможно, пенсионер спокойно и протянул бы до того момента, когда настало бы его время встретиться с женой. Но судьба распорядилась иначе.

В одном из подъездов того дома, где жил старик, взорвался бытовой газ. Виной тому были мрачные алкоголики, очень осложнявшие жизнь всему кварталу. Теперь их не стало. Как и почти всего подъезда. Квартира старика сильно пострадала: были выбиты окна, упали большие книжные шкафы, в одной из стен зияла огромная дыра. Все эти обстоятельства в преддверии приближающейся зимы не внушали оптимизма при взгляде на ближайшее будущее. Дыру преподаватель кое-как заделал старыми матрасами, в окна вставил фанеру. Соседи, конечно, пытались ему как-то помочь, но вскоре разъехались по родственникам и гостиницам. Городок у нас маленький, помощи ждать было неоткуда. Каждый сам за себя.

У преподавателя была дальняя родственница. Он точно знал, что она кем-то приходилась его умершей жене, но степень родства, как ни силился, вспомнить не мог. А родственница, между прочим, была презанимательным персонажем. Она обладала на удивление склочным характером. Виной тому была биография – жизнь её, в общем, очень не баловала: воспитывалась в детском доме, образования почти не получила, приходилось в прямом смысле выживать, обитая в большом городе. Поэтому суть ее характера покоилась на том постулате, что жизнь – дерьмо и все вокруг – враги. Выйдя замуж третий раз, она умудрилась сжить со свету и последнего мужа. Старик даже припоминал, что она и с ним успела повздорить на каких-то именинах. Была у неё только одна часть жизни, в которой она имела более или менее человеческое лицо, – дочь от второго брака. Любила она её без памяти, холила и лелеяла. В остальном же это был сущий монстр. Но делать было нечего – преподаватель сочинил ей короткое письмо, где описал печальные обстоятельства, в которые попал на старости лет, и попросил небольшую сумму денег в долг на ремонт квартиры. Откладывая с пенсии, он бы за несколько месяцев вернул ей деньги. Отправив послание, он принялся ждать ответ. В эти дни Косинус доедал остатки случайной консервы и тоскливо посматривал на хозяина.

Через две недели пришло ответное письмо: «Милостивый государь Бедный родственник, помочь вам ничем не могу, поскольку у дочери скоро выпускной, она шьёт платье на заказ, а потом мы с ней летим поправлять здоровье, засим желаю вам всего наилучшего etc., etc.» Получив эту оплеуху, старый преподаватель проболел несколько дней. Потом, с трудом поднявшись с кровати, отправился к старинному приятелю-врагу, с которым раньше пикировался на учёных заседаниях. На удивление, тот повёл себя самым достойным образом. Преподаватель был спасён. Деньги можно было вернуть, когда будет возможность. Учитывая возраст «приятелей», это условие выглядело подвигом благотворительности, к тому же, как позднее выяснилось, эти копившиеся годами деньги были последними у друга-врага.

Итак, стёкла были вставлены, шкафы подняты, дыра в стене заделана. Жизнь, скрипя, как старая телега, двинулась дальше. А через три месяца преподаватель, к своему удивлению, получил второе письмо от родственницы. Новости были весьма интересные. Судьба раскачивалась на качели, словно семилетний карапуз, оставшийся без присмотра: дочь-выпускница убежала из дома со своим взрослым любовником, прихватив родительские сбережения, и теперь заполняла интернет до краёв фотоснимками «Я и Мальдивы», «Я и мой Рэмбо», «Я и мой завтрак», «Я и мои деньги» и проч. Родственница умоляла простить её, дуру набитую, и одолжить денег, сколько возможно.

Преподаватель задумался. Что мешало ему написать ответ, подобный тому, что он получил от неё? «Милостивая государыня Бедная родственница, помочь вам ничем не могу, поскольку у меня своя жизнь и мне совершенно плевать на вашу». Вероятно, те горы книг, которые он недавно с трудом поднимал с пола, мешали такому ответу. Он вздохнул и послал ей оставшиеся деньги.

Во всём необходимо равновесие.

Санкт-Петербург

Ягнёнок

Жил в огромном городе N молодой человек. Работал он в какой-то крупной библиотеке. Юноша был родом из деревни, квартиру в городе он арендовал за большие деньги, поскольку купить свою не имел возможности. Он был, как говорится, весьма ограничен в средствах. Кроме того, в нем жила страсть к стихосложению. Стихи он писал давно, еще с детства. Каждый автор сознательно или неосознанно хочет быть услышанным. Не сумев пробиться в толстые журналы, юноша был вынужден издавать произведения за свой счет. Алчные издатели с удовольствием потакали его страсти, и в итоге юноша оказался совсем уж на мели. Он начал голодать, на работу ходил пешком, хотя библиотека располагалась в центре города, а он жил на окраине. В конце концов, не выдержав постоянной борьбы за существование, юноша решил переехать в деревню, в старый дом, который достался ему от почивших родителей. Он быстро собрал вещи, благо собирать было очень немного: только любимые книги да несколько антикварных чашек и статуэток, купленных им на заре карьеры библиотекаря. Через пару дней он уволился отовсюду и без сожалений сказал «Прости-прощай» городу, в котором прожил около десяти лет.

В деревне все оказалось не так уж плохо, как он себе представлял. На остатках советского колхоза зародилась какая-то организация, обеспечивающая существование жителей деревни. Работала мобильная связь, даже интернет с трудом, но долетал до этих мест. Двухэтажный родительский дом был еще вполне крепок. И, о чудо! В нем жил ягненок! Он, вероятно, был последним представителем некогда многочисленного стада, которое держали родители. Всех родичей пустили на мясо, а его пожалели. Юноша занял второй этаж, а ягненок остался полновластным хозяином первого. На втором появился читальный зал (бывший библиотекарь собрал старые книги родителей и объединил их со своими), а на первом остались солома и животное тепло. Вскоре юноша поступил на должность сторожа в вышеупомянутой организации и зажил себе помаленьку, с иронией вспоминая банковских кредиторов.

А в доме через дорогу жила молодая вдова с маленьким сыном. Муж ее по пьяному делу утонул несколько лет назад в местной речке. Через некоторое время сторож понял, что хотел бы именно с этой женщиной вспоминать свою холостяцкую жизнь. Но, увы, – она подобного желания не испытывала. Поскольку у бывшего библиотекаря были на носу очки, а в душе осень, она посоветовала ему «быть с бабами посмелее» и благополучно забыла про него. Сторож закручинился и начал читать Дос Пассоса⁹. Изредка он посматривал на окна дома Недоступной. Сын вдовы, как выяснилось, уже давно ходил во двор родителей библиотекаря, чтоб играть с ягненком. Мальчик сильно привязался к маленькому белому шалуну, поэтому юноша не стал запрещать ему и впредь приходить к ягненку. Втроем они довольно весело проводили время, потому что юноша – добрая душа – тоже полюбил веселого беззащитного зверька.

Ближе к осени сын вдовы серьезно заболел.

Это страшно опечалило мать, ибо он у нее был один, и она любила его, как только можно было любить. Проводя около мальчика целые дни, она не переставала утешать его и часто спрашивала, нет ли чего-нибудь, что бы он пожелал, и просила сказать ей о том – она достанет все, что захочет любимый сын. Разумеется, сын пожелал ягненка. Вдова, услышав это, несколько задумалась и начала соображать, как ей поступить. Делать было нечего – надев свое самое красивое платье, она пошла вечером к библиотекарю. Придя к нему, она сказала:

– Я с удовольствием поужинаю с тобой за одну твою услугу.

Юноша был вне себя от радости. Оставив Прекрасную даму на крыльце, он бросился в дом накрывать на стол. Но дело в том, что накрывать было нечего: зарплата была давно потрачена на новые книги, да и все магазины были уже закрыты. Проклиная судьбу, вне себя, он метался туда и сюда, не находя ни денег, ни вещей, которые можно было бы быстро продать соседям. Вряд ли кому-то в деревне в десять вечера понадобится фарфоровая статуэтка балерины или три потрепанных тома Карамзина. Библиотекарь был в отчаянии. И тут взгляд его упал на ягненка, мирно спящего на соломе. Участь его была решена.

Накрыв стол самыми чистыми скатертями, которых у него осталось несколько, юноша с веселым лицом вернулся к даме на крыльцо, и сказал, что ужин почти готов, и через некоторое время она будет приглашена отведать чудесное блюдо, приготовленное специально для нее. Она с готовностью кивнула и поправила платье.

Но ужин прошел в довольно «напряженной атмосфере». Оба молча ели несчастного ягненка, затем юноша зачем-то рассказал про персидского царя Кира, хотел было перейти к гробнице Тутанхамона, но дама, вежливо прервав его, объявила, что хочет высказать свою просьбу и потом юноша пусть делает с ней все, что пожелает. Он – весь внимание, он слушает. Больному сыну нужен ягненок, сын пожелал того белого ягненка, с которым так долго играл, и тогда он обязательно выздоровеет. Юноша оторопел. Встал и подошел к окну.

Потом около часа они придумывали, как поступить, ибо съеденного ягненка воскресить было невозможно, а больной ребенок ждет его весь вечер.

Библиотекарь предложил следующее. Вдова вернется домой и скажет сыну, что хозяин ягненка подарит его только тогда, когда больной выздоровеет. А библиотекарь утром сходит к соседу, державшему большое количество домашней скотины, и постарается добыть у него другого ягненка, очень похожего на желаемого. Затем он принесет его домой и максимально приблизит «копию» к «оригиналу»: помоет, подстрижет, научит отзываться на прозвище и так далее. Несколько дней, может, даже неделя или две, у него были.

От «оплаты» за ягненка библиотекарь благородно отказался. И остался недовольным, а вдова – недовольной и удивленной.

Между тем, фокус удался. Мальчик, получив мощный стимул к выздоровлению, на следующей неделе пришел к библиотекарю. К счастью, ребенок долгое время не видел ягненка и забыл некоторые его особенности, которые могли бы выявить «подделку».

Этот случай повлиял на мировоззрение молодой вдовы. В ее вселенной появились высокоумные очкарики, и через некоторое время она сдалась на милость победителя, то есть находчивого библиотекаря.

Санкт-Петербург

Колесо обозрения

Жили в одном небольшом посёлке, почти селе, два молодых парня. Они дружили с раннего детства. Были они соседями и знали друг друга с тех пор, как каждый научился ходить. Одного звали Серёгой, другого – Фёдором. Первый был весёлого нрава, очень общительный, балагур, который нравился всем девицам того городка. Но при этом он был не прочь похулиганить, и весьма часто мать забирала его из местного отделения полиции. Кажется, он даже стоял на учёте. Фёдор был совсем другим: любил уединённое чтение и прогулки по берегам речки, которая протекала невдалеке от городка.

Всем известно, что противоположности «уравновешивают» друг друга. В нашем случае было то же самое: Серёга становился чуть более спокойным, а Фёдор – чуть более смелым.

Настало время, и плечистый майор забрал Серёгу в армию, а Федору сказал: «Учитесь, молодой человек, учитесь…». Первое время Федор места не находил без друга, но потом поступил в университет и немного успокоился. Он получал от Сереги редкие письма, писал на них длинные ответы и ждал того дня, когда друг вернётся.

И тот день настал.

Поначалу показалось, что из армии пришёл какой-то чужой парень, мускулистый, мрачный матерщинник, насквозь пропахший табаком. Но потом, разговорившись с ним, Фёдор узнал прежнего Серегу – рубаху-парня, которого любят все. На следующий день было решено поехать гулять в тот большой город, где Фёдор учился. Он находился недалеко – в паре часов езды на электричке.

Тот день Федор запомнил на всю жизнь. Сначала они сходили в кино. Потом в парке познакомились с двумя девицами. Просидели с ними в кафе несколько часов, Серёга рассказывал много весёлых историй, некоторые из которых были, видимо, сочинены им по ходу разговора. Потом они вернулись в парк. Все четверо были изрядно навеселе, особенно Серёга, не употреблявший в армии спиртного и поэтому быстро захмелевший. Гуляли по дорожкам.

А потом Серёга погиб.

Он выпал из люльки колеса обозрения или, как его называют люди, «чёртова колеса». Девицы немедленно исчезли, и Фёдор остался один среди пустого парка с трупом друга на руках. Какое-то оцепенение охватило его. Кажется, судьба ввела ему в душу сильное успокоительное, поэтому он не пошёл на то же проклятое колесо и не выпрыгнул из той же люльки. Он начал медленно думать, как поступить. Мать Серёги, тётя Валя, не перенесёт его смерти – он у неё был один среди выживших детей, муж умер несколько лет назад. Ни на какую работу Серёга поступить не успел. Даже не все знали, что он вернулся из армии. Федор размышлял долго. Потом он в темноте выкопал яму лопатой дворника, которую нашёл в парке, и похоронил Серёгу под старыми елями.

А на следующий день тётя Валя получила записку от сына (почерки у парней были похожи, да и пожилая женщина была подслеповата). Серёга просил не беспокоиться. Они с Фёдором встретили в кафе мужчину, который работал на Севере, и тот рассказал о невероятных деньгах, которые он получает за добычу чего-то нужного стране. Среди прочего он сказал, что срочно требуются рабочие руки, и Серёга, недолго думая, согласился и уже уехал рано утром на Север. Мол, будет помогать деньгами, часто писать; на сколько уехал, сказать не может, но вернётся при первой возможности. Тётя Валя всплакнула, но делать нечего – может, так будет лучше. Признаться, она боялась характера сына, а так и писать будет, и денег привезёт.

И началась у Фёдора новая жизнь.

Утром он подрабатывал грузчиком, днем изучал английскую литературу XIX века, а вечером сочинял «Серёгины» письма себе и тёте Вале. В одном из первых писем матери «Серёга» написал, что будет посылать весточки через Фёдора, поскольку здесь, на Севере, он ездит по экспедициям и поэтому постоянного адреса у него нет. К тому же в их «почти-селе» почта работает плохо и лучше отправлять письма на городской адрес Фёдору, который их и доставит. Тётя Валя была согласна. Она, кажется, совсем ничего не заподозрила. По крайней мере, не показывала вида. План Фёдора начал работать. Несколько месяцев он описывал жизнь Серёги в тундре. Для этого пришлось прочитать пару книг: одну по природоведению, вторую – писателя Куваева. Потом пришлось устроиться на вторую работу и спать гораздо меньше, ведь Серёга обещал помогать деньгами. Получив первый денежный перевод, тётя Валя была приятно удивлена.

Чуть позже старушку осенила мысль, что она хочет получить фотографию Серёги на фоне северных лесов. Это поставило Фёдора в тупик. Никакие его «увещевания» не помогли: «хочу видеть сына и всё тут, хоть на фотографии, раз сам пока приехать не может». Фёдор был в отчаянии, план рушился. После пары часов размышлений он придумал вырезать из геологического журнала фотографию прославленного открывателя какого-то месторождения. Открыватель был весьма кстати сфотографирован неудачно: почти в профиль, жалкое деревцо заслоняло его лицо и прекрасно портило общую композицию. Фёдор вырезал по контуру из старой фотографии голову Сереги, приклеил её вместо головы геолога и ещё раз сфотографировал. Потом он отнёс снимок знакомому фотографу, тот немного обработал его и перенёс на плотную бумагу. Получилась вполне приличная фотография Серёги – отважного работника нефтяной промышленности. Тётя Валя даже прослезилась.

Так прошло несколько лет.

В это время Серёгу пришлось женить, так как тётя Валя начала задавать неудобные вопросы. Был проведён ещё один «эксперимент» с фотографией. Фёдор дал Серёгиной жене исключительно положительную характеристику: добрая, хозяйственная, аккуратная, пунктуальная, без вредных привычек, и, что самое удивительное, любит английскую литературу. Тётя Валя начала ждать внуков.

Здоровье её резко ухудшилось в последние годы. Хотя Фёдор всегда заходил к ней, когда приезжал домой, показывал письма от «Серёги», многое добавлял от себя (у него была хорошая память, он помнил содержание прочитанных книг), тётя Валя страдала от одиночества. Часто она спорила с телевизором и со своей старой коровой. Серёгины письма, фотографии и деньги поднимали ей настроение, но ненадолго. Она могла часами разговаривать с Фёдором, вспоминать Серёгу, его не всегда невинные шалости.

Среди одной из таких бесед Фёдор, к своему ужасу, вдруг понял, что сочиняя в письмах Серёгину жизнь, он совершенно забыл о своей. Кто он теперь? Никому не нужный очкарик, работающий в никому не нужном учреждении, и изучающий никому не нужных английских поэтов. Бродя с Серёгой по тайге, взбираясь на перевалы, переходя вброд быстрые горные реки, он не жил в своём мире, а лишь присутствовал в нём. Это было грустно. Но Фёдор был ответственным человеком. Взяв на себя обязательства, он исполнял их до конца. Борясь с укорами совести («Я сделал всё, что смог, и у меня должна быть своя жизнь!»), он начал ждать этого конца. Когда-нибудь он перестанет писать «Серёгины» письма, уволится с дополнительной работы, которая его очень угнетает, и наконец-то начнёт свою биографию!

Прошло ещё несколько лет.

Однажды, приехав домой, Фёдор отправился к тёте Вале. Он предчувствовал что-то необычное и морально приготовился. Но действительность, как всегда, превзошла все ожидания. Тётя Валя была очень оживлена.

Она рассказала следующее.

На днях ей приснился Серёжа. Он был совсем молодым, вовсе не таким, как на присланных фотографиях. Он, кажется, был даже в одежде, в которой отправился тогда в город. Серёжа улыбался, говорил, что здесь всё не так, как мы представляем, и звал к себе. Потом он сказал, что очень благодарен Фёдору, хотя и не думал, что друг на такое способен («Что ты для него сделал, Федя?»). Тётя Валя спрашивала, что такого удивительного на Севере? Что там есть такое, что мы не можем себе представить? Во сне она спросила у Серёжи его адрес: куда она может приехать? Но сын усмехнулся, ничего не ответил и исчез.

Поэтому она начала собирать чемоданы. Поэтому Федор пришёл очень кстати. И поэтому он должен ей пообещать присмотреть за домом и коровой, пока её не будет. Она поедет в Архангельск, а там у геологов спросит, где работает её Серёжа. Фёдор был печален («Почему ты сегодня такой грустный, Федя? Улыбнись, ведь я увижу сына!»). Он долго пытался отговорить тётю Валю от её намерения, потом вдруг что-то понял и ушёл. Дома он сказал матери, чтоб та сходила попрощаться с тётей Валей.

Через несколько дней тётя Валя умерла. В доме её нашли все письма от сына и почти все деньги, которые он присылал. Они лежали в конверте с надписью: «Серёже на дом». Деньги были потрачены на похороны.

Итак, миссия Федора была окончена. Он мог начать свою жизнь. Но я знаю этого парня: он до сих пор работает в никому не нужном учреждении и изучает никому не нужных английских поэтов.

Санкт-Петербург

Случай в магазине

В один из неблагоприятных периодов жизни я странным образом очутился среди сотрудников некой продуктовой сети, которая раскинула свои щупальца по всей стране. В поисках дополнительного дохода мне пришлось подвизаться грузчиком в магазине, находящемся на окраине города.

Коллектив собрался весьма и весьма разнообразный: были граждане стран солнечной Азии, среднестатистические телепузики, страдальцы-интеллигенты типа меня и просто асоциальные экземпляры. Люди различались по возрасту, полу, интересам, происхождению; объединяли их два момента – жажда денег и ненависть к работе в продуктовой сети и особенно к руководству магазина. Это объяснялось просто: администрация строила свои отношения с подчинёнными по принципам древнегреческого рабства: огромные штрафы за мельчайшие просчёты, минимальность времени для отдыха, та же минимальность при расчёте с сотрудниками. По этой причине большинство последних рассматривали свою работу в магазине как временную деятельность и трудились согласно девизу: «Не пойман – не вор». Каждый – администрация и сотрудники – стремился обмануть другого. При этом общими усилиями они стремились обмануть покупателя. Временами руководство пыталось зажечь корпоративный огонёк в сердцах сотрудников, развешивая яркие плакаты с принципами компании, скопированные с каких-то американских корпораций. Все понимали удручающую смехотворность таких усилий, но согласно кивали головами на призывы ежечасно думать о прибыли торговой сети, повышать свой профессионализм и проч.

Но я слишком отклонился от сюжета, увлёкшись грустными воспоминаниями о пребывании в царстве наживы.

Среди сотрудников магазина был охранник по имени Сергей. Нога его была потеряна при отстаивании национальных интересов России на Ближнем Востоке. Вместе с ногой была потеряна и жена, исчезнувшая в неизвестном направлении через час после возвращения Сергея с театра глубоко секретных военных действий. Кажется, её потом видели в компании одного из волков местного бизнеса. Жена оставила бывшему солдату не только неприятные воспоминания, но и сына, школьника лет восьми. Так они теперь и жили вдвоём, стараясь вести привычную жизнь и не вспоминать об исчезнувшем члене семьи.

…Телесные повреждения нисколько не сказались на качестве «профессиональной деятельности» Сергея. Второй месяц он уже примечал мальчишку, кравшего продукты из магазина. Воришка был бы давно пойман и наказан, если б Сергей не знал, что тот, оставленный родителями, живёт со слепой бабушкой. Ослепла она относительно недавно, и, несмотря на свои усилия, порой героические, уже не могла полноценно участвовать в жизни внука. Поэтому мальчик был предоставлен сам себе. Иногда он выводил бабушку – последнюю из числа живых родственников – на прогулку, и старался не встречаться взглядами с Сергеем, жившим в соседнем доме. Сергей же, когда проходил мимо, пытался смотреть в землю, на небо, на стены домов, на фары автомобилей, на пробегающих кошек, но только не на эту пару, беззащитность которой убивала своим жестоким реализмом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Gedacht – gemacht: «задумано – сделано» (с нем.).

Вернуться

2

Эреб – олицетворение вечного мрака в греческой мифологии.

Вернуться

3

Дача – лесной массив, относящийся к конкретному заводу.

Вернуться

4

Имеются в виду Нижегородская и Ирбитская ярмарки.

Вернуться

5

Речь идёт о жителях посёлка при Петрокаменском заводе.

Вернуться

6

Имеется в виду Быньговский завод, расположенный неподалеку от Невьянска (Средний Урал).

Вернуться

7

Обойщик – мастер, обивающий сундуки жестяными листами.

Вернуться

8

Исправник – начальник полиции в уезде.

Вернуться

9

Джон Дос Пассос (1896 —1970) – американский писатель.

Вернуться