Василий Долгих
Пепел крестьянской души

Эту книгу я посвящаю памяти убиенных, униженных и обездоленных крестьян Тюменской губернии воинствующим большевизмом в период проведения продразвёрсток, раскулачивания, коллективизации и репрессий. Своими жестокими карательными действиями советская власть не только загубила сотни тысяч людских сердец, но и с корнем вырвала из груди крестьян основу их мировоззрения – душу.

Издание второе, дополненное

© В. Долгих, 2023

Об авторе

Василий Федорович Долгих родился 12 февраля 1947 года в селе Большое Сорокина Тюменской области.

Закончив в 1966 году Тобольский рыбопромышленный техникум, он более 15 лет трудился на предприятиях рыбной отрасли. В 1983 году был переведён в центральный аппарат Министерства рыбного хозяйства РСФСР. С 1985 по 1991 год являлся членом Коллегии этого ведомства. Имеет высшее образование.

Писательским творчеством Василий Фёдорович увлёкся в 2004 году. Первой изданной книгой стал автобиографический двухтомник: «Моя судьба родом из Сибири». За ней последовали: роман «Рассвет на закате», сборник рассказов «Клыкастый профессор», биграфическая книга «По дорогам планиды друга» и политический детектив – предвестье «Россия в осаде». Кроме этого, его статьи и рассказы неоднократно публиковались в журналах и газетах.

В 2012 году он был принят в члены Московской областной организации Союза писателей России. Является лауреатом литературно-поэтического конкурса «Марьинская муза-2014».

Очередная художественно – документальная книга Долгих В.Ф. посвящена крестьянскому восстанию, происходившему в 1921 году на территории Тюменской и соседних губерний и максимально приближена к реалиям тех событий.

Часть первая
На пороге великой смуты

История учит лишь тому, что она никогда ничему не научила народы.

Георг Гегель

Глава первая

Весна в Сибири – самый ожидаемый период года. Она, конечно, и в других частях света желанна, но в Сибири особенно. С её приходом увеличивается световой день, вскрываются ото льда ручейки, болота и реки, распускаются почки на деревьях, появляются проталины на лесных полянах и плодородных полях, с косачиных токовищ доносятся гортанные клокотанья, раздаются крики казарок, возвращающихся домой с южных широт, кряканья матёрых уток и скрип чирков, свист скворцов и возбуждённое щебетание аборигенов-воробьёв. Оживает всё, что полгода находилось в зимней спячке. Каждый весенний день в природе происходит заметное изменение. И не только в природе, но и в людях. На их лицах появляются чаще улыбки, которые молодят пожилых и украшают молодых. И в душе каждого человека, будь он юн или стар, весной появляются мечты и надежды на их исполнение. Не исключением стала для сибиряков и весна 1915 года. И хотя где-то очень далеко за уральскими горами, на западных окраинах великой Рассей шла кровопролитная мировая война с германцами, идиллию патриархального уклада жизни умиротворённого края она не беспокоила. И лишь приходящие похоронки на чьих-то сыновей и мужей да возвращающиеся с фронта искалеченные мужики немым укором напоминали о тех грозных событиях.

С сельских посиделок Василий пришёл домой уже за полночь. Осторожно, чтобы никого не разбудить, он в кути скинул с себя лопатину и яловые сапоги, тенью прокрался в горницу и поднялся на полати. Ещё в прошлом году, по причине несовершеннолетия, он это позволить себе не мог. Его отец, Иван Васильевич Губин, неуклонно соблюдал семейные традиции и христианский уклад. Поэтому сына и трёх дочерей держал в строгости и постоянном труде. Единственным человеком в семье, кто порой давал Василию поблажку, была мать – Евдокия Матвеевна. Она любила сына больше всего на свете и постоянно молила Бога, чтобы тот подарил ему счастливую судьбу. Любила она, конечно, и дочерей, но главным в её сердце был их брат. Василий понимал это и был благодарен матери за особое к себе отношение. Вот и сейчас, дождавшись когда сын вернулся домой и улёгся спать, Евдокия Матвеевна с облегчением вздохнула и прошептала: «Теперь и мне можно отдохнуть».

Василий заснул не сразу. Тот заряд веселья и задора, который он получил на посиделках, держал его в напряжении больше часа. И только незадолго до рассвета молодой парень провалился в крепкий, безмятежный сон.

Первое, что он услышал, когда открыл глаза, был шум с редкими приглушёнными потрескиваниями, раздающийся со стороны реки. «Лёд тронулся!» – молнией пронеслось в голове и не медля больше не минуты, Василий спустился с полатей на пол, быстро накинул на себя что попало под руку, сунул в сапоги голые ноги и выскочил на улицу. От их избы до левого берега реки Ик было не более тридцати сажен, поэтому уже через мгновение пареньстоял у кромки ломающихся и наползающих друг на друга льдин и с жадностью всматривался в происходящее по вине весны природное чудо. «Какая красота! Какая силища заложена в этом явлении! Такой ледовый панцирь сбросить с реки и пустить её воды на простор!» – невольно воскликнул Василий и подумал: «Весной не только реки вскрываются, но и человеческие мысли обновляются». Увлечённый зрелищем, он даже не заметил, как вода вышла из русла и стала быстро подниматься, заливая вокруг него небольшую впадинку.

«Василий, ты чо у реки замер, словно к льдине примёрз? Пора со скотиной управляться и навоз из пригона убирать. А то вон его сколько за ночь наложили, бурёнки наши», – послышался голос Ивана Васильевича, который встрепенул парня и вернул к действительности. «Сейчас, тятя, немного постою и за работу примусь», – ответил он и проводив взглядом очередную льдину, подмявшую под себя впереди плывущую, прошептал: «Нет на свете красивее края сибирского и моёго села, в котором мне жить, хлеба растить, детей воспитывать и родителей почитать».

С делами по хозяйству мужики справились быстро. Отметивший месяц назад восемнадцатилетие, Василий был высоким, физически сильным, ловким и весёлым парнем. А его завитушки русых волос, крупные голубые глаза с длинными ресницами и спокойный нрав очень нравились сельским девицам и даже зрелым женщинам. К тому же он ещё умел играть на русской гармошке, которую на шестнадцатилетие ему подарил отец, выменяв её за молодого бычка во время осенней ярмарки в большом селе Готопутове. Поэтому когда на сельских посиделках Василий брал в руки гармонь, бойкие девицы начинали прямо перед ним вытанцовывать и звонким голосом распевать задорные частушки, от которых он даже порой краснел. Однако как они ни старались, ни одна из сельских красавиц не могла достучаться до сердца гармониста. Он со всеми ними был ровен, дружен, почтителен, и ни кого из них не выделял.

Но спокойный и весёлый на посиделках, Василий был совсем другим во время кулачных боёв, происходящих не реже двух раз в год с парнями и молодыми мужиками из соседних деревень. Несмотря на свой юный возраст, он уже с пятнадцати лет вступал в единоборство не только со сверстниками, но и даже со взрослыми. И часто, особенно в последний год, становился победителем. А если в бою рядом с ним бок о бок стояли друзья – Аверин Степан и Фадеев Сергей, то равных им вообще не находилось. Боясь за сына, Евдокия Матвеевна ненавидела эти разбойничьи забавы, зато Иван Васильевич любил вместе с другими односельчанами посмотреть – как же ловко дерётся его кровинушка! Иногда дело доходило до потников, на которых родители утаскивали поверженых бойцов домой, но никогда, ни при каких обстоятельствах, дерущиеся не хватались за колы или жерди и не били ими друг друга. Правила кулачного боя, установленные задолго до них, бойцы уважали, чтили и соблюдали. А тот, кто их нарушал, становился посмешищем всего села.

Вслед за ледоходом, весенним половодьем и заготовкой дров, пришла посевная пора. Весь сельский люд, от мала до велика устремился на свои земельные наделы и приступил к работе, от которой зависели благополучие и уверенность в завтрашнем дне. Не исключением являлась и семья Губина Ивана Васильевича. Хоть по деревенским меркам она была небольшой, всего шесть человек, в числе которых – только два мужика, но дружной и трудолюбивой. Даже одиннадцатилетние двойняшки Мария и Дуняша вместе со взрослыми женщинами активно участвовали в полевых работах. Сеяли хлеб, сажали картошку, пололи поля и огород, сгребали в копны валки душистого сена и жали серпами выращенный урожай. Ну, а о старшей сестре Лизе и говорить нечего. В свои девятнадцать лет она уже полностью сформировалась как настоящая хозяйка, и осенью, после уборки урожая, собиралась выйти замуж за хорошего парня из деревни Большое Пинигино – Стрельцова Николая. По этому случаю Евдокия Матвеевна ей уже большой сундук с приданым подготовила. Губиным, конечно, жалко было дочь-красавицу в чужую и отдалённую деревню отправлять, но ничего не поделаешь – природа брала своё. Единственно, что их успокаивало, так это понимание, что в хорошую, работящую и зажиточную семью Лизу отдают.

Закончив весенние полевые работы и обсеменив пшеницей и овсом почти двенадцать десятин, Губин-старший отправил женщин домой в село, а с сыном приступил к раскорчёвке от мелкого кустарника и пней дополнительных площадей. Сидя поздно вечером у костра, на котором кипятилась вода для чая, Иван Васильевич довольным голосом сказал: «Десятины две целины подготовим и на следующий год – ещё столько же. Вон сколько сразу плодородной посевной площади прибавится. Если погода не подведёт, то и жизнь наша намного справнее станет. Дай только время и сил нам». Но вдруг настроение у него резко изменилось: «Тебя ноне могут на службу в армию забрать. Не оставят в покое такого молодца. Да оно пусть бы и забрали, если бы не эта окаянная война с ерманцем. Я служил царю и отечеству, дед твой аж восемь лет отбарабанил, но тогды такой страшной войны не было», – высказался Иван Васильевич и замолк. «Если призовут, то и я достойно отслужу в русской армии. Прятаться от выполнения воинского долга не буду и нашу фамилию не посрамлю», – твёрдым голосом заявил Василий.

То лето для хлебопашцев юга Тюменской губернии оказалось благоприятным – в меру тёплое, в меру дождливое. На полях морской волной всюду колыхались хлеба набухшими спелым зерном колосьями, а на лугах и лесных полянах, словно часовые, стояли ряды одёнков сена, благоухая запахами визиля, клевера и целебных трав.

Уборка урожая началась в середине августа. Вначале крестьяне принялись жать озимую рожь, а затем плавно перешли на овёс и пшеницу. И снова от рассвета до заката вся семья Губиных, ровно как и жители села, не разгибаясь, ударно трудились на своем наделе. Женщины жали серпами высокие стебли, складывали их в снопы и перевязывали жгутом. Мужчины собирали эти снопы в большую скирду, а большую часть обмолачивали прямо на поле. Все трудились с желанием, дружно и без устали. Если кто и мог им испортить настроение, так это нежданный дождь или налетевший ураган. Но в то лето и в этом крестьянам повезло. Уже к середине октября они доверху забили сусеки своих амбаров зерном, а то, которое не вошло, оставили необмолоченным в скирдах.

Закончив самые главные полевые дела сезона, жители села вернулись домой и приступили к подготовке домашнего хозяйства к предстоящей зиме. Утепляли пригоны, хлева и окна в избах, ремонтировали сбрую, сани, дровни и дрожки, перековывали коней. А в самом начале ноября в Готопутово вновь открылась сельскохозяйственная ярмарка, на которую устремились все, у кого были излишки хлеба, домашнего скота и утвари. Загрузив два воза пшеницы и один – овса, поехали туда и Губин Иван Васильевич с сыном.

Столько народа и различного товара в одном месте Василий не видел ещё ни разу. Поэтому, в первый момент он даже растерялся, но немного освоившись, стал вместе с отцом ходить по рядам и прицениваться к товару. Чего здесь только не было. Начиная от иголки с булавкой, заканчивая плугами и молотилками. Целый день отец с сыном провели на этом праздничном мероприятии и только в конце Иван Васильевич объявил, на что решил обменять своё добро: «Мы, вот чо, с тобой, паря, приобретём здесь. Я присмотрел одного вороного жеребёнка рысачьей породы, борону, самовар ведёрный и так по мелочи ещё кое-что. Сегодня переночуем на постоялом дворе, а завтра сторгуемся с хозяевами всего этого добра, и будем возвращаться домой».

Из всего того, что Губины приобрели на ярмарке, больше всего Василию понравился длинноногий и очень подвижный жеребёнок, которого он тут же назвал Воронко. И несмотря на то, что за него пришлось отдать большую часть привезённого зерна, сожаления по этому случаю ни у отца, ни, тем более, у сына, не было. По такому поводу Иван Васильевич даже гусыню настоящей водки купил и в местной чайной с земляками распил. В общем, купеческое мероприятие не только завершилось успешно, но было обмыто отменно. По этой причине в родное село Губины вернулись только на третий день. Показав свои основные покупки жене и дочерям, Иван Васильевич достал из под шубы, лежащей на дровнях, вещевой мешок, протянул его Евдокие Матвеевне и сказал: «А это тебе с дочерями подарки. Сами разберётесь, кто чо возьмёт».

С окончанием полевых работ у молодёжи села появилось больше свободного времени, которое они с удовольствием проводили на сельских посиделках. И вновь, как весной, из общественной избы по всей округе стали разноситься звуки гармошки, переливы балалайки-трёхструнки и весёлые перепевы девичьих голосов. Часто в таких мероприятиях участвовал и Василий. Но было у парня ещё одно увлечение. Иногда он любил в одиночку бродить по тёмным улочкам родного села и с придыханием наслаждаться его ночной жизнью. А то, что волостное село Большое Сорокине ему родное, он не сомневался ни минуты. «Мои предки осели здесь полтора века назад и жить будут многие годы вперёд. Вон, сколько расплодилось ближней и дальней родни в селе. А на погосте её сколько лежит. Да и как здесь не жить, когда вокруг такая красота, тишь да благодать. И народ в селе уважительный подобрался. Есть, конечно, среди него овцы паршивые, но без них ни одно общество не обходится. Вот схожу в армию, отдам гражданский долг престолу рассейскому и начну строить свою семью. Женюсь на доброй и ласковой девушке, нарожаем с ней детишек, возьмём дополнительную делянку земли и заживём по-людски. А тятя, пока он ещё в силе, поможет нам на ноги встать. Да и маманя в стороне не останется. Подсобит своей снохе и по хозяйству, и детей поднять. Главное, чтобы её здоровье не подвело», – с душевной теплотой рассуждал Василий о своём будущем.

Глава вторая

В царскую армию Губина-младшего призвали в конце ноября пятнадцатого года. Кроме него из села и волости в полку оказалось ещё десять человек новобранцев, в том числе и двоюродный брат из деревни Большое Пинигино – Чикирев Пётр. Но особенно он был рад, что в одном с ним взводе оказался друг детства – Аверин Степан. Этот кряжистый, неимоверной силы парень был на год старше Василия, отличался от друга немногословностью, рассудительностью и житейской мудростью. Они вместе закончили два класса церковно-приходской школы, вместе проводили свободное время, бок о бок стояли во время кулачных боёв, а их родители с давних пор дружили между собой. По силе Степан превосходил Василия, но в ловкости и хитрости уступал. Поэтому они как бы дополняли друг друга. Попав на службу в Петропавловский гарнизон, парни Боль-шесорокийской волости старались держаться вместе и при любой попытке со стороны других военнослужащих обидеть кого-то из них, они незамедлительно заступались друг за друга и давали достойный отпор. Премудрости военного дела Василию давались легче, чем Степану и всем остальным землякам. Будучи смышленым и ловким от природы, он быстро научился хорошо владеть холодным оружием, метко стрелять из винтовки и пулемёта и преодолевать при полной выкладке большие расстояния. Ну а лихим наездником парень был с детства. Эти качества молодого бойца заметили старшие офицеры, в результате чего на исходе первого года службы Василию было присвоено воинское звание фельдфебеля и он был назначен помощником командира разведывательного взвода. Особой радости в связи с этим парень не испытывал, но гордость за себя, конечно, в нём присутствовала. А чуть попозже и Степан стал фельдфебелем. Так что, и в армии друзья не отставали друг от друга ни в чём.

В декабре шестнадцатого года по гарнизону пошли слухи о том, что скоро их полк могут отправить на фронт. Но Василий не очень переживал по этому поводу. «Если будет суждено попасть на войну и встретиться с германцами в бою, то свой род я не посрамлю. Буду драться так, как русские в Отечественную войну с французами бились. Немец, конечно, покрепче будет нутром, но и его грудь русский штык проколет. Ну, а если паду наземь убитым, то не обидно будет. За землю нашу русскую и жизнь можно отдать», – делился мыслями он со своими земляками. «Тебе чо? У тебя ни жены и ни детей нет. А вот чо будет делать моя жена с двумя пацанами-погодками, если меня убьют? Придётся идти с протянутой рукой по миру и клянчить на пропитание? Никакого резона у меня нет, чтобы быть убитым», – не согласился с Василием Иван Чернов, призвавшийся на службу из деревни Осиновки. Он был из семьи переселенцев, которые по столыпинской реформе в 1910 году прибыли в Большесорокин-скую волость из Тульской губернии и осели. Внешний вид Ивана соответствовал фамилии. Высокий, худощавый и очень смуглый на лицо. По возрасту он даже Степана на год был старше. «А кто тебя заставлял до службы жениться? Неужто припёрло? Очень сильно захотелось бабьей ласки?» – подковырнул Чикирев Пётр. «Так получилось. С детства с женой друг друга любили, а её отцу другой парень надобен был. Моя-то семья самая бедная в деревне. И вот мы, чтобы нас не разлучили, согрешили. Мне тогда только семнадцать годков исполнилось, а Наталье шестнадцать. Когда отец её узнал об этом, уже поздно было. На пятом месяце беременности Наталья оказалась. Он пошумел, пошумел, да и смирился. Но от братьев её мне хорошо перепало. Их у неё трое. Раз подкараулили меня у своей калитки, да и отходили колами до полусмерти. Наталья кинулась было помогать мне от них отбиваться, но старший брат Николай схватил её в охапку и унёс в дом. А потом и они успокоились, даже хату нам срубить помогли. Теперь вот помогают ей племяшей своих растить», – открылся землякам Чернов. «Да, Иван, у тебя есть причина от смерти прятаться. А я вот гол как сокол и одинок как перст. Глянулась мне одна девушка, очень глянулась, но только она другого избрала себе в мужья. Конечно, он-то из богатой семьи, а мы с матерью из нужды не вылезаем. Безнадёга полная. Иногда так на душе дурно становится – хоть в петлю лезь. Так что, если на фронт попадём и там меня убьют, то кроме матери и сестры плакать обо мне не кому будет», – обречённо произнёс Пироженко Фёдор, тоже из переселенцев. «Ты, Федька, брось панихиду петь. Уж и не такой ты пропащий человек. Вот закончишь службу, вернёшься домой и всё у тебя наладится. Парень ты крепкий, сметливый и на морду не урод. Будешь хорошо трудиться, будет достаток, а будет достаток – найдёшь себе невесту по сердцу и душе», – успокоил его Аверин. «А ты, Степан, что думаешь о возможной отправке нас на германский фронт?» – спросил Чикирев. «Зачем мне об этом думать? Есть командиры, которые обязаны это делать. И если вдруг они завтра посадят нас в теплушки и повезут на запад, то сбегать не буду. Хотя и умирать в такие годы не хочется», – спокойным голосом ответил Аверин. «Петруха, а у тебя самого какие мысли на этот счёт? Неужели сильно испужался немцев? Всех пытаешь, а сам о своём молчишь, как рыба», – улыбнулся Губин. «Ты не боишься германцев, а я думаешь слабее тебя характером буду? Нет, братушка, мы с тобой породы и крови одной, поэтому и чувства к врагу России мы испытываем одинаковые», – вывернулся Чикирев – самый весёлый и разбитной парень из сорокинских земляков.

Но все разговоры о скорой отправке на фронт оказались напрасными. В гарнизоне всё чаще и чаще стали появляться какие-то гражданские лица, с лихорадочно горящим взглядом на избитом оспой лице и выкрикивали революционные лозунги, за которые ещё совсем недавно можно было попасть под военный трибунал и быть осуждённым на каторгу. И не только крамольные слова произносили эти люди, но и распространяли среди военнослужащих огромное количество листовок с призывами о прекращении войны и свержении царской власти. Офицеры гарнизона и городская жандармерия пытались задерживать этих людей и передавать в руки гражданских властей, но не проходило и недели как эти же самые горлопаны вновь появлялись в расположении гарнизона. Слушая людей с горящими глазами и читая листовки с крамольными призывами, Василий с удивлением спрашивал командира взвода, Носкова: «Господин штабс-капитан, почему эти люди безнаказанно хозяйничают в гарнизоне? Это же закрытая для гражданских лиц территория? Тем более, что они призывают к свержению царя, нашего Верховного главнокомандующего!?». Тот, почему-то отводил глаза и неопределённо отвечал: «Об этом необходимо спросить у тех военных чинов, которые в Петрограде и Москве в штабах сидят. А мы люди маленькие. Будет команда этих провокаторов в гарнизонную тюрьму посадить, мы её в два счёта выполним». Но шло время, а команд таких от высоких начальников не поступало. Более того, в Петропавловском гарнизоне был создан солдатский комитет, который стал открыто вмешиваться во внутреннюю жизнь военных. Особенно он активизировал свою деятельность после февральской буржуазной революции. И хотя Временное правительство на словах ратовало за продолжение Первой мировой войны до победного конца, разброд и шатание парализовали деятельность военной машины. Даже офицеры были подвержены смятению и полному непониманию возникшей ситуации. Слова присяги о верности царю и отечеству, которые они произносили при вступлении на воинскую службу, потеряли свой смысл, а взамен им никто ничего не предложил. В гарнизоне стало процветать пьянство, разврат, неповиновение и откровенное хулиганство. Солдаты, подстрекаемые членами комитета и почуявшие слабину, вели себя вызывающе и нередко избивали своих командиров за то, что те требовали выполнения воинского устава. Многие из них, наслушавшись сладких речей бойких и наглых революционеров, вступали в их общество и рьяно защищали крамольные идеи. И чем дольше продолжалась политическая неразбериха, тем глубже в солдатскую жизнь проникали бредни социалистов. Даже из числа земляков Василия появились сторонники этих глашатаев. Первым к ним примкнул Иван Чернов, а следом за ним в этой же компании оказался и Федор Пироженко. Василий к такому решению своих сослуживцев отнёсся с пониманием, но сам о вступлении в эту политическую организацию даже думать не хотел. И когда Чернов Иван спросил его, почему он не хочет быть в одном ряду с теми, кто защищает права простого человека, ответил: «Мои права защищать не надо. Я потомственный хлебороб и буду им до конца своей жизни. А земли в Сибири глазом не окинуть и трудиться на ней нам пока никто не запрещал». Не понимал Василий сладкие речи краснобаев-революционеров. Приученный с раннего детства к тяжёлому труду и не понаслышке знающий цену, какой достаётся материальное благополучие крестьянину, он не верил в то, что это благополучие можно получить, отняв его у кого-то. Наедине с собой парень рассуждал: «Ну, хорошо, заберут бедные у богатых их драгоценности, дома, коней, упряжь, одежду и прочее барахло, пропьют-проедят, а дальше что? Кто для них материальные блага создавать будет? Бывшие богатые? Так их мало, да и делать они ничего не умеют, кроме как властвовать, на баллах мазурку танцевать и в кабаках кутить. Так что хочешь-не хочешь, а закончится барахло, отнятое у богатых, и вновь придётся впрягаться в лямки мужицкие. Но после хорошей жизни и дармовых щей ой как тяжело делать это будет». В общем, не дотягивало политическое сознание Василия до уровня взглядов на жизнь тех, кто агитировал за всеобщее равенство, братство и свободу. Сторонился общения с революционерами и его друг Степан Аверин. Тот вообще не любил людей крикливых, злых, завистливых и падких на чужое добро. Немногословный, он слушал их с серьёзным выражением лица и только в конце речи выдавливал из себя единственное слово, характеризующее очередного оратора: «Балаболка». Это слово не нравилось Фёдору Пироженко, и при первой же возможности, он постарался ущипнуть земляка: «Ты, Степан, говоришь так потому, что собственник и почти офицер. Вы с Губиным одного поля ягода. Дай вам волю и возможность, так вы, хоть сейчас готовы стать эксплуататорами бедного крестьянства». На мгновение в глазах Степана вспыхнули искорки гнева, но, погасив их, он спокойно ответил: «Мы с батей и братьями сами способны прокормить себя и свои семьи. А вот над такими, как ты, я бы покомандовал немного. Научил бы вас работать так, что вы навсегда забыли бы заглядывать в чужой огород, на чужое добро».

Вялотекущая жизнь в воинском гарнизоне, заполненная хаосом и командной неразберихой, продолжалась несколько месяцев. За это время не только у солдат, но и у офицеров пропало рвение нести ратную службу. Многие из них стали подавать рапорты на имя больших начальников с просьбой освободить их от должностей и разрешить отбыть из гарнизона по месту проживания семей и родственников. Но большие начальники возвращали им рапорта с отказом, мотивируя тем, что рассматривать и решать такие вопросы им временно запрещено. Тяготило бесполезное время препровождения в гарнизоне и военнослужащих срочной службы. «На германский фронт нас не отправляют, учений с нами не проводят, даже караульная служба стала необязательной. Распустили бы по домам и не тратили бы на нас понапрасну вещевое довольствие и продукты», – высказывали мысли вслух многие солдаты. Но время шло, а такого решения никто не принимал. Не теряли время зря только те, кто усердно старались развалить армию, сменить власть и объявить себя спасителями России, чтобы потом её грабить и унижать. Не было у этих людей других целей, как вознестись над безграмотными, богопослушными и доверчивыми гражданами страны. Для достижения поставленных целей эти люди шли на всё: на предательство, на подкуп, на обман, на пустые обещания и на многое другое. Они призывали солдат-землепашцев покидать окопы войны и возвращаться домой, чтобы уничтожить своих эксплуататоров-помещиков и забрать у них землю и добро, которое те нажили в годы самодержавия за счёт их труда. А рабочему люду эти демоны революции обещали передать в собственность заводы и фабрики, на которых те работали. В общем, каждый человек, который считал себя ущемлённым и обездоленным при царском режиме, в их обещаниях находил то, что для него являлось самым главным и желанным. Поддавшись иллюзии всеобщего равенства и братства, многие из них пополнили ряды профессиональных революционеров, создавая тем самым силу, которая в дальнейшем будет направлена умелыми и ловкими дельцами против своего народа.

Критическая масса политического паралича стала разваливаться сразу же как только до Петропавловского гарнизона дошло сообщение о произошедшем в Петрограде октябрьском перевороте. Буквально через десять дней после этого события, под давлением народной массы и возглавивших её революционеров с горящими глазами, было принято решение о ликвидации воинского формирования и о демобилизации военнослужащих срочной службы. Одновременно, предлагалось, всем, кто разделял взгляды новых хозяев страны, на добровольной основе вступить в ряды красных отрядов, чтобы ускорить торжество пролетарской революции на всей территории России. И таких добровольцев набралось немало. Из большесорокинских парней к красным примкнули пятеро, а остальные, получив демобилизационные листки, стали добираться до дома. У Губина, его товарищей, а также других жителей Ишимского уезда, дорога на малую родину пролегала через город Омск. Плотно набившись в деревянный вагон товарного поезда, бывшие солдаты, а теперь – свободные граждане, расстояние до Омска преодолевали более трёх суток. Не меньше времени потратили они и на триста вёрст от Омска до Ишима. И если учесть, что в Омске демобилизованные более суток не могли сесть ни на один из поездов, идущих на Запад, то общее время путешествия на железнодорожном транспорте заняло неделю. Но даже транспортные трудности и лютый декабрьский мороз не смогли погасить в сердцах бывших солдат радость ожидания с родными и близкими. Оказавшись, наконец, на станции Ишим, бывшие однополчане тепло распрощались и стали группами разбредаться по разным направлениям большого уезда. Переночевав в городе у дальнего родственника Степана Аверина, земляки ранним утром вышли на большак и выдвинулись строго на север. Изначально понимая, что с попутным транспортом им вряд ли повезёт, они, не оглядываясь, устремились вперёд. В начале пути снег на дороге был плотно наезжен санными полозьями, но чем дальше они удалялись от города, тем слабее и рыхлее становилась колея. Однако молодые крепкие ноги, натренированные на общевойсковых учениях и в повседневных занятиях, не зная устали, несли своих хозяев вперёд, на свою малую родину. К полудню они добрались до села Прокутское, что в двадцати пяти верстах от Ишима, и перекусив в придорожной чайной, двинулись дальше. Но какими бы молодыми и сильными ни были бывшие служаки, через восемнадцать вёрст, в деревне Рядовичи, они вынуждены были напроситься к местному жителю на ночёвку. Вначале тот воспринял их просьбу с прохладцей, но, узнав среди отставных служивых Петра Чикирева, пригласил в избу, напоил чаем и расстелил им прямо на полу овчинные тулупы.

Наутро, поблагодарив хозяина за гостеприимство, группа армейских товарищей раскололась пополам. Трое – Чикирев Пётр, Стрельцов Афанасий и Знаменщиков Григорий свернули с главной дороги на восток, в сторону деревни Большое Пинигино, а Василий, Степан и Суздальцев Егор продолжили свой путь прямо. И несмотря на свирепый сорокаградусный мороз и занесённый позёмкой санный путь, ноги, словно подчиняясь настроению души, без устали расталкивали снежные перемёты и несли своих хозяев к родному очагу.

В село Большое Сорокине демобилизованные вошли ещё до обеда. От радости встречи с ним в груди у молодцев учащённо забились сердца, а в глазах вспыхнул огонёк счастья. «Ну, вот, парни, мы и дома!» – воскликнул Суздальцев Егор и по-мальчишески громко повторил: «Дома!». «Это мы со Степаном дома, а тебе до своей деревни ещё две версты сугробы мерить», – хотел Василий остудить пыл душевного восторга друга. «Да для меня сейчас это просто лёгкая прогулка по морозцу. Не успеете ещё всех своих родных и близких обнять и расцеловать, как и я на крыльцо родительского дома поднимусь», – ответил Егор и крепко пожав товарищам руки, почти бегом помчался в сторону деревни Малое Сорокино.

Первым, кто встретил Василия на подходе к дому, был Букет. И, несмотря на то, что когда молодой хозяин уходил в армию, он был ещё щенком, пёс узнал его почти сразу. Рыкнув грозно пару раз для порядка, он вдруг завилял хвостом, упал животом на снег и лая и повизгивая от радости, стал ползти в сторону Василия. «Вот шельмец! Неужели и вправду узнал меня!? Мы же с тобой расстались, когда ты ещё совсем глупенький был!» – растроганным голосом произнёс отставной военный и ласково погладил четвероногого друга по голове. Пёс с благодарностью лизнул языком его руку, вскочил на лапы, и круто развернувшись, побежал к тесовой калитке.

Появление Василия в родительском доме произвело нешуточный переполох. Конечно, его возвращения со службы с нетерпением ждали, но даже и не представляли себе, что оно будет таким неожиданным. После отречения царя от власти и свершившейся в Петрограде революции по селу бродили разные слухи по поводу роспуска российской армии, но мало кто верил в то, что это может произойти на самом деле. Всё-таки, как-никак, а война с германцами продолжалась, и у России были договорные обязательства перед союзниками, которые она должна была выполнять. Да и слухи-то эти доходил и до сибирской глубинки спустя много времени после свершившихся событий. Поэтому когда Василий перешагнул порог из сеней в избу, то младшие сёстры-близняшки, которые первыми увидели его, застыли на месте и не сразу сообразили, что им делать и как вести себя дальше. Но после минутного замешательства, они враз соскочили с лавки, стоящей на кухне у окна напротив печного творила, и с ликующими возгласами бросились обнимать и целовать брата. Услышав радостный крик дочерей, из горницы вышла Евдокия Матвеевна и посмотрев в сторону, откуда раздавался визг двойняшек, всплеснула руками и стала медленно оседать. Заметив это, Василий бросился к матери на помощь и подхватив под руки, посадил её на лавку, с которой только что вспорхнули сёстры. «Что с тобой, мама? Ты хвораешь?» – испуганно спросил Василий и опустился перед ней на колени. Евдокия Матвеевна молча погладила сына по голове, затем машинально провела ладонью по лицу, словно хотела удостовериться, что это он, а не кто другой, и тихо-тихо заплакала. «Мама, ты почему плачешь? Я же вернулся здоровым и невредимым, а значит радоваться надо», – с нежностью в голосе произнёс Василий. Не отвечая, Евдокия Матвеевна взяла руками его голову и прижала к груди. Сын безропотно повиновался воле матери и в одно мгновение перед его глазами стали появляться картинки из недавнего, но уже далёкого детства. Василий остро чувствовал, насколько он дорог матери, и знал, что её сердце не выдержит и разорвётся на мелкие кусочки, если с ним что-то случится. Молчаливую сцену встречи сына прервал голос Ивана Васильевича: «Вы почё все на парня навалились?! Он ведь только что с дороги. Устал, поди. А ну, девки, оболокайтесь и марш воду из колодца в баню таскать. Василия пропарить хорошенько надо!» – скомандовал он и обратился к сыну: «Отрывайся от мамки-то. С отцом пора поздороваться». Василий осторожно ладонью вытер крупинки слёз на щеках матери, по-сыновни нежно поцеловал её и поднялся на ноги. «Ты посмотри, Евдокия, как он возмужал! Гренадёр, да и только! И до чина начальника армейского дослужился! Молодец! В нашу породу пошёл, в губинскую!» – восклицал, рассматривая сына, Иван Васильевич. «Может в губинскую, а, может, в чикирёвскую», – невольно вырвалось у Василия. «В губинскую! В чикирёвскую если только ростом удался, а характер-то в тебе наш, губинский!» – примирительно, но твёрдо произнёс отец и обнял сына за плечи. Евдокия Матвеевна грустно улыбнулась, поднялась с лавки, и, как бы между прочим, произнесла: «Вот и солнышко вернулось на землю. А то без него очень холодно в доме было». Василий с удивлением посмотрел на мать, затем в закрытое наполовину шторкой окно и хотел было что-то сказать, но отец опередил его: «Это она о тебе говорит. Ждала очень сильно». В порыве нежности и благодарности за материнскую любовь, Василий вновь подошёл к Евдокии Матвеевне, обнял и тихо произнёс: «Закончилась моя служба, мама. Теперь буду рядом с тобой и тятей. Тяжело, наверное, вам без меня с хозяйством управляться?». «Ничего, сынок. Потихоньку, с божьей помощью, справляемся. Да и девки становятся проворными и мастеровитыми. Но на них-то – какая надёжа? Ещё три-четыре года и замуж повыскакивают. На мужниных родителей будут работать», – вновь ответил за жену Иван Васильевич. «Да, чо это я так раскисла? Прямо никак не могу прийти в себя. Переволновалась я, Васенька, сильно. Уж больно неожиданно ты появился в доме. Я и не чаяла тебя так скоро увидеть. Мне бы радоваться, петь и плясать от счастья, а я тоску на всех нагоняю. Ты уж не обижайся на меня, сынонька. Я сейчас охлыну от наваждения и обедом вас кормить буду», – встрепенулась Евдокия Матвеевна и грустно улыбнулась. Почувствовав, что мать потихонечку успокаивается, Василий повернулся к отцу и спросил: «Большое хозяйство нынче в зиму пустил?». «А что я тебе буду рассказывать, переоболокайся в тёплое и пойдём на двор сходим. Всё сам своими глазами увидишь», – предложил Иван Васильевич сыну. «Да куда ты его тащишь, старый? Пусть хоть отогреется с дороги. Успеет ещё насмотреться на твоё богатство», – запротестовала мать, из чего Василий сделал вывод, что душевное равновесие в ней окончательно восстановилось. «Не переживай за меня, мама. Я хорошо себя чувствую. Пока мы с тятей ходим по двору, ты обед на стол поставишь», – высказался он. «Ну, ладно. Идите. Но недолго. Я же знаю, как отец перед тобой хочет похвалиться. Все уши прожужжал: «Вот сын придёт с армии, мы с ним табун коней заведём», – отступилась Евдокия Матвеевна. Василий быстро сбросил с себя всё армейское, с трудом натянул утеплённые штаны, в которые два года назад свободно влазил, достал с печки нужного размера пимы, накинул на круглые мускулистые плечи полушубок из овчинных шкур, подпоясался кушаком, выпрямился, и едва не касаясь потолочной матки головой, весело доложил: «Отставной фельдфебель Губин к продолжению несения крестьянских обязанностей готов». Иван Васильевич посмотрел на сына и с восхищением произнёс: «Силён, варнак!». «Баской и добрый», – добавила Евдокия Матвеевна.

Осмотр домашнего хозяйства занял у отца с сыном почти час. И если сами постройки заметного изменения за последние годы не претерпели, то в их помещениях в дополнение к тем, что были, появились новые обитатели. «Ноне, мы в зиму с матерью оставили пять дойных коров, две нетели, бычка и пятнадцать овец. Пришлось пристраивать к пригону ещё одно помещение, чтобы уместить всех. Две пары коней держим и жеребёнка. Без коней не справиться в поле. Ещё пару хотел завести, да побоялся, что не осилю. Но теперь-то обязательно заведу. Двоим сподручней будет за ними ухаживать. Да и земельки на пару десятин побольше распашем. Семенного зерна должно хватить и на них. Нынешнее лето хорошее было. И хлеба удались и сена заготовили одёнков сто, а то и больше», – знакомил сына с состоянием дел Иван Васильевич. «А Воронко тоже в упряжке ходит?» – поинтересовался Василий, вспомнив, длинноногого, весёлого, чёрного окраса с белой звездой на лбу жеребёнка. «Нет, его я пока на тяжёлых работах не использую. Да и вряд ли буду. Уж больно он породистый и норовистый. Наверное, жеребцом на племя оставлю», – ответил отец и направился к конюшне. Несмотря на то, что за два года из длинноногого жеребёнка Воронко превратился в красавца-жеребчика, Василий узнал его сразу. Он был на пол-аршина в холке выше и почти на аршин длиннее, чем остальные лошади, стоящие за пряслом пригона, а в его огромных, влажных глазах навыпучку не было той усталости и безразличия, какими отличались его собратья. Почувствовав рядом с хозяином незнакомого человека, Воронко оторвался от корыта с овсом, высоко задрал голову и с озорством заржал. «Так вот ты каким стал красавцем!» – не удержался от восторга Василий и добавил: «Пора и тебя к делу пристраивать». «Не объезженный он ещё пока. Ты-то не разучился на вершне сидеть? А то мне тяжело с ним сладить, норову-то в нём, хоть отбавляй», – с гордостью за жеребчика сказал Иван Васильевич. «Вроде не успел разучиться. В армии тоже много приходилось с конями возиться», – успокоил Василий. «Ну, вот и ладно. Недельку отдохнёшь, с родными и друзьями-товарищами повидаешься, а там потихонечку за дела наши браться начнёшь», – выдал устрановку сыну на ближайшее время Иван Васильевич и на том осмотр хозяйства закончил. Когда они вернулись в избу, то их уже ждали. Стол был по-праздничному накрыт, а вокруг него суетились успокоившаяся Евдокия Матвеевн, и весёлые сёстры-близняшки, которые с детства обожали старшего брата, и очень сильно соскучились по нему. «Ну, что, Василий Иванович, с возвращением тебя домой!» – торжественно произнёс Иван Васильевич и поднял вверх гранёный стакан, наполненный водкой. Затем выпил залпом содержимое до дна, крякнул, задержал дыхание и через минуту произнёс: «Хороша, зараза! На ярмарке ноне купил, когда зерно продавал. Специально для твоего возвращения приобретал и берёг», – сообщил с гордостью отец и стал закусывать.

Баня истопилась и настоялась, когда на улице уже стемнело. Как и было издавна заведено в деревенских семьях – в первый пар пошли мужики. Пробыв в бане более часа и от души напарившись берёзовыми вениками, в дом отец и сын вернулись в хорошем расположении духа и с раскрасневшимися лицами. А на следующий день Василий, как и предсказывал отец, отправился навещать своих друзей и родных.

Праздная жизнь закончилась сразу как только в родном доме в воскресенье прошла застолица, на которую были приглашены близкие родственники и друзья. Из Большого Пинигино приехали старшая сестра Лиза с мужем Николаем и родной брат Евдокии Матвеевны Семён Матвеевич Чикирев со своей женой Василисой Яковлевной. Гуляли долго, до полуночи, но пьяных и буйных не было. Зато песен старинных, которые за душу хватали, и частушек звонких под гармошку, на которой играл сам Василий, прозвучало много.

Ну, а уже на следующее утро наступили привычные для крестьянина рабочие будни. Руки Василия быстро вспомнили то, что они делали два года назад и с прежней ловкостью вступили в работу. Ежедневный уход за скотом, колка дров, расчистка двора и дорожек от снега и ремонт инвентаря, который потребуется сразу, как только солнце прогреет землю, стали неотъемлемой частью его жизни. Молодого, ретивого Воронко Василий объезжал достаточно долго. Сначала приучил его ходить в седле, затем под седоком, и только в конце стал запрягать в сани. А так как обычные оглобли для породистого Воронко были коротки, то специально под него молодой хозяин изготовил новые. И когда, наконец, жеребчик смирился со своей участью, он стал покладистым и верным, но только в отношениях с Василием. А с остальными по-прежнему держал дистанцию отчуждённости. Незаметно парень привязался к Воронко и каждый день баловал его парным хлебом, который выпекала мать в русской печке. Месяца три прошло после того, как Василий вернулся домой, а он уже почти забыл о времени, проведённом в Петропавловском военном гарнизоне. Весь без остатка ушёл в работу парень. Правда, иногда, когда встречался с Авериным Степаном, братом Петром или с другими сослуживцами, то яркие эпизоды проведённых дней в армии становились основной темой их разговора.

Не обходили они стороной и тему смены власти всех уровней, от губернской до волостной. Началась она вскоре после того, как в Петербурге произошёл октябрьский переворот, и стремительно набирала силу. В начале 1918 года в Большом Сорокине был образован сельский совет и создана партийная ячейка большевиков. Председателем сельского совета избрали уважаемого в среде жителей Суздальцева Ивана Даниловича, а секретарём партийной ячейки стал коммунист-большевик Сидоров Владимир Сергеевич, присланный из Тюмени. На первых порах новая власть не мешала жить и работать населению села, и те её поддерживали как могли. А некоторые жители, в основном представители бедных семей, даже вступали в партию большевиков и проявляли завидную активность. «Вот если бы они так шустро летом на своём поле робили, тогда бы не сверкали голыми задами на морозе», – шутили мужики и нарочито подобострастно кланялись новому начальству. Те понимали, что односельчане над ними насмехаются, но вида не подавали и ждали момент, когда власти у них станет больше. Василия и Степана Сидоров тоже приглашал в сельский совет и настоятельно предлагал вступить в партийные ряды. «Мужики вы грамотные, молодые, положительные и в народе уважаемые, кому, как ни вам, стать во главе революционных преобразований в родном селе», – издалека начинал он свой разговор. «Я не прошу вас сразу отвечать. Подумайте хорошенько, обмозгуйте, и приходите с готовым решением. Рад буду, если оно будет положительным», – заканчивал словами вежливого наставления секретарь партячейки. «Ты уж не обижайся на меня, Владимир Сергеевич, но от такого предложения я и в армии отказался и сейчас отрицательно отвечу. Некогда мне партийными делами заниматься. В моей семье всего два мужика – я да тятя, который стареть начал. Не оглянешься, сёстры замуж выйдут и наш дом покинут. Кто тогда с хозяйством управляться будет? А оно у нас немаленькое», – категорически отверг предложение Василий. «Ну, а ты, что скажешь Степан? В твоей-то семье, кроме тебя, ещё четверо братьев. Ты парень думающий, рассудительный, да и в армии видно на хорошем счету был, раз до фельдфебеля дослужился. Ох как нужны сейчас партии такие люди, чтобы советскую власть на сибирской земле побыстрее укрепить. Поможешь партии в трудную минуту, а она тебя сделает большим человеком. На то и революция свершилась, чтобы того, кто был никем, сделать всем», – умасливал друга Василия секретарь партийной ячейки. «Почему это я являюсь никем? Я был и есть сын крестьянский. Потомственный хлебопашец. Деды и прадеды мои сибирскую землю обрабатывали, скот выращивали и достаток в семьях поднимали. И не только свои семьи хлебушком и другими продуктами обеспечивали, но государству положенную долю исправно отдавали. Теперь настала пора мне создавать свою семью и заботиться о ней», – неожиданно произнёс многословную речь Степан. Сидоров даже опешил от такого ответа. Немного оправившись, он сказал: «Так ведь партия коммунистов не против семьи и крестьянского труда. Трудись на здоровье и детей заводи сколько сможешь прокормить. Большевики как раз и хотят, чтобы в России были крепкие и многодетные семьи. И если ты вступишь в ряды нашей партии, то это не значит, что должен будешь забросить все крестьянские заботы и заниматься только агитацией за советскую власть. Твоё вступление в партию послужит наглядным примером для других достойных молодых людей села. Может даже и твой друг, Василий Иванович, решится на этот шаг. И чем таких людей в партии будет больше, тем станет крепче новая власть. Вы же не старики ещё и должны понимать, что коммунисты всероссийскую революцию свершали в интересах простого народа из рабочих и крестьян, которые и должны теперь управлять всей страной». Но как бы он ни уговаривал товарищей, какие бы мудрые или лестные слова ни говорил, от своего первоначального решения они не отказались. Эти здоровые рассудительные парни думали не о мировой пролетарской революции, а о предстоящем летнем сезоне, от которого зависела судьба крестьянского благополучия. И несмотря на то, что в уездном городе Ишиме и губернском – Тюмени – происходили бурные политические события, их глубинку они не затрагивали. Постепенно жители волостного села и окружающих его деревень стали входить в спокойное житейское русло. Но ближе к лету заметно увеличилось количество мужиков, возвращающихся с германского фронта домой. Почти половина из тех, кто призывался на фронт, осталась на полях сражений, а третью часть от живых составляли калеки. Кому-то оборвало руку или ногу, кто-то оказался во время газовой атаки немцев в окопе и отравился, а некоторые попали в плен к ним и были отпущены согласно позорному для России Брест-Литовскому договору, который третьего марта подписало большевистское правительство. Стоны горя и слезы радости слышались почти из каждого сельского двора. Но какое бы горе ни терзало и не разрывало на кусочки крестьянские души, с приходом весны и время сева, боль в них на время притуплялась. Народная поговорка «Один весенний день весь год кормит» для хлебопашцев не пустые слова, а призыв к действию. Поэтому, как только стаял снег, и можно было смело начинать распахивать землю, село, словно разворошённый улей, начало гудеть, звенеть и разъезжаться по своим наделам. Для деревенских людей это время спокон веков считалось праздником труда, который они с нетерпением ждали всю холодную и скучную зиму. А перед выездом на поля, каждая семья успевала заготовить необходимое количество березовых дров и по-хозяйски уложить поленья в длинные и ровные поленницы.

Той весной Губины с заготовкой дров справились успешно, увеличив их количество почти в два раза по сравнению с предыдущим годом. А когда пришла пора полевых работ, то все, кроме Евдокии Матвеевны, выехали в сторону деревни Знаменщики, где за их семьёй уже десятки лет был закреплён участок пахотной земли и луговых покосов. Работа предстояла тяжёлая, но чтобы не упустить из почвы влагу, сделать её необходимо было в самые кратчайшие сроки. Поэтому члены семьи появились дома только по завершении посевной. И то – лишь сёстры-близняшки, а отец с сыном продолжили работы по подготовке дополнительных площадей к осеннему посеву ржи. На время, которое семья вынуждена была проводить в полевых условиях, на краю опушки, рядом с берёзовым колком мужики обустроили стан. Из веток соорудили большой шалаш, покрыв его прошлогодним сеном, скидали в него почти одёнок душистого визиля, и поверх сенной подстилки положили с десяток овчинных шкур. Так что особого неудобства даже сёстры Василия не испытывали. Сам он спал в фургоне, положив один тулуп под себя, а вторым прикрывался во время утренних заморозков. И если весенняя ночь выдавалась звёздной, то молодой мужчина часами наблюдал за мерцающими светилами и мечтал о будущей жизни. «Вот уродится нынче хороший урожай, соберём его во время, тогда можно будет подумать и о своей семье. Всё-таки двадцать один год стукнул, пора и жену присматривать. Правда, у отца с матерью уже есть на примете такая девушка. Они давно мечтают породниться с Авериными. Но моё сердце почему-то не лежит к Варваре. И хоть девка красивая, невеста завидная, и Стёпка мой друг, а тяжело мне будет смириться с выбором родителей. Может, не торопиться пока с женитьбой? Вдруг встречу ту, которая в душу западёт и голову мне вскружит?» – рассуждал парень и незаметно забывался во сне.

Посевные работы Губины окончательно закончили в конце мая, а уже в конце июня приступили к сенокосу. Так, что у Василия не было время прохлаждаться, а необходимо было все силы направлять на то, чтобы достойно подготовиться к приходу очередной зимы.

Глава третья

Лето пролетело незаметно и наступила пора уборки урожая, который обещал быть обильным. Благодатное черноземье здешних мест, своевременные дожди и с любовью исполненный крестьянский труд являлись надёжным гарантом таких ожиданий. И вновь всё деревенское население пришло в движение. Не было более важной задачи в жизни людей, чем собрать в срок и без потерь всё то, что вырастили. Все члены семей, способные держать в руках нехитрые орудия производства, от темна до темна, безропотно выполняли долг хлебороба. Втянувшись в неимоверно тяжёлый труд, не обращая внимания на рваные мозоли на ладонях и на ноющую боль в спине, ногах и мышцах, мужчины обмолачивали снопы, затаривали огромные мешки семенным и пищевым зерном, грузили их на телеги и увозили домой на хранение. А часть необмолоченных снопов укладывалась в огромные скирды и ждала своего часа.

Глава семьи Губиных радовался обильному урожаю как никогда раньше. «Очень даже кстати сын вернулся домой! У него силищи – непочатый край, да и я ещё не совсем пропащий! Даст Бог, справимся со всеми осенними заботами и задел хороший обеспечим на следующий год. Сказывают, ноне вновь Готопутовская ярмарка заработает. Может, удастся пару хороших жеребят приобрести да сбрую поменять», – делился он с женой своими сокровенными мыслями. «Ты только Василия не загони. Хоть и не обижен он силушкой, но молод ещё», – предостерегла Евдокия Матвеевна мужа. «Всё за любимчика своего беспокоишься. Не переживай. Он уже не мальчик. Двадцать второй год идёт. Мы с тобой в эти годы уже семьёй жили», – отмахнулся Иван Васильевич. И немного помолчав, добавил: «Разберёмся с делами, начнём думать о свадьбе. У Авериных Варвара в самый сок вошла. Не перезрела бы девка». «Куда торопиться со свадьбой-то? Пусть Василий ещё погуляет. Варвара-то его на два года моложе», – возразила мужу Евдокия Матвеевна. «Нече лишнее перегуливать. Хоть парень он у нас видный, а Аверины могут и другого жениха дочери подыскать. Невеста она завидная и приданое за ней немалое», – стоял на своём Иван Васильевич. Но Евдокия Матвеевна разговор на эту тему продолжать не стала, так как материнским сердцем чувствовала, что не лежит душа у её любимого сыночка к Варваре, а насильно делать его несчастливым она не хотела. «Пусть ещё походит в женихах. Может сам решит, на ком ему жениться и с кем семью заводить», – подумала Евдокия Матвеевна и занялась своими делами. Не знала она ещё тогда и не догадывалась даже, что уже скоро для её сына, их семьи и всего сибирского народа наступят страшные испытания и лишения.

Началось всё со слухов об уничтожении в Сибири советской власти и утверждении на её территории порядков великого Российского государства, которое возглавил царский адмирал Александр Васильевич Колчак. Вначале этим слухам селяне не очень верили, но после того, как село в спешке покинули все коммунисты и активисты, они стали уже почти фактом. Окончательно почувствовали сорокинцы на себе новый порядок в начале декабря, когда ранним утром в пределы села внезапно ворвался эскадрон казаков и приступил к насильственной мобилизации на войну с коммунистами мужчин от 18 до 40 лет. Более того, все новобранцы обязаны были обеспечить себя лошадьми, провиантом на несколько дней и амуницией. Закончив мобилизацию, казаки кинулись экспроприировать имущество зажиточных крестьян. Забирали справных коней, охотничьи ружья и не брезговали тёплыми вещами. Практически каждая семья была вынуждена расстаться с лучшим, что имела.

В числе мобилизованных оказались и бывшие однополчане. Губин Василий, Аверин Степан и Суздальцев Егор, как и большинство односельчан, были подавлены новым для себя положением и искали причины, чтобы остаться рядом с родителями. Но никакие просьбы матерей и предложения внести за сыновей выкуп на казаков не действовали. А узнав, что Василий и Степан являются фельдфебелями царской армии, командир эскадрона смачно высморкался и скривив рот, презрительно произнёс: «Вам сам бог велел стать в первые ряды бойцов белой гвардии и не жалея живота биться с красной чумой. В противном случае мы вас прямо здесь, перед всеми гражданами села, расстреляем как предателей России». Вскипела было кровь в жилах молодых парней, но разум сильней оказался. Единственно, что им позволил сделать казацкий офицер, это попрощаться с родителями, и то – с оговоркой: «Если через час не появитесь в расположении эскадрона, заберём всё имущество у ваших родных и сожжем избы». Как и предполагал Василий, прощание с родителями и сёстрами получилось очень тяжёлым и нервным. Сёстры ревели не переставая, а Евдокия Матвеевна держала его руку и слабым голосом вопрошала: «За какие такие грехи Бог разгневался на нашу семью и отнимает любимого и единственного сына? Что мы сделали не так, чтобы такие жертвы ему приносить? Всю жизнь блюдём божьи законы, и выполняем заповеди Христовы. Боженька, прошу тебя, сохрани нашего сына! Не дай ему погибнуть на сторонке чужой! Обещай, что не осиротишь и не обездолишь нас. Пусть будут прокляты все эти красные и белые дьяволы, которые разрывают на куски судьбы человеческие!». «Мама, мне пора», – тихо произнёс Василий и поднялся с лавки. «Побудь ещё минутку со мною рядом», – попросила Евдокия Матвеевна. «Не могу. Время закончилось. Ты только не убивайся обо мне так сильно. Я обязательно живым и невредимым вернусь. Весной нам с батей ещё десятину надо будет готовить под посев. Да и новую пару лошадей объезжать, кроме меня – некому», – ласковым голосом произнёс сын и улыбнулся. Но его по-детски наивная улыбка только усилила тревогу Евдокии Матвеевны. В её глазах сверкнули слёзы, она низко опустила голову. «Ну, всё. Хватит мокроты. Пойдём, Василий, на улицу, а то там тебя поди уже хватились и скоро посыльного пришлют», – уверенным голосом вовремя вмешался Иван Васильевич и первым вышел в сени.

«Может мне Тюничку взять на службу, а Воронко дома оставить?» – спросил Василий у отца. «Нет, сын, забирай жеребца. Лучше ты на нём будешь сидеть, а не какой-нибудь чужак. Я видел – один казак, когда наше хозяйство осматривал, на него глаз положил. Понравился, видно, он ему. Да и как мог не понравиться наш красавец. В Большом Сорокино-то он один, пожалуй, такой. Так что береги Воронко. Если даст Бог, то мы от него ещё и потомства дождёмся», – рассудил Иван Васильевич и добавил: «А в первую очередь свою голову береги. Особого рвения в бою не проявляй, но и от врага не убегай. Что поделаешь, раз на роду тебе написано оказаться на войне. Правда, какая это война? Разве может войной называться братоубийство?».

Попрощавшись с родными, Василий осторожно положил на спину жеребца два мешка с овсом, накинул на плечи лямки большой холщовой сумки с продуктами, взял под уздцы Воронко и направился в сторону базарной площади, которая являлась местом сбора всех мобилизованных.

Назначив пожилого, но не утратившего выправку заправского служаки, Ефима Сеногноева волостным старостой и наделив его полномочиями представителя верховной власти, эскадрон казаков и новобранцы после полудня покинули село и выдвинулись на север. Первую остановку эскадрон сделал в селе Готопутово. Здесь так же, как и в Большом Сорокине, была проведена мобилизация молодых мужчин и изъято у зажиточных крестьян имущество в виде коней, продуктов, одежды и даже драгоценностей. И здесь так же, как и родном селе Василия, никто не посмел возразить вооружённым до зубов казакам. Покорство и терпение бородатых сибирских мужиков только способствовало проявлению наглости и бессердечности со стороны служивых людей и они вели себя так, как будто эти мужики были перед ними в неоплатном долгу.

На ночёвку эскадрон и мобилизованные прибыли в большое село Викулово, где уже располагался такой же отряд из казаков, который прошёлся рейдом по восточной части уезда, от села Абатское. Расквартировав новобранцев по казённым домам и частным подворьям и приставив к ним охрану, офицеры и часть рядовых казаков собрались в большой избе старосты села и устроили походное пиршество. Уже засыпая, Василий услышал их пьяные голоса и слепые винтовочные выстрелы в воздух. «И чему они так радуются? Неужели и в самом деле покончено с большевиками и в стране вновь установилась твёрдая власть монарха? Да, нет. Вряд ли. Если бы это было так, то зачем бы нас забирали в армию Верховного главнокомандующего Колчака. И почему людям мирно не живётся?» – вникуда задал вопрос Василий.

Глава четвертая

Проснулся он от мощного храпа лежащего рядом с ним на полу бородатого, внушительных габаритов, мужика. Василий ткнул его локтем, и когда тот зачмокал губами, тихо сказал: «Повернись на левый бок, а то оглохну от тебя». Мужик что-то сквозь сон буркнул, но поворачиваться не стал. А ещё через минуту его губы задрожали, и через них вновь стал прорываться скрежещущий неприятный звук. «Во, самоход, даёт! Как будто один в своей мазанке спит», – проворчал Василий и вновь ткнул соседа, но уже с силой и в живот. «Ты чо толкаешься? По харе получить захотел?» – спросил тучный мужик, открыв злые глаза. «Храп свой умерь, а то у меня уши от него закладывает», – добродушно ответил Василий. «Вечно вам, чалдонам, что-то не нравится. Может, и правда тебе по морде съездить разок, чтобы мне спать не мешал?» – зловеще произнёс бородач. «Попробуй, может, что и получится», – подковырнул Василий и напрягся в ожидании. «Губин, тебе кто спать не даёт? Самоход из Преображенки? Так ты ему по сопалу врежь хорошенько и он успокоится», – послышался голос Суздальцева Егора, который лежал по другую сторону от Василия. «Я сейчас вам сам по сопалам надаю, жеребята необъезженные!» – огрызнулся бородатый. Чем закончилась бы эта перепалка – сказать сложно. Но вдруг в избе появился казак и зычным голосом рявкнул: «Подъём! Через полчаса выступаем из Викулова. Кто не успеет собраться за это время – будет наказан!». «Повезло тебе, хлопец, что небитым остался. Вовремя казак в хату влетел», – на ходу обронил слова самоход. «Это ещё надо доказать, кому из нас повезло. А может благодаря казаку твоя морда целой осталась», – не уступал Василий. «Губин, ты чо застрял? Давай перекусим немного перед дорогой, а то когда ещё привал объявят», – послышался раскатистый голос Степана.

После короткого построения на небольшой площади напротив дома старосты и напутственной речи старшего офицера, два казацких эскадрона и около полторы сотни человек мобилизованных покинули пределы села. Их путь лежал вдоль левого берега реки Ишим, в сторону крупного поселения Усть-Ишим. С трудом преодолевая снежные заносы и буреломы тайги, отряд медленно продвигался вперёд. «И зачем нас гонят в такую глухомань? Неужели красные партизаны на север подались? Вряд ли. Вчера подслушал разговор двух хорунжих, которые рассказывали друг другу о боях с красными под Омском. Из их разговора я понял, что основные силы красных партизан крутятся вокруг городов и железной дороги», – делился своими мыслями с друзьями Суздальцев Егор. «А, может, нас специально ведут северным путём, чтобы очистить волости и уезды от красных вплоть до Омска», – высказал предположение Аверин Степан, и однополчане замолчали, углубившись каждый в свои мысли.

Очередную остановку отряд сделал в небольшой деревушке Серебрянка. Спешившись с уставших коней, казаки и мобилизованные поставили перед ними торбы с овсом и стали разбирать походные мешки чтобы утолить и свой голод. Дав возможность служивым подкрепиться и немного отдохнуть, старший офицер зычно выкрикнул: «Всем мобилизованным встать во главе отряда и шеренгой в три ряда выдвинуться вперёд!». Не успели ещё Василий и его земляки определиться в конном строю, как позади себя услышали весёлый голос Чикирева Петра: «Зазнаётесь, волостные! Своих однополчан не замечаете. Нехорошо! Особенно тебе, братуха, должно быть стыдно. Как-никак, крови-то мы с тобой одной». «А ты, как в отряде оказался? Вроде в Викулово я тебя в числе новобранцев не видел?» – удивлённо спросил Василий. «Также, как и вы. Только прибыл в Викулово позже вас и на постой был определён в крайнюю избу, к какой-то бабке. И не один я, а здесь и Афонька Стрельцов и Гришка Знаменщиков. Так что судьба нас вновь свела, как и три года назад», – ответил Пётр и засмеялся. «Ты чо ржёшь, как молодой жеребчик? Неужели тебе дюже хочется повоевать с красными?» – спросил Степан. «Да на кой хрен мне эти красные? Я радуюсь встрече с вами», – откровенно признался Пётр. Пока боевые друзья разговаривали с Чикиревым Петром, к ним присоединились и его спутники. «Ну, чо, чалдоны, вот мы и опять вместе оказались. Не знаю, хорошо это или плохо, но всё веселей будет трудности переносить», – высказался Аверин Степан, и в это время прозвучала команда на выдвижение колонны. Друзья-однополчане, заняв в строю два ряда, дёрнули поводья и мелкой рысью устремились вперёд

Только тогда, когда Воронко стал увязать по шею в сугробах рыхлого снега, Василий понял замысел старшего офицера. Отсутствие в приграничной между двумя губерниями тайге даже слабого намёка на дорогу, заставило того выставить вперёд мобилизованных, чтобы грудью своих коней они прокладывали путь его эскадронам. Более пяти часов, выпрыгивая, спотыкаясь и падая, иногда ставая на дыбы, обречённые на физические истязания, бедные животные вынуждены были выполнить эту непосильную задачу. От жалости к своим четвероногим друзьям у Василия и его товарищей сердце сжималось в комок, но помочь им ничем они не могли – спрыгнув с их спин, они сами оказались в снежном плену. И лишь когда впереди послышался лай собак, Василий с облегчением выдохнул. А вскоре первые конные ряды, в составе которых были и однополчане, вошли на территорию деревни, и их мучение закончилось. Но, как оказалось, благополучным оно было не для всех. Более десятка лошадей не выдержали физической нагрузки и в предсмертной конвульсии были добиты пулями казаков. А их хозяева, следуя за кавалергардским отрядом, до деревни добирались пешком.

Низко опустив головы, взмыленные и шатающиеся от усталости, кони останавливались сразу же, как только получали на это команду. Спрыгнув с вершны, Василий и его боевые товарищи привязали лошадей к коновязи, скинули с них сёдла и поклажи и стали до суха обтирать мешковиной им шею, грудь и спину. Только спустя два часа лошадей напоили колодезной водой и поставили перед ними торбы с овсом. Но даже лакомство, приносящее животным всегда радость, не разожгло в их уставших и слезящихся глазах былого огня.

Спать в эту ночь Василию и его товарищам пришлось в большом амбаре, в котором командовали огромные крысы и серые мышки. Но не они мешали отдыхать бывалым солдатам, а злой декабрьский мороз, который беспрепятственно проникал под одежду и охлаждал все части человеческого тела. Несмотря на это, непродолжительный сон все же позволил молодым и здоровым организмам к утру почти полностью восстановиться. В течении ночи Василий дважды выходил на улицу к Воронко и дважды подсыпал в торбу овёс. Друга своего четвероногого он старался не обидеть.

В Усть-Ишиме отряд появился на следующий день, ближе к вечеру. Несмотря на ранний час людей на улицах было мало. В основном это были престарелые жители и детвора. Миновав центр, и повернув в первом же переулке налево, отряд вскоре оказался в расположении воинских казарм, которые наполовину были пустыми. Услыхав команду спешиться, Василий с товарищами спрыгнули на землю и стали ждать дальнейших распоряжений. Осознание того, что они находятся не в таёжной глухомани, а в городе, и что им будут предоставлены вполне сносные армейские условия для проживания, немного успокаивало парней и притупляло их переживания о доме. На следующий день всех мобилизованных привели к присяге на верность Верховному правителю Российского государства, Верховному главнокомандующему Вооружёнными силами адмиралу Колчаку, распределили по воинским подразделениям и выдали огнестрельное оружие. А Степана ещё и назначили командиром отделения, в котором оказались все его бывшие сослуживцы. Поначалу Василия слегка зацепило решение белогвардейского начальника назначить Аверина главным над ним, но поразмыслив, он пришёл к выводу, что чем ниже должность, тем меньше спрос. А ещё он втайне надеялся, что долго служить Колчаку не будет и при первой же возможности сбежит домой. «Главное, чтобы условия для этого были подходящими и дорога потвёрже. Вот закончатся зимние морозы и снегопады, утрамбуется снег и рванём мы с Воронко отсюда не оглядываясь», – рассуждал Губин Василий.

Глава пятая

Почти сразу, после расквартирования по казармам, в воинском подразделении начались учения. Отвыкшие от команд и уставных отношений, военным делом новобранцы белой армии занимались с неохотой. Это злило ретивых начальников и вселяло в них недоверие к новому пополнению. Но постепенно между ними наладился контакт и стала повышаться воинская дисциплина. На первых порах в обязанности вновь созданного воинского подразделения входили комендантские функции. Конные патрули круглосуточно курсировали по городу и его окрестностям, охраняли гауптвахту и местную тюрьму, встречали и сопровождали больших воинских начальников, приезжающих с инспекторской проверкой в Усть-Ишим. Такая спокойная жизнь продолжалась почти два месяца; первая боевая тревога прозвучала только в конце февраля. Связана она была с обнаружением в районе деревни Малая Бича, до которой было вёрст пятьдесят, небольшого скопления красных партизан. По решению воинского начальника, конный отряд колчаковцев численностью в двести штыков, в поход выступил рано утром. Но боя в тот раз не получилось. Узнав от своих людей в городе о том, что утром в сторону Малой Бичи направится воинское подразделение белогвардейцев, партизаны запрягли в сани лошадей и не дожидаясь рассвета, покинули деревню. Прибыв в населённый пункт и не встретив сопротивления, офицеры и их подручные провели с местным населением воспитательную работу, мобилизовали несколько молодых парней в свою армию, забрали у зажиточных крестьян коней, тёплую одежду, самогон и рыбные деликатесы и на следующее утро, после бурной ночной пирушки, повели конный отряд в сторону Усть-Ишима.

Очередная боевая тревога прозвучала уже через три дня, после прибытия конного отряда в казармы. На этот раз причина её оказалась гораздо серьёзней, чем первая. Из Ставки Верховного командующего Вооружёнными силами Российского государства было получено телеграфное сообщение, что в 85 верстах в сторону Омска красные партизаны захватили волостное село Тевриз и установили свою, большевистскую, власть. В связи с этим конному дивизиону предписывалось немедленно выступить в сторону захваченного села и уничтожить врага до последнего бойца. О численности партизан и их вооружении информация была скудной, поэтому перед начальниками конного отряда белогвардейцев встал сложный вопрос, который решить необходимо было любыми способами и в короткий срок. Не теряя драгоценного времени, буквально через пару часов после получения приказа, весь состав конного дивизиона, за исключением комендантского взвода, покинул казармы и на рысях направился на восток.

Насколько серьёзным был этот поход, Василий понял по багровому лицу командира дивизиона. Всегда подтянутый, сдержанный и немногословный, на сей раз полковник Лобанов выглядел растерянным, раздражённым и не в меру, крикливым. «Неужели предстоит настоящее сражение с партизанами? Жаль, если так. Может статься, что и голову придётся сложить. А за что? За непонятную власть, которая воюет со своим народом! И что это за времена такие смутные настали? Неужели без крови людской нельзя никак обойтись? Почему же не могут договориться белые генералы и красные революционеры и мирным путём поделить между собой власть в России? Властвовали бы вместе потихоньку, сидя в петербуржских и московских кабинетах, а мы в это время делом бы занимались – детей рожали, хлеба взращивали, скотину разводили и эту власть кормили. Нет, им обязательно необходимо друг друга уничтожить! Но простой-то народ за что гибнет?!» – рассуждал он, сидя в седле на своём верном Воронко.

Сделав по пути часовой привал, ближе к обеду следующего дня дивизион остановился версты за две от села. Лобанов собрал командиров всех званий на короткое совещание, после чего они разъехались по своим подразделениям, чтобы донести слова полковника до рядовых бойцов. Немногословный Степан, вернувшись к своему отделению, сообщил: «Село приказано брать с трёх сторон. Один эскадрон казаков уже пошёл в обход и нападёт со стороны Омска. Второй – пойдёт прямо. А нам велено заходить слева, от Иртыша. Стрелять в тех, у кого увидите на околыше шапки или на рукаве красную ленту и у кого будет в руках оружие. Понятно?». «Понятно, но не совсем. А если молодая и красивая баба с винтовкой в руках встретится на пути, то в её тоже стрелять?» – спросил балагур Пётр. «Стрелять. Иначе она в тебя выстрелит первой», – не поняв подвоха ответил серьёзным голосом Степан. «Жаль. Я так до самой смерти не женюсь, если молодых и красивых девок буду убивать», – высказался Петр и весело засмеялся. «Балаболка. Я ему о серьёзных вещах говорю, а у него бабы на уме», – обиделся Степан. «А я не только за себя переживаю, но и за тебя, Стёпа, беспокоюсь. Ты ведь тоже уже в «девках» засиделся. Пора и тебе под рукой пышку белолицую иметь», – отреагировал на замечание товарища Чикирев. Все громко загоготали. «Отставить смех!» – послышался окрик командира взвода, подъехавшего к ним. «Фельдфебель, ты поставил перед своим отделением задачу?»-обратился он к Степану. «Так точно, господин есаул!»-ответил тот. «Тогда слушайте общую команду. В село мы должны ворваться внезапно и продвигаться по направлению к центру, для соединения с другими взводами. Пленных не брать. Партизан уничтожать всех поголовно. Всё ясно?». «А если у партизан пулемёты или тяжёлые орудия имеются, и они начнут поливать из них по нам?» – задал вопрос Пётр. «Если бы да кабы, у тебя во рту выросли бы грибы», – недовольно произнёс есаул и добавил: «При обнаружении такого орудия ваша задача обезвредить и уничтожить его». Этот разговор прервала команда «По коням!», гулом прошедшая вдоль рядов конного дивизиона.

Подобравшись незамеченными по склону левого берега Иртыша до изгородей крайних к реке домов, взвод на махах выскочил из-за укрытия и устремился вперёд. Они проскочили уже с версту, когда со стороны центра прозвучали первые винтовочные выстрелы. «А, ну, Воронко, верный мой товарищ, не подставь меня и себя под пулю. Несись так, чтобы она не догнала нас», – прошептал Василий и прижался к гриве коня. В этот момент он даже забыл, о том, что в руке была винтовка, а на боку ждала своего часа острая пика. И только тогда, когда увидел споткнувшуюся и переворачивающуюся через голову лошадь, на которой сидел Пётр, Василий вскинул винтовку на уровень глаз и стал высматривать врага, которого должен был первым уничтожить. Но в этот момент, почти рядом, с крыши бревенчатого амбара раздалась пулемётная трескотня и пули веером рассыпались чуть левее его, зацепив несколько бойцов взвода. Машинально Губин рванул повод на себя, Воронко в прыжке развернулся на девяносто градусов, и перемахнув плетень огорода, вынес седока с территории обстрела. Ещё не до конца соображая, насколько близка была смерть, Василий посмотрел вперёд и увидел бегущего от него в сторону реки человека с красной повязкой на рукаве. Не целясь, он выстрелил в его сторону, и тот, взмахнув руками как-то по театральному, неестественно завалился на бок. «Неужели убил? Не может быть! Я же стрелял наугад», – почему-то с досадой подумал Губин-младший, забыв в этот момент даже о своей безопасности. Но не прошло ещё его разочарование, как «убитый» вскочил на ноги и пригибаясь и петляя, как заяц помчался подальше от своего конца. «Ты смотри, какой прыткий оказался. Повезло тебе, что на меня нарвался, а то бы быстро закончил петлять по огороду», – выдохнул с облегчением боец белой гвардии, но тут же сообразил, что и сам может находиться у кого-то на мушке. «А пулемёт-то почему затих? Патроны закончились или пулемётчик выжидает, когда я из укрытия покажусь?» – подумал он, однако заметив казаков, мечущихся по улице в поиске партизан, понял, что пулемёт больше не застрекочет. Лица у казаков были свирепыми, а шашки в руках в багровых подтёках. «Эти бы тебя живым не оставили», – пробурчал Василий и выбрался на дорогу. «Эй, мужик! Ты чо, от краснопузых за пригоном прятался?» – спросил появившийся рядом казак. «Партизана догонял», – спокойно ответил Василий и направился в сторону центральной площади, чтобы отыскать своё отделение. Бой практически закончился, только редкие выстрелы и нечеловеческие крики раздирали морозную тишину. Василию в этом бою не суждено было пролить кровь своих соплеменников. Не прошло и часа, как задание, которое поставило центральное командование перед конным дивизионом, оказалось выполненным: созданный красными орган власти был низложен, основная часть партизан уничтожена, более десяти человек пленены и ожидали своей горькой участи, а их командиры, почувствовав угрозу, скрылись в неизвестном направлении. Поручив небольшому отряду казаков преследовать их, для остальных лампасников полковник Лобанов объявил передышку, в течение которой победители могли позволить себе вдоволь насладиться глумлением над населением взбунтовавшегося села.

Разбора прошедшего боя никто не проводил, так как безвозвратных потерь среди личного состава дивизиона оказалось только пять человек, и то – из числа мобилизованных. Легкие ранения получили одиннадцать бойцов и погибли три лошади, одна из которых принадлежала Чикиреву Петру. Но уже через час он вновь сидел в седле, экспроприировав резвую кобылу у местного жителя. В числе легкораненых оказался и Василий. Понял он это не сразу, а лишь тогда, когда оказавшись в расположении своего отделения, почувствовал жжение в левой руке. Василий скинул с себя короткий овчинный полушубок, закатал рукав холщовой рубахи и стал рассматривать рану. «Что, братуха, пуля шальная зацепила?» – осклабился подъехавший к нему Пётр. «Есть крохи. Это, по-видимому, когда пулемёт в мою сторону шарахнул», – спокойно ответил Василий. «Бывает. А я вот своего Звёздочёта не сберёг», – виноватым голосом произнёс Пётр. Рана оказалась пустячной. Пуля попала в мякоть мышцы и полетела дальше. После промывки раствором, гарнизонный фельдшер наложил на руку Василия повязку и отпустил восвояси.

Как только он появился в своём отделении, Степан тут же выдал ему команду: «В помещении конюшни, расположенной рядом с домом сельского старосты находятся пленные, которых тебе необходимо будет переписать в амбарную книгу и передать её помощнику полковника. Нашему взводу поручено охранять красных до утра и во время возвращения в Усть-Ишим. Ступай туда. Пётр и Егор уже заступили на охранный пост». Василий взял из рук товарища письменные принадлежности и отправился исполнять приказ. Но здесь его поджидал сюрприз. Завидев брата, идущего с амбарной книжкой под мышкой, Петр рванулся ему навстречу. «Слушай, братуха, среди пленных есть и наш бывший однополчанин – Пироженко. Надо его спасти от расправы казаков», – взволнованно сообщил он. «А как Федька среди пленных оказался?» – растерянно спросил Василий. «А я почём знаю. Ты же помнишь, что он ещё в Петропавловске с большевиками снюхался», – ответил неопределённо Пётр. «Как я его смогу спасти? Я не войсковой начальник, а рядовой боец белой армии», – нерешительно произнёс Василий. «Но ты же идёшь переписывать пленных. Не вписывай его фамилию, а ночью я Федьку по большому до ветра уведу», – высказал предложение Чикирев. «Не знаю, получится ли у меня не записать Пироженко в амбарную книгу или нет, но я обязательно попытаюсь это сделать», – пообещал Василий.

В пригоне, в котором содержали пленных, было темно, холодно, сыро и пахло конским навозом. Заглянув туда, Василий заявил: «Не смогу здесь заниматься писаниной. Не видно ни черта. Выводите по одному пленному во двор, и я начну их оформлять». Старший охраны, фельдфебель из другого отделения, спорить не стал и приступил к исполнению требования переписчика. Пироженко привели пятым. Сделав вид, что первый раз в жизни видит его, Василий внимательно посмотрел на бывшего однополчанина и строго спросил: «Имя, фамилия, отчество, год и место рождения и где жил до попадания в плен. А также, какое отношение имеешь к партизанскому отряду?». Стоявший невдалеке фельдфебель одёрнул Василия: «Это не твоя забота, какое отношение к краснопузым имел этот самоход. Об этом его спросит тот, кому по статусу положено. Твоё дело личные данные записывать». «Понял. От этого только мне легче», – согласился Василий и нагнулся над амбарной книгой, делая вид, что записывает ответ Пироженко, который полностью был вымышленным. «Меня проверяет или боится за мать с сестрой?» – подумал Василий, но переспрашивать не стал. Через некоторое время, оторвав голову от тетради, выкрикнул: «Следующего ведите». Закончив в течении получаса перепись пленных, он сунул амбарную книжку под мышку и направился в избу сельского старосты, где располагался временный штаб. Передав документ дневальному, Василий вернулся в расположение своего отделения и стал устраиваться на ночлег. А ночью, когда фельдфебель заснул в дежурке, Пётр сделал, как и задумывал. Он вывел предупреждённого заранее Федьку на двор и тихо сказал: «Всё, однополчанин, беги. Если попадёшься белым, не вздумай меня с Васькой выдать. Хана тогда будет не только нам, но и родителям нашим». «А вы как же? Неужели белым палачам прислуживать будете?» – шёпотом спросил Пироженко. «Видно будет, что дальше делать. Даст Бог, свидимся ещё. Сейчас улепётывай поскорее, а то неровен час, кто-нибудь хватится нас», – ответил Пётр и легонько толкнул земляка в спину. Тот быстрым шагом, перешедшим в бег, стал удаляться в ночную мглу. А на следующий день полупьяные казаки поставили всех пленных партизан лицом к плетёному забору конюшни и без суда и следствия расстреляли. Узнав об этом полковник Лобанов было взъярился на них за самоуправство, но наказывать никого не стал. «Пусть местные жители разнесут по округе весть об этом расстреле. У многих мужиков отпадёт охота за оружие браться и против нас идти», – решил он и выдал команду готовиться к обратной дороге.

Во время отдыха, который длился почти сутки, Василий не раз возвращался к своему поведению во время боя. Он никак не мог вспомнить и понять состояние, в котором в эти мгновения находился. «Да, в настоящем бою не каждый боец сможет воспользоваться тем, чему учился на занятиях. И особенно в первом для него. В этот раз мне повезло, что не подстрелили, как косача на берёзе. Но будь поплотнее огонь и поожесточённее сопротивление партизан, уже сегодня бы мог стать бездыханным трупом. Делай вывод, солдат, и впредь таких ошибок не допускай», – размышлял Василий. А вспомнив неожиданную встречу с Пироженко, тихо произнёс: «Лучше будет, если ты вообще не станешь участвовать ни в каких сражениях. Бежать надо из колчаковской армии. Не по пути мне с ней. Разве это война, когда русские люди подобных себе убивают? Да и остальные мои однополчане не горят желанием сражаться не пойми за кого и не знамо с кем. Надо со Степаном и Петром как-то о побеге переговорить. Всё будет легче вместе-то скрываться».

Глава шестая

Своими раздумьями о побеге Василий поделился с Петром и Степаном после того, как конный дивизион вновь вернулся в казармы. Выслушав брата, Чикирев незамедлительно отреагировал: «Дело предлагаешь. У меня самого мысли на этот счёт были. Не хочу я в этой братоубийственной войне участвовать. И пока на нас нет крови невинных людей и сами мы ещё живы, надо отсюда сматываться». «Вы думаете это просто сделать? Где мы сейчас сможем укрыться?» – спросил Степан и посмотрел на Петра. Чикирев пожал плечами и ничего не ответил. «То-то и оно. Дома мы не сможем появиться, нас там быстро схватят, а других вариантов у меня нет. Да и у вас с ними, думаю, тоже туговато», – охладил пыл товарищей Аверин. «По-твоему у нас остаются только два выхода – быть убитыми в бою красными партизанами или сражаться до победного конца за белую гвардию. Но будет ли этот победный конец, ещё вопрос. На большей-то части России советская власть установилась. Нет, Степан, ты как хочешь, а я при первой же возможности сбегу», – решительно заявил Василий. «И я, братка, от тебя не отстану. Да и с остальными нашими надо аккуратно переговорить на этот счёт», – предложил Пётр. «Я сам с ними переговорю, а то ты только под монастырь нас подведёшь своей горячностью» – вымолвил Степан, дав понять, что не только согласен бежать, но и готов остальных земляков за собой утянуть. Вскоре идея побега, высказанная Василием, обрела достаточно осмысленные очертания. Её поддержали все бывшие однополчане без исключения. Оставалось только дождаться необходимой ситуации и оказаться в благоприятных погодных условиях.

Но шло время, а такой момент не появлялось. Однажды Петр даже предложил совершить побег сразу после вечернего отбоя. Но его идея не понравилась Степану, и посовещавшись, они отложили его на неопределённое время. И кто бы мог тогда подумать, что это время наступит буквально через неделю.

В ночь с 20 на 21 марта произошло событие, которое даже командиры конного дивизиона не ожидали, а рядовые бойцы – тем более. От относительно спокойной жизни, чувство опасности притупляется быстро, а на смену ему приходят расхлябанность и умиротворение. Вот и в ту ночь, как только бойцы улеглись на свои постели и уснули, дежурный офицер и его помощники удалились в штабное помещение и организовали ночное застолье. Около двух часов ночи туда неожиданно ворвались человек десять партизан, расстреляли полупьяных офицеров, а затем, соединившись с основной группой вооружённых до зубов бойцов, кинулись поджигать деревянные казармы. Цель была одна – уничтожить основную часть белогвардейцев спящими, а тех, кто начнёт выбираться наружу, расстрелять в упор. Но произошла досадная накладка, которая позволила сохраниться большинству бойцов белой армии. Дневальный одной из дальних казарм вышел, незадолго до нападения, на двор, чтобы справить нужду. Пробыв на мартовском морозце минут десять, он в приподнятом настроении возвращался к себе. Уже будучи на пороге казармы, боец услышал беспорядочные выстрелы, а затем увидел снующую по территории гарнизона толпу людей с факелами. Не до конца ещё понимая ситуацию, боец вбежал во внутрь помещения, и на всякий случай заорал: «Подъём! Тревога!». Суматоха и неразбериха в темноте длилась минут пять, пока огненные языки пожара не охватили первую и вторую от штаба казармы. Мгновенно поняв в чём дело, и оценив своё положение, колчаковцы похватали в оружейной комнате винтовки и патроны и стали через двери и окна выскакивать на улицу, стреляя наугад во всё подозрительное. К этому времени горела уже третья казарма, вокруг которой стояли партизаны и прицельно палили из оружий по человеческим фигурам, показавшимся в свете пламени. Но вскоре они сами стали мишенями. Белогвардейцы, которые успели выбраться из своей западни, быстро самоорганизовались и оказались за их спинами. Партизаны вынуждены были развернуться, залечь в сугроб и принять кинжальный бой с хорошо обученными колчаковцами.

Казарму, в которой находились Василий и его товарищи, партизаны подожгли последней. Когда ничего не подозревающие служивые поняли, что на их воинское подразделение внезапно напали враги и их казарма уже пылает, страх на некоторое время привёл их в оцепенение. Первым пришёл в себя Степан. Оценив обстановку и понимая, что снаружи их ждут пули красных партизан, зычным голосом скомандовал: «Всем покинуть казарму!». Ловкий и сильный от природы Василий, не колеблясь больше ни секунды, разбежался, и выбив головой стёкла и переплёты рам, щучкой вылетел за пределы завалинки в сугроб. Не медля и не чувствуя боли разбитой головы, он резко поднялся на ноги и тут же отскочил от пылающей казармы подальше. Оказавшись в относительной безопасности, Губин-младший посмотрел налево и заметил стоящего недалеко от себя человека, который подняв винтовку, целился в вылезающего из окна очередного бойца, в котором Василий узнал Степана. Забыв об опасности, он в два прыжка оказался рядом с партизаном и не раздумывая, со всей силы, ударил его кулаком по голове. Партизан покачнулся и упал, успев машинально нажать спусковой крючок. Раздался выстрел, но пуля не дошла до цели, а взмыла над проваливающейся крышей горящей казармы. В это время пламя осветило лицо лежащего на снегу партизана. «Пироженко, ты опять на нашем пути оказался! Тебе чо, прошлого раза не хватило? Если бы не мы с Петром, тебя бы вместе с твоими дружками уже наутро расстреляли», – высказался Василий, заметив, что тот приходит в себя. «Ты с кем это разговариваешь?» – подбежал к нему Степан. «Да, вот, однополчанин и земляк наш никак не успокоится. Всё пулю ищет для себя. А по ходу тебя сейчас чуть не завалил», – ответил Губин, и подобрав с земли винтовку Пироженко, спросил: «Из наших кто-то ещё живым остался?». «Петра видел. Он следом за тобой через другое окно маханул. А остальные не знаю где». «Ладно, пойдём их разыскивать. Не дай бог в плен к партизанам попадут! Лучше уж убитым быть», – не обращая внимания на лежащего Пироженко, предложил Василий. Неожиданно в противоположном углу от них раздались винтовочные выстрелы и несколько пуль со свистом пронеслись совсем рядом. «Скрывайтесь, если жизнь дорога. Сейчас сюда наши нагрянут и покрошат вас как капусту», – услыхали они голос Федьки. «Пока они здесь появятся, я тебя семь раз продырявлю», – зло произнёс Василий, но тут же добавил: «Ладно, чёрт с тобой, не буду тебя убивать. Какой-никакой однополчанин, хотя и врагом нашим стал. Побежали, Степан. Видно, час настал улепётывать отсюда».

На Петра и остальных земляков они натолкнулись случайно. Осторожно подобравшись к конному двору, где на привязи стояли их лошади, Степан остановился, а затем тихо сказал: «Вроде бы как на конюшне кто-то есть. Чуешь, лошади беспокойно себя ведут?». «Может, наши здесь или пожара испугались», – ответил Василий, и не дожидаясь реакции Аверина, тихо спросил: «Братуха, это ты копошишься за плетнём?». «А ты кого хотел встретить? Конечно, я, и не один», – незамедлительно ответил знакомый голос и добавил: «У нас нет времени. Необходимо падать на лошадей и уносить ноги из Усть-Ишима. Другой такой случай вряд ли ещё появится».

С территории военного городка беглецы выскочили через северные ворота, которые вывели их на берег Иртыша. Оказавшись за пределами гарнизона, они не сговариваясь, повернули за углом круто налево и помчались на северо-запад согласно направлению течения великой реки. Первую передышку беглецы сделали только тогда, когда отмахали от города более пяти вёрст. Несмотря на это расстояние, позади всё ещё слышались ружейные выстрелы и виднелось зарево горящих казарм, освещающее прилегающую к ним округу.

«Все целы?» – коротко спросил Степан, когда земляки остановились. «Поштучно целы, а вот во внешнем облике у некоторых изъяны появились», – подал голос Суздальцев Егор. «Ладно, при свете будем рассматривать друг друга, а сейчас необходимо принять решение, куда дальше двигаться», – по-деловому высказался Василий. «Как куда? В сторону дома, конечно», – озвучил своё мнение Афонька Стрельцов. «Нет, братцы, домой нам никак нельзя ехать. Там нас сразу схватят и расстреляют как предателей. Надо что-то другое искать», – остудил его пыл Гришка Знаменщиков. «Есть у меня предложение, но вот все ли вы с ним согласитесь, не знаю», – произнёс Аверин. «Говори – мы обсудим», – ответил за всех Пётр. «Мой батя уже давно дружит с одним татарином, который живёт на Северном болоте. До армии я был там раза три и примерно знаю как отыскать его аул. Думаю, что он нас не выдаст и пристроит на время, но только добираться туда – не ближний свет. Напрямую отсюда не так далеко, но тогда придётся ехать ишимской дорогой, а там в любой момент могут остановить красные или колчаковцы. Поэтому наш путь большим кругом обернётся. Думаю, вёрст двести по бездорожью брести придётся», – пояснил Степан. «Да, чёрт с ними, с этими вёрстами! Главное – приют найти надёжный», – согласился Гришка Знаменщиков. «Не в расстоянии дело, а в том, где пищу для себя и корм для лошадей в пути брать будем», – озадачил Степан. «И я думаю, что надо к твоему знакомому татарину пробираться. Дорога покажет, как нам себя вести. Жалко, что только одна винтовка осталась да штук пять патронов. Но другого у нас выхода нет. Бог не выдаст, свинья не съест», – подытожил разговор Василий. На этом обсуждение закончилось и удовлетворённый решением земляков Аверин сказал: «Ночью будем ехать все вместе, а в светлое время по два человека на расстоянии ста саженей друг от друга».

Как оказалось, выбранный путь для беглецов оказался удачным. Их и в самом деле в этом направлении никто не искал. Зная, что они родом из Большесорокинской волости, все казачьи разъезды были предупреждены о возможном появлении дезертиров на Ишимском тракте. Но и сами поиски были объявлены не сразу. После того, как напав на гарнизон, партизаны заживо сожгли в трёх казармах около семидесяти колчаковцев и в упор расстреляли более пятидесяти, верховное командование государства российского не сразу отошло от шока и смогло восстановить нормальную службу в Усть-Ишимском гарнизоне. Потребовалось три дня для того, чтобы разобраться с реальными потерями и сделать предположение о побеге части военнослужащих. И может быть этого предположения не возникло бы, если бы не то обстоятельство, что все не найденные тела оказались из одной волости.

Но как бы там ни было, благодаря трёхдневной заминке в обнаружении побега и выбранного пути, на седьмые сутки Степан Аверин и его спутники прибыли в небольшой татарский аул, население которого состояло в основном из родственников. Как Степан и предполагал, друг его отца – Надир – принял их вполне радушно и выделил для постоя пригодную для проживания в холодное время года юрту. А изрядно обгоревших во время пожара Стрельцова Афанасия и Суздальцева Егора местные знахарки за две недели пролечили так, что даже следов от ран на их телах не осталось. Вскоре молодые здоровые мужики стали незаменимыми помощниками в налаживании хозяйственной жизни аула. Они с удовольствием рыбачили на озёрах ставными неводами, чинили скарб, телеги, сбрую и ловко управлялись с домашним скотом. Единственное, что напрягало беглецов – это отсутствие информации о происходящих событиях вокруг болот. Выручали местные жители. Узнав по своим каналам о приближении к аулу партизан или колчаковцев, они сообщали об этом Надиру, и тот на несколько дней уводил парней в самые отдалённые и глухие места Северного болота.

Глава седьмая

В середине апреля весна стала по-настоящему входить в свои права. Снег днём резко таял, а ночью лёгкий морозец покрывал все проталины тонким ледком и сковывал сугробы толстым слоем глазури. На болоте стали оголяться кочки, с которых шапками свисали гроздья мороженой клюквы. После полудня, когда солнце припекало сильнее, на самый гребень кочек выползали змеи, и свернувшись в клубок, в полудрёме отдыхали. Всё чаще из колков стали раздаваться призывные чуфыри косачей, а из тайги трубные голоса лосей. Весна – она и есть весна! Это не просто приход на землю теплой погоды, это возобновление новой жизни на ней и начало очередного витка её старения. Как у дерева. Первый виток, третий, десятый, тридцатый. На первый взгляд они не связаны друг с другом, но наступает время и у дерева остаётся незаконченным последний виток. Такие же кольца и на чешуе рыб. И с человеком так же происходит. Вроде кто-то родился летом, осенью или зимой, а новый виток активной жизни в нём берёт начало весной. Уж так устроен его внутренний мир.

С приходом весны в сердцах беглецов тоже зажглись радужные огни надежд. Они с нетерпением ждали тот момент, когда смогут вновь оказаться дома и обнять своих родных. Всегда скорый на решения Пётр при каждом удобном случае, предлагал: «Может, как только вскроются ото льда реки, подсохнут тропинки и лес покроется листвой, рванём в сторону родной сторонки? Сколько мы будем на болоте скрываться? И так уже два месяца здесь живём». «Не гоношись, братуха. Больно нетерпеливый ты. Забыл уже, как казаки с партизанами в Тевризе расправились? И нас так же к стенке на глазах родителей поставят и расстреляют. Для них мы хуже красных – мы дезертиры. Так что, терпи пока. Придёт время и порадуем родных своим появлением перед ихними очами живыми и здоровыми», – успокаивал брата Василий. «Когда это время ещё придёт, а домой сейчас хочется. Знаешь, какие весной девки влюбчивые? Ого-го! Если какой понравишься, то она жить тебе спокойно не даст, пока не поженихаешься с ней», – переводил Пётр разговор в шутку и сам же смеялся над ней. «А здесь ни на какую татарочку глаз не положил? Смотри, а то быстро нас с довольствия хозяева снимут!» – подковырнул Знаменщиков Григорий. «Есть и в ауле девки красивые, но я татарского языка не знаю. А то бы может и договорился с какой из них», – ответил Пётр и вновь засмеялся. «Вот балаболка! Язык-то без костей, мелет что ни попадя. Лучше бы сбрую на своей лошади починил, а то путь домой нелёгким будет», – ставил точку в разговоре Степан и все приступали к своим занятиям.

Как-то в начале мая Аверин сообщил своим товарищам: «Я попросил Надира навестить моих родителей и рассказать им о нас. А также выяснить обстановку в селе и уезде. Вдруг, поутихло всё в наших краях и можно будет возвращаться домой». «А когда он отправится в Большое Сорокине?» – живо спросил Пётр. «Дней через пять пообещал выехать. Он ведь не налегке поедет, а рыбы вяленой и мяса солённого прихватит на продажу», – ответил Степан. «И сколько времени Надир проездит в наши края?» – не унимался Пётр. «Кто это знает. Дней десять – не меньше! Дорога-то сейчас не летняя. Распутица кругом, да разливы в русла рек ещё не сошли», – неопределённо ответил Аверин.

Надир вернулся из поездки в конце мая. Пообщавшись со своей семьёй и раздав всем её членам подарки, которые закупил на вырученные деньги за рыбу и мясо, вечером он заглянул в юрту своих невольных гостей. «Ну, что? Какими новостями ты нас порадуешь?» – едва сдерживая захватившие эмоции, первым спросил Степан. Пожилой татарин немного помолчал, прокашлялся и медленно, не выговаривая некоторые русские слова, стал рассказывать: «Добравшись до Большое Сорокине, на постой я остановился у твоих родителей. Сообщил им обо всех вас и выслушал много хороших слов благодарности в свою сторону. А потом твой отец, Мефодий Александрович, рассказал мне, как они живут и какие новости в уезде. После вашего побега, к ним несколько раз приезжали плохие люди из карательного отряда белых и допытывались где тебя и твоих дружков искать. А когда были совсем недавно, то три лошади и быка с коровой со двора увели. Вещички хорошие прихватили и двух младших братьев в свою армию забрали. В общем горе у твоих родителей. Мефодий Александрович рассказал, что и у родителей Василия кое-какое имущество отобрали, а его сестёр стегали нагайками, чтобы те сказали, где прячется их брат». Услыхав эти слова, Василий не выдержал и выкрикнул: «Сволочи! Вот сволочи! С девками воюют!». «А ещё что удалось узнать? Колчаковская-то власть долго продержится?» – спросил Суздальцев Егор. «Мефодий Александрович сказал, что под ней вся Сибирь и Урал находятся. А ещё какие-то чехи по железной дороге едут и свои порядки устанавливают. Лютуют больно они над народом», – высказал неутешительную новость пожилой татарин.

«Да, други мои, не самые хорошие вести принёс нам с родины Надир. Единственное радует, что родители наши узнали, что мы живы и здоровы. Хоть им теперь полегче будет», – разочаровано произнёс Василий, когда татарин покинул их юрту. Но хотя новость была и нерадостная, беглецов она настроила на режим ожидания. И они продолжили свою жизнь, наполненную трудом и мечтаниями о хорошем будущем.

Первые положительные известия о поражениях колчаковской армии на всех фронтах военных действий, они получили как ни странно от малолетнего сына Надира. В конце августа вместе с отцом он ездил в большое село Тукуз и на базаре подслушал разговор военных казаков, которые в пьяном угаре жаловались друг другу: «Всё! Скоро подрапаем мы из Сибири в монгольские степи. Нет больше власти здесь у Колчака. Эти краснопёрые и голозадые мужики жизни нигде ни дают. Да ещё белочехи всю железнодорожную трассу подмяли под себя и ограбили. Если так дело пойдёт и дальше, то нам ничего не останется, как в леса уходить». Память у парня оказалось хорошей и он всё слово в слово донёс до отца, а тот рассказал Степану. После этого у беглецов появилась уверенность в том, что уже скоро они покинут болотистый край, который укрыл их от врага в самый опасный период жизни.

Окончательное решение возвращаться домой товарищи приняли в конце октября, когда узнали о том, что войска коммунистов вытеснили колчаковскую армию с территории всего Ишимского уезда. Эту новость им сообщил брат Надира, Салават, который жил на берегу Иртыша в ауле Абаул. Дождавшись устойчивых ноябрьских морозов, когда корка льда могла выдержать лошадей с конниками, тепло попрощавшись с жителями аула, 12 ноября отряд молодых парней выдвинулся в сторону деревни Вершинская, через которую лежал путь до села Викулово, а там до родины было уже рукой подать. В общей сложности молодцам предстояло преодолеть по буреломам тайги более ста пятидесяти вёрст тяжёлой и опасной дороги. Благодаря заботе Надира, обеспечившего их провиантом на несколько дней, они объезжали все населённые пункты и кордоны, стараясь не привлекать к себе внимание местного населения. И лишь тогда, когда очередным ранним утром оказались недалеко от деревни Буньково, что в 25 вёрстах от Большого Сорокине, Губин предложил: «В деревне живёт моя тётушка и она наверняка знает, что творится в нашем селе. Мне необходимо заглянуть к ней, а вы пока здесь в лесу отдохните». «Ты смотри, поаккуратнее там будь. А то неровен час, загребут тебя красные или колчаковцы», – предупредил друга Степан. «Не беспокойтесь! Я мигом обернусь», – ответил Василий и дёрнул поводья. Воронко словно ждал этой команды. Встрепенулся и сорвался на крупную рысь.

Заметив входящего в калитку племянника, Марья Васильевна даже и не сразу поверила своим глазам. «Батюшки, да неужели Васятка пожаловал к нам? Откуда он взялся в такую рань? Ведь Иван сказывал, что он где-то в болотах скрывается», – высказалась вслух пожилая женщина и кинулась открывать в сенях двери. «Моё почтение вам, тётушка! Не ждала, поди, меня, думала наверное, что уже на белом свете нет? А я вот, как видишь, жив и здоров», – радостным голосом произнёс Василий. «То, что жив, знала, а вот, что здоров, нет. Ну, заходи быстрее в избу, я хоть тебя на свету огляжу». «Я к вам ненадолго, тётушка. Меня в версте от сюда товарищи поджидают. Придёт время, мы ещё потолкуем про мою и вашу жизнь, а сейчас я бы хотел узнать, какая власть и какие порядки существуют в волости». «Какая сейчас власть в волости – мы и сами не знаем. Эти трижды проклятые народом колчаковцы сбежали, а кто их место занимает – мы не ведаем. Сказывают, опять коммунисты возвращаются. Но пока их не очень-то и видно. Может быть, в Большом Сорокине какие новости есть об этом», – ответила тётка Марья и тут же спохватилась: «Ты, поди голодный, а я тебя баснями кормлю?». Зная, какая его тётушка хлебосольная и мастерица на все руки, чтобы не обидеть её, Василий попросил: «Ты мне хлебушка и сала немного своего в дорожку дай. А мы с товарищами в лесу перекусим». «Может, сам-то здесь поешь? Гусиный супчик только что сварила и картошка жаренная с грибами готова», – не отставала Марья. В это время в горнице с полатей соскочили сыновья тётушки – Иван и Николай, которым не было ещё и шестнадцати лет, и увидев брата, набросились на него с расспросами. Поняв, что встреча затягивается, Василий посмотрел на тётушку: «Я к вам приеду, как только дома побываю и стариков успокою. А сейчас должен возвращаться к товарищам». По-бабьи всплеснув руками, Марья схватила со стола матерчатый мешок и стала накладывать в него продукты.

Поджидавшие с нетерпением товарищи, как только Василий оказался рядом, засыпали его вопросами. Но не имеющий достаточной информации, ответить на многие из них он не смог. «И что нам дальше делать? А вдруг в Большое Сорокине вновь вернулись белые?» – спросил Афоня Стрельцов. Наступила продолжительная тишина. Слышно было как стучит по сухому дереву дятел да пофыркивают лошади. «Будем добираться по лесу, вдоль дороги, а недалеко от Стрельцовки затаимся. Ну, а ночью я наведаюсь к родителям и всё выясню», – принял решение Аверин, которое поддержали и остальные, но только не Петр. «Может, рвануть отсюда домой через Рюмиху?» – предложил он Григорию и Афоне. «А ты знаешь, кто там хороводит? Вот то-то и оно. Нет, лучше вместе до Большого Сорокине добираться будем, а потом видно будет, что делать», – возразил Знаменщиков Григорий. На этом разногласия закончились. Перекусив привезённым Василием хлебом и салом, запив ядрёным квасом, парни враз повеселели, окрепли в решимости и выдвинулись вперёд. Шесть дней и ночей пробирались они по таёжным тропам и болотной гати, мёрзли от рано наступивших холодов и просыпались под одеялом снежного покрова. И вот осталось только двадцать пять вёрст, которые отделяли их от родного порога. Спугивая в осиновых зарослях зайцев, поднимая на крыло куропаток, заставляя притаиться в чаще берёзовых колков лосей и косуль и нервируя волков и лисиц, крадущихся за своей добычей, молодые сильные парни лёгкой рысью преодолевали это расстояние.

Глава восьмая

Уже затемно, объехав правой стороной деревню Стрельцовку, отряд продвинулся вперёд ещё версты три и остановился на опушке берёзовой рощи. Для Суздальцева это место было хорошо знакомо. Здесь, между двух лесопосадок, располагался земельный надел его семьи. Егор с детства участвовал во всех крестьянских заботах. Пахал, косил, собирал урожай и даже охотился с отцом на косачей и зайцев. Поэтому, он, как только с товарищами появился на этой территории, предложил: «Там, на краю колка, мы с батей всегда сооружали шалаш, в котором во время полевых работ проживала наша семья. Если он не разрушен, мы можем в нём укрыться и отдохнуть, пока Степан будет ездить домой». Беглецам и в самом деле повезло. Шалаш был в хорошем состоянии, способном выдержать любые капризы осенней погоды. Парни спешились с коней, привязали их поводьями к берёзе, разнуздали и поставили перед ними торбы с овсом. Перекинувшись со Степаном напутственными словами, они залезли во внутрь шалаша и улеглись на толстую сенную подстилку. А уже через мгновение крепко спали, вдыхая в себя сладкие запахи клевера, визиля и прошедшего лета.

Степан вернулся под утро. На его лице в предутреннем рассвете друзья заметили довольную улыбку. «Если Аверин улыбается, значит, наши дела не такие уж и безнадёжные», – первым среагировал на появление товарища Пётр. «Ты угадал, чалдон пинигинский. Уже более десяти дней прошло, как части 51 – й стрелковой дивизии красных выкинули колчаковцев из Ишимского уезда, и те, забрав с собой своих соглядатаев, отступили в сторону Омска. Теперь в селе пока безвластье. Правда, коммунисты создали волостной ревком из трёх человек, но других сил у них в Большом Сорокине нет. Думаю, что это временное затишье, так как большевики заняты борьбой с остатками карательных отрядов Колчака и выдворением с сибирской железной дороги военных эшелонов с чехословацким корпусом. Поэтому, нам повезло, что мы вернулись домой именно в этот период», – подробно рассказал Степан о ситуации в их родном селе, волости и уезде. И более не медля ни минуты, парни вскочили на коней и на махах рванули на встречу с родными и близкими.

За, без малого, год, в жизни семьи Василия произошли заметные изменения. Особенно это было видно на лицах отца и матери. Они словно на десять лет постарели. Да и сёстры не были уже такими хохотушками и непоседами, а стали не по годам сосредоточены, рассудительны и осторожны. Позже, когда брат узнал о тех испытаниях, какие вынесли они за это время, его сердце сжалось в комок от жалости и сострадания к ним. Нагайки колчаковских карателей, которые прошлись по их юным телам, не плоть изуродовали, а погубили юность, детскую наивность и веру в человека, которого создал Бог. В карих глазах сестер не было видно тех весёлых искорок, какими они его встретили после возвращения со службы. И самое главное, что угнетало сознание Василия, они пострадали из-за него, хотя и не знали, где он находился. «Сволочи! Гады! Как только у карателей рука поднялась на эти безобидные создания? Они же ещё совсем дети, которые только-только входят во взрослый мир! Будьте вы прокляты, звери!» – негодовал Василий. Но пострадали не только члены семьи, а и хозяйство резко оскудело. Из всего, что было на момент мобилизации Василия в колчаковскую армию, в пригонах осталось несколько голов овец, одна корова, престарелый мерин, бычок, боров и десяток гусей. Всю остальную живность каратели забрали за его дезертирство из их армии. Но для Василия было главным не потеря наживаемого добра, а физическое и моральное унижение, которому подверглись самые близкие люди. «Даст бог, хозяйство мы с тятей восстановим, а вот как вернуть к прежней жизни сестёр?! Попались бы мне эти лампасники на узенькой дорожке, я бы из их грудей руками сердца вырвал!» – горячился брат, для которого ранее ненависть к людям была не свойственна.

С возвращением сына домой, жизнь стариков Губиных стала вновь приходить в человеческую норму. Уже через три дня отец запряг единственного мерина в сани и посадив детей, выехал в сторону земельного надела, где ждали своего часа две необмолоченные скирды пшеницы, чудом уцелевшие во время отступления белых, которые жгли всё подряд, чтобы только не досталось красным. Почти неделю они потратили на обмолот и перевезку зерна домой, в опустошённый колчаковцами амбар. «Ну, теперь, старуха, мы зиму должны пережить. На еду точно хватит. Даже скоту, в перемешку с картошкой, можно будет варить. А вот на семена мало останется. Придётся в Большое Пинигино к родственникам на поклон ехать», – доложил Иван Васильевич жене. «Давай сначала до весны доживём, а там видно будет, что делать. А то опять поменяется власть. Тогда нас уж точно никто не пожалеет», – осторожно ответила Евдокия Матвеевна, которая всё ещё не верила в то, что её любимый сынок рядом. Но как бы тяжело семье ни было, она с надеждой стала всматриваться в будущее.

В конце января 1920 года советская власть в Большесорокинской волости стала заметно укрепляться. В крупных деревнях вновь появились сельские советы, организовались партийные ячейки, а в центре создались волостные совет, ревком и милиция. Новое начальство состояло в основном из людей сторонних, и только глава волсовета – Суздальцев Иван Данилович – который вернулся в село вместе с частями красной армии, был местным. Это был уважаемый жителями и новыми властями человек, поэтому возражений против его кандидатуры сельчане не испытывали. Да и члены волостного ревкома особой ненависти не вызывали у них. Единственным раздражителем, который нервировал людей, был участковый милиционер Зайчиков Пётр. Он был из села Преображенское, которое находилось в 25 верстах на северо-запад от Большого Сорокине, а родился в Курской губернии, перебравшись с родителями в Сибирь по столыпинской реформе. Его крупные габариты и неряшливый вид заставляли девушек брезгливо отворачиваться от него, а мужиков зубоскалить над ним. Словно мстя местным жителям за это, Зайчиков грубо и бесцеремонно вмешивался в личные дела каждой семьи и обо всех подозрительных наблюдениях докладывал своему начальству в уездную милицию. Особенно предвзято он относился к тем, кто был мобилизован в колчаковскую армию. Они у него были на отдельном счету и он постоянно следил за их поведением. Когда в первый раз Василий увидел Зайчикова, даже присвистнул от удивления. В волостном милиционере он признал того самого мужика, который своим храпом не давал ему спать в Викулово и с которым они чуть не подрались. Милиционер тоже узнал Губина и в его сознании появилось желание отомстить обидчику.

Прошло дней десять после этой встречи, когда волостной милиционер стал приглашать к себе по очереди всех молодых мужчин, насильно мобилизованных в колчаковскую армию или добровольно вступивших в неё. В общей сложности таковых по волости набралось человек сорок. А так как Зайчиков Пётр был полуграмотный, все разговоры, которые он вёл с бывшими бойцами белой армии, записывал секретарь сельского совета Стулов Степан. В детстве он учился вместе с Василием и Степаном Авериным в церковно-приходской школе и был их товарищем, поэтому о многом, что замышлял милиционер, они узнавали первыми. Когда очередь встретиться с волостным милиционером дошла до Василия, то он уже был подготовлен к разговору. И сразу после небольшой формальности, уверенно спросил Петра: «А ты, у колчаковцев разве не служил? Мы же с тобой рядом в Викулово на полу спали. Да и в Усть-Ишиме в расположении гарнизона я тебя вплоть до пожара видел. Когда же ты коммунистом успел стать?». Лицо милиционера побагровело, скулы зашевелились, а глаза налились кровью как у быка. Да и внешне Петр был похож на это упрямое животное. «Ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? Кому положено, тот знает всё и доверяет мне. Ты, лучше о себе расскажи. Поведай, сколько моих братьев красноармейцев загубил? Сколько бедных хат разорил и сжёг со своими хозяевами? И почему не побёг вместе с ними на восток? Вот о чём я хочу от тебя услышать», – со злостью прорычал Зайчиков. «Нет на моих руках загубленных душ ни белых и ни красных. Слава Богу, отвёл он от меня этот страшный грех. И из чужих изб я ничего не выносил. Так же, как и мои товарищи по несчастью. А вот наши семьи от колчаковских псов настрадались. С первого дня насильной мобилизации в белую армию, я только и думал о том, как из неё сбежать. Представился случай – мы это сделали. И хотя в укрытии тоже несладко было – часа освобождения родной земли мы дождались», – спокойно ответил Василий. «А почему в Красную армию не пошли, чтобы побыстрее освободить эту землю? Отсидеться решили? Пусть, мол, другие кровь проливают, а мы потом целыми и невредимыми домой вернёмся и продолжать жить спокойно будем? А, может, и врёте вы, что в болотах скрывались? Это мы ещё проверим, а пока существуйте, но помните, что в любой момент за вами могут прийти», – пригрозил Пётр. Подписав протокол допроса, который вёл Степан Стулов, Василий вышел на крыльцо и тихо выругался: «Самоход сраный. Наверное у самого рыльце в пушку, поэтому выслуживаешься перед новой властью?». И уже направляясь в сторону дома, передразнил милиционера: «Почему в Красную армию не пошли? Отсидеться решили? А на кой нам Красная армия и комиссары-горлопаны? Насмотрелись мы на них в Петропавловске. Им власть над народом нужна, чтобы потом жить припеваючи. Крестьянским-то трудом их кнутом не заставишь заниматься. И зачем сибирскому мужику такие дармоеды?».

Зима в тот год была малоснежной и очень холодной. Поглядывая на небо, старики ворчали: «Может, хоть в марте снежка Всевышний подбросит. А то влаги в земле совсем не останется. Тогда и урожая обильного нечего ждать». Но прошёл март и наступил апрель, а сугробов так и не появилось. И только в период весеннего половодья побаловали проливные дожди, которые не только прибавили влаги, но и ускорили таяние снегов. А вскоре наступило время весенних работ. И снова, как сотни лет подряд, жизнь крестьянская забурлила людским половодьем. Каждая весна в жизнь человека вносит надежду, какую не вносит ни один период года. И не только природа в это время года обновляется и прихорашивается, но и душа человеческая поёт новую музыку, щемящую своей сладостью сердце и кружащую до пьяна голову. Единственное, что огорчало большинство крестьян, это нехватка семенного зерна. Многие семьи были вынуждены резко сократить посевные площади.

Губиных эта проблема тоже задела. Из семнадцати десятин пахотной земли они смогли засеять только десять. А остальную часть пустили под пары в надежде получить на ниххороший урожай в следующем году. Ивана Васильевича возвращение сына домой вновь вдохновило на укрепление своего хозяйства и повышение материального достатка. Прибывая в хорошем настроении, он говорил жене: «С Василием нам сейчас не только семнадцать десятин по плечу, но и ещё с десяток сможем осилить. Вот за лето раскорчуем мелкий осинник, а в следующую вёсну засеем. Ноне нам необходимо заготовить больше сена, чтобы в зиму увеличить поголовье живности». «Бог поможет, справитесь. Главное, чтобы Васеньку никто и никуда не забрал. В селе говорят, что всех, кто служил у Колчака, посадят в тюрьму», – озабоченно произнесла Евдокия Матвеевна. «Слушай побольше сплетниц, они тебе и не о том расскажут. У нас две девки на выданье. Скоро приданое запросят. Да и Василий должен невесту подобрать себе достойную», – высказался Иван Васильевич.

Посевные работы почти завершились, когда прямо в поле к Губиным прискакал помощник участкового милиционера и велел Василию на следующий день прибыть к Зайчикову для разговора. «Моему ещё потребовалось от меня? Нашёл время, когда вызывать. Неужели не мог подождать пару дней, пока мы с тятей закончим все полевые работы?» – раздражённо спросил Василий у вестового. Тот пожал плечами, сел на лошадь и поехал обратно в село. «Вот лапоть, этот Преображенский! Всё никак не может простить мне викуловское оскорбление. Но ничего не поделаешь, придётся ехать. Власть как никак», – высказался в слух Василий и поздно вечером того же дня на своём верном Воронко выехал домой. Провожая сына, Иван Васильевич встревожено спросил: «Не набедокурили с дружками нигде? Может, кого обидели?». «Да вроде не водится за нами никаких грехов. Не знаю, зачем я потребовался Зайчикову. Ты, тятя, не переживай сильно. Завтра сразу после разговора с милиционером, я вернусь к тебе».

Но выполнить обещание Василию было не суждено. Сразу как только он появился в избе, где располагалась милиция, к нему подошли два красноармейца и провели в боковую комнату, оборудованную решётками и служащую Зайчикову арестантской. Кроме Василия в этом помещении уже находилось более двадцати человек, в числе которых он разглядел и своих друзей по несчастью. Поздоровавшись, Василий удивлённо спросил: «А вы что здесь делаете?». «То же, что и ты. Ждём отправки в Ишим», – спокойно ответил Аверин Степан. «Для чего нас собрался отправлять в город этот лапоть?» – не унимался Губин. «Будут пытать по поводу службы в армии Колчака. Ты чо, братуха, совсем забыл о своей прошлой жизни?» – кисло улыбнулся Чикирев Пётр. «А что мне о ней вспоминать? Какую радость она мне принесла?» – огрызнулся Василий. «Вот раз ты сам не хочешь вспоминать, так большевики тебя насильно заставят это сделать», – уколол Пётр. Они бы и дальше продолжали возмущаться поведением новых властей, но в это время открылась тяжёлая дверь, и юный красноармеец скомандовал: «По одному человеку на выход!».

Покинув маленькую и душную комнату, молодые мужчины под конвоем вышли на улицу и с облегчением вздохнули. Опасаясь, что у здания волостной милиции могут собраться родственники задержанных, Зайчиков приказал срочно рассаживаться по подводам и выдвигаться в сторону Ишима. В первые два фургона с трудом втиснулись бывшие колчаковцы, а в последний сели четверо вооружённых красноармейцев. Передав старшему караула пакет для своего уездного начальства, участковый милиционер с силой ударил ладошкой по крупу ближайшей к нему лошади и выкрикнул: «А, ну, пошли!». И уже, когда обоз тронулся, со злостью в голосе добавил: «Если колчаковские прихвостни будут в дороге баловать и делать попытки сбежать, не жалейте на них патронов. Спишем со счёта, как военные потери».

В Ишим арестованные и их сопровождающие прибыли поздно вечером. Сдав подопечных по списку в уездную милицию, красноармейцы поехали устраиваться на ночлег в дом крестьянина, чтобы на следующий день отправиться в обратную дорогу. А доставленных ими арестованных поместили в камеру городской тюрьмы. Молчавшие до этого момента молодые мужики вдруг сразу все заговорили. Обшарпанные стены казённого учреждения на них так тяжело подействовали, что многие в панике даже запричитали молитвы и заклинания. Даже балагур Чикирев Пётр, с трудом рассмотрев в тусклом освещении Знаменщикова Григория, с грустью в голосе произнёс: «Вот и пойми, что большакам от нас надо. Для них, если ты не белый – нехорошо, и если не красный – тоже нехорошо. А если я не хочу быть ни белым, ни красным, ни зелёным. Если на лбу моём написано, что я крестьянин-хлебороб. Разве это хуже, чем красный или белый? Разве тот, кто землю пашет и хлеб выращивает хуже того, кто это не делает, а живёт лучше, чем хлебороб? Чудны твои премудрости, Господи». «Ты чо, Петруха, запаниковал. Завтра разберутся с нами чин по чину и отпустят восвояси», – успокоил Суздальцев Егор. «Разберутся. Держи карман шире. Так разберутся, что родители не найдут, где захоронен будешь», – мрачно заметил кто-то в глубине камеры. «Степан, а ты как считаешь, поверят нам большаки, что мы их красноармейцев не убивали?» – спросил неожиданно Василий своего друга. «А кто их знает, что у них на уме. Захотят поверить – поверят, а не захотят, так сами нам убийства их бойцов припишут», – ответил спокойным голосом тот. И чуть позже добавил: «Ладно, не будем гадать. Утро вечера мудренее. Думаю, что долго возиться большаки не будут. День-два – и решение примут, что с нами дальше делать. Отдыхайте пока, если сможете».

Надзиратель тюрьмы вновь прибывших разбудил рано. Не было ещё семи часов, как арестантов по два человека стали выводить из камеры на допрос, который длился от часа до трёх, в зависимости от наличия у человека запутанных или отягчающих обстоятельств. Василий к следователю попал только ближе к вечеру. Молодой чернявый парень, по виду – ровесник Губина, как только задержанный оказался в его кабинете, сразу приступил к допросу. Уточнив данные Василия, глядя колючими серыми зрачками прямо на своего подопечного, он спросил: «Ты добровольно вступил в ряды Белой армии?». «Нет. По принудительной мобилизации», – твёрдо ответил Василий. «Где и в каком воинском подразделении служил?». «В конном дивизионе Усть-Ишимского гарнизона». «В каких боях против красных партизан и коммунистических войск принимал участие?». «В трёх воинских операциях и патрулировании окрестностей Усть-Ишима. Первый бой дивизион принял недалеко от деревни Малая Бича, второй – при освобождения от красных партизан села Тевриз, третий – во время нападения красных партизан на наш гарнизон в городе Усть-Ишим. После этого боя я и мои товарищи-земляки дезертировали из колчаковской армии и до ноября прошлого года скрывались в татарском ауле на болотах». «Сколько партизан и красноармейцев лично ты убил или ранил?». «Ни одного, хотя возможности такие были». «Почему не воспользовался этими возможностями?». «Не знаю. Просто не поднялась рука на таких же русских людей как и я сам». «Но перед тобой же были враги. Ты просто обязан был убивать их». «Среди подобных мне людей у меня нет врагов, поэтому по божественным законам я не имею права поднимать на братьев по вере и крови свою руку». «А если бы эти люди тебя убили? Что бы ты сказал Всевышнему, представ пред ним?». «Не знаю. Я об этом не думал». «Но ты же младший офицер царской армии? Наверняка принимал присягу и на верность Колчаку как Верховному главнокомандующему Белой армии? Почему же ты присяге изменил?» – раздражённо спросил следователь. «На верность царю присягу приносил и ей не изменил. И если бы пришлось воевать с германцами, то честь русского солдата не опозорил, и сражался бы за своё отечество с врагом до последней капли крови. Белая армия воюет с Красной, в той и в другой люди одной веры и национальности. Разве можно считать отказ стрелять по своим братьям изменой присяге, которая заставляет это делать!» – спокойно ответил Василий. «Кто может подтвердить, что на твоих руках и совести нет крови коммунистов, партизан и красноармейцев и то, что ты дезертировал из армии белого адмирала Колчака?» – спросил чернявый следователь, заметно уставший от допроса и разочарованный им. «Мои товарищи, которые находятся тоже здесь. Это Аверин Степан, Стрельцов Афанасий, Знаменщиков Григорий, Суздальцев Егор и Чикирев Пётр. И ещё татарин Надир из юрт, у которого мы прятались почти полгода». «И всё?». «Вроде всё. Был ещё один свидетель, который подтвердил бы мои слова, да не знаю, жив ли он сейчас. Мы когда-то вместе с ним служили в Петропавловском гарнизоне в царской армии, а потом он пошёл с большевиками. После этого судьба нас дважды сводила с ним во время нахождения в Усть-Ишиме». «Как его фамилия?» – оживился чернявый. «Пироженко Фёдор», – ответил Василий и посмотрел внимательно на следователя. Но тот сидел напротив словно каменный и медленно скрипел перьевой ручкой по листу бумаги. «По-видимому, не знает он нашего однополчанина. А неплохо было бы в создавшимся положении получить поддержку Федьки, если он, конечно, живой», – пронеслось в голове Василия. «А с вашим участковым милиционером до этого были знакомы?» – спросил неожиданно следователь. «Он был вместе с нами насильно мобилизован в армию Колчака. На ночном привале в селе Викулово мы рядом спали на полу, а затем и служили в одном гарнизоне. Но там его я видел редко и то – издалека», – ответил спокойным голосом Василий. «А вот он говорит, что тебя видел в бою, где ты зарубил шашкой двух партизан. Что на это ответишь?». «Отвечу так, как уже отвечал. Крови братьев по вере на моих руках нет. А этого лапотника я ни в одном бою рядом с собой не видел. Пусть он не врёт», – обозлился Губин. «Хорошо, на тебе нет крови братьев по вере, а как быть с коммунистами, которые эту веру отвергли? Их можно убивать?» – задал провокационный вопрос следователь. «Заблудших людей не мне карать, а Господу нашему. Я не верю в то, что русский человек может отказаться от своего православного Бога и Иисуса Христа», – смело ответил Василий. Задав подследственному ещё несколько вопросов и получив на них ответы, следователь вызвал конвоира и приказал вернуть Василия в камеру. Губин даже был удивлён, что допрос обошёлся без мордобойства и пыток, которых он внутренне ожидал. «Надо было спросить у следователя – как Зайчиков заделался товарищем коммунистов», – невольно подумал Василий, следуя по тюремному коридору.

Допросы шли два дня. И только на третий день арестованных оставили в покое. Но после завершения допросов, в тюремную камеру не вернулось пять человек, которых перевели в другое помещение. Среди этих пятерых оказался и младший брат Аверина Степана – Алексей, который, как и старший, был насильно мобилизован в белую армию и служил в карательном отряде. Узнав о переводе Алексея в другую камеру, Степан даже в лице переменился. Всегда сдержанный, он вспылил: «Если что-нибудь с братом произойдёт, то я этого сопливого борова Зайчикова своими руками задушу!».

Выпускать некоторых задержанных на свободу комиссары начали дней через семь, успев, по-видимому, собрать за это время необходимые доказательства их невиновности. А для Василия и его товарищей этот час настал только на пятнадцатые сутки. Если честно, то они уже не надеялись, что скоро попадут домой. Друзья ждали суда, который должен был определить их меру вины перед новой властью. Но случилось невероятное. В самом начале новой недели, в конце дня, однополчан всех вместе привели к следователю, который допрашивал Василия, и тот заявил: «В виду отсутствия прямых доказательств вашего участия в боях против партизан и красных отрядов, и не нанесения тем самым вреда советской власти, а также положительного свидетельствования жителей уватских юрт и красного командира товарища Пироженко Фёдора Емельяновича, советская власть освобождает вас от недоказанных обвинений и наказания. Можете сегодня же возвращаться домой». Слегка ошарашенные неожиданным решением большевистской власти и не до конца ещё ощущая случившееся чудо, молодые мужчины некоторое время стояли неподвижно. А когда, наконец, поняли, что они свободны, неподдельная радость появилась на их лицах. Но когда уже собирались покинуть кабинет следователя, Степан спросил: «А где мой младший брат – Аверин Алексей? Его скоро отпустят домой?». Следователь на него строго посмотрел и сказал, как отчеканил: «За участие в карательных операциях против коммунистических отрядов на территории нашего уезда ваш брат понесёт заслуженное наказание». Степан хотел ещё что-то спросить у него, но следователь поднялся из-за стола и гаркнул: «Я сказал, что вы свободны! Поэтому прошу незамедлительно покинуть мой кабинет!».

Как и в 1917 году, когда возвращались с армейской службы домой, товарищи переночевали в городе у родственников Степана. Узнав, что Алексея будут судить, родной дядя братьев, Савва Никитич, зло выругался, посмотрел в угол, где на божничке стояли образа святых, и перекрестился. «Боже наш, если ты слышишь меня, заступись за раба своего Алексея. Он ведь не виноват в том, что его насильно заставляли совершать грехи и отступать от заповедей. Защити ты всех нас от кровопийцев и безбожников! Неужели ты не видишь, как они издеваются над твоим народом?» – тихо произнёс пожилой человек в надежде на справедливость Всевышнего. Немного успокоившись, он предложил: «Давайте, робята, отметим ваше освобождение из дьявольского логова».

Глава девятая

На следующий день, как и после демобилизации, товарищи вместе добрались до деревни Рядовичи, а там, распрощавшись, разделились. «Ты, братуха, как только освободишься от полевых работ, приезжай к нам в Большое Пинигино. Втроём приезжайте! Девок красивых у нас на всех хватит. Погуляем от души, а то в последнее время только по указке властей собираемся», – пригласил Чикирев Пётр. «Готовь брагу. Обязательно к тебе нагрянем недельки через две, пока покос не начался», – ответил Суздальцев Егор.

Услыхав стук калитки, Евдокия Матвеевна выглянула в окно и всплеснула руками. «Наконец-то, Васеньку отпустили. И что же они, ироды окаянные, к нему пристали? Никакой жизни у него нет. Чем он уж так насолил новой власти, что ни дня ни ночи она ему покоя не даёт», – высказалась вслух она и пошла встречать своего любимого сына. А вскоре в избе появились и сёстры, узнав о возвращении брата от подруг. Обняв и поцеловав его, они принялись накрывать на стол. «А тятя где?» – заглянув в горницу, спросил Губин-младший. «А где он в это время может быть? Только на делянке. Осинник всё корчует да ждёт тебя, чтобы приступить к распашке целины», – тяжело вздохнула Евдокия Матвеевна. «Он на Воронко уехал или на Чалом?». «На Чалом. Воронко тебе оставил», – ответила за всех Мария. «Давно тятя уехал на делянку?». «Да уж вторая неделя пошла. Ждали его в субботу в баню, но почему-то не приехал», – озабоченно произнесла мать. «Ладно, я сейчас приведу себя в порядок после арестантской камеры, поем и поеду к тяте», – принял решение Василий и направился к умывальнику. Сёстры предлагали подтопить баню, но брат отказался, торопясь до темна попасть к отцу.

Иван Васильевич сына встретил с тёплой отцовской улыбкой на лице и с выступившими слезинками. Обнявшись с отцом, Василий спросил: «Ну, как ты здесь без меня? Справляешься? Чо в субботу в баню не приезжал? Маманя ждала тебя. Переживает, не заболел ли ты?». «Да, нет. Хворать мне сейчас не с руки. Делов много накопилось. Боялся, что без тебя не управлюсь. Теперь вот ты рядом, а вдвоём мы горы своротим», – ответил на часть вопросов Иван Васильевич. «Так пока я здесь, тебе, может, домой съездить, в бане помыться и отдохнуть немного?» – предложил сын. «Некогда по домам разъезжаться. Я на костре чугунок воды нагрел да и намылся как следует. Вот только с продуктами плоховато у меня. Особенно с хлебом», – ответил отец. «Продуктов-то я прихватил с собой достаточно. Маманя полный мешок всякого добра натолкала. Так что дней на десять нам еды хватит», – успокоил Василий отца. «Ну раз так, бери инструмент и пойдём вырубать мелкий кустарник. До темна-то ещё много времени», – скомандовал отец. Соскучившись за две с лишним недели по физическому труду, Василий взял с телеги два острых топора, пилу-двуручку и пошёл в сторону нераскорчёванного кустарника. О всех перипетиях, которые происходили с ним и его товарищами в последние дни, сын рассказал отцу во время вечернего короткого ужина. «Да, сын, нескоро от вас отстанет советская власть. Колчак-то со своими генералами убежал от неё, а вы – рядом. Вот и будут большевики на вас злость свою вымещать», – сделал неутешительный вывод Иван Васильевич и тяжело вздохнул. «К Варваре-то Авериной будем осенью сватов засылать? Совсем ядрёной девка стала. Смотри, протянешь – за другого выскочит». «Ну и пусть выскакивает, если уж замуж невтерпёж. А я такое решение ещё не готов принимать. Не до женитьбы, тятя, мне сейчас. Сам ведь говоришь, что советская власть от меня ещё долго не отвяжется. Посадят в тюрьму, а то и расстрелять могут, и с кем жена тогда останется. Да ещё, если вдруг ребёнок малый будет на руках. Нет, тятя, негоже мне торопиться с обзаведением семьи», – ответил Василий. Отец внимательно посмотрел на сына, ухмыльнулся и подумал: «Видно не зацепила твоё сердце Варвара. Если бы она тебе глянулась, то не такую бы песню ноне пел».

Домой мужики вернулись дней через девять после приезда Василия на деляну. За это время они расчистили от пней и кустарника не менее трёх десятин плодородной земли. Хотели было пахать, но Иван Васильевич решил перевернуть целинную дерновину осенью. Сыну своё решение он объяснил просто: «Мы с тобой ноне не смогли семь десятин пашни засеять из-за отсутствия семян, а что будет с семенами на будущий год, осень покажет». Поэтому важные весенние заботы закончились, появилась возможность немного передохнуть и набраться сил для сенокоса.

Почти в первый же день трудового затишья, Василий вспомнил о приглашении Петра. «А что, может и вправду съездить в Большое Пинигино? Сестру давно не видел, да чикирёвская родня будет рада моему приезду», – подумал он и высказал своё пожелание родителям. «Почему не съездить? Съезди на пару дней, повидайся с Лизаветой, родню навести. Они, поди, тоже переживали за вас с Петром», – согласился Иван Васильевич. Евдокия Матвеевна напутственных слов не говорила, но гостинцев родне напекла целый мешок. Приняв решение ехать в Большое Пинигино, Василий предложил присоединиться к нему и друзьям. Егор принял это предложение с готовностью, однако Степан категорически отказался. «Мне, други, сейчас не до увеселений. Тяжёлая обстановка у нас в семье. От Алексея ни слуха и ни духа до сих пор. Мы даже не знаем где сейчас он и жив ли. Батя уже два раза ездил в Ишим узнавать – всё безрезультатно. Ни в уездной милиции, ни в тюрьме с ним даже и разговаривать не стали. «Придёт время, мы вам сами сообщим о сыне», – твердят везде в ответ. А тут ещё средний брат, Егор, словно с ума сошёл – в тайне от отца уехал в Омск и поступил на службу в Красную армию. Мама даже захворала от переживаний. А батя только и твердит: «Было шесть мужиков в доме, а остались мы с тобой вдвоём». Вот такие у меня дела. Хозяйство-то наше хоть и потрепано колчаковцами, но всё ещё большое и требует заботы», – объяснил свой отказ Степан Аверин. «Может, помощь наша нужна? Ты говори, мы всегда поможем, чем сможем», – предложил Василий. «Пока сами справляемся, да и Варвара надёжная помощница», – ответил однополчанин и они расстались. А на следующее утро Василий и Егор выехали на Воронко, запряжённом в телегу, в сторону Большое Пинигино.

В этой красивой деревне их и в самом деле встретили с распростёртыми руками и хозяйским радушием. И вместо двух дней друзья пробыли в Большом Пинигино целых пять. Петр в среде молодёжи был уважаемым человеком. К нему неравнодушны были почти все деревенские девушки, но приличия блюли и явно своей симпатии не высказывали. Весёлый, разухабистый, он лихо наигрывал на русской гармошке и пел смешные, а иногда и сальные частушки. Под его гармошку плясали и стар и млад. Ну, а если гармошка оказывалась в других руках и издавала звуки плясовой, то равных в кругу Петру не было. Особенно он любил плясать «цыганочку» с выходом. Василий тоже был неплохой гармонист, однако сравниться со сродным братом не мог. Как только он появился на вечёрках, томные и любопытные взгляды девушек сопровождали его в течении всего весёлого мероприятия. Они вызывали Василия на танец, пели задорные куплеты, глядя ему в лицо, но растопить сердце этого красавца никто из них так и не сумел. А вот Егору повезло. Уже в первый вечер он познакомился со Стрельцовой Дарьей и последующие три от неё не отходил. Статная, белолицая, с длинными ресницами и бровями-крыльями, немногословная и серьёзная, она была словно создана для семейной жизни. «Ну, что? Понравилась Дарька? Хороша девка! Сам бы за ней приударил, да отца её боюсь. Уж больно он у неё крут», – предупредил Петр. Переведя взгляд на Василия, он спросил: «А тебе, братуха, неужели ни одна из деревенских красавиц не понравилась?». «В том-то и дело, что все понравились, но какую из них выбрать – никак не соображу. И потом, с тобой боюсь поссориться. Вдруг та, которую выберу, окажется твоей мечтой», – отшутился Василий. «Не бойся, братуха, не родилась ещё та, которая оказалась бы моей мечтой», – в таком же тоне ответил Петр и они вместе засмеялись.

Погостив у родственников, Василий с Егором засобирались домой. Прощаясь с братом, старшая сестра Елизавета с болью в голосе произнесла: «Береги себя. Без тебя отец с матерью долго не протянут. Ты у них единственная надежда на спокойную старость. Да и любят они тебя больше, чем меня с сёстрами». Посмотрев в голубые глаза Василия, она вдруг нежно улыбнулась и спросила: «Сердце-то никакая из пинигинских девушек не разбила? Здесь таких красавиц много. Не успеешь и глазом моргнуть, как в их сетях окажешься». «А ты почему за большесорокинского парня замуж не вышла? Неужели в нашем селе достойного жениха не нашлось?» – улыбнулся Василий. «Я, братик, другое дело. За меня тятя решил все семейные вопросы. А тебе я желаю, чтобы ты не торопился с женитьбой», – с грустью в голосе произнесла Лиза. «Ты несчастлива с Николаем?» – встревожился брат. «У нас с ним всё в порядке. Он меня в обиду никому не дает, помогает по дому и заботится обо мне. Но вот только детей у нас до сих пор нет», – ответила та. «Не переживай, сестрица. Будут ещё у вас дети. Тебе-то всего лишь двадцать четыре года отроду», – успокоил Лизу брат и они расстались.

Вернувшись в Большое Сорокине и рассказав родителям все пинигинские новости, Василий вновь «впрягся» в решение хозяйственных проблем. Подходила пора сенокоса и необходимо было подготовить весь инвентарь и конскую упряжь к работе. И хоть немудрёное это занятие, а времени на него уходило много. Единственное, что напрягало молодого мужчину, так это постоянный контроль за ним со стороны волостной милиции. Согласно предписанию, Василий и его товарищи должны были раз в десять дней обязательно приходить к Зайчикову в кабинет и расписываться в амбарном журнале. При виде них, он ехидно улыбался и выпятив толстую нижнюю губу вперёд, небрежно хрюкал: «Ну, что, каратели, пришли? А куда вы денетесь? Советская власть вас на краю земли найдёт и покарает». Не разу Василия руки чесались и требовали, чтобы хозяин врезал ими по оттопыренной губе этого борова. Но понимая, чем это может закончиться, их хозяин всеми силами сдерживал себя. Примерно такие же чувства к хаму в милицейской форме испытывали не только товарищи Василия, но и многие жители села.

Лето 1920 года оказалось непомерно жарким. Из-за засухи чернозём раскалился и превратился в толстый слой горячей пыли, по которой босиком даже невозможно было ходить. И только дети, не обращая внимания на обжигающий ноги жар, ватагой бежали к реке Ик, и часами плескались в обмелевшем русле. Набравшие было с весны силу стебли пшеницы, ржи и овса заметно снизили темп роста и всё сильнее стали зарастать разноцветными сорняками. Крестьяне, сколько было сил, боролись с ними, но не всегда выходили победителями. Не удалась в этом году и трава. И даже на пойменных участках она была низкорослой, вялой и редкой. Поэтому, как только наступило время покоса, все семьи в полном составе выехали на свои закреплённые угодья. Быстро окосив их и не заготовив необходимого количества корма для скота, они бросались в поиски новых участков. И вскоре уже все небольшие лесные и луговые полянки стали голыми, а на них красовались редкие одёнки сухого сена.

Губины, так же как и все остальные большесорокинские семьи, на покосе работали от темна до темна. Даже Евдокия Матвеевна, закончив готовку еды, брала в руки грабли и помогала собирать валки и метать копны. Учитывая, что в предстоящую зиму они решили увеличить количество лошадей, крупнорогатого скота и овец, потребность в корме значительно возросла. Трудиться пришлось с утроенным напряжением сил и с полной самоотдачей. Но не сено больше всего беспокоило Ивана Васильевича, а состояние хлебов. «Если такая погода постоит ещё дён десять – хлеба выгорят полностью. Даже не соберём зерна столько, сколько засеяли весной семян», – переживал он, глядя на увядание стеблей пшеницы. И не только Губиных волновала судьба урожая, а всё село засматривалось наверх и искало на небе вожделенную тучку. Однако их ожидания были напрасными. И даже тогда, когда толпа пожилых людей, взяв в руки иконы и обратив их ликами к небу, прошла с молитвами три раза вокруг ближайшего к селу поля – дождь так и не пошёл. «Видать прогневали мы Всевышнего нашего. Отвернулся он от нас», – роптали люди и продолжали молиться. И лишь в конце июля внезапно налетел с запада ветер, поднял столбом пыль и весь горизонт покрылся тучами. Засверкали молнии, загромыхал гром, просыпались первые крупные дождинки, которые испарились ещё в воздухе. А уже через мгновение, сплошной поток воды обрушился на землю. Ливень шумел всю ночь и весь следующий день. И только ближе к полуночи остановился. «Поздновато боженька решил помочь нам. Но и за эту помощь спасибо ему», – первой высказала своё мнение Евдокия Матвеевна. Во время дождя семья отсиживалась в шалаше, и как только он перестал, Иван Васильевич вылез из укрытия, посмотрел на край поля, на котором была посеяна озимая рожь, и спокойно сказал: «Стоит рожь. Не закрутило её, не помяло. Если бы был у неё стебель высокий – обязательно полегла бы от такого урагана».

Из официальной хроники

В то время, когда крестьян Ишимского уезда волновала судьба будущего урожая, в Москве решалась их личная судьба. Разрушив за годы революции и гражданской войны отлаженный механизм обеспечения жителей России продуктами питания, оторвав хлебопашцев от прямых обязанностей и заставив их штыками добывать им власть, коммунисты уже летом 1920 года поняли, что наступает час расплаты за принесённое стране и народу зло. Почти шесть лет, начиная с германской войны, крестьяне были вынуждены воевать, а не взращивать хлеба, в результате чего засеваемая ранее площадь сократилась почти наполовину. И если раньше Россия была главным мировым экспортёром зерна, то теперь сама испытывала продовольственный голод. Чтобы сохранить власть и не быть уничтоженными, большевики готовы были идти на любой обман, жестокость и даже жертвы простого народа. Собравшись 20 июля на экстренном расширенном совещании в Кремле и обсудив продовольственную ситуацию в стране, в порядке боевого приказа и во имя доведения до победного конца тяжкой борьбы трудящихся с их вековечными эксплуататорами и угнетателями, Совет народных комиссаров постановил:

«1. Обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех свободных излишков хлеба урожаев прошлых лет с доставлением их на станции железных дорог и пароходные пристани.

4. Виновных в уклонении от обмолота и от сдачи излишков граждан, ровно как и всех допустивших это уклонение ответственных представителей власти, карать конфискацией имущества и заключением в концентрационные лагеря как изменников делу рабоче-крестьянской революции.

7. В целях обеспечения полного обмолота и сдачи хлебных излишков вменяется в обязанности начальнику войск ВОХР выполнить в срочном порядке полностью предъявленное наркомпродом требование на вооружённую силу для Сибири (в количестве 9000 штыков и 300 сабель), причём отряды должны быть обмундированы и полностью укомплектованы и представлены не позднее 1 августа с.г.

8. Конечным сроком обмолота и сдачи всех излишков от урожаев прошлых лет установить 1 января 1921 года.

Председатель Совета народных комиссаров В. Ульянов (Ленин).

Управляющий делами В. Бонч-Бруевич.

Секретарь Л. Фотиева».

После выхода в свет этого документа в Сибирь пришёл и «военный коммунизм», искромсавший не только сердца человеческие, но и вырвавший из душ всё то, чем жил крестьянин и его страна Россия на протяжении веков. Уже 26 июля Наркомпрод своим постановлением объявил объёмы хлебофуражной развёрстки по губерниям и областям РСФСР в пользу государства. Всего по стране планировалось собрать 440 млн пудов, 110 из них должна была дать Сибирь. Чуть позже к этим объёмам добавили ещё 8 млн 177 тысяч пудов, который полностью приходился на Тюменскую губернию. 65,8 % этого объёма был удельный вес Ишимского уезда. В целях неукоснительного выполнения постановления Совета народных комиссаров «об изъятии хлебных излишков в Сибири», этим же постановлением обязали государственные учреждения осуществить ряд мероприятий. Военпродбюро Всероссийского центрального совета профессиональных союзов при содействии Главкомтруда должно было привлечь и направить для продработы в Сибири продовольственные отряды в составе 6000 рабочих, причём центральное управление снабжения обязали для обмундирования таковых выдать 6000 полных комплектов обмундирования и тёплой одежды. Было поручено наркомтруду мобилизовать и направить в распоряжение сибирских продорганов до 20000 человек голодающих крестьян и рабочих Европейской России на работы в течение осеннего и зимнего времени с допущением в состав дружин женщин в количестве 20 %. И процесс уничтожения сибирского крестьянства пошёл семимильными шагами.

Назначенный с 31 августа 1920 года губернским продовольственным комиссаром Гирш Самуилович Инденбаум сидел в своём уютном кабинете и задумчиво улыбался. Двадцатипятилетний комиссар вспоминал последнею встречу с Троцким, который давал ему наставления при назначении на этот высокий пост. «На тебя, товарищ Инденбаум, партия возлагает большие надежды. Мы знаем тебя как преданного, идейно подкованного и мужественного человека и непримиримого борца с врагами революции. От твоей деятельности зависит судьба советской власти. Отправляйся в Тюмень и своей железной рукой наведи там порядок в проведении госпродразвёрсток. Сибирские крестьяне – тёмные и упрямые люди, не исключено, что тебе придётся принимать самые суровые решения. Но ты не бойся этого. Партия и я – всегда встанем на твою защиту. А если справишься с заданием успешно, мы тебя введём в состав ЦК и назначим заместителем Наркомпрода».

«Я, товарищ Троцкий, уже приступил к своим обязанностям и активно включился в работу по выполнению поставленной передо мной задачи», – мысленно ответил буревестнику революции Гирш и его лицо сразу же посуровело. Уже 3 сентября он поставил свою подпись под постановлением Тюменского губисполкома советов и коллегии губпродкома «О развёрстке хлебофуража и маслосемян», который доводил план развёрстки до уездов губернии. А 7 сентября направил циркулярное письмо всем продработникам губернии, которое звучало так:

«Дорогие товарищи! В необычайно тяжёлый для советской республики момент пришлось мне стать во главе продовольственного дела в Тюменской губернии… Вам, комиссарам продкомов и продконтор, необходимо служить руководителями партийных организаций на местах. Это даст вам возможность выполнить возложенные на вас задачи. Эти задачи чрезвычайно велики и серьёзны. В своей работе вы должны быть как бы курком по отношению к волисполкомам. Ни одной минуты колебания по выполнению развёрстки в деревне. Терез вас должна осуществляться твёрдая рука рабоче-крестьянской власти. Вы, техники продовольственного фронта, выйдете победителями. Вперёд к исполнению боевой задачи. С товарищеским приветом, губернский комиссар по продовольствию Инденбаум».

К циркулярному письму прилагалась инструкция о товарной блокаде. А на следующий день Инденбаум и член губпродколлегии Шкворченко подписали инструкцию, устанавливающую годовую норму, которую необходимо оставлять при исчислении хлебной развёрстки. Она гласила: «Членам семьи -13 пудов 20 фунтов; на посев -12 пудов на десятину; рабочим лошадям -18 пудов; жеребятам – 5 пудов; коровам – 9 пудов; телятам – 5 пудов. При исчислении на отдельных лиц допускается оставлять норму для прокорма скота в хозяйстве: от одной до трёх десятин – на одну лошадь; от 4 до 6 десятин – на одну лошадь и одного жеребёнка; от 6 до 10 десятин – на 2 лошади и 2 жеребёнка; от 11 до 15 десятин – на 3 лошади и 3 жеребёнка и т. д. Норма скота при одном человеке не остается, 2–3 человекам – на одного телёнка, при 4–7 человек – одна корова и один телёнок, 8-11 человек – на 2 коровы и 2 телёнка, 12–15 человек – 3 коровы и 3 телёнка и т. д. Хлеб неимущему населению отпускается только на один месяц».

Все нормы потребления скоту и людям и на высев, а также валовой сбор не подлежали никакому оглашению. И это было началом конца существования традиционного крестьянства на земле сибирской, до которого оставалось чуть больше месяца.

Глава десятая

Работы по заготовке сена плавно переросли в уборочную страду. Но небольшой перерыв между этими занятиями всё-таки выдался. Особенно радовалась такому событию молодёжь. Прекратившиеся на время летних сельхозработ посиделки возобновились с новой силой. Своими гуляниями до утра, весёлым звонким девичьим смехом, песнями, частушками и переливами гармоней они не давали покоя степенным жителям села. Активное участие в них принимал и Василий. Но того задора и молодецкой удали что раньше он уже не проявлял, а вёл себя спокойно и достойно. Сельские девушки заметили это сразу и сделали вывод, что их гармонист, голубоглазый красавец и завидный жених, в кого-то влюблён и готовится к семейной жизни. Но им было невдомёк, что некогда весёлый и куражистый парень просто повзрослел и стал лучше понимать жизнь, которая в последние годы постоянно старалась подмять его под себя. Он смотрел на молоденьких красивых односельчанок и почему-то вспоминал своих сестёр, которых колчаковские каратели избили нагайками. «Неужели у них нет судьбы другой, как только быть битыми? И что же мы за мужики такие, если не можем постоять за себя и за своих родных! Над нами издеваются все кому не лень, а мы исповеди божественные блюдём. Тёмный и несчастный мы народ! Когда хоть поймём, что никто нас не защитит от издевательств, кроме самих», – рассуждал Василий и от этого на его душе становилось ещё тяжелее. И забавы молодых, ещё не испытавших настоящего горя парней и девушек, его не вдохновляли на поиски той единственной, которая стала бы женой и хозяйкой дома. Даже Аверина Варвара, заметив в Василие перемены, однажды сказала: «Знаю, что твои родители собираются породниться с моими и хотят, чтобы мы поженились. И я бы, непременно дала своё согласие, если бы знала, что тебе небезразлична. Но моё сердце чувствует другое, я ему верю. Так что не будем друг друга и родных обманывать и делать вид счастливой пары». Её слова в первую минуту расстроили парня, так как он знал настрой своего отца, но уже в следующий момент Василий с благодарностью посмотрел Варваре в глаза и тихо произнёс: «Спасибо, что ты правильно меня поняла». После этого объяснения их товарищеские отношения не изменились, а, наоборот, укрепились.

В самом начале августа, согласно предписанию надзорной службы, Василий в очередной раз направился в волостную милицию, чтобы отметиться и расписаться в амбарной книге. Не доходя до избы, в которой размещалась милиция, он заметил запряжённые дрожки, в которых спиной к нему сидела девушка. Не зная ещё, кто это и даже не видя её лица, Василий ощутил в себе неотвратимое желание подойти к ней ближе и внимательно рассмотреть. С его стороны это был не самый лучший поступок, но совладать со своим желанием он впервые в жизни не смог. Словно почувствовав спиной что к ней кто-то приближается, девушка резко повернула голову и их взгляды встретились. Василий остановился и как околдованный стал медленно погружаться в её бездонные, небесного цвета глаза. Чем глубже он в них тонул, тем сильнее ему хотелось продолжать путешествие по бездонному царству. В глазах этой девушки было всё – воздушная чистота, душевная грусть, сердечная теплота, таинственная чувственность и призывная любовь. В это мгновение Василий ни о чём не думал. Единственное, чего он хотел, так это чтобы волшебная сказка, в которой он оказался, как можно дольше не прерывалась.

Но, как известно, у сказки тоже бывает конец. Входная дверь открылась и на на крыльце появился молодой мужчина, одетый в форму красноармейского командира. Василий нехотя перевёл взгляд на него и признал в статном бойце своего бывшего однополчанина Пироженко. Тот тоже его узнал, но явной радости по этому случаю не проявил. Подойдя к дрожкам и не протягивая руку для приветствия, он сухо произнёс: «Значит, жив ещё Губин? Плохо кончишь, если не поймёшь, на чьей стороне тебе быть. Остальные-то однополчане тоже в волости живут? Вот что я вам скажу – заблудшие вы бараны, а не мужики». Его слова вернули Василия в реальность. Он повнимательней посмотрел на Фёдора и ровным голосом ответил: «Мы на стороне мужиков, которым нет разницы, какая власть в России. Главное, чтобы она людям жить по-человечески давала и не лезла в их дела. А мы уж как-нибудь прокормим её своим горбом, как это было при царе». Губин-младший хотел было продолжить свой путь дальше, но голос Пироженко его остановил: «Царя нет и больше не будет никогда. Советская власть во главе с большевиками-коммунистами теперь будет править Россией до скончания века. И мой совет – лучше не ссориться с ней. Благодаря моей помощи, вам простили пребывание в колчаковской армии, но если вы и впредь будете вставать поперёк советской власти, то защиты моей не ждите». Эти слова больно кольнули Василия: «Спасибо, конечно, что помог нам избежать тюрьмы, но ты и не мог поступить иначе, так как, благодаря мне дважды избежал смерти. Разве носил бы ты сейчас эти командирские шаровары, если бы оказался на том свете от пуль белоказаков? Да и жена тебе такая красивая не понадобилась бы. Так что не надо из себя благодетеля изображать и запугивать нас не надо. Мы, крестьяне, как выращивать хлеб знаем. А вот чем вы будете питаться, если всех хлеборобов перебьёте или посадите в тюрьмы, не знаю». По-видимому решив остановить спор двух бывших однополчан, девушка тихим грудным голосом перебила их: «Федя, пора ехать. Мама, наверное, уже заждалась нас на базаре». Пироженко повернул голову в её сторону и неожиданно для Василия произнёс: «Это не жена моя, а младшая сестра». И через некоторое время добавил: «Ладно, не будем ссориться и разбираться кто прав, а кто виноват. Время нас само рассудит. Главное, чтобы не поздно для некоторых было». Уловив в голосе Федьки нотки примирения, Василий смело взглянул на девушку и спросил: «Имя-то у твоей сестры есть?». «Полина», – немного покраснев ответила та. «А меня Василием родители назвали», – представился Губин. «Познакомились и довольно. Поехали, сестра, а то по нему Зайчиков давно соскучился», – сказал Пироженко, запрыгнул в дрожки и взял в руки вожжи. «До свидания, Полина. Береги своего брата, а то он дюже злой стал, на своих товарищей кидается», – попрощался Василий и вновь посмотрел в глаза девушки. «Омут! Видно попал я уже в его воронку!» – молнией пронеслась в его голове приятная и пугающая догадка.

После памятной встречи с Полиной прошло три дня. Но её глаза не только не покидали сознание Василия, но ещё глубже входили занозой в его сердце. Сначала он даже хотел посоветоваться со Степаном, но вспомнив, что тот – брат Варвары, которую прочут ему в невесты, передумал. Измучившись раздумьями и запутавшись окончательно в мыслях, Василий сделал твёрдый вывод, что дальше так продолжаться не может и необходимо делать какие-то шаги. «Пироженко, по-моему, родом из Покровки. Там все хохлы нашей волости живут, там и Полину искать надо. Завтра же сяду на Воронко и поеду к ней. А на месте видно будет, что делать и как поступать», – принял он окончательное решение.

Но утром все планы Василия расстроил отец. «Ноне поедем обкашивать мёжи вокруг ржи. Дён через десять настанет пора убирать её. Так что запрягай Чалого в телегу, складывай инвентарь и харчи, будем выдвигаться». «Может, завтра поедем в поле?» – осторожно спросил Василий. «Чо-то кости ломит. Боюсь, не на погоду ли. Поэтому, пока вёдро стоит, надо будет кромки поля окосить», – категорически заявил отец, поставив тем самым крест на задумке сына. Тот недовольно кашлянул, но продолжать разговор не стал и пошёл выполнять поручение Ивана Васильевича.

Косил Василий с тройной энергией. Отбитая отцом литовка и постоянно подтачиваемая оселком, словно бритва срезала стебли разнотравья и ржи и укладывала всё это в валок. «Как ловко Васька косит! Ни одной травинки после себя не оставляет. Пожалуй, мне за ним сейчас уже и не угнаться», – размышлял отец. В рослой фигуре и хватке Василия проглядывалась чикирёвская порода и Иван Васильевич немного расстраивался по этому поводу. Но наблюдая за тем, как ведёт себя сын в быту и обществе и рассматривая его черты лица, успокаивался. «В меня, варнак! Такой же осторожный и почтительный, а в груди огонь горит. Да и сила в нём моя, а не чикирёвская», – вслух высказывался Иван Васильевич, улыбаясь. Вдвоём они пробыли три дня. А затем к ним присоединились близняшки, которые стали собирать подсохшие валки в кучи и укладывать их в одёнки. А на шестой день, как и предсказывали кости Ивана Васильевича, набежали тучки и закрапал мелкий дождь. «Нам он теперича не страшен. Пусть помочит землю. Может грузди уродятся? А то прошлым летом ни одной бочки не засолили», – радостно произнёс отец.

Как только они вернулись домой, Василий решил больше не откладывать поездку в Покровку. Те дни, которые он пробыл в поле, для него были сущей пыткой. Даже сон потерял. Сёстры, почуяв, что с братом что-то происходит неладное, старались с вопросами к нему не лезть и лишние разговоры не вести. Но они даже не догадывались о том, насколько тяжело их брат болен и не знали, кто разбил его сердце.

На следующее утро Василий оседлал Воронко и, ничего не сказав родителям, выехал в сторону Покровки. Молодой мужчина и мысли не допускал, что эта поездка может оказаться напрасной и только сильнее ранить его сердце. Он был твёрдо убеждён в том, что должен обязательно увидеть Полину, а всё остальное вокруг для него в тот момент не существовало. Двадцать пять вёрст показались ему огромным расстоянием. Василий постоянно подгонял Воронко, который, словно чувствуя настроение хозяина, и так шёл всю дорогу крупной рысью.

Оказавшись на краю большого селения, Василий заметил играющих на полянке у дома ребятишек и подъехал к ним. «Пацаны, не подскажите, где Пироженко Фёдор живёт?» – спросил он. «Тот, что красный командир? Бачим, конечно. В самом конце улицы, третья справа их хата. Но его сейчас дома нема. Он в город враз подался. И мамку с сестрой с собой забрал», – ответил конопатый мальчишка. «Насовсем уехал?» – почти выкрикнул Василий. «А кто его бачит? Может, и насовсим. Да ты, дядька, поезжай на тот край. Там рядом с его хатой родня ихняя живёт. Она тебе обо всём и прокалякает», – ответил чумазый пацан и ватага потеряла всякий интерес к чужаку. Ещё не отойдя от растерянности, Василий дёрнул поводья и поехал вдоль улицы. Отыскав небольшую избушку семьи Пироженко, он в нерешительности остановился. «Кого бачите?» – услышал он глухой голос. «Пироженко Федю. Я его однополчанином по царской армии был», – немного растерялся Василий. «Опоздал ты трошки. Федька три дня назад уехал в город и всю семью забрал. Он теперь большой у новой власти командир! Большевик настоящий!» – сообщил усатый мужик, вышедший из-за ворот соседнего домишки. «А вы кем ему будете?» – спросил по инерции Василий. «Дядя. Я женат на родной сестре его матери – Ефросинье», – ответил мужчина. «Он рассказывал, что в его семье ещё и сестра была. Она-то в Покровке живёт?» – схитрил Василий, чтобы побольше узнать о Полине. «Ни. Она ещё не самостоятельная. Ей только недавно восемнадцать рокив исполнилось. Красивая девка. Теперь в городе богатого жениха себе найдёт», – не подозревая, что скребанул сердце чужаку, ответил мужик. «Да, жалко, что я его не застал дома. Может, подскажете, где он в городе живёт? Я иногда бываю там, так навестил бы однополчанина», – спросил Василий без всякой надежды на нужный ответ. «Где живёт не бачу, но знаю, что служит он в артиллерийском полку», – ответил усатый и тут же спросил: «А ты-то откуда сам будешь?». «Из Большое Сорокине. Губин Василий меня зовут», – ответил влюблённый в надежде на то, что о его приезде станет известно Полине.

Домой Василий вернулся к обеду. Расседлал взмыленного Воронко, отвёл его за огород, надел путы и отпустил щипать молодой визиль. «Видно не судьба с этой девушкой быть вместе. Как теперь своё сердце успокоить? Мысли о ней ни минуты не дают мне продыху. Может, и вправду осенью заслать сватов к Варвариным родителям?» – метался в раздумьях молодой мужчина. Заметив хмурого сына, Евдокия Матвеевна тихо подошла к нему и спросила: «Ты какой-то в последнее время нетакой стал. Может, случилось что-то нехорошее, а ты не хочешь рассказывать нам?». «Не беспокойся зря, маманя. У меня всё в порядке. Просто настроение неважное», – попробовал успокоить Василий её. Но материнское сердце не обманешь. Хоть и не стала она больше расспрашивать сына, а уголёк беспокойства и тревоги в душе застрял.

Уборка урожая шла полным ходом, когда всех глав семейств села пригласили в волостной совет и объявили им о начале продовольственных развёрсток. Речь держал незнакомый сельчанам молодой мужчина в кожаной куртке и с наганом на боку. Он пространно рассказал им о бедственном положении страны в части продовольственного обеспечении и призвал крестьян к неукоснительному исполнению доведённого до волости задания. В завершении своей речи приезжий сказал: «Всяк, кто будет уклоняться от выполнения продразвёрсток, саботировать их или укрывать от изъятия зерно, будет наказываться советской властью по всей строгости закона». «А если нынешнего урожая на свою семью не хватает – как быть?» – спросил кто-то из крестьян. «Тогда за него пусть сдадут те, у кого зерно в излишках и находится в скирдах с прошлых лет», – ответил чужак. «Да, у нас такого почти не осталось. Колчаковцы тоже наш хлебушек любили», – послышался весёлый голос. «Хорошо будете искать – найдёте. А чтобы не вздумали с властью в прятки играть, к вам скоро продотряд прибудет. Он вас научит новую власть любить», – ответил мужчина в кожаной куртке. «А что мы за свой хлебушек получим? Раньше-то нам за него различные хозяйственные товары давали, плуги, бороны и жернова», – спросил Аверин Емельян. «Советская власть не может вас пока отоварить всем этим, так как заводы и фабрики не работают, а рабочие воюют с разными контриками. Поэтому рассчитываться с вами будем позже, а сейчас только самым необходимым – солью, сахаром, керосином и прочей мелочёвкой», – ответил чужак и добавил: «За выполнение продовольственного налога в первую очередь будет отвечать волостная власть. Если она пойдёт на поводу жителей села, то мы её в один момент поменяем». Со схода мужики возвращались в подавленном настроении. «И так урожай ноне плохой, так ещё продовольственный налог какой-то выдумали. Как его выполнять, если в амбаре мышь удавилась?» – ворчал Сидоров Митрофан Гордеевич, почтенный старец и вдовец. «Да и мы остатки прошлогоднего запаса ещё зимой с сыном обмолотили, а три скирды казаки осенью спалили», – задумчиво высказался в унисон Иван Васильевич. «Да, мужики, большаки с белыми за власть дерутся, а мы их кормить должны. Не по-божески это», – поддакнул Долгих Лазарь Ильич.

Придя домой, Иван Васильевич сел в кути на табурет и, низко опустив голову, подумал: «Видно веки веков не жить нам хорошо. Раньше хоть в центральной Рассей зажимали крестьян, а ныне и до Сибири добрались. Какой год уже нас обкрадывают все кому не лень». «Ты чо, тятя, такой хмурый? Случилось что?» – подсел рядом Василий. «Случилось. Советская власть без хлебушка нас решила оставить. Голодом хочет выморить, а земли себе оставить. Сегодня на сходе нам раздали бумажки, в которых сказано, кто и сколько обязан сдать зерна. Да ещё и на станцию сами должны отвести. Ты грамотный, на, посмотри, что в ней написано», – ответил Иван Васильевич и протянул сыну бумажку. Василий развернул листок и стал читать: «На основании постановления Тюменского губисполкома советов и коллегии губпродкома о развёрстке хлебофуража и маслосемян, вашему хозяйству подлежит сдать – 1000 пудов зерна, в том числе 300 пищевого и 100 пудов сена. Расчёт произведён по числящейся за вами посевной площади. Срок сдачи до 15 декабря 1920 года. В случае невыполнения задания к вам будут применены самые строгие меры. Председатель Ишимского исполкома И.Я. Кузьмин, товарищ председателя Д.И. Горностаев, член А.В. Симонов». «Сколько пудов мы обязаны сдать? Тысячу?! Да мы всего, дай Бог, намолотим пять сотен! Они что – с ума посходили?!» – встрепенулся Иван Васильевич. «Они, тятя, берут в расчёт всю пахотную площадь, которая числится за нами, а не ту, которую нам удалось весной засеять», – пояснил Василий. «А где мы могли взять семена на остальную площадь. Колчаковцы амбар под метёлку вычистили! Хорошо ещё в скирдах не обмолоченный остался, а то бы мы эту зиму не перезимовали. Режут! Без ножа режут нас большаки!» – возмущался старший Губин. «Может, зря переживаешь так. Обмолот закончится и отстанут от нас коммунисты?» – хотел успокоить отца Василий. «Эти варнаки не отстанут! Подожди, они ещё какой-нибудь, налог придумают!» – не успокаивался Иван Васильевич. «Может, у Чикиревых попросить в долг, чтобы рассчитаться?» – предложил Василий. «А чем ты им будешь отдавать? Семян-то и на будущий год не останется. Да и их этот налог не обойдёт стороной», – ответил раздражённо старший Губин. «Ладно, тятя, давай сейчас не будем горячку пороть, может, снизят нам налог, если мы докажем в волсовете, какие площади ноне засеяны. А что урожай в этом году никудышний, так об этом все знают». «Прямо завтра с утра пойду к Суздальцеву. Пусть Иван Данилович задание уменьшает», – решительно заявил Иван Васильевич и немного успокоился.

Но разговора с председателем волсовета не получилось. Узнав с какой целью к нему пожаловал старинный товарищ, Суздальцев замахал руками: «Даже и не проси, Иван. До тебя ко мне уже полсела приходило и все – с такой же просьбой. Ты пойми, снижать задания у меня прав нет. Только в уезде этот вопрос могут решить. А если у меня спросят, то я возражать не буду. На мою семью ведь тоже налог довели», – огорчил отказом Иван Данилович своего товарища. «И что нам делать? Как выполнить задание, которое заранее не выполнимо? Может, сжечь остатки урожая, а самому с семьёй сразу в тюрьму пойти, на казённые харчи?» – спросил Губин старший. «Не дури, Иван. Ты ведь мудрый человек. Поговори с мужиками, соберите делегацию и отправьте её в Ишим в уездный исполком. А чтобы в исполкоме быстро поняли цель её приезда, пусть Василий письмо хорошее с просьбой на бумаге изложит. Он ведь у тебя грамотный», – подсказал Суздальцев. «Ну, ладно, Иван. Спасибо за добрый совет. Я уже сегодня займусь подготовкой и отправкой сельской делегации», – сказал Иван Васильевич и вышел из казённого учреждения.

Делегацию собирали два дня. Сначала определились с кандидатурами, затем долго готовили письмо с просьбой о снижении продналога по зерну, и только на исходе вторых суток Иван Васильевич с облегчением вздохнул. А рано утром следующего дня провожать парламентариев вышло почти всё село, хотя шла уборка урожая и дорог был каждый час сухой погоды. В состав делегации вошли Сеногноев Михаил Николаевич из Малого Сорокине, Аверин Пётр Кузьмич, Долгих Матвей Васильевич, Чечулин Егор Кузьмич из Большого Сорокине и Губин Василий Иванович, как грамотей и автор письма. Рассчитывая на справедливость власти, сорокинцы возлагали на своих земляков большие надежды. Но с самого начала пребывания делегации в уездном городе всё пошло наперекосяк. Добравшись до уездного исполкома советов и попав во внутрь здания, дальше красноармейца с винтовкой они пройти не смогли. Выслушав бородатых мужиков, и поняв, что они прибыли из дальней волости для вручения председателю исполкома советов Ивану Яковлевичу Кузьмину письма с просьбой о снижении продналога, он направил их в другое здание, где размещалась продкомиссия. Но и там с ними обошлись неприветливо. Не представившись и даже не поздоровавшись, какой-то мужчина в очках и с чёрной как смоль шевелюрой брезгливо взял из рук Василия конверт с письмом, повернулся и пошёл по коридору в свою комнату. «Эй, мил человек! Постой-ка. Нам-то, что делать? Ждать ответа или завтра прийти?» – громко спросил Сеногноев Михаил Николаевич. Очкарик остановился на полдороге, повернулся к окликнувшим его и равнодушным голосом ответил: «Долго ждать придётся. Лучше отправляйтесь домой и продолжайте убирать урожай». Не ожидавшие такого к себе отношения, мужики дружно возмутились: «Мы без положительного решения властей домой не поедем!». «Это дело ваше, но вот только на неприятность можете напороться», – ответил очкарик и пошёл дальше.

Переночевав в доме крестьянина, делегация в полном составе в восемь часов утра была уже у здания уездного исполкома и поджидала высокое начальство. Но не дождалась. К зданию подъехала подвода с милиционерами, которые, не вступая в переговоры, приказали им двигаться в сторону тюрьмы.

Опешившие от такого обращения, сорокинцы даже дар речи потеряли. Первым опомнился Василий. «В какую тюрьму вы нас ведёте? За что? Мы приехали в город искать защиты, а нас в каталажку собираются упрятать. Это что за власть такая, которая простому народу слова сказать не даёт?!» – с возмущением высказался он. «Ты говори, говори, да не заговаривайся, куркуль неумытый. Советская власть кровь проливает за нас за рабочих и бедных крестьян, а вы, я смотрю, не очень-то голодаете. Вон как разоделись! Словно на ярмарку приехали. Сюртуки и кафтаны холщовые да сапоги яловые. Вы бы в лаптях походили круглый год, каку меня на родине, тогда посмотрел бы я на вас, какую песню запели», – налетел на Василия один из милиционеров. Почувствовав, что и на сей раз правды не добиться, Василий замолчал. Притихли и остальные члены делегации.

В тюрьме они просидели трое суток, пока, наконец, по ходатайству волсовета и волревкома их не выпустили. Но несмотря на все страдания и унижения, каким делегация подверглась в уездном городе, положительного результата по снижению продналога она так и не выходила. Расстроенные и обозлённые на советскую власть, члены делегации вернулись домой уже под вечер. Все, кроме Василия, который задержался в городе, чтобы попытаться разыскать Пироженко, а через него – Полину, о которой он даже в тюремных застенках не переставал думать. Узнав, что артиллерийский полк находится на окраине города в сторону Петропавловского тракта, он пешком направился туда.

При входе на территорию воинского подразделения Василия остановил красноармеец. «Гражданским лицам в пределы полка вход запрещён», – предупредил он строгим голосом. «А мне бы Пироженко Фёдора повидать», – ответил Василий. «Товарищ командир сейчас проводит на плацу занятия. А кто ты и по какому вопросу к нему?» – справился солдат. «Я его однополчанин по службе в царской армии. Зовут меня Губин Василий. Вот приехал из Большесоро-кинской волости и хотел с ним увидеться», – ответил Василий. «Дзида, доложи товарищу командиру, что на КПП его поджидает гражданин Губин», – крикнул постовой, выглянувшему из дежурного помещения рыжему парню. Тот тут же побежал исполнять указание старшего по званию.

Появления Пироженко на КПП ждать пришлось не меньше часа. Но Василия это не напрягало, так как другого варианта как через Федьку, встретиться с Полиной у него не было. Когда Пироженко оказался рядом, то, как и в прошлый раз, особой радости от встречи у него на лице не было. «Ты зачем пришёл сюда?» – строго спросил он однополчанина. «Слушай, красный командир, ты бы хоть поздоровался сначала. Или стал таким важным начальником, что старых товарищей не признаёшь?» – усмехнулся Василий. «Ну, здорово, а дальше что? Какие у тебя ко мне дела?» – продолжил холодно вести себя Пироженко. «Ах ты, хохол недорезанный! Я его два раза от смерти спасал, а он на меня даже глядеть по-человечески не хочет!» – пронеслось в голове у Василия, а вслух он сказал: «Хочу увидеть твою сестру Полину». У Пироженко даже брови поползли вверх и глаза округлились. «На кой тебе её видеть? Ты же её даже не знаешь по-настоящему», – спросил он. «Вот и хочу познакомиться с ней по-настоящему. Ты-то, что испугался по этому случаю?» – осмелел Василий. «Тебе что – сорокинских чалдонок не хватает?» – неожиданно улыбнулся Пироженко. «Значит не хватает, раз на твою сестру запал», – откровенно признался Василий. «Опоздал ты, фельдфебель. К сердцу Полины уже давно Зайчиков подбирается», – поддразнил красный командир. Не ожидавший такого ответа, Василий даже растерялся на время, но тут же взял себя в руки и спокойно сказал: «Раз у Полины есть сердце, то оно само ей подскажет, стоит ли к себе этого борова подпускать». «Ладно, давай заканчивать этот разговор. Мне необходимо делом заниматься. А где Полина находится, я тебе не скажу. Не до встреч ей сейчас. Маманя у нас дюже хворая. Сестра день и ночь за ней ухаживает», – высказался Пироженко и добавил: «А то, что у неё появился ещё один воздыхатель, я обязательно передам». «Слушай, а Чернов Иван жив ещё или осиротил своих сыновей?» – вспомнил неожиданно Василий. «Жив, но по ранению из армии отчислен, и переведён на службу в государственные органы», – ответил уже дружелюбнее Пироженко и скрылся в дверях КПП.

После встречи с Пироженко у Василия на душе образовалось два чувства. Одно приятное – он узнал, что Полина здесь в городе и пока одна, а второе неприятное – на пути к её сердце стоит всё тот же Зайчиков, которого он раньше просто не уважал, а сейчас уже ненавидел. «Лапотник сопатый! Благодари бога, что ты милиционер, а не простой мужик. А то я бы тебе сопатку-то выправил на левую сторону», – подумал Василий и сжал так кулаки, что даже пальцы хрустнули. Потом немного отошёл сердцем и вспомнив как девушка смотрела на него в ту первую и пока последнюю встречу, вслух произнёс: «Всё равно Полина будет моей!».

В Большом Сорокине Василий появился под утро. Узнав от матери, что отец и сёстры в поле на стану, он не стал ложиться спать, а прихватил приготовленные Евдокией Матвеевной продукты, сел на Воронко и поехал к ним. Пока добрался, на улице уже рассвело и для хлебороба начался рабочий день. Зная о результатах поездки делегации в город, Иван Васильевич не стал выспрашивать у сына подробности, а предложил ему немного отдохнуть: «Ты чо это такой квёлый? С дороги поди шибко устал? Вон падай в шалаш и поспи немного». «Некогда сейчас отдыхать. Зимой высплюсь», – ответил коротко сын и выпив половину крынки молока, направился к ручной молотилке. Но как только закончился день и настало время отдыха, Василий даже не успел поужинать, как сморил сон. Сёстры хотели его разбудить, но Иван Васильевич цыкнул на них: «Пусть спит. Для него сейчас сон дороже хлеба». Только на следующий день отец попытал сына о поездке делегации в город. «А в каталажку-то вас за что сажали?» – спросил недоумённо отец. «Видно не понравилась большакам наша просьба. Если, говорят, мы всем будем снижать задания, то советские люди в Москве с голоду помрут». «Почему раньше не помирали? Кто-то их ведь кормил?». «Раньше кормить было кому. Всё крестьянство Расеи на Москву, Петроград и другие города работало. А ныне некому стало хлебушек растить. Вот уже сколько лет воюем друг с другом». «А ты почему не вернулся со всеми домой?» – словно только сейчас вспомнил, спросил Иван Васильевич. «Товарища по воинской службе встретил, вот и побалякали малость», – схитрил сын. Но Ивана Васильевича его ответ устроил и уже озабоченно он произнёс: «Как будем выполнять эту зерновую развёрстку – ума не приложу. Сколько ни думаю, ни считаю – даже половины нам не удастся покрыть». «А может гнев на милость советская власть сменит? Выжмет из крестьян всё, что можно, да и отстанет. Не будет же она всех поголовно расстреливать за невыполнение задания? Тогда кто же будет землю обрабатывать да пшеницу выращивать? Коммунисты? Так они, кроме как командовать простым народом да сытно жрать, более ничего делать не умеют», – попробовал успокоить отца Василий. «Всех расстреливать не будут, а самых отстающих в сдаче зерна могут и к стенке поставить. В угрозу другим», – сказал отец. «Могут! У этих людей рука не дрогнет», – согласился Василий, вспомнив почему-то курчавого в очках мужика из продкомиссии.

Глава одиннадцатая

Обмолот своих десятин Губины закончили до ноябрьских холодов. Несмотря на тяжёлые летние климатические условия, урожай они собрали неплохой. Часть зерна, которую планировалось пустить на семена, личное пропитание и на корм скоту, они вывезли домой и ссыпали в сусеки амбара и погреб. Около ста пудов оставили на всякий случай в скирде необмолоченными, а всё что осталось – отвезли на железнодорожную станцию и сдали под расписку уполномоченному комиссару по продовольствию. Такого зерна у них набралось всего четыреста пудов. Где остальные шестьсот брать, чтобы выполнить развёрстку, Губины не знали и стали выжидать реакцию властей. А в первых числах ноября помощь в уборке урожая попросила пинигинская родня. Отправляя сына и дочерей, Иван Васильевич напутствовал: «Вы смотрите там, не посрамите меня. Работайте, как все чикирёвские. Да и вечерами особо не вошкайтесь с местными. В Пинигино парни всегда были бедовые. В момент обрюхатят. Ты, Василий, смотри за сёстрами». «Скажешь тоже, тятя! Мы чо – маленькие? Скоро уже по шестнадцать лет исполнится», – возразила самая смелая из сестёр – Евдокия. «Но, но! Не перечь мне! А то, враз опояской по мягкому месту огрею. Ишь, какая взрослая нашлась! Передай Василий Лисафиде, что она в ответе перед нами с матерью за сестёр будет», – строго приказал Иван Васильевич. Оказывая помощь родне, он преследовал и корыстную цель: «У Чикиревых под зерновыми десятин пятьдесят засеяно, не меньше. Может, случиться так, что весной придётся обращаться к ним за семенами. Разве откажут они мне в этом, если мои дети им в обмолоте помогут».

Но не успели ещё подвести итоги выполнения задания по первой продразвёрстке, как в волисполком пришла депеша, в которой параллельно с государственной, объявлялась внутренняя развёрстка, то есть извлечение излишков, оставшихся у кулаков, середняков и бедняков сверх количества по выполнению развёрстки и удовлетворения своих нужд по норме. Причём эта норма была понижена с 13,5 пудов на человека в год до 9. А буквально через неделю пришла грозная телеграмма с приказом № 59 Тюменского губисполкома советов и губпродкома о развёрстке на шерсть. В ней все крестьянские хозяйства должны были сдать не только овечью шерсть, но и готовые носки и пимы, а также полушубки и тулупы. Эти два известия всколыхнули жителей села и всей Большесорокинской волости. «Мужики, чо это деется на белом свете? Мы по первой развёрстке никак не можем рассчитаться, а нам уже дополнительную подсовывают. Да ещё и стричь овец в такой холод заставляют. Так ведь они же в первый мороз застудятся и подохнут!» – выкрикивал Чечулин Егор Кузьмич, уважаемый в селе человек. «Надо идти к Суздальцеву, пусть он толком объяснит, почему это безобразие творится», – предложил Нестеров Никифор, зажиточный крестьянин. Однако от своего односельчанина внятного ответа они не получили. Он сам находился в недоумении от такого давления со стороны власти. «Ты скажи, председатель, разве можно у человека взять то, чего у него нет и не будет?» – допытывались разгневанные мужики. «Но вы поймите, Красная Армия вынуждена сражаться за Советскую власть и зимой, а тёплых вещей ей не хватает. Вот и собирают большевики их с миру по нитке», – попробовал Иван Данилович объяснить народу. «А о чём летом большаки думали? Считали, что до холодов с белой гвардией разделаются? Хозяева, мать их за ногу», – возмущался Нестеров Никифор. «Ты, Андреянович, поаккуратней будь со словами. А то не ровен час угодишь в каталажку», – предупредил его председатель. «А уж лучше в каталажку, чем от голода и холода помереть», – огрызнулся тот. И может, ещё долго бы митинговали мужики перед волисполкомом, но в толпе неожиданно появился Зайчиков и пригрозил: «Будете саботировать решения советской власти, я вас всех в Ишим переправлю». Мужики с ненавистью посмотрели в его сторону и стали постепенно расходиться по домам. А тучи над ними стали всё быстрее и плотнее сгущаться.

Из официальной хроники

28 октября Тюменский губисполком советов и губпродком выпустили обязательное постановление, в котором говорилось:

«В соответствии с постановлением третьей сессии ВЦИК от 27 сентября на продорганы возложена боевая задача выполнить все развёрстки продовольствия и сырья не позже 1 декабря. Однако, несмотря на неоднократные разъяснения up аспоряжения, многие волостные и сельисполкомы не усвоили своих задач и задач, стоящих перед советской властью, производят раскладку по платёжным душам, на двор, или шаблонно, подесятинно, не принимая в расчёт мощность каждого хозяйства и классового деления (населения). Посему губисполком и губпродком постановляют:

1. Там, где проведена хлебная развёрстка по платёжным душам или на двор, то таковую раскладку отменить и предложить провести снова в течении 48 часов, строго руководствуясь следующими методами: а) разграничив общество на три группы: кулак, середняк и бедняк б) в первую очередь раскладывать на кулака, отчуждая все его излишки для государственной развёрстки; в том случае, когда продовольствия не хватает, раскладывать на середняка, и в исключительных случаях производится раскладка для внутреннего снабжения местного неимущего населения на бедняка, но с непременным условием оставлять последнему в его хозяйстве норму, указанную в инструкции от 8 сентября с.г.

2. Некоторые волостные и сельисполкомы до сего времени не произвели раскладку среди общества – первое – и по отдельным хозяйствам – второе, мотивируя необмолотом хлеба. Приказываем под личной ответственностью предволисполкомов и предсельсоветов, не дожидаясь обмолота, тотчас же произвести раскладку на отдельные хозяйства, вручив каждому повестку с указанием количества подлежащего к сдаче хлеба, после чего составить список, который представить в продконтору.

3. Все волисполкомы и сельсоветы, не проводящие развёрсток по принципу классового деления, будут рассматриваться как защитники интересов кулацкого элемента и враги советской власти.

4. За неисполнение настоящего постановления виновные будут предаваться суровой ответственности преданием суду и конфискацией всего имущества.

5. Означенное постановление входит в жизнь немедленно по получении его на месте.

6. Означенное постановление надлежит вывесить на видное место. Зампредгубисполкома С. П. Агеев, губпродкомиссар Г. С. Инденбаум». А уже 30 октября Инденбаум выехал с инспекторской проверкой в Ишимский уезд и после ознакомления с обстановкой по выполнению продразвёрсток на месте издал приказ № 1.

Второго ноября в кабинете уездного предиспокома совета Ивана Яковлевича Кузьмина собрались товарищ председателя Горностаев Д. И., член совета Симонов А. В., член и ответственный секретарь укома РКП(б) Жилкин Г. Т., начальник уездной милиции Тягунов Г. А., начальник политбюро Ошар Е. И., заведующий уземотделом Морев П. Н., которые заслушали секретаря Никифорова о состоянии дел в ряде волостей с выполнением продовольственной развёрстки. Из его сообщение было видно, что в ряде волостей, том числе и Большесорокинской, она шла очень слабо, а волости Аромашевская, Евсинская и Кротовская и вовсе отказались её выполнять. «Плохо, товарищи, что представители советской власти и партийные работники в этих волостях не пользуются авторитетом и не работают с крестьянами. Если такими темпами мы будем и дальше работать, то к установленному сроку продразвёрстку не выполним. Да и выполним ли вообще. Поэтому, я хочу выслушать мнение каждого из вас», – предложил Иван Яковлевич, двадцатипятилетний коммунист, который ещё полгода назад работал на балтийском заводе в Петербурге и имел трёхклассное образование. Слово взял товарищ Горностаев Дмитрий Иосифович, тридцатилетний коммунист. «Товарищи, мы с вами должны поступать согласно приказа № 1 от 30 октября с.г. тюменского губпродкомиссара Гирша Самуиловича Инденбаума, который подробно расписывает наши действия на период выполнения развёрстки», – предложил он. «Но в этом приказе есть то, что может взбудоражить крестьян. Вот, например пункт четырнадцатый гласит: «В случае отказа волости или села выполнить развёрстки, то в таких случаях раньше, чем приступить к подворной развёрстке, прежде всего производить аресты предволоисполкомов, если это происходит во всей волости, или председателей советов, если деревня, а также арестовывать самых зажиточных кулаков как заложников. В случае, если после этого не поднимается выполнение развёрсток, то в таких случаях компродконторы допускают подворное изъятие, а не учёт. Такое изъятие должно быть самое беспощадное и наложенные развёрстки должны быть взяты с плюсами, дабы показать деревне власть рабочих и крестьян». «Вы – что, считаете, что сибирский мужик совсем забитый? Среди них есть и те, кто подкован в политике не меньше нашего», – предупредил начальник уездной милиции Тягунов. «Предлагаешь не выполнять постановление ВЦИК и приказ Инденбаума?» – с ехидцей спросил Жилкин. «Я никого не призываю не выполнять постановление ВЦИКа и приказ губернского начальства, просто предупреждаю, что могут произойти волнения крестьян», – спокойно ответил главный милиционер уезда. «Ладно, прекратим споры. Я согласен с товарищем Горностаевым. Нам всем необходимо включиться в работу по выполнению постановления ВЦИКа и этого приказа, так как ответственность за его исполнение лежит на уездных продкоме и продконторе», – подвёл итог совещанию Иван Яковлевич Кузьмин. А это означало, что давление на крестьян ни только не снизилось, а, наоборот, в разы усилилось.

17 ноября, одержимый революционным порывом и жаждой больших побед, Г. С. Инденбаум послал телеграмму в Москву на имя члена коллегии Наркомпрода Л. М. Хинчука. В ней говорилось:

«1. После объявления всех 34 развёрсток губпродком приступил к проведению в жизнь принципа классового деления. В основание деления населения положена мощность хозяйства: бедняки – лица, не имеющие хозяйства, середняки – к ним отнесены лица, имеющие хозяйства, не пользующиеся наёмным трудом, к кулакам – лица, пользующиеся наёмным трудом в целях извлечения выгод для себя. 2. Издано обязательное постановление о порядке проведения развёрстки по принципу классового деления, каковое отсылается Вам почтой. Об обязательном проведении в жизнь принципа классового деления распоряжение дано недавно, почему результаты окончательно не выявились. Местные власти, большинство населения пока относятся отрицательно к этому принципу. Проведение его в жизнь потребует применения решительных мер, ибо добровольно не привьётся. 3. Поручено контролировать проведение принципа классового деления продконторам упродкома, инструкторам, местным властям. 4. Имеются донесения завпродконторами, инструкторов о нежелании населения принять принцип классового деления. 5. Работа по проведению принципа не закончена, взыскания не налагались. Вели принцип классового деления окончательно населением не будет принят, то Рубпродком примет меры для проведения его в жизнь».

Так, силовым напором, коммунисты разделили сибирских крестьян на классы и создали прецедент для борьбы между ними.

Глава двенадцатая

Василий и сёстры работали на полях своего дяди более трёх недель. Вместе с большим семейством Семена Матвеевича, они от темна до темна, невзирая на дождь, холод и снег, занимались уборкой урожая зерновых и картофеля. Часть урожая Василий, Петр и два его младших брата увозили на заготпункт – в счёт сдачи продразвёрстки, часть – ссыпали в просторные амбары, а часть прятали в лесных сторожках и подземных погребах. И не только глава семьи Чикиревых старался часть зерна и необмолоченные скирды укрыть от постороннего глаза, но и остальные семьи этой зажиточной деревни сознательно шли на невыполнение развёрстки, дабы не оставить себя и своё подсобное хозяйства зимой без хлеба и корма. Да и о весне следующего года они помнили. Ведь жизнь не заканчивалась и надо было думать о будущем. Но в середине ноября жители деревни узнали, что их поделили на классы и они стали отличаться друг от друга по принципу: богатый – враг советской власти, а бедный – друг и защитник её. Кулаков в Большом Пинигино оказалось пятнадцать семей, середняков – восемьдесят, а остальные десять попали в разряд бедняков. Эти семьи были малочисленные и не имели возможности держать своё домашнее хозяйство, поэтому вынуждены были идти в наём к крепким хозяевам и работать на их полях вплоть до уборки урожая. На свою долю они не жаловались, так на всю зиму обеспечивались работодателями необходимой сельхозпродукцией. Были и такие, которые не гнули спины на других, но зато вели аморальный образ жизни – бражничали и побирались. В число списочных кулаков попала и семья Семёна Чикирева. Сразу же после оглашения списка в деревне стали часто появляться волостной милиционер Зайчиков и тройка продработников, которые непосредственно руководили выполнением жителями всех развёрсток. И с каждым приездом их поведение становилось жёстче и нахальней. А ещё чуть позже, на всех разъездах появились вооружённые отряды войск ВНУС 61-ой стрелковой бригады, которые были обязаны предотвращать вывоз жителями деревни хлеба не по назначению и вспышки физических выступлений крестьянских масс. Немного освоившись в обстановке, бойцы и сами стали грабить местное население, отбирая у него тёплую одежду, обувь, фураж и продукты питания.

Вернувшись домой, Василий застал родителей в подавленном состоянии. «Чо случилось? Кто-то из родни помер?» – обеспокоился он. «С роднёй, слава богу, пока всё нормально. Все живы и здоровы. Комиссары нас замучили. Надысь ворвались на двор три молодых мужика, а с ними милиционер, и стали его обшаривать во всех уголках. Я у них спрашиваю, чо, мол, потеряли в моём дворе, а они суют под нос какую-то бумажку и говорят: «Ваша семья не выполнила зерновую развёрстку. Вот, пришли посмотреть, сколько вы зерна для себя припрятали». Я им отвечаю: «Так у нас нет излишнего зерна. Только себе да скоту на зиму оставили. А ещё семенное на будущую посевную заложили». «А пузо, мужик, у тебя не лопнет? Все сусеки в амбаре забил, да ещё, наверное, столько же припрятал. Так что заберём мы то, что ваша семья должна советской власти, а сколько останется – всё ваше будет», – сказывал их старший, а сам склабился, словно я ему ровня. Потом спрашивает: «Сами на заготовительный пункт отвезёте или мы свои подводы подгоним?». Я ему отвечаю: «Зерно я вам не отдам!». А он как заорёт на меня: «Кто тебя спрашивать будет, кулак недобитый! Скажи спасибо, что остальное хозяйство не конфискуем. Твой сын где служил? У Колчака? Вот то-то. Значит, он сознательный враг советской власти, а с ними у нас разговор короткий. Раз – и к стенке!». «Совсем сдурели люди. Ни бога, ни чёрта не боятся», – тяжело выдохнул Иван Васильевич. «А почё им бояться чёрта, если они сами порождение дьявола», – сказала печально Евдокия Матвеевна. «И чо, вывезли зерно, или оно ещё в амбаре лежит?» – спросил ошарашенный известием Василий. «Выгребли всё в тот же день. Привели соседа нашего пьяницу Савелия и Губина Никишку, которые с большим удовольствием затаривали мешки зерном и грузили на телеги. Почти сто пудов забрали. Слава богу, что в подпол и погреб не заглянули. А то бы совсем голыми оставили. Нам с тобой надо срочно ехать на деляну и перетащить в колок необмолоченную скирду. Неровен час и до них доберутся», – предупредил Иван Васильевич. «Хоть сейчас поедем. Всю ночь буду таскать снопы, чтобы этим коммунякам не достались», – ответил возмущённый Василий. «Сегодня ты, давай, отдыхай с дороги, а завтра пораньше выедем», – предупредил отец.

Рассказ, который Василий услышал от отца, потряс его воображение. «Да чо же это творится на земле?! Почему над крестьянином издеваются все кому не лень?! До каких это пор будет продолжаться! Мы, чо, не люди?! Приходят в наш дом, забирают всё, чо только можно, и ещё нас же и винят во всех своих грехах! Разве может поступать так человек по отношению к такому же человеку? Неужели конец света наступил?! Почему видя всё, Бог не прекратит эти безобразия? Неужели и он чарам дьявола поддался? А где же эти все попы, которые постоянно твердили нам заповеди божьи? Неужели они не видят, как унижают русского человека, крестьянина, эти пришлые ироды? Прошу тебя, Всевышний, заступись за рабов своих – крестьян. Людей правильных, покорных и почитаемых тебя», – раскаляли мозги Василия слова возмущения и гнева. Он искал понимание реалий новой власти и пути примирения с ней, но не находил. Обида за себя, за семью и за всех добропорядочных жителей села жгла ему грудь и совесть. «Чо же делать и как себя вести, чтобы не сорваться и не наломать дров? Где найти душевные силы, чтобы вытерпеть это унижение? Какой же должна быть власть слепой, чтобы не увидеть, как изгаляются над народом её прислужники? А ведь доиграться может», – метался в мыслях молодой, но уже повидавший жизнь мужчина.

На следующий день Василий запряг Чалого в сани и ещё затемно выехал с отцом на деляну. До обеда перевезли необмолоченную скирду в берёзовый колок, разгребли в сугробе площадку, уложили в два слоя снопы и засыпали снегом. Чтобы не вызывать любопытства у односельчан, накидали полные сани берёзовых поленьев и вернулись домой. А ночью выпал обильный снег и ещё сильнее прикрыл их захоронку.

Вечером Василий пошёл на посиделки к своему товарищу – Колосову Ивану, который был на три года старше, тоже служил в царской армии, но в отличии от него, попал на германский фронт, был ранен и даже побывал в плену у немцев. Поэтому сельские мужики и молодёжь относились к нему с уважением и старались помочь, кто чем мог, так как ранение было серьёзным и не позволяло Ивану вести своё хозяйство. Зато мудрости и рассудительности в нём было в избытке. И ещё, на удивление всем, он был больше, чем кто либо информирован о жизни волости, уезда, Губернии и даже страны в целом. Эту осведомлённость он черпал из газет, разных листовок и не только. Так как его изба стояла на берегу реки, самой крайней к мосту, то на постой у него часто останавливались разные люди и делились с ним последними новостями.

Когда Василий оказался в помещении, то кроме хозяина он там застал своих товарищей – Аверина Степана, Фадеева Сергея и Долгих Григория. Поздоровавшись, Губин-младший быстро вошёл с ними в контакт и включился в тему разговора. Оказалось то, что творили коммунисты в селе и волости не одного его волновало. Друзья едва сдерживали свои эмоции, чтобы не превратить встречу в горячий спор. «Чо мы выжидаем? Когда нас всех по одиночке запрячут в каталажку и сгноят там? Пора чо-то делать. Вон, в Аромашевской волости в деревне Ново-Выиграшной мужики уже заявили о себе. Выгнали из деревни отряд продработников, не дав им ни зёрнышка. Правда, один крестьянин был комиссарами убит, но предупреждение-то они получили», – горячился Григорий Долгих. «А ты-то от куда знаешь о Ново-Выиграшной?» – удивился Василий. «Это я им сказал до прихода твоего. Да и не только в Аромашевском районе народ стал выступать против продразвёрсток. Сказывают и в Абатской волости в некоторых деревнях крестьяне не очень-то жалуют большаков», – пояснил Колосов. «Наши крестьяне не поднимутся супротив советской власти. Уж больно они забиты и запуганы разными карателями. Сколько колчаковцы над ними изгалялись, а они терпели. Незримыми цепями привязаны мы все к своим хозяйствам. Это пролетарии могут в любую точку России ехать и не задумываться. Им чо, главное, чтобы пожрать было, да выпить. А чтобы это у них всегда было, им дали оружие и власть. Вот они сейчас и лютуют», – возразил Губин. «Я с тобой согласен, что наших мужиков от своих хозяйств не оторвать. Но в своём-то селе мы ведь можем сами порядок и закон навести. Неужели, если все жители засупротивятся, советская власть не прислушается к их требованиям?» – сказал Степан. «Наивный ты, брат, человек. Коммунисты быстро найдут зачинщиков, увезут их в город, а остальные мужики по домам разбегутся. Нет, для того, чтобы характер показывать, сила должна быть у наших мужиков. А какая сила без оружия? Вил-то вряд ли красные испужаются», – остудил пыл товарищей Колосов Иван. «Так чо, по-твоему, у нас никаких вариантов нет, чтобы издевательства прекратить? – спросил Григорий. «Думаю, что нет. Если только не случится повсеместный бунт крестьян против незаконных действий советской власти», – разочаровал присутствующих Иван. «Если комиссары так безбожно и дальше будут с народом поступать, то недолго его осталась ждать», – уверенно произнёс Василий и все посмотрели в его сторону.

Из официальной хроники

Озабоченный вялотекущим выполнением задания по продразвёрсткам, губпродкомиссар Инденбаум 10 декабря издаёт приказание Петуховской продконторе, которое тут же тиражируется по всей губернии:

«Срочно передать нарочным тройке Крестьянникову. Тилёвская волость работает хуже всех. Объясняю это большим засилием кулаков в сельсоветах, а также слабой работой волиспокома. Необходимо там самым суровым образом провести работу, памятуя, что она может выполнить развёрстку, но не хочет. Необходима жестокая и беспощадная расправа с кулаками для обеспечения быстрого выполнения развёрстки. Возьмите в каждом селении человек десять заложников, отправьте их подальше работать. О проведённой работе и результатах сообщите телеграфно». А через два дня Инденбаум ещё ужесточил свои требования: «Приказываю непременно собрать все сто процентов развёрсток не позднее 25 декабря, не останавливаясь ни перед чем. Должна быть самая беспощадная расправа вплоть до объявления всего наличного хлеба деревни собственностью государства.

Натравленные на сибирских крестьян и запуганные сами требованиями и угрозами руководителей, продотряды с каждым днём всё сильнее и сильнее сжимали горло богобоязному и законопослушному сибирскому мужику. В самом конце ноября вышел приказ заведующего политбюро ишимского уезда И. В. Недорезова и заместителя тюменского губпродкомиссара Я. 3. Маерса, в котором говорилось:

«Несмотря на все усилия тюменского продовольственного комитета выполнить продразвёрстки к 1 декабря, таковые не выполняются вследствие категорического отказа и противодействия зажиточных кулаков, которые не только сами отказываются выполнять развёрстки, но также ведут гнусную агитацию среди сельского населения о невыполнении таковых. Принимая во внимание тяжёлое продовольственное положение республики и Красной Армии, политбюро приказывает немедленно арестовать всех без исключения кулаков следующих волостей: 1) Локтинской, причём в первую очередь деревень Ново-Мизоново и Старое Мизоново, 2) Теплодубровской и села Теплодубровского, 3) Ларихинской

4) Казанской, 6) Аромашевской, 7) Тажевской, 8) Усовской, 9) Вольшой Сорокинской. При аресте широко объявить населению, что они берутся заложниками впредь до выполнения Ишимским уездом продовольственной развёрстки целиком. Исполнение настоящего приказа возлагается на раймилицию, которая обязана совместно с райпродкомиссарами и уполномоченными губпрокома арестовывать всех кулаков и лиц, категорически противодействующих выполнению развёрсток. Волисполкомам приказывается оказывать всяческое содействие при изъятии вредных элементов из деревни и немедленно приступать к обмолоту и вывозке хлеба и других развёрсток, которые были наложены на лиц, которые подвергаются аресту в качестве заложников».

Чтобы этот приказ усилить, член коллегии тюменского губпрома Яков Захарович Маерс довёл до волостных уполномоченных по проведению развёрсток в Ишимском продовольственном районе распоряжение:

«Несмотря на то, что Ишимский район вполне обеспечен вооружённой силой и работниками, в вашей волости реальных результатов до сих пор нет. Ещё раз подтверждаю, что необходимо сделать решительный уд ар и выполнить в самый кратчайший срок развёрстки. Больше церемониться нечего, надо быть чрезвычайно твёрдым и жестоким и изъять хлеб, который развёрстан по вашей волости. Вы должны твёрдо помнить, что развёрстки должны быть выполнены, не считаясь с последствием, вплоть до конфискации всего хлеба в деревне, оставляя производителю «голодную норму». Срок выполнения развёрстки давно истёк, ждать добровольного сдания хлеба нечего, последний раз приказываю сделать решительный нажим, выкачать столь нам нужный хлеб. Нажимайте на одну волость как следует и не оставляйте её, пока не закончите работу полностью, и это должно быть сделано в трёхдневный срок. После чего обязую вас с нарочным прислать доклад о выполнении, в противном случае буду вынужден вас отозвать и отправить в Тюмень для личного объяснения губпродкомиссару согласно его категорического распоряжения. Жду от вас решительный удар».

В связи с тем, что Большесорокинская волость была в списке приказа, 12 декабря в село прибыли продовольственный комиссар Ишимского уезда и член президиума уездного исполкома советов Иван Максимович Гуськов, председатель продтройки Горшков, члены – Живописцев, И. Зверин и райпродкомиссар Арсений Филиппович Коротков. Их сопровождал отряд красноармейцев 183-го полка, 61-й стрелковой бригады ВНУС во главе с начальником Зубринским. Изучив обстановку на месте и побывав в некоторых населённых пунктах, Гуськов направил с нарочным письмо Маерсу:

«Ваше указание получил. Ставлю в известность, что в волостях Еотопутовской, Вознесенской и Большесорокинской хлеба излишков крайне незначительное количество. Забираю семенной, также продовольственный. Прошу выслать в Большое Сорокине отряд в двадцать человек и дальнейшие распоряжения».

На следующий день Гуськов отправил письмо в уездный продкомитет:

«15 декабря сего года члены Большесорокинского волисполкома были разбросаны мною по обществам для выполнения хлебной и других развёрсток. При этом каждому было приказано немедленно изъять у населения весь обмолоченный хлеб ввиду того, что таковое сознательно затягивает обмолот. Между тем, проезжая 18 декабря, то есть через три дня, через Стрельцовское общество я установил, что член волисполкома Старовойтов, кому предписано было выполнение развёрсток в Стрельцовском обществе, и председатель Стрельцовского сельсовета Василий Стрельцов не приняли требуемых приказом мер и не отправили ни одного фунта хлеба, а занимались учётом, в чём им помогал член РКП (б) большесорокинской волячейки /Дмитрий Трязнов. Трязнов прямо заявил гражданам Стрельцовского общества, что до производства учёта и выяснения излишков хлеба сдавать его не следует. Означенное обстоятельство и бездеятельность Старовойтова и Стрельцова повлекли к тому, что хлебная развёрстка в деревнях Стрельцовка и Крутиха была сорвана, что в свою очередь, оказало влияние на окружающие деревни, в коих выполнение хлебной развёрстки также приостановилось. Ввиду этого и с целью пресечения дальнейших разлагающих действий названных лиц, я нашёл необходимым таковых арестовать и препровождаю в Ишимский упродком члена волисполкома Старовойтова и председателя Стрельцовского сельсовета Стрельцова на принудительные работы впредь до выполнения развёрсток Стрельцовским обществом, ^итрия же Трязнова – для препровождения в Тюмень на распоряжение губкома РКП (б), согласно циркулярному письму, в исполнении чего предлагаю сделать надлежащее распоряжение».

В Большом Сорокине тройка также произвела арест пятерых жителей включённых в сословие зажиточных кулаков, и председателя волсовета Суздальцева Ивана Даниловича. Но на арест уважаемого односельчанина жители никак не прореагировали. Человек, который хоть и не рьяно, но служил новой власти, и хоть не очень заметно, но помогал своим землякам оказался враз преданным ими. Он стал чужим и среди чужих, и среди своих. Более того, согласно приказу Майерса, у него конфисковали всё имущество, оставив семью без куска хлеба и средств к существованию. Сорокинские мужики, чувствуя свою вину перед женой Ивана Марфой, при встрече с ней опускали глаза или вовсе старались свернуть с её пути.

Глава тринадцатая

Рано утром, когда на улице было ещё темно, сквозь сон, Василий услышал, как напротив их избы послышался шум голосов, а затем в тесовую калитку кто-то громко постучался. «Кого это холера принесла ни свет ни заря!» – подумал он и стал спускаться с печки на пол. К этому времени проснулись уже и отец с матерью. Не успел ещё Иван Васильевич зажечь керосиновую лампу и перейти из горницы в куть, как из неё послышался гулкий стук по оконному стеклу. Иван Васильевич отодвинул шторку, поднял повыше лампу, и по другую сторону окна заметил наглую физиономию милиционера Зайчикова. «Кто там, тятя?» – спросил Василий, стоя в дверном проёме и натягивая на себя зипун. «Волостной милиционер требует, чтобы мы открыли калитку. Опять, наверное, с обыском пришёл? Чо ему от нас надо? Мы же не кулаки, а середняки. Всё, что могли – отдали. И так, кроме семенного зерна не осталось больше ничего», – возмущённо произнёс Иван Васильевич и добавил: «Ладно, пойду узнаю». А в это время стук по тесовой калитке всё усиливался и усиливался. «Пойду и я с тятей», – подумал Василий и стал доставать с печки пимы. Проснувшаяся на полатях Мария тихо спросила: «Ты куда собираешься? С тятей в лес?». «Никуда мы ни едем. Спи», – успокоил он сестру и обув пимы, выскочил на крыльцо. Евдокия Матвеевна хотела, было, остановить сына, но не успев, перекрестилась на образа и тихо произнесла: «Защити и помилуй ты нашу семью от этой нечисти. Спаси моего любимого сыночку от рук их поганых и помыслов страшных».

Когда Василий оказался на улице, сквозь чуть брезжащий рассвет, он заметил во дворе две санные повозки и рядом с ними несколько человек, которые громко кричали на Ивана Васильевича. «Ты, что, старый, оглох? Битый час стоим под воротами. Нам ведь ни только ваше барахло вывозить надо, но и других несознательных граждан. А чтобы мы много времени не теряли на поиск захоронок, лучше будет, если сам скажешь, где спрятал зерно», – рычал райпродкомиссар Коротков Афанасий. «Нет у нас больше никакого зерна. Вон только семенного в амбаре немного осталось», – спокойно ответил Иван Васильевич. «Врешь, старый мерин! Есть у тебя где-то ещё хлебушек. Ты думаешь, у нас тайных глаз и ушей нет? Ошибаешься, чалдон бородатый!» – наступал продкомиссар. «Ты чо на тятю взъелся? Сказано тебе, что боле зерна нет, значит, нет. Мало ли что вам ваши холуи нашепчут», – заступился Василий за отца. «А ты, колчаковский прихвостень, вообще молчи! С тобой отдельный разговор будет. Если будешь встревать и мешать нам справедливые действия производить, то мы тебя уже сегодня арестуем и в концентрационный лагерь отправим. Пусть там с тобой разбираются. Ишь, манеру взял, встревать не в своё дело», – пригрозил Зайчиков. «Это не только дело тяти, но и моё. Мы одна семья», – спокойным голосом ответил Василий. «Мы ещё посмотрим, где твоя семья находится», – не уступал милиционер. «Смотри, смотри, да только не ослепни», – глухо произнёс Василий. «Так ты ещё мне угрожать будешь!? Да я тебя прямо сейчас к стенке поставлю и расстреляю за противодействие власти. У меня есть такое право», – взревел Зайчиков и потянулся к кобуре за револьвером. «Не горячись, Пётр, с ним мы всегда успеем разобраться. Сначала давай с их хозяйством разберёмся», – предложил председатель продтройки Горшков. К этому времени на дворе стало уже почти светло, и в стайке прогорланил петух. «Согласно отчёту волисполкома, ваше хозяйство осталось должно государству ещё шестьсот пудов зерна. Раз ты нам не хочешь показывать, куда зерно спрятал, искать будем его сами. Приступайте, товарищи», – скомандовал Коротков и посмотрев в сторону стоящих невдалеке привлечённых на работу двух крестьян из бедного сословия жителей Малое Сорокине, добавил: «Берите на дровнях мешки и начинайте их затаривать в амбаре семенным зерном. Если не найдём другого, его заберём». «Побойтесь бога! Чем весной будем пашню засевать? Неужели мы так провинились перед советской властью, что она готова нас голодом до смерти морить?!» – прохрипел Иван Васильевич. «А ну, бросьте на дровни мешки! Не смейте семенное зерно трогать! Нет такой власти на земле, кроме божьей, чтобы запретить крестьянину землю пахать и хлеба растить», – насупив брови и сжав кулаки, глухим голосом произнёс Василий и направился в сторону испугавшихся крестьян. «Есть такая власть! И называется она советская! Прочь с дороги, каратель!» – взревел председатель продтройки Горшков и резким движением вытащив из под опояски кнут, с протяжкой хлыстанул им по широкой спине Василия. Но ни жжение раны от кнута привело молодого и сильного мужчину в неудержимую ярость, а то, как представители советской власти хозяйничают в его дворе, как унижают отца, и как цинично относятся к простому сибирскому мужику. Он в два прыжка достиг обидчика, выхватил у него из рук кнут и хотел было попотчевать им хозяина, но в это время над его головой прогремел револьверный выстрел и тут же в грудь ударил приклад трёхлинейной винтовки. А ещё через мгновение мощный удар по голове сзади сбил Васиия с ног и он потерял сознание.

«Ну, чо, пришёл в себя, каратель? Ты на кого руку поднял! На представителя большевистской власти! Да ты понимаешь, что тебя трибунал теперь ждёт?» – ехидно улыбаясь, стращал Зайчиков, стоя рядом с лежащим Василием. Губин-младший с ненавистью посмотрел на него, пошевелил головой и стал медленно подниматься. «Меня можете расстреливать, но родителей и сестёр на голодную смерть не смейте отправлять», – произнёс тихо он. В это время из огорода послышался крик: «Нашёл! В погребе пудов сто спрятано». «Ну, вот, дед, а ты говоришь, что больше зерна у вас нет. А если хорошо покопаемся, то ещё столько же найдём», – улыбнулся победно Горшков и пошёл мимо стаек на голос. Перевернув всё вверх дном и облазив потайные углы в доме и во дворе, продтройка забрала у Губиных в общей сложности около ста пудов зерна и тридцать фуража. Все словесные протесты хозяев никаким боком не задевали ретивых реквизиторов. Заметив на Иване Васильевиче новый овчинный полушубок, Коротков вдруг спросил: «Развёрстку по шерсти тоже не выполнили?». «С осени часть сдали, а остальную сдадим весной, когда овец стричь будем. На холода-то нельзя их без шуб оставлять. Подохнут», – ответил Иван Васильевич. «Ну, раз овец нельзя без шуб оставлять, то заберём шубу твою, в счёт частичного погашения развёрстки», – произнёс Коротков и с силой сдёрнул с Ивана Васильевича полушубок. «Ты чо делаешь, безбожник!? Креста на тебе нет! Ты зачем с моего мужа Лопатину сорвал, остолоп пузатый!» – первый раз за всё время не выдержала Евдокия Матвеевна. Коротков нагло улыбнулся, взглянул на Ивана Васильевича и произнёс: «А на кой она ему? С него уже поди никакого и толку нет мужицкого? Так, только одна борода осталась». «Ирод ты проклятый! Мракобес дьявольский! Охальник несусветный!» – выкрикнула Евдокия Матвеевна и отвернувшись, перекрестилась. «Крестись-не крестись, а всё равно придётся с властью рассчитываться полностью. И Бог вам не поможет, если не выполните задания по развёрсткам», – предупредил Горшков и посмотрев на притихшего Василия, зло добавил: «Сегодня мы вашего сына забирать не будем, но если он ещё когда-нибудь окажет сопротивление представителям советской власти, не только арестуем, но и расстреляем сами без суда и следствия».

Когда за последней подводой незваных гостей Иван Васильевич закрыл ворота и калитку, Василий сел на крыльцо и положив голову на руки, тихо-тихо заплакал. Не от боли физической, нет. Её он не слышал и не чувствовал. А от боли душевной, которая рвала на мелкие кусочки сердце. «Сволочи! Бандиты! Даже белые так не издевались над крестьянами! Нет этим гадам прощения! Дайте только срок и мы разделаемся с вами так же, как вы поступаете сейчас с нами. Вы живыми крестьян закапываете в землю, придёт время и мы вас живыми в землю будем закапывать», – жгли мозг Василия тяжёлые мысли.

Немного успокоившись, он зашёл в избу и заглянул в горницу. «Мама, скоро будем завтракать? А то я чо-то дюже проголодался», – произнёс Василий и улыбнулся. Евдокия Матвеевна подошла к сыну, наклонила его голову и осмотрев место ушиба, заботливым голосом, произнесла: «Шибко разбили, ироды». «До женитьбы всё заживёт», – ответил сын и поцеловал мать в щеку. Заметив, что настроение у брата хорошее, к нему подошли и сёстры. «Не надо было, братка, на этих извергов налетать. Обухом плеть не перешибёшь», – произнесла мудрые слова Мария и обе сестры с двух сторон обняли Василия.

Завершив поздний завтрак, Губин-младший надел зипун и направился в сторону моста, к своему старшему товарищу Колосову Ивану. Несмотря на внешнее спокойствие, в его груди до сих пор клокотало негодование, а в голове роем пчёл жужжали мысли. Проходя мимо волисполкома, прямо перед ним на небольшой площади, он заметил человек двадцать женщин, которые, крича и плача, наперебой обращались к человеку в кожаном пальто, мохнатом треухе на голове и обвешенному холодным и огнестрельным оружием. Василий подошёл к ним ближе, и всмотревшись в лица, понял, что большинство из баб являются жёнами красноармейцев, воюющих на востоке Сибири с остатками белогвардейских банд. «Ты скажи, комиссар, как нам дальше жить? У нас дети пухнут от недоедания, а ваши подчинённые последний хлеб из наших сусеков выгребают. За что же наши мужья кровь свою проливают? Неужели за советскую власть, которая их детей до голодной смерти доводит? Почему мы должны кормить тех, кто в Рассей воду мутит и её лучших сынов в братоубийственную войну бросает?» – кричала Нюра Сидорова, мать пятерых маленьких детей. «Но, но. Ты говори, да не заговаривайся! Нет другой цели у коммунистов-большевиков, как сделать свой народ свободным, счастливым и богатым», – строго взглянул на Нюру комиссар. «Три года уже прошло, как коммунисты взяли власть! Что-то не очень мы чувствуем себя свободными. Даже колчаковцы с нами так не поступали, как вы. Гребли, конечно тоже всё, что под руку попадалось, но хоть какую-то, да меру знали. А сейчас ваши псы совсем совесть потеряли. Даже куриц и тех у меня повылавливали», – взъелась Аксинья Колесникова. «Ты, чо, баба, по нагайкам колчаковских карателей соскучилась? Да тебя за такие слова арестовать надо и в Ишим отправить!» – пригрозил комиссар. «А забирай! Хоть сейчас, прямо здесь, забирай! Только четверых детей моих да родителей мужниных не забудь в казённый дом устроить. А если вернётся с войны домой Николай, то ты сам ему и расскажешь, за что его всё семейство туда отправил», – решительно заявила Аксинья и грудью вперёд пошла на комиссара. Подхватив её порыв, следом двинулись и остальные женщины. «Вы – чо, на упродкомиссара напасть хотите? Да я вас всех под трибунал подведу. Бунтовать вздумали? А ну, подайтесь назад!» – взревел комиссар и вырвал из кобуры револьвер. «Стрелять будешь? На, стреляй! Только не промахнись!» – раздался пронзительный голос Колмаковой Анны, которая, повернувшись к комиссару задом, задрала вверх по пояс подол юбки и всё, что было под ней, и нагнулась. Комиссар от изумления открыл рот, затем развернулся и одним прыжком взлетел на крыльцо. «Что, испугался? Неужели она у меня такая страшная? А мужу моему нравится!» – добивала она словами бравого комиссара. В это время на крыльцо из избы выскочил Зайчиков, и не совсем понимая, почему такое красное лицо и трясущиеся губы у комиссара, заорал: «А ну, бабы, разойдитесь! А то я вас всех в холодную посажу!». «Пугал нас уже один. Да вот почему-то только дар речи потерял. А ты, толстопузый, от такого зрелища и вовсе в штаны наложишь! Ты же у нас ещё девственник», – огорошила его Анна. Зайчиков от возмущения выпучил на неё глаза и ничего не понимая, спросил: «Вы чо, били товарища Гуськова?», но заметив, вдруг, стоящего за женщинами Василия, взревел: «Это ты, колчаковский прихвостень, подбиваешь баб на бунт против советской власти?». Посмотрев в ту сторону, куда орал волостной милиционер, Анна густо покраснела и тихо произнесла: «Ты, Вася, иди своей дорогой, куда шёл. А мы тут сами разберёмся с этими пролетариями».

Колосов Иван в горнице сидел не один. Здесь уже набралось человек пять молодых мужчин, которые о чём-то живо разговаривали. «Ты чо такой хмурый, Василий Иванович? Всё не можешь привыкнуть к продотрядовским набегам? Привыкай, брат. Комиссары только во вкус входят, а что дальше будет, даже Бог не ведает», – решил успокоить товарища Колосов. «А может, чтобы он быстрее успокоился, ему самогоночки стакан налить?» – спросил хозяина Суздальцев Егор. «И то правда. Выпей-ка крепенькой и на сердце полегчает», – согласился Иван. При слове «самогонка» у Василия перехватило дыхание и во рту появился неприятный сивушный запах. Не любил он эту жидкость. За все свои двадцать три года всего раза три эту гадость выпивал, а наутро всегда ругал себя разными словами. Но сегодня Василий не стал отказываться от предложения, так как до сих пор чувствовал внутреннюю дрожь озлобленности и неукротимое желание мщения. Влив в себя с трудом за три приёма гранёный стакан крепкой самогонки, он долго морщился и швыркал носом. «Ну, как, полегчало?» – спросил минут через десять Иван. «Да вроде отпускает потихоньку», – ответил неуверенно Василий. «Ну, вот и хорошо. Значит, жить будешь», – успокоил его Степан Аверин, который тоже был среди гостей. А ещё через полчаса в горнице Ивана набилось людей, как сельди в бочке. Начатый разговор, прерванный приходом Василия, продолжился с нарастающей силой.

«Что-то нужно делать, мужики, с этими комиссарами и продотрядовцами. Уже мочи никакой нет терпеть их издевательства. Руки так и тянутся к кадыкам этих гадов», – зло высказался Василий. «Может, их ночью в постелях тёпленькими взять и придушить как котят?» – предложил Кривых Василий из деревни Стрельцовки. «А чо толку? Этих задушим, а им на смену уездные коммунисты других пришлют. Нет, здесь необходимо более осмотрительно действовать», – возразил Аверин. «И чо ты предлагаешь?» – спросил Суздальцев Егор. «Вот чо думаю. Необходимо от всего нашего села на имя самого высокого уездного начальства написать жалобу на Гуськова и его помощников. Хорошую такую. Подробную. С примерами и свидетелями. А потом самим отвезти её к этому начальству. Может, они не знают, что творят их подчинённые в волостях», – предложил Степан. «Возили уже. Хорошо, хоть из каталажки нас выпустили», – напомнил Василий. «Мы сейчас по другому пути пойдём. Не будем никакой делегации создавать. Сядем с тобой на коней и поедем в город искать правду. Может, мои родственники что подскажут. Но для этого нам потребуется не один экземпляр жалобы, а три. Не меньше. Развезём их по всем инстанциям. Где-то да дойдёт она до их главного начальника», – пояснил своё предложение Аверин. И посмотрев на своего закадычного друга, добавил: «А так как ты у нас мастер писать жалобы, то тебе и готовить их». Василий немного подумал и произнёс: «Не верю я в благородство куманьков. Но попробовать ещё один раз добиться правды надо. Прямо завтра приступлю готовить такую жалобу». Избу Ивана гости покинули уже за полночь. Вылив друг другу наболевшее за последнее время, они расставались в более приподнятом настроении, чем были, когда пришли к нему.

Глава четырнадцатая

Вначале Василий в жалобе хотел описать поведение продтройки только в отношении его семьи. Но подумав, решил расширить примеры жестокого обращения комиссарских слуг с жителями всего села. И первым делом пошёл к жёнам красноармейцев, которые, как считал он, имеют больше всех прав в защите от этих самоуправцев. Побывав в основном у тех сельчанок, кого видел на площади у казённой избы, он перешёл по льду на правый берег реки Ик и оказался в Малом Сорокине. Вспомнив, как Колмакова Анна обошлась с комиссаром, Василий вначале зашёл к Егору Суздальцеву, и уже вместе они направились к храброй женщине. Встретила молодых мужчин она приветливо, а когда Василий рассказал ей о цели своего прихода, Анна по-бабьи всплеснула руками и произнесла: «Да разве вы найдёте управу на этих упырей! Для сохранения своей шкуры они с большим удовольствием с другого её снимут и на пяльцы натянут. Но, уж раз надумали донести до высокого начальства все упрёки жителей на бесчинства продразвёрсточников, то садитесь за стол и слушайте». Пока Анна рассказывала, как у неё выгребали из сусеков последнее зерно, и как защищая его, она набросилась на волпродкомиссара Горшкова с кулаками, вокруг неё собрались четыре дочки и трёхлетний сынишка. «Вот скажите, люди добрые, чо теперь мне с ними делать? Чем кормить, если до последнего зёрнышка вымели? Хоть руки на себя накладывай!» – закончила она рассказ и прижала к себе детей. Василий с Егором собрались было уже уходить, как посмотрев на Василия, Анна улыбнулась и сказала: «Ты, Василий Иванович, по тому случаю сильно на меня не удивляйся. Довели меня до этого куманьки. Как только Прокопий служит этим гадам!».

Собрав дополнительную информацию от односельчан, над жалобой Василий работал добросовестно и долго. Изложив на листе её содержание, он прочитывал и не удовлетворившись её качеством, несколько раз рвал на мелкие кусочки. И только уже за полночь, когда от керосинного смрада стало щипать глаза, Василий прочитал последний вариант и остался им доволен. «Завтра утром перепишу в трёх экземплярах и подпишу у всех, кто захочет поставить свою подпись», – подумал он, затушил лампу и полез на печку.

Завершив до обеда следующего дня перепись документа в трёх экземплярах и собрав более двадцати подписей грамотных жителей села, а также расписавшись за такое же количество безграмотных, после обеда Василий направился домой к Аверину Степану. В их избе он уже давно не был. Поэтому его поразила необычная тишина в огромном пятистенке, где раньше повсюду слышался задорный смех Варвары и крик её братьев. «Жалобу принёс показать?» – спросил Степан, выходя из горницы. «На, почитай. Может, чо упустил, так добавлю». Степан взял из его рук один экземпляр и углубился в чтение. «Здравствуй, Вася», – послышался тихий девичий голос. «Здравствуй, Варвара Мефодьевна. Нынче в вашей просторной избе чо-то тихо стало». «А кому сейчас в ней шибко шуметь? Из братьев-то Степан да Семён остались. Степан у нас никогда шумливым не был, а сейчас и вовсе замкнулся в себе. Семён с отцом на деляну уехали. Боятся, что и туда комиссары могут свои носы сунуть. А там у нас припрятано пудов двести необмолоченного хлеба», – ответила девушка. «Ты всё хорошеешь. Вон, какая справная стала», – улыбнулся молодой мужчина. «Может и похорошела, а что толку. Всё равно ведь ты меня не полюбишь», – парировала Варвара и ласковыми глазами посмотрела на Василия. «Зачем тебе такой непутёвый, как я? Ты вон лучше к Зайчикову присмотрись. Очень серьёзный жених», – пошутил Василий. «Зря, Василий Иванович, обижаешь. Такой жених, как этот боров, мне и на дух не нужен. Уж лучше в девках буду вековать, но только не с ним», – ответила девушка. «Разве такой красавице дадут наши парни девкой умереть? Обязательно полюбит тебя самый достойный из них», – серьёзным голосом произнёс Василий. «И тебе я желаю найти хорошую невесту и быть с ней счастливым», – пожелала Варвара бывшему жениху и пошла в куть. «Ты указал здесь три учреждения, в которые мы должны будем эти жалобы сдать, а почему в уездную милицию не написал экземпляр? Зайчиков-то её кадр», – послышался голос Степана. «Если считаешь, что надо, то до отъезда напишу и туда», – согласился Василий и спросил: «А само содержание устраивает тебя?». «Нормально написал. Лучше не придумаешь», – ответил Степан и предложил: «Выедем завтра на рассвете, чтобы до темноты в Ишиме быть».

Вернувшись домой, Василий напоил Воронко, подсыпал ему в корыто больше овса, чем обычно, и потрепав гриву, произнёс: «Отдыхай, верный мой товарищ. Завтра семьдесят вёрст без отдыха тебе меня вести». Словно поняв, о чём сказал молодой хозяин, жеребец повернул в его сторону голову и тихо заржал, оскалив крупные зубы.

Когда Василий проснулся, то услышал осторожные, почти бесшумные шаги матери. «Уже не спит. Хлеб с загнетки вытаскивает. Боится, что голодным могу уехать», – с нежностью подумал он. Спустившись с печи и натянув на себя тёплые шаровары, рубаху и мягкую, из овечьей шерсти, толстовку, он направился к матери. «Проснулся? А я думала, что поспишь ещё. Ну да ладно, раз собрались пораньше выехать. Дорога-то дальняя. Умывайся и садись за стол. У меня уже и хлеб выпекся, и каша набухла», – сказала Евдокия Матвеевна и продолжила хлопотать в кути.

Друзья встретились у дома Степана, стоявшего на правом берегу Ика, в самом начале Ишимского тракта. Отдохнувшие за ночь и охочие до хорошего бега, Воронко и пегой масти кобыла Степана – Звёздочка – почти сразу же перешли на крупную рысь. Изредка перекидываясь словами, друзья ехали туда, где их никто не ждал, и к тем, для которых они никогда ни существовали, как равноправные граждане большой страны. Этим «тем», чтобы сохранить и упрочить свою власть над бородатым быдлом, нужен был его хлеб, мясо, молоко, масло, шерсть, яйца и даже рога, но только не он сам.

Добравшись до чайной в селе Прокуткино, друзья спешились, привязали лошадей и зашли перекусить. Людей в ней было много и половина из них были уже пьяные. Слышались отборный мат, крики, оскорбления и в чей-то адрес угрозы. Не обращая на всё это внимания, добровольные парламентарии перекусили, чем была богата придорожная едальня и поехали дальше. «Вот так и живёт русский человек. Если не работает, то пьёт и скандалит. Наверное, в мире нет другой жизни, которая была бы горше, чем у русского мужика. Всем-то его хочется обидеть, оскорбить, будто он не человек, а зверь лесной», – задумчиво произнёс Степан, когда они отъехали от чайной вёрсты три. «И меня такие же раздумья стали часто посещать в последнее время. Жили же наши предки при царе спокойно. Детей рожали, строились, свадьбы весёлые играли. А сейчас словно в аду каком оказались. Приходят в наш дом чужие люди-безбожни-ки, забирают добро, которое годами накапливалось, бьют кнутами женщин и стариков, пугают револьверами и всё им сходит с рук. Какое право имеют эти люди на нашу жизнь, и кто им его дал?» – спросил Василий. «Коммунисты им это право дали. Тем не жалко нас, так как все они родом не из здешних мест, а москали или питерцы и в основном жидовской национальности. Есть, конечно, и среди русских коммунисты, но они из-за своей безграмотности и жадности в рот заглядывают этим большакам и все команды их исправно исполняют. Вон и в нашем селе таких уже человек десять появилось», – ответил Степан. «Но ведь нас, кого эти коммунисты грабят, больше, чем их. Поднять бы мужиков во всём уезде и повылавливать этих безбожников. Пусть в свою Европу убираются», – помечтал Василий. «Наших-то коммуняк можно выловить, но вот только на их выручку столичные комиссары армию сюда направят. А что мы ей противопоставим? Вилы, топоры да косы? Нет, друг, с таким оружием мы против армии не выстоим и погибнем все до одного», – сделал вывод Степан. «По мне, так лучше быть убитым, чем выпрашивать у этих большаков милостыню!» – зло произнёс Василий и до самого Ишима они больше не разговаривали.

В город друзья въехали, когда на улице стало смеркаться. Добравшись до постоялого двора, расположенного недалеко от железнодорожного вокзала, они расседлали уставших коней, насыпали им в торбы овса и пошли устраиваться на постой. Определившись на ночлег, друзья вышли попоить лошадей, а заодно и прогуляться по ночному городу. «И чего в нём люди находят хорошего? Живут как в муравейнике. Да и пользы от этих людей ни какой. Одни расходы на содержание. Корми их, пои, а они только и смотрят, как посильнее обмануть крестьянина», – завёл разговор Василий, осторожно ступая по деревянному тротуару и заглядывая в окна домов, где горел тусклый свет. «Может, кому-то и нравится такая жизнь. Не все же любят копаться в земле, как мы с тобой и наши сёстры. А здесь культура, базар, клубы по настроению. Даже дома прелюбодеяния есть», – ответил Степан. «Ты-то ещё не посетил такое заведение?» – улыбнулся в темноту Василий. «Вот выгонят нас из деревни коммуняки, тогда вместе с тобой туда сходим», – ответил Аверин. «Для того, чтобы в такое заведение пойти, напиться сильно надо», – съязвил Василий и вдруг вспомнил Полину: «Где она сейчас? Помнит ли ещё нашу встречу? Может, завтра удастся её найти?». Вернувшись после часовой прогулки в большую комнату постоялого двора, где стояло с десяток коек, друзья легли отдыхать. Впереди их ждал тяжёлый и непредсказуемый день.

По привычке проснувшись задолго до рассвета, они умылись в общей туалетной комнате, привели себя в порядок, перекусили продуктами, которые захватили из дома и вышли на улицу. «С какого учреждения начнём?» – спросил Степан. «Не знаю. Наверное, начать нужно с уездного исполкома советов. Я там был и знаю, где он находится», – ответил Василий и оставив коней на коновязи у постоялого двора, бодро зашагали по центральной улице.

У здания уездного исполкома они оказались почти за час до его открытия. Особо не надеясь на успех своей миссии и памятуя свой первый неудачный опыт в составе сельской делегации, Василий предложил: «Давай попробуем попасть во внутрь здания до начала рабочего дня». Немногословный Степан с удивлением посмотрел на друга и спросил: «Зачем?». «А чтобы узнать, кто здесь главный начальник и прямо в коридоре вручить ему письмо». «Ну, пойдём, постучимся. Может, кто-то и откроет нам», – согласился Степан.

В массивную деревянную дверь стучал Василий. В проёме показалась заспанная физиономия охранника. «Чо стучишь? Видишь, поди, что рабочий день начинается с восьми часов», – незлобно пробурчал он. «Слушай, земляк, мы с товарищем по поручению сельчан доставили в уездный исполком совета письмо с жалобой на действия продотряда, а как и кому вручить его не знаем. Может, ты нам поможешь разобраться с этим? Мы бы тебя самогоночкой нашей, сорокинской отблагодарили», – вкрадчиво произнёс Василий. «Не знаю даже, робяты, чем смогу вам помочь. Я здесь человек маленький. За порядком поставлен следить, а не советы давать. Но уж враз вы из Большого Сорокине, то подумаю, что могу для вас сделать. Сам-то я из Кротовской волости. Там тоже много беспорядков продразвёрсточники творят. Надысь ко мне приезжал брат оттуда и обо всём поведал», – пространно объяснил охранник. «Ну, так что ты посоветуешь нам?» – настойчиво спросил Степан. «Я вам скажу так. К самому большому начальнику Кузьмину рваться не надо. Вас к нему не допустят. А вот к его помощнику товарищу Горностаеву попытаться можете. Он хоть парень и молодой, но не чванистый. Его кабинет № 21 первый слева по коридору», – ответил охранник. «Тебя как звать?» – спросил Василий. «Алексей Карпов». «Спасибо тебе, Алексей, за подсказку. Может, в помещение пустишь? А то уж дюже холодно на улице целый час ждать», – попросил Василий. Охранник некоторое время думал, затем сказал: «Ладно, заходите. Но чтобы вас никто не заметил, сидеть будете в кладовке уборщицы, под замком».

Алексей открыл кладовку только тогда, когда по коридорам закончилось движение служащих. «Пришёл уже Дмитрий Иосифович. Вроде в хорошем здравии. Даже со мной поздоровался», – сообщил он посланцам. «Ещё раз благодарим тебя за помощь. А когда побываем у Горностаева, сходим на постоялый двор и вручим тебе обещанную награду», – улыбнулся Василий. «Рано пока о награде говорить. Вы идите быстрее к Дмитрию Иосифовичу, а то вызовет его начальник к себе и часа два продержит. А я через час меняюсь», – предупредил охранник.

В скромный кабинет большого советского начальника друзья попали без препятствий. За столом они застали худощавого, болезненного вида тридцатилетнего мужчину, с чёрной аккуратно подстриженной бородой и длинным тонким носом. Он с любопытством посмотрел на молодых, крепко сбитых парней, и строго спросил: «Вы, по какому делу ко мне, товарищи?». От прямого вопроса начальника друзья даже на время растерялись. Опомнившись первым, Василий произнёс: «Жители Большого Сорокине поручили нам донести до вашего сведения о творящихся в селе и волости беззакониях со стороны продотряда, тройки и милиционера Зайчикова. Часть случаев описаны вот в этом письме, которое велено передать вам». «Оставьте его у секретаря канцелярии, а она передаст мне официально. Я с ним обязательно ознакомлюсь и пришлю в вашу волость ответ. А сейчас мне некогда им заниматься, так как должен срочно выезжать в Петуховскую волость», – заявил Дмитрий Иосифович и уткнулся взором в бумаги, лежащие на его столе. Поняв, что разговор с ними закончен, друзья молча вышли в коридор и направились в канцелярию. Секретарь приняла письмо только после того, как Василий сказал, что к ней их послал товарищ Горностаев. Сдав секретарю документ, они направились на выход, где их с нетерпением поджидал Алексей. «Ну, что? Как сходили?» – поинтересовался он. «У товарища Горностаева побывали, письмо передали в канцелярию, а что будет дальше не знаем», – ответил Василий и спросил: «Смена твоя закончилась?». «Только что сдал дежурство. Теперь я свободный почти на сутки», – весело произнёс Алексей. «Тогда пойдём с нами до постоялого двора. Должны же мы рассчитаться с тобой за твою благосклонность», – предложил Василий.

Вручив Карпову две чекушки первача и булку хлеба, друзья продолжили выполнение своей миссии. В течении дня им удалось оставить письма ещё в двух организациях советской службы. Но ни в одной из них к большому руководству они больше не попали. В уездном комитете РКП(б) письмо пришлось вручить помощнику секретаря, а в уездном отделении рабоче-крестьянской инспекции – оставить на столе вахтёра. Самым неудачным оказался поход с последним письмом в уездную милицию. Там с ними даже разговаривать не стали и в грубой форме выпроводили из помещения. Оказавшись на улице, друзья отошли от здания блюстителей порядка и остановились прямо на тротуаре. «Ну, что дальше будем делать? Может, чёрт с ней, с этой милицией?» – спросил Степан. Василий немного подумал и вдруг предложил: «Давай попробуем передать жалобу в уездную милиции через Пироженко Федьку. Он сейчас красный командир и служит здесь в городе в артиллерийском полку. Благодаря ему нас выпустили в прошлый раз из тюрьмы». «А ты откуда знаешь?» – удивился Степан. «Он мне сам рассказал, когда однажды я с ним и его сестрой Полиной в Большом Сорокине у волсовета встретился, а во время пребывания с делегацией в Ишиме, я в полк к нему ездил. Важный такой», – ответил Василий. «И ты мне не сказал об этом», – обиделся Степан. «Извини, друг. Закрутился в последнее время. Не до рассказов было», – признался Василий, хотя основная причина была в Полине, о которой он не хотел рассказывать Степану. «А где его полк стоит?» – спросил Степан. «На окраине города, по Петропавловскому тракту», – ответил Василий, довольный тем, что друг не стал задавать дополнительных вопросов о встречах с Пироженко. «Ладно, поедем. Не может же он отказать товарищу, которого чуть не пристрелил в Усть-Ишиме. Ну, а если не поможет, так хоть повидаемся», – принял решение Степан и они направились в сторону постоялого двора, чтобы рассчитаться за ночёвку и забрать своих коней.

На этот раз со встречей с бывшим однополчанином им не повезло. Выслушав просьбу пригласить товарища Пироженко к ним, дежурный по КПП ответил: «Товарищ командир в настоящий момент встретиться с вами не сможет по причине отбытия на военные учения». «А когда он вернётся?» – разочаровано спросил Василий. «На это я не могу ответить», – отчеканил красноармеец. «Очень плохо. А мы ему от родных из Покровки гостинцы разные привезли. Просили обязательно передать, так как у него очень сильно болеет мать и ей необходимо хорошо питаться. Может, подскажешь, где живёт его семья?» – пошёл на хитрость Василий. «Я незнаю, где живёт семья командира. Это может сказать только начальник штаба», – ответил служивый. «А как с начальником штаба поговорить?» – не отступал Губин-младший. «Не знаю. Попробую связаться с ним по внутренней связи, но он вряд ли придёт сюда», – неуверенно ответил красноармеец и пошёл в дежурное помещение. Вопреки сомнению дежурного, молодой и подтянутый красноармеец лет двадцати пяти, в яловых сапогах, с шашкой и портупеей на боку, уже через пять минут прибыл на КПП. Вежливо поздоровавшись, он спросил: «Вы ктоварищу Пироженко приехали?». «Так точно!» – вырвалось у Василия. «Вы что, тоже из военных будете?» – с удивлением спросил начальник штаба. «Нет, мы крестьяне из Большесорокинской волости. А в армии служили в Петропавловске ещё в царские времена и вместе с Пироженко», – ответил Степан. «Понятно. Так о чём вы хотели поговорить со мной?»-спросил начальник штаба. «Мы по делам волости приезжали к уездному начальству и по просьбе родственников Фёдора захватили с собой гостинцы для его семьи. Прибыли сюда, но дежурный сказал, что его нет, и неизвестно когда будет. А продукты испортиться могу. Сметана, сыр, масло коровье, мясо и даже рыба мороженая в мешке уже сутки находятся. Что с ними теперь делать, даже ума не приложим. Может, вы скажете адрес, где живёт его семья? Мы бы прямо сейчас и отвезли туда всё это. А то сами-то только завтра возвращаться домой будем», – пояснил своё беспокойство Василий. Степан стоял рядом и искренне удивлялся убедительному красноречию друга. Начальник штаба пытливым взглядом посмотрел на земляков Пироженко, подумал и ответил: «Его мама и сестра живут на северной окраине города, по направлению вашей волости. Пятая изба с краю, по правую сторону». «Спасибо за помощь. Иначе пришлось бы гостинцы обратно везти», – обрадовался Василий, но виду не подал.

Глава пятнадцатая

«А ты откуда узнал, что мать Федькина больная лежит?» – послышался вопрос Степана, когда они были уже далеко от расположения артиллерийского полка. «Он мне сам рассказал, когда я к нему в полк приезжал», – ответил Василий и замолчал. Его немного угнетало чувство непонятной вины перед другом. Вроде особенно он перед ним ни в чём не провинился, но чувство такое было. «А чо я мог ему рассказать? Что влюбился в сестру Федьки, который воюет на стороне красных, и который чуть не убил когда-то его? Так об этом и говорить ещё нечего. Да, запала Полина мне в сердце, но её-то сердце свободно от таких чувств. Вот если бы у нас были взаимные симпатии, тогда я обязательно бы поделился со своим другом радостью», – молча оправдывал себя Василий. «Ты скажи, зачем мы едем к родственникам Федьки, если его дома нет и гостинцев для него не везём?» – спросил Степан. «Передадим им конверт с жалобой и попросим, чтобы они уговорили его отнести её в уездную милицию», – нашёлся с ответом Василий.

Избу на окраине города, где жили Пироженко, они нашли быстро. Спешившись с коней, друзья подошли к невысокой калитке и остановились. «Поздновато мы решили в гости напроситься. На улице уже темно и вряд ли хозяева нам двери откроют», – засомневался Степан. Но его друг, одержимый ожиданием встречи с Полиной, уже настойчиво стучал в небольшое окно, выходящее из кути на улицу. Занавеска резко разъехалась в соединении и в её проёме появилось лицо девушки, которая старалась разглядеть того, кто их потревожил. «Мы приехали к Фёдору из Большого Сорокино. Открой, пожалуйста, дверь, нам поговорить нужно», – произнёс громко Василий, надеясь, что Полина его услышит. Но девушка не слова услышала, а узнала говорившего их. Её сердце с шумом застучало в груди, на висках запульсировала жилка и она тихо прошептала: «Наконец-то я вновь увижу тебя!». Лицо девушки покрылось алым румянцем, а ноги почти бегом понесли её в сторону сеней. Но как только Полина оказалась на крыльце, она остановилась, перевела дыхание и уже медленно пошла открывать калитку тому, которого так страстно ждала. После их короткой встречи в Большом Сорокино, девушка долго не могла понять, что с ней тогда произошло. «Вроде и встретились случайно, и виделись короткое мгновение, а взгляд этого парня, тонкие, как у девушки, дуги чёрных бровей, длинные ресницы и мягкая, чуть наивная, улыбка, завладели моим воображением и обрекли меня на душевные страдания», – не раз рассуждала девушка. Однажды, не выдержав, она спросила у брата: «Федя, а почему ты ссорился с большесорокинским парнем, которого зовут Василий?». Брат внимательно посмотрел на сестру и коротко ответил: «Когда-то мы вместе с ним служили в царской армии в Петропавловском гарнизоне. Он даже дослужился до фельдфебеля. А когда произошла революция наши дорожки разошлись в разные стороны». «Вы с ним в армии поссорились? Может между вами девушка какая стояла?» – улыбнулась Полина. «Какая там могла быть девушка? Это тебе не деревенские посиделки, а воинская служба. Мы с ним гораздо позже невзлюбили друг друга», – нехотя ответил Федя. «Из – за девушки?» – не унималась Полина. «Нет, не из-за девушки, а из-за идейных соображений. Во время борьбы с колчаковщиной мы с Васькой дважды сталкивалась лоб в лоб, оказывавшись на противоположных сторонах. Я на красной, он на белой», – ответил брат и улыбнувшись, спросил: «Неужели, сестрёнка, он понравился тебе?» – и тут же добавил: «Зря, если так. Не надёжный Васька элемент. Не нашей он рабочее-крестьянской породы. Враг, в общем, и точка». Почувствовав, что брат что-то не договаривает, Полина вновь спросила: «А почему вы оба целёхоньки, хоть и дважды лоб в лоб встречались?». Фёдор хотел было прекратить неприятный для себя разговор, но поняв, что его любимая сестра ждёт ответа, нехотя произнёс: «Васька дважды не захотел брать на свою совесть мою жизнь». «Тогда, почему же вы ругались прошлый раз, если он жизнь тебе дважды дарил?» – с откровенным недоумением, спросила сестра. «Потому, что он и его дружки в волости воду мутят, и развёрстки не выполняют. В общем, закончим эту тему, сестра, а то я обижусь», – ответил Федя. После того откровенного разговора, Полина больше не пытала брата, но её девичье сердце ещё сильнее стало ныть при одной только мысли о сорокинском парне.

«И вот он здесь, совсем рядом. За калиткой моей!» – ликовало в груди девушки, когда она открывала засов тесовых ворот.

«Здравствуй, Полина. Извини нас за столь поздний час, в который мы побеспокоили тебя. Но нужда заставила это сделать», – первым произнёс слова вежливости Василий, а сам думал о другом: «Какая она красивая и желанная! Схватил бы сейчас за талию и поцеловал бы в её алые губы. Да так, чтобы Полина свои глаза бездонные закрыла от счастья». У девушки, по-видимому, было такое же настроение. И если бы не стоящий рядом Степан, они так бы и поступили. «Не извиняйтесь. Это на улице темно, а так-то ещё мало времени. Проводите своих коней во двор и заходите в избу. Я вас чаем напою», – ворковал милый сердцу Василия голосок. Степан хотел было возразить, но почувствовав настроение друга, повёл свою лошадь под уздцы во двор.

В кути, при свете яркой керосиновой лампы, Василий ещё раз посмотрел на Полину и подумал: «Такая же, как и тогда». Когда девушка усадила молодых мужчин за стол и налила в большие кружки горячий кипяток, из горницы послышался слабый женский голос: «Кто, Полюшка, к нам в гости пожаловал?». «Федины однополчане. Они ещё в царской армии вместе служили». «А родом откуда?». «Из Большого Сорокине мы. Я – Губина Ивана Васильевича сын, а мой друг – Мефодия Александровича Аверина», – ответил сам гость. «Об обоих много хорошего слышала, а вот лично не знакома», – произнёс слабый женский голос и замолчал. «Там наша мама больная лежит. Больше года никак не может поправиться. Сколько Федя уже докторов привозил, но пока всё напрасно», – с сожалением произнесла девушка и тут же, не стесняясь Степана, нежно посмотрела на Василия. «О, робяты, так между вами огромный пожар взаимной симпатии пробежал! Вот Губин хитрец! Давно, видно, сохнет по Полине, а даже словом не обмолвился о ней», – сделал вывод Степан и невольно отвернулся. Воспользовавшись минутным смущением товарища, Василий ответил таким же взглядом девушке, улыбнулся и сказал: «Заезжали к твоему брату на службу, а его там не застали. Вот, пришлось у начальника штаба ваш адрес выпытывать и к вам в гости напрашиваться». Приняв игру дорогого сердцу человека, Полина спросила: «Какое-то серьёзное дело к брату или я могу вам чем помочь?». «Письмо ему надо передать, чтобы он смог его переправить в руки начальника уездной милиции. Очень бы мы ему благодарны были», – ответил Василий, продолжая смотреть на девушку. «Оставляйте. Я обязательно упрошу брата помочь вам. И благодарить его не за что. Он сам вам жизнью обязан», – пропела Полина. Не выдержав, Степан спросил: «Какой жизнью?». «Своей жизнью, которую ему спасли вы. Об этом он мне сам рассказал», – ответила Полина и спросила: «Почему пирожки капустные не едите? Не нравятся?». «Очень нравятся, но только мы перед тем, как к вам ехать, в чайной плотно поели», – ответил Степан и посмотрев на счастливого друга, добавил: «Думаю, что пора нам и откланяться». Он понимал, что этим вызвал недовольство Губина, но времени у них и в самом деле на гостевание не оставалось. Прямо от сюда, друзья собирались в ночь выехать в сторону дома. «Ну, вот, теперь мы знаем, где живёт наш однополчанин и его семья. В следующий раз, когда поедем в Ишим, обязательно гостинец завезём», – откровенно улыбаясь, произнёс Василий, прощаясь с Полиной. «Заезжайте. Будем всегда рады таким гостям», – ответила девушка, с большим трудом сдерживая порыв нежно обнять этого человека и поцеловать. Василий повернулся к двери и пошёл следом за Степаном. От переизбытка чувств, он забыл о низком проёме дверей и сильно ударился лбом о косяк. Девушка охнула, догнала парня и повернув к себе, с тревогой спросила: «Сильно ударился?». «Ничего. До свадьбы заживёт», – весело ответил Василий и ласково провёл ладонью по её голове. Не выдержав испытания, Полина прикоснулась своими тёплыми губами к его глазам и тут же резко отпрянула от него. «Иди. Догоняй своего друга. Даст бог, свидимся ещё», – с горечью вымолвила она.

«Да, дорогой товарищ, видно глубоко проникла заноза любви к этой девушке в твоё сердце, раз ты даже при малейшем прикосновении к ней теряешь рассудок», – улыбнулся в темноту Василий, когда удобно устроился в седле. «Ну, что, домой поедем или на постоялый двор вернёмся?» – озабоченно спросил Степан. «А чего мы будем ждать утра? Ночь звёздная, светлая, да и мороз не сильный. Поедем, Степан, мы в сторону дома», – ответил Василий. «Это тебе после свидания с Полиной жарко стало, а на улице не так уж и тепло», – подначил Степан. Василий посмотрел в его сторону, улыбнулся, но отвечать на его слова не стал.

В родное село друзья въехали на рассвете. Огромный диск желтоватооранжевого солнца выходил из-за макушек берёзовых колков и своими ледяными щупальцами осваивал просторы Сибири. «Какой красивый наш край! Разве есть на свете ещё такой! Здесь жить бы только да не тужить. Хлеб растить, детей рожать, избы просторные строить, а не воевать и не унижаться», – подумал Василий и от этой мысли ему стало тяжело. Но вспомнив встречу с Полиной, сердце дрогнуло и сладостно запело. «Какая она красивая и умная!» – подумал он и посмотрел на Степана. «Ну, что, немного отдохнём, а вечером встретимся у Ивана?» – спросил Аверин. «Я не против. Давай так и поступим. Может какие новости от него узнаем», – согласился Василий и они разъехались по домам.

Из официальной хроники

Заместитель председателя уездного исполкома советов Горностаев сидел за столом в своём кабинете и перебирал конверты с жалобами от крестьян всех волостей на грубые действия продтроек. Взяв очередной конверт и достав из него лист бумаги исписанный неровным подчерком, стал внимательно вчитываться.

«Заявление гражданки деревни Большебоково Тотопутовской волости М. П. Ольковой. 20 ноября с.г. вами был конфискован весь скоту моего мужа, гражданина деревни Большебоково Томана Федотовича Олькова и теперь наше имущество разрушилось безвозвратно. Спрашивается, чем же мы должны продолжать существование? Неужели я должна нести наказание за своего мужа? У меня шестеро детей при себе и седьмой – в рядах Красной Армии. К чему теперь он придёт домой и за что примется? Неужели он ради того проливает кровь, защищая советскую Россию? Что я должна делать с шестью детьми и к чему их пристроить, не зная никакого ремесла? Да ведь я что-то же делала в продолжение 28-летнего проживания в замужестве. Что же прикажете мне, проситься в богадельню на ваш хлеб? Чем же должна существовать советская Россия в будущем, если вы сейчас в корень разоряете среднее хозяйство, которое является оплотом республики? Подумайте, товарищи, серьёзно об этом. И я в свою очередь категорически прошу вас сделать распоряжение об отложении конфискации, т. к. развёрстку мы выполнили сполна, хотя в ущерб себе, а на сём заявлении прошу меня уведомить соответствующей резолюцией о вашем решении. К сему заявлению Марфа Олькова. За неграмотную по личной просьбе расписалась Е. Елисеева».

«Плохо, очень плохо!» – пробурчал Горностаев и взял следующий конверт.

«Заявление жителя деревни Покровка Викуловской волости Ф. Давыдова. Декабря десятого дня 20 г. я, гражданин д. Покровка Викуловской вол. Ишимского уезда Тюменской губ., будучи на казённой работе по уборке скота в селе Викулово, как сего же числа приехал ко мне в дом райпродкомиссар тов. Заплешин с отрядом красноармейцев и начал производить обыск, говорит, что вы всё спрятали. Впоследствии чего прятанного не нашли, приступили к хлебу, который был приготовлен для обсеменения полей в 21 г., и выгреб всё, которого насыпал шесть возов, не считаясь ни с кормом крестьянином лошади и коровы, только оставил часть муки. После этого взрывал в полах доски: нигде ничего не оказалось. Потом стали брать сырые коровьи кожи, опойки овчины, волокно, куделю, сало, гусей колотых и т. п. когда я спросил тов. Заплетина причину всему этому, он заявил, что несвоевременно выполнили вы развёрстку. Но развёрстка нами выполнена».

В руки Дмитрия Иосифовича попала телеграфное донесение из Абатского волисполкома советов.

«На выполнение развёрсток продовольственного хлеба не хватает. Под угрозой конфискации и лишения свободы со стороны, председателя чрезвычайной тройки В. Г. Соколова население сдаёт семенной хлеб, не оставляя себе. Будет недосев. Шерстяная развёрстка достигается стрижкой овец, которые падут от мороза. Как быть? Телеграфируйте! № 6254».

Прочитав ещё несколько жалоб, в том числе доставленную Василием и Степаном, Горностаев откинулся на спинку стула, закрыл глаза и затих. «Да, слишком серьёзные обвинения предъявляют крестьяне к органам продразвёрстки. Так ведь и до бунта не далеко. Кто знает, сколько ещё мужики и бабы терпеть будут. Необходимо срочно выносить этот вопрос на заседание президиума исполкома и принимать какое-то решение, а то потом мы же и крайними окажемся перед вышестоящим руководством», – подумал он и пошёл к председателю на доклад.

Вечером этого же дня под председательством Горностаева состоялось заседание президиума Ишимского уездного исполкома советов, на котором секретарь Ишимского уездного комитета РКП(б), член Тюменского губкома РКП(б) – Жилкин Гордей Тимофеевич и заведующий Ишимским уездным земельным отделом – Морев Павел Никитич рассмотрели жалобы и постановили:

«Ввиду того, что жалобы имеются на действия пр обработчиков, имеющих полномочия от губернских органов, на основании приказа Тюменского губиспокома от 10 декабря с.г. за № 9 все жалобы направить для разбора в президиум Тюменского губисполкома. Зампредуиспокома Торностаев, секретарь Никифоров. Учитывая важность данной проблемы, выписку протокола № 137, заседания Президиума направить в Тюмень нарочным и в самое ближайшее время».

Но не прошло и двух дней, как из Тюмени пришла выписка из протокола № 1 заседания президиума губернского исполкома советов:

«Присутствуют члены президиума: Сергей Петрович Агеев – заместитель председателя Тюменского губисполкома советов, Михаил Константинович Ошвинцев – член губернской контрольной комиссии РКП (б), Тирш Самуилович Инденбаум – губпродкомиссар, помощник губвоенкома – С. Ф. Морозов, заведующий коммунальным отделом И. И. Зыков. Слушали постановление коллегии губ. отдела юстиции по вопросу о незакономерных действиях продорганов.

Постановили: принимая во внимание существование продовольственной диктатуры, предоставляющей продорганам право непосредственного наложения взысканий, что подтверждается декретом Совнаркома об изъятии хлебных излишков в Сибири (п.4), почтотелеграммой замнаркомпреда т. Брюханова (п. З), бюллетень Наркомпрода, № 19 от 16 сентября 1920 года) и телеграммой наркомпрод № 708, предписывающих реквизиции и конфискации продуктов и имущества у лиц, противодействующих развёрстке и укрывающих продукты и срывающих выполнение развёрсток как боевого приказа, что возможно только при немедленном применении к виновным карательных санкций без соблюдения при этом обычных судебных гарантий, президиум губисполкома считает, что продорганы имеют право непосредственно применять реквизиции и конфискации в подлежащих случаях с последующим рассмотрением этих дел судебными органами, а потому президиум губисполкома считает постановление коллегии губ. Отдела юстиции, о том, что эти наказания могут быть налагаемы только по приговорам подлежащих судебных органов, неправильным. Зампредседателя губисполкома Агеев, секретарь Ф. Тусев».

Следом за выпиской, минуя органы управления Ишимского уезда, в дубынинский волисполком поступил приказ чрезвычайного уполномоченного тюменского губпродкома Н. П. Абабкова, который впоследствии стал одним из главных толчков, заставившим крестьян взять в руки вилы. Его текст гласил:

«Предписываем на основании распоряжения центра выполнить государственную развёрстку полностью, не соблюдая никакие нормы, оставляя на первое время на каждого едока по одному пуду и 20 фунтов и также соблюдая классовый принцип, то есть вся тяжесть развёрсток ложится на зажиточный класс. За неисполнение настоящего приказа будете отвечать и будут приняты самые суровые меры, вплоть до предания суду трибунала! Чрезвычайный уполномоченный тюменского губпродкома П.Абабков».

Узнав о этом приказе, председатель Ишимского уездного исполкома советов Кузьмин, не сдержав эмоции, обречённо произнёс: «Всё, товарищи!

Теперь готовьтесь к бунту!». Но некоторые ретивые работники, энергично включились в работу по выполнению этого приказа. 25 декабря, бердюжский райпродкомиссар Корепанов Григорий Дмитриевич отправил протокол № 138 в тюменский губпродкомиссариат следующего содержания:

«Мною, райпродкомиссаром Бердюжского района, составлен настоящий протокол в нижеследующем. 25 декабря с. г. мною, комиссаром Бердюжского района Корепановым Еригорием, арестованы 5 человек – члены сельсовета с. Уктуз Уктузской волости Ишимского уезда Боршенин Михаил, Фадеев Алексей, Суворов Илья, Суханов Сергей, Екимов Иван – по делу невыполнения государственной хлебофуражной развёрстки вышеуказанными членами сельсовета и за невыполнение приказа № 46 от 6 декабря 1920 года, и встреченное противодействие моим личным, райпродкомиссара Бердюжского района, распоряжениям. И препровождаются на распоряжение губпродкомиссара. В том и составлен настоящий протокол. В чём и подписываюсь».

Все эти решения, постановления, приказы и протоколы, как снежный ком, нарастали, увеличивались в количестве и нагнетали, без того сложную, социальную обстановку в обществе.

Глава шестнадцатая

Не успела семья Губиных и другие жители села и волости остыть от прошедшего налёта продотряда, как уже на третий день, после возвращения Василия из Ишима, ненасытные куманьки вновь нагрянули и приступили к конфискации всего, что попадалось им под руку и на глаза. «Да, чо же это творится вокруг! Неужели и вправду нет господа нашего, как утверждают коммунисты?! Почему он на такие страшные муки обрекает простого мужика?! Чо нам делать? Скажи, господи! Ведь не ровен час и может не выдержать терпение у мужиков! Неужели стоит братская, крестьянская кровь этих супостатов?» – мысленно просила помощи у Всевышнего Евдокия Матвеевна. Она сердцем понимала, что в случае крестьянского бунта, единственный сын, кровинушка её, не останется в стороне от своих товарищей. А во время бунта всё может случиться с ним.

На этот раз продотряд на трёх подводах в сопровождении пяти красноармейцев к избе Губиных подъехал уже ближе к вечеру. Считая, что у них больше нечего брать, кроме пимов и пары полушубков, отец и сын вели себя спокойно. «Чо, всё никак не наедитесь добром крестьянским? И как только у вас животы выдюживают и не лопаются?» – усмехнулся Василий. «Но, ты, каратель недобитый! Сколько ещё ждать, когда ваше хозяйство продразвёрстки выполнит? Вот даже по яйцам задолжность есть», – промычал Зайчиков. «А как мы можем выполнить сдачу яиц, если куры уже давно не несутся», – произнесла Евдокия Матвеевна, стоящая рядом с мужем. «Сама несись. Или мужик уже состарился и не топчет тебя?» – произнёс милиционер и осклабился. Засмеялись и его подельники. Но вдруг лицо Зайчикова скривилось и он медленно стал оседать на снег. В ту же минуту удар прикладом винтовки в плечо получил и Василий. Но устоял на ногах и хотел было напасть на красноармейца, который ударил, однако на него набросились ещё три человека и повалили на колени.

«Арестовать бандита и посадить в холодную камеру, чтобы он больше никогда не мешал советской власти восстанавливать пролетарскую справедливость!» – заорал стоящий рядом райпродкомиссар Горшков. «Ты сам и все твои дружки бандиты! А мой сын крестьянин и хлеб растит, чтобы вас, дармоедов, кормить» – заступилась мать и хотела было оттолкнуть от Василия красноармейцев. Но они уже скрутили ему руки сыромятным ремнём, подняли на ноги и толкнув в спину прикладом, один из них скомандовал: «А ну, пошёл!». Евдокия Матвеевна забежала вперёд, расставила руки и категорически заявила: «Не пущу! Хоть убейте меня на месте, не пущу!». Зайчиков, ещё не до конца оправившись от удара Василия, подошёл к ней и схватив за руку, резко рванул в сторону. Евдокия Матвеевна не удержалась на ногах и завалилась на высокий сугроб. В это время райпродкомиссар Горшков выхватил из кобуры револьвер и выстрелил вверх. «Прекратить сопротивление власти. Иначе всю семью в каталажку посажу!» – прокричал он и тут же набросился на конвоира: «А ты, что стоишь? Веди этого врага куда тебе велено». Красноармеец поднял на уровне пояса трёхлинейку, направил её штык в спину Василия и процедил сквозь зубы: «Вперёд, контра!».

Чем закончилось очередное вторжение продтройки в их семью, Василий мог только догадываться. Сидя в тёмной и холодной камере предварительного заключения и, перебирая в памяти все эпизоды, произошедшие только что, он яростно ругал себя не за то, что сорвался и въехал милиционеру в ухо, а за то, что не дал этим сволочам достойный отпор. «Надо было ни кулаком его огреть, а на вилы поднять, как копну сена и закинуть в навозную кучу!» – горячился он. Но немного поостыв, подумал: «Если бы я за вилы схватился, то они бы со мной церемониться не стали, а враз бы пулями изрешетили. Нет, рано ещё на погост отправляться. Надо другой путь искать, чтобы поквитаться за все обиды с этими куманьками». И неожиданно, в самый разгар душевных метаний, Василий вспомнил Полину. «Как она там? Помнит ли обо мне, как я о ней? Какая красивая и добрая девушка! Мне её сам бог послал и я не имею права уйти из жизни, не соединившись с ней», – с нежностью подумал он.

Озлобленные поведением семьи Губиных и особенно сыном Василием, перерыв по три раза везде, где только могли и ничего не найдя, продотрядовцы вывели из пригона Воронко и старого мерина, привязали их за поводья уздечек сзади к дровням и выехали со двора. Почуяв неладное, Воронко, как только оказался на сельской улице среди чужих людей, вдруг сел на задние ноги, а передними упёрся в накатанный полозьями след. Не выдержав нагрузки, лошадь, запряжённая в дровни, сначала напряглась, а затем и вовсе остановилась. «И ты туда же! Тоже бунтовать задумал! Ничего, ты у меня быстро соскочишь! С тобой-то я церемониться не буду», – заорал Зайчиков и выхватив из рук красноармейца кнут, стал с ожесточением наносить хлёсткие удары по жеребцу. По спине, по голове, по ногам, по шее. Он не смотрел куда бил, главное, чтобы попасть. И сильнее, и больнее! И сильнее, и больнее! Вскочив, Воронко стал с остервенением лягаться и вставать на дыбы, высоко поднимая зад дровней. «Ты чо делаешь! Он же сейчас оторвёт повод и потом ищи его свищи!» – схватил за руку милиционера Горшков. «Дайте винтовку, я его сейчас здесь порешу!» – прохрипел Зайчиков. «Зачем такого красивого жеребца убивать? На нём одно удовольствие по волости прокатиться. Если не оставишь себе для служебной потребности, то я его обязательно заберу. Разъездов-то у меня побольше будет, чем у тебя» – предупредил райпродкомиссар. «Нет уж. Мне его хозяин давно кровь портит. Вот теперь моя очередь пришла доказать, кто в волости хозяин», – возразил милиционер и приказал красноармейцу: «Накинь на шею жеребца верёвку, да так, чтобы она с головы не слетела». Наблюдавший, за происходящим на улице через открытую калитку Иван Васильевич, тяжело вздохнул и тихо произнёс: «Вот и всё. Теперь мы совсем голые остались. Как будем жить дальше?». Сзади подошла Евдокия Матвеевна и тронув мужа за рукав зипуна сказала: «Пойдём, Иван, в избу. Видно планида наша такая – терпеть».

О том, что Василия продработники арестовали и он сидит в КПЗ, Степан узнал от Варвары, а та от Марии, его сестры. «За что его забрали?» – спросил он. «Не знаю. Мария сказала, что волостного милиционера ударил», – ответила девушка, заметно переживая за Василия. «Зря он это сделал. Но кто его знает, выдержал бы я такие издевательства. У нас хоть и отобрали много, но не всё. Отец словно знал, что такие дни настанут в жизни. Не зря нас заставил сделать два крупных подземных хранилища в осиннике», – подумал Степан. Воспоминание о братьях, из которых уже двоих не стало, навеяли на него грусть. «А какая дружная семья была! Горы бы вместе мы свернули, если бы не эти проклятые революции! И что людям по человечески не живётся? Всем власти хочется побольше, а работы поменьше», – вздохнул он. И немного посидев на лавке у печи, встал, накинул на плечи полушубок и пошёл к Колосову Ивану.

«Слышал, что твоего дружка повязали краснопёрые?» – встретил его вопросом хозяин. «Слышал. Потому и пришёл к тебе посоветоваться. Нельзя допустить, чтобы его в Ишим отвезли. Там с ним долго разговаривать не будут. Он уже не впервые на глазах куманьков появляется. Раз-два, и к стенке. А то могут и до Ишима не довезти». «А чо тут советоваться со мной? Ваську надо вытаскивать из под стражи, пока он в Большом Сорокине». «Как ты его вытащишь? Стража к нему с винтовками приставлена». «А не надо нападать на волостную милицию. Нужно сделать так, чтобы она сама отпустила Губина». «Мудрёно ты излагаешь. Говори нормальным языком, чо нужно делать», – раздражённо произнёс Степан. «Людей поднимать, вот чо надобно делать. Всех тех, кто до крайности обижен новой властью, и солдаток, у которых мужья калеки после германской войны или служат в советской армии, а их тоже краснопёрые налогом обложили. Если народ разбудить, то у любой власти нервы дрогнут. Но делать это необходимо срочно, пока твоего друга на дровни не посадили и в Ишим не повезли», – подсказал Иван. «Может, лучше дорогой встретить и отбить Василия?». «Нет. Этого делать не надо, так как закончиться может этот героический поступок плачевно не только для семьи Губина, но и для многих других. Такую дерзость новая власть не потерпит. Особенно сейчас, когда по всему уезду создалась напряжённая обстановка», – предупредил Иван. «Понял. Спасибо за совет. Не буду больше медлить и начну действовать, как ты велел», – сказал Степан и направился из избы. «Беги, а я чем смогу, обязательно подмогну. Ты-то только сам не сильно выпячивайся. К тебе у большаков тоже есть претензии», – предупредил Иван.

Помогать Степану вызвалась Варвара. Она быстро организовала своих подруг и те разбежались по всему селу, включая Малое Сорокине. Они заходили почти в каждый дом, рассказывали о том, за что посадили Василия, просили прийти к волостной милиции, чтобы заступиться за него и бежали дальше. А через час после этого у милицейской избы уже стали собираться первые защитники. Пока их было мало, особой инициативы они не проявляли и охрану не беспокоили. Но вскоре толпа стала увеличиваться, а решительность вступить с большевистской властью в конфликт – нарастать. Поднесла искру к факелу всё та же Колмакова Анна. Она почти взлетела на высокое крыльцо избы и что есть мочи, постучала палкой по дверям. Двери открылись, и в их проёме показалось испуганное лицо красноармейца. «Ты чо, тётка, стучишь? Тебе чо надо здесь?» – спросил молодой паренёк. «Начальство твоё нужно нашему обществу для разговору», – ответила Анна. «Нет его здесь», – ответил красноармеец и хотел было закрыть дверь, но в это время из толпы кто-то выкрикнул: «Да, чо это мы будем ждать его начальство. Пусть сам отпускает Ваську Губина из под стражи. Иначе мы эти двери сломаем и парня с собой заберём». «Э! Граждане! Не балуйте. Я представитель власти и за нападение на меня вы понесёте суровое наказание», – выкрикнул охранник. «Ну, вот, что, представитель власти. Ты или выпускай Губина, или мы избу штурмом возьмём. А с тебя, как с представителя власти штаны снимем, и ими руки тебе свяжем, чтобы особо не брыкался», – угрожающе наступая, произнесла Анна. Чем бы закончилась эта перепалка, сказать сложно, если бы сзади толпы не остановилась кошёвка, из которой выскочили Горшков и Зайчиков. «Что здесь ещё за демонстрация собралась? По какому поводу? А ну, разошлись по домам», – рявкнул волостной милиционер, явно находящийся под хмельком. «А ты, чо разнукался? Мы чо, тебе стадо овец, чо ли? Нашёлся тоже баран-осеменитель! Вот свалим на снег, снимем шаровары, тогда и посмотрим какой ты баран-осеменитель. А то выпил бражки кружку и уже храбрый стал не в меру», – перевела своё внимание на Зайчикова Анна. В толпе послышался сдавленный смех, но вскоре он стал быстро усиливаться. Оторопев от такого с ним обращения, милиционер выхватил из-за опояски плётку и стал расталкивать толпу, чтобы добраться до Колмаковой Анны. Все стояли в оцепенении, не зная как себя вести и что делать. И только лишь Анна знала, что будет дальше делать. Её уверенность в себе немного охладила пыл Петра, но он по-прежнему шёл прямо на солдатку. И уже почти достиг своей цели, и даже руку с плёткой поднял вверх, но неожиданно как вкопанный остановился. Стоящие рядом с ним люди посмотрели на Колмакову, и только сейчас заметили, что в руке она держала серп и глазами ненависти сверлила милиционера. «Только попробуй меня ударить плёткой. Я всю твою харю постыдную вдоль и поперёк изрежу!» – зловеще произнесла она. И хоть негромко это сказала, а её слова услышала вся толпа, которая к тому времени разрослась на всю площадь. Пробиравшийся за Зайчиковым райпродкомиссар тоже остановился, и не до конца ещё понимая в чём дело, стал доставать из кобуры револьвер. Но ожившие от оцепенения женщины схватили его за руки, повалили на снег и придавили так, словно каменный гнёт положили в кадушку с натяпаной капустой. «Лежи, не рыпайся. А то и у тебя шаровары снимем», – со злорадством произнесла одна из сидящих на его спине женщин. Зайчиков повернулся назад и не увидев в толпе Горшкова, дурным голосом завопил: «Убью! Расстреляю всех! Всё имущество позабираю и избы ваши сожгу!». «Так ты ещё угрожаешь нам. А ну, держи его, бабы, а я его хозяйству сейчас половинчатую развёрстку сделаю», – попросила Анна женщин, которые без того уже готовы были разорвать человека, который активно помогал продотрядам забирать в их дворах хлеб, мясо и другое имущество. И хоть крупный был мужчина Зайчиков, но не успел он и рот открыть, как оказался на полу. «Ну, чо, баран-производитель, давай команду своим холуям. Пусть выпускают Ваську Губина из темницы. А то мы сейчас штурмом возьмём твою крепость!» – пригрозила Анна. Уткнувшись мордой в снег, волостной милиционер что-то бессвязно выкрикивал, но на уступки бабам не шёл. «Ну, что, граждане, будем брать штурмом тюремные застенки, где сидит такой же, как и мы, обездоленный и униженный односельчанин?!» – обратилась Анна к толпе. «Будем! Брать! Ломать! Бить!» – зашумела толпа и стала тесниться к избе. Внезапно сзади прогремел выстрел, который на время остановил дальнейшие действия толпы. «Не надо штурмовать КПЗ. Через пять минут ваш односельчанин выйдет на свободу. Это я вам обещаю, районный продовольственный комиссар Коротков», – послышался громкий мужской окрик. «Ну, раз обещаешь, то подождём малость», – за всех ответила Анна и добавила: «А твои товарищи пусть пока погреются под бабьими подолами. Давно поди туда не заглядывали. Всё никак советскую власть накормить не могут». По толпе вновь пробежал сдавленный смешок.

Пробравшись сквозь толпу баб, Коротков постучал в дверь и когда она открылась, ловко юркнул во внутрь помещения. А ещё через некоторое время дверь распахнулась и на пороге появился Василий. «Ну, чо, гармонист, не били тебя эти изверги в темнице? А то пока самые главные комиссары у баб под подолами, может врезать им как следует?» – спросила Анна. «Спасибо вам, бабы и односельчане, за заботу обо мне. Век не забуду вашей доброты», – успел произнести слова благодарности Василий. «Не торопись радоваться. Эти звери от тебя не отстанут теперь», – с болью в голосе произнесла Анна и обратилась к толпе: «Расходитесь, бабы, по домам. Уже темно на улице и дети вас заждались. Да не забудьте выпустить из под подолов этих орлов ненасытных. А то может им понравилось там, так ещё домой принесёте как клопов». Послышался девичий звонкий смех, который перебивал отборный мат освободившихся от плена двух советских начальников.

Степан ждал друга недалеко от его дома. «С освобождением тебя, Василий Иванович», – поздравил он. «Это ты собрал народ у милиции?» – спросил Василий. «Все принимали участие в этом. Иван Колосов мысль подал, Варвара своих подруг привлекла для обхода домов, а я издали смотрел, как бабы комиссаров под юбки укладывали», – улыбнулся Аверин. «Зачем под юбки укладывали?» – не понял Василий. «А чтобы у них голова стала правильно работать. Да ты у Аннушки Колмаковой по случаю спроси. Она лучше меня про это расскажет», – уже откровенно смеясь, ответил Степан. Потом посуровел и сказал: «Воронко у вас продработники забрали в счёт непогашенных продразвёрсток». «Как забрали? Да я их поубиваю за него! Где он сейчас?» – взорвался Василий. «На общей конюшне. Только не советую я тебе туда идти. Вмиг снова окажешься в каталажке». «Эх, Стёпка! Ну чо же это творится на белом свете?! Вроде родился я человеком, а прав на жизнь у меня меньше чем у собаки! До каких пор это издевательство продолжаться будет? Зачем мне такая жизнь, если в ней я не имею никаких прав!? Пусть и её заберут, если она им так нужна!» – голосом отчаяния и разочарования произнёс Василий. «Не спеши так дёшево отдавать свою жизнь. За неё ещё и побороться можно», – посоветовал Степан. «Но как? Чо я могу сделать против этих безбожников и супостатов! Коммунисты хуже чумы. От той хоть можно уберечься или вылечиться, а от этих краснопёрых одна дорога – кладбище!» – не успокаивался Василий. «Потерпи немного, друг. Иван сказывал, что во многих губерниях Рассей восстания крестьян поднялись. Да и в нашем уезде то и дело вспыхивают стычки между мужиками и продотрядами. Не только ведь наши семьи они обкрадывают, а по всему уезду продразвёрстки собирают», – сказал Степан. «Если и в нашу волость придёт день возмездия, то я в первые ряды борцов с красной чумой встану», – твёрдо заявил Губин-младший. И как бы для успокоения себя, добавил: «Маманя с тятей поймут меня и не будут удерживать от такого поступка».

* * *

Известие о том, что брата освободили, в дом Губиных принесли младшие сёстры. Они были у милиции и видели и слышали всё, что там творилось. Рассказывая об этом взахлёб и перебивая друг друга, сёстры и не заметили, как изменилось лицо отца и посветлело материнское. «Слава Богу. Низкий поклон нашим бабам. Видно всех сплотил безбожный порядок советской власти. Когда уж они успокоятся, ироды, и отстанут от нас?» – произнесла Евдокия Матвеевна и перекрестилась.

Домой Василий пришёл поздно. Находясь в возбуждённом состоянии, он долго не мог от него отойти. И только тогда, когда выпил у Колосова Ивана штоф самогонки, немного успокоился. Но не смотря на поздний час, родители не спали. И как только услышали осторожные в кути шаги сына – поднялись с постели. «А вы почему не отдыхаете?» – удивлённо спросил он. «Тебя поджидали. Есть-то хочешь?» – спросила мать. «Не хочу. А вот молока выпил бы», – ответил Василий. Пока Евдокия Матвеевна лазила в голбец за крынкой свежего молока, Иван Васильевич рассказал сыну о том, как вели себя после его задержания продотрядчики и красноармейцы. «Воронко жалко очень. Не было у нас ещё такого доброго коня!» – сказал с сожалением Иван Васильевич. «Не переживай, тятя. Уведу я у них его. Дай только срок», – уверенно пообещал Василий. «Может, не надо к этим чертям самому в лапы лезть? Успокоится эта болотная муть, и обзаведёмся мы ещё таким жеребчиком», – сказал отец. «Нет, тятя. Такого, как Воронко у меня уже никогда не будет. Не сможем мы с ним друг без друга жить», – твёрдо заявил Василий. «Теперь из тягловой силы у нас остался только бык. Как посевную будем проводить, ума не приложу. Да и муки в доме на две квашни осталось. Может, ещё наскребу в сусеках пуда три зерна, но его нам дён на десять хватит, не больше. Придётся к Чикиревым в Большое Пинигино ехать на поклон. У них, я думаю, не под метёлку амбары вымели. Семён Матвеевич – тёртый калач. Найдёт где спрятать своё добро. Да и продтройка у них в деревне пока не так лютует. Но не надолго это затишье. Вот зачистят до конца амбары в Большом Сорокине и примутся за деревни. Эти супостаты не успокоятся до тех пор, пока не пошлют по миру всех мужиков», – произнёс пространную речь Иван Васильевич.

На следующее утро, зайдя на территорию пригона попоить оставшуюся живность и подкинуть в ясли сена, Василий тоскливо посмотрел в сторону стойла лошадей и тихо произнёс: «Потерпи немного, Воронко, я за тобой обязательно приду. Не позволю я этим красномордым над тобой издеваться». Если бы он знал, как сопротивлялся Воронко новым властям, то вряд ли смог выдержать это испытание. Управившись с остатками скудного хозяйства, младший Губин взял вилы, пешню и широкую деревянную лопату и приступил к уборке территории пригона от глыз и прочих отходов. За этим занятием его и застал татарин из уватских юрт Гамзат, который привёз в Большое Сорокине два воза мороженых крупных карасей и хотел обменять их на муку и другие товары. С семьёй Губиных он дружил давно и всегда останавливался у неё на постой. Вот и в тот день он подъехал к их двору со всем обозом. Василий прекратил работу по хозяйству и пошёл помогать гостю распрягать коней. «Ты почему такой хмурый, Василий?» – спросил татарин, когда они уже привязали коней в стойле и задали им корм. «А чему радоваться, Гамзат? Продовольственные комиссары нашу семью до нищеты довели. Сравняли с бездельниками и пьяницами. Вон, кроме быка и коровы, больше ничего в хозяйстве не осталось. Как будем жить до весны, чем кормиться – самому богу известно. Да и когда весна придёт – легче не станет. И пахать не на ком и сеять нечего будет», – ответил Василий. «Да, беда пришла в Сибирский край. До наших юрт тоже коммунисты добрались.

Все лисьи шкурки и лосиные рога у меня забрали. Хорошо я успел ружьё спрятать, а то бы и его отобрали. Только одна беда от этой новой власти исходит», – покачал головой Гамзат, и посмотрев на Василия, спросил: «А почему мужики терпят их? Вас же больше, чем красных большаков». «Чо мы можем сделать? За ними власть и вооружённая армия, а у нас на всё село три берданки осталось, да и из тех стрелять нечем», – ответил Василий. «Беда, совсем беда!» – повторил татарин.

Вечером, когда семья Губиных и гость поужинали в кути, Иван Васильевич сказал сыну: «Запрягай завтра в дровни быка и поезжай в Пинигино. Я ноне утром видел на базаре Николая Стрельцова, так он велел присылать тебя за мукой. Говорит, успели они до остановки мельницы намолоть пудов десять. Обещал поделиться. А там и Семён Матвеевич подсобит чем. Не зря ведь вы почти месяц на его полях шоперились». «Хорошо, тятя. Тогда я сегодня пораньше лягу», – ответил Василий, а сам подумал: «С Петром заодно повидаюсь. Может, у него какие мысли есть по поводу борьбы с продотрядами?».

Часть вторая
В порыве революционного мракобесия

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…

(из басни Крылова)

Глава первая

Декабрьское солнце в Сибири светит ярко, но не греет. Да и появляется оно на небосклоне не очень часто, словно специально уступая своё место тяжёлым снежным облакам. А из тех неделями напролёт валит хлопьями снег и накрывает землю толстым пушистым одеялом, способным сохранить от холода всё живое, чтобы оно, дождавшись весны, вновь расцвело и продолжило свой земной круговорот. Ну, а когда однажды утром солнце всё таки появляется на востоке и своими оранжево-красными лучами начинает ощупывать землю, то вся округа замирает в преддверии лютого мороза. Хорошо ещё, если он придёт без ветра. Можно хоть как-то сберечь тепло в домах и хлевах и защитить от простуды детей и домашний скот. Но если сизый дым из печной трубы начинает прижиматься к крыше в южную сторону, то на душе людей становится тревожно и тоскливо. В такие дни они стараются делать всё от них зависящее, чтобы не допустить материальных потерь. Почти круглосуточно топят печи, сохраняя не только тепло в избах, но и грея пойло для скота. И хотя обычно северный ветер задерживается ненадолго, урон крестьянским хозяйствам он наносит ощутимый всегда. Раньше, в спокойные царские времена, крестьяне знали, как справляться с такими природными явлениями, и заготавливали столько дров, зерна, овощей и сена, сколько могло потребоваться в даже самую лютую зиму. Но с приходом советской власти на территорию Сибири – всё кануло в лету.

Ранним холодным утром 27 декабря, когда до рассвета оставалось ещё часа два, Василий запряг огромного рыжего быка в дровни, бросил на них охапку сена, положил большой и тяжёлый мешок с заморожеными карасями, привезённых в подарок Гамзатом, и ещё один поменьше – с разными гостинцами, накрыл всё это сверху старым овчиным тулупом, и взяв в руки вожжи, уверенным голосом скомандовал: «Циля! А ну, пошёл!». Словно категорически отказываясь выполнять команду, бык резко мотнул головой, но немного постояв, сделал первые шаги по направлению к широко открытым тесовым воротам. Василий пошёл рядом с дровнями. В это время на крыльце появился Иван Васильевич и громко произнёс: «Ты смотри, паря, у Лисафиды долго не задерживайся. Ночку отдохни с дороги, а завтра к паужну будь дома. И не забудь передать от меня поклон всем родственникам. Если они нам не помогут, то придётся всех овец и нетель под нож пускать. Так и скажи». «Не беспокойся, тятя. Всё исполню, как велите», – ответил Василий, и выехав за ворота, повернул направо, в сторону моста через Ик. Иван Васильевич закрыл за ним тяжёлые тесовые ворота, что-то буркнул под нос, отряхнул на широком крыльце от снега пимы и направился в избу.

Продвигаясь по улице родного села, Василий хотел было заставить быка ускорить движение и с протяжкой прошёлся по его широкой спине кнутом, но бык недовольно дёрнул задней ногой, махнул хвостом, однако ускорять шаги не стал. «Да, Буран, ты не Воронко. На том бы в два счёта до Большого Пинигино доскочил. А на тебе полдня придётся ползти», – с сожалением подумал Василий и продолжил идти рядом. Неожиданно мимо него проскочил Букет и поравнявшись с головой быка, звонко залаял. «А тебя кто звал с собой? Как ты вылез из под сеней? Я ведь специально тебя там закрыл, чтобы не увязался. А ну, марш домой, пока и тебя кнутом не огрел!» – пригрозила Василий. Но словно не слыша угрозы хозяина, Букет весело помахивал пушистым хвостом и продолжал лаять на быка. Тот косился на кобеля злыми, налившимися кровью глазами и, нехотя, ускорял движение. «Вот жулик! Слышит же, что ругаю его, а делает вид, что не понимает. Нуда ладно, оставайся. Втроём всё веселее будет», – сдался молодой мужчина и улыбнулся. Настроение хозяина одобрил и Букет, и с ещё большим упорством продолжил раздражать быка. Преодолев мост и поднявшись в небольшую горку правого берега, Василий сел на самый зад дровней и стал медленно уходить в мысли о событиях последних дней. «Чо-то не так делают новые власти. Разве можно над мужиками и бабами издеваться без конца? Нельзя так сильно натягивать пружину у ружья. Сорвётся боёк и произойдёт выстрел. Весь воздух вокруг пропитан ненавистью к коммунистам, которые стоят во главе большевистских советов. Не успеет власть сообразить что к чему, и может оказаться не у дел. И кто их так травит на свой народ? Прежде чем отбирать у мужиков нажитое годами добро, комиссары должны были объяснить причину возникновения этих развёрсток. Может, люди бы поняли их и добровольно отдали на общее дело свои запасы. Но ведь не до нитки же их обдирать! Сибиряки, хоть и сильный духом народ, но и у них терпения может не хватить. А если не сдюжат, то жди беды во всём Ишимском уезде, а может даже и губернии», – размышлял он, медленно двигаясь по санному тракту. Губин-младший был уже на полпути, когда солнце стало показываться над покрытыми сказочной красоты узорами, макушками берёз. Василий отошёл от тяжёлых раздумий и стал вглядываться в лесную чащобу, где так же, как и у людей, начинался новый день. Свежие заячьи одиночные следы, появляющиеся из под шапок снега, нависшего на ветвях, сливались в одну мощную тропу, уходящую в глубь плотного осинника. Чуть поодаль от санного пути, из сугробов стали вылетать белые куропатки, и совершив небольшой перелёт, падали прямо в кусты тальника. «Совсем потеряли страх», – произнёс Василий, заметив на двух высоких берёзах, стоящих рядом с дорогой, сидящих косачей. «Пожалуй, десятка три будет. Жалко, что ружья нет. А то бы на хороший суп мог добыть дичи», – вслух произнёс Василий. Он всмотрелся в глубину берёзового колка, и даже с досады прикрикнул: «Какой красавец стоит! С такого лося мяса на всю зиму нам хватило бы!». Вася вспомнил, как ещё до службы в царской армии они с отцом часто уходили в местные леса, а иногда и в тайгу на охоту, и каждый раз возвращались с богатой добычей. «Чо это за жизнь наступила? Даже ружьё в доме нельзя держать! Мы же среди лесов и полей живём, а не в городе», – снова вспомнил он о своей бесправной доле. Почуяв лося, Букет остановился. На его загривке вздыбилась шерсть, а кольца пушистого хвоста стали подрагивать. Всем своим видом он показывал, что готов ввязаться в бой с огромным животным и ждал команды. Но, не дождавшись, Букет с лаем сорвался с места и рванул в сторону сохатого. Сделав несколько прыжков и оказавшись по уши в снегу, он остановился, несколько раз громко тявкнул и повернул обратно по своему следу. «Чо, не понравилось в снегу барахтаться? Это тебе не кур по двору гонять», – ехидно произнёс Василий. Букет виноватыми глазами посмотрел в сторону хозяина и вновь продолжил свой путь впереди быка.

Не доезжая деревни Зорьки, которая на карте волости появилась в 1910 году, Василий услышал конское похрапывание, раздающееся сзади. Он оглянулся, однако преследователей не заметил. В этот момент, Букет вдруг прижал уши, радостно замахал хвостом и стрелой помчался в обратную сторону. «Чо это с ним? Может, кто знакомый едет?» – подумал Василий и попробовал свернуть с санного пути на обочину, чтобы пропустить ездовых. Но быку его затея не понравилась, он никак не реагировал на старания хозяина. Ему явно не хотелось залезать в сугроб по самую грудь. Василий соскочил с дровней, зашёл к Бурану спереди и с силой потянул его за рог вправо. Но здоровенный бык стоял как вкопанный. «Вот глупое животное, неужели тяжело уступить дорогу своему собрату?» – произнёс Василий, но применять меры физического воздействия к единственной тягловой силе в семье не стал. Вскоре из-за поворота на полной рыси выскочил Воронко, запряжённый в кошёвку, и стал быстро приближаться. «Конь ты мой верный, друг ты мой родной, каких подонков ты теперь возишь?» – успел подумать Василий, как произошло неожиданное. Бежавший со всех ног впереди Воронко и повизгивая от счастья, что в этом лесу встретил знакомого ему с детства коня, Букет вдруг остановился перед самыми дровнями, сел на задние лапы и громко залаял. Воронко резко затормозил, встал на дыбы и мощно заржал. От внезапности, трое сидящих в кошёвке, кубарем выкатились из неё и зарылись в снег лицом. И лишь Зайчиков, который держал в руках вожжи, удержался и распластался поперёк кошёвки. Заметив Губина Василия, он смачно обложил его матом и со злостью выкрикнул: «Ты что, колчаковский прихвостень, заснул что ли? Убирайся с дороги, а то я из твоего быка тушу мяса сделаю!». В то время, когда он орал на Василия, а попутчики отряхивались от снега, Воронко, причмокивая губами, подошёл вплотную к молодому хозяину и протянул голову. Василий погладил коня и тихо сказал: «Потерпи, дружок. Скоро я тебя заберу». Он ещё не знал, как это сделает, но был твёрдо уверен, что это произойдёт.

Первым не выдержал сцены встречи жеребца со своим хозяином Зайчиков. Он выпрыгнул из кошёвки, подбежал к Василию, оттолкнул его, схватил за удила Воронко и с силой стал тянуть за собой. Не остались в стороне и его сопровождающие – Горшков, Живописцев и Зверин. Один из них ударил кнутом Воронко, а второй наотмашь опустил рукоятку нагана на голову Василия. Воронко встрепенулся, свернул с санного пути и стал прыжками пробивать себе дорогу в глубоком снегу. К этому времени к затору на трёх подводах подъехало десятка полтора красноармейцев под началом райпродкомиссара Короткова и уже по проторённому пути объехали упрямого быка. «Мы ещё с тобой встретимся, колчаковский каратель», – пригрозил Зайчиков и запрыгнул в кошёвку. «Придёт время, встретимся обязательно. Но только один на один», – выкрикнул молчавший до сих пор Василий. Букет бросился было вдогонку за Воронко, но поняв, что его хозяин едет на быке, развернулся и сходу стал с повизгиванием лаять на Бурана. «Лай, не лай, Букет, а Буран никогда не станет Воронко и не побежит также скоро», – произнёс в слух Василий. И тут он почему-то вспомнил глаза Полины, хотя в последнее время её образ никогда и не покидал его воображение. Но сейчас он вспомнил именно глаза девушки. «Какие они у неё бездонные, словно мир вселенной. А искорки, как звёздочки на небе. Сколько в этих глазах спокойствия и теплоты. Как жаль, что я её увидел в такое тяжёлое и смутное время», – подумал Губин-младший и грустно улыбнулся.

Четыре версты от Зорьки до Большого Пинигино он полз не меньше часа. Не доезжая до поворота в деревню саженей сто, Василий услышал шум голосов, ржание лошадей и металлический набат как при пожаре. «Чо там случилось? Неужели пинигинские мужики продотрядовцев в деревню не пускают?» – подумал он и невольно рука потянулась за кнутом. Выехав на чистое место и повернув налево, он не сразу смог разобраться в происходящим впереди. Не менее сотни мужиков и молодых парней, сидя на вершне лошадей, размахивая кнутами и громко выкрикивая какие-то слова, кружились вокруг обоза продотрядчиков и не давали им возможности вырваться из живого кольца. Василий подъехал поближе и остановился. Сквозь редкие просветы между снующими по кругу конными, в середине обоза продотрядовцев он заметил кошёвку, на которой во весь рост стояли волостной милиционер и представители тройки. А сопровождающие красноармейцы, прижавшись друг к другу и держа винтовки наизготовке, с четырёх сторон прикрывали их от возможного нападения. Стараясь перебить гул голосов, председатель тройки Горшков не кричал, а визжал: «Граждане Большого Пинигино и других деревень, мы прибыли к вам от имени и по поручению советской власти, для того, чтобы помочь закончить выполнение продразвёрсток. Ваши хозяйства медленнее всех остальных деревень Большесорокинской волости сдают на хлебоприёмные пункты зерно прошлых урожаев и нынешнего. Из-за вас волость является отстающей по всем показателям во всём уезде. Партия коммунистов и советская власть не могут допустить такого безобразия. Мы вынуждены будем принимать самые действенные меры, вплоть до карательных, в отношении тех хозяйств, которые прячут от власти зерно, муку и фураж. Советская власть не потерпит контрреволюции в сибирской деревне!». Из толпы вышел широкоплечий, с окладистой бородой, мужчина, в котором Василий узнал своего дядьку – Семена Матвеевича, и остановился напротив кричащего Горшкова. Гул голосов стих и он произнёс: «Вы, товарищи коммунисты, не только продовольственное зерно уже забрали, но и семенное выгребли из амбаров. Чем теперича мы будем засевать поля весной? Вашими сказками о счастливом будущем? Как оно может стать счастливым, если семьи свои нам кормить нечем будет? Не дадим больше ни зернинки вам. А если попробуете силой взять, защищаться будем». «Это бунт! Вы враги советского народа! Я всех зачинщиков бунта под трибунал отдам! А ну, очистите продотряду дорогу! Где председатель сельского совета? Почему я его не вижу?» – вновь завизжал Горшков. Рядом с Семеном Матвеевичем встал Кирпичёв Игнат, глава сельской власти, и заявил: «Ты, товарищ Горшков, не ори на мужиков. Криком дело не решишь, а только испортишь. С мужиками разговаривать спокойно надо, тогда может и поймёте друг друга». «С кем здесь разговаривать, если они волками на нас смотрят?» – выкрикнул председатель продтройки. «С волками жить – по-волчьи выть», – ответил Семен Матвеевич. «Хорошо, давайте в сельском совете поговорим. Может, и правда без чрезвычайных мер всё обойдётся», – согласился Горшков. «Вот и правильно. Оставляйте обоз здесь и пойдём до совета пешком», – предложил Кирпичёв. Горшков вопросительно посмотрел на членов продтройки и райпродкомиссара Короткова и через некоторое время ответил: «Согласны. Но только чтобы красноармейцев мужики не вздумали разоружать». «Не беспокойся за это, комиссар. Мужики тоже крови не хотят», – заверил Чикирев Семен Матвеевич.

Участвовать в переговорах со стороны деревенских мужиков вызвалось человек десять. Подумав, Кирпичев решил это количество уменьшить вдвое. «Избёнка сельсоветская небольшая и вместить всех желающих не сможет. Поэтому на переговоры пойдут по одному жителю от Городищ и Малого Пинигино. Трое, включая меня от Большого Пинигино, а кто конкретно, решайте сами», – заявил он. И уже через десять минут делегация мужиков определилась поимённо. В неё вошли – от деревни Городищи – Щёлкин Сергей Иванович, от Малого Пинигино – Сугоняев Пётр Фадеевич, а от Большого Пинигино – Чикирев Семен Матвеевич, Субботин Фёдор Андреевич, а также председатель сельского совета – Кирпичёв Игнат. Продтройка, райпродкомиссар и волостной милиционер, посоветовавшись между собой, решили идти в полном составе. Оставив старшим обоза одного из красноармейцев, они направились следом за мужиками.

Пока образовалось небольшое затишье, Василий пробрался к Петру сквозь толпу неостывших ещё мужиков и поздоровался. «А ты, братуха, как здесь оказался?» – удивился Пётр. «Да вот, на быке припилил. С темна к вам добирался», – ответил Губин-младший. «Не в самое удачное время ты появился. Видишь, какая буча у нас здесь заваривается? Совсем обнаглели продразвёрсточники. По третьему кругу решили наши амбары скрести. Даже семенное заставили вывезти на ссыпной пункт в Ишим. Говорят, весной мол отдадут, а сами в вагоны его затаривают. Наши мужики ездили, смотрели, что они с ним делают. А то, которое не отправляют, ссыпают в один ворох. И чо от него останется к весне? Сгорит весь, да и всё. В общем, жители деревни решили больше не отдавать куманькам ни одного зёрнышка, даже если дело дойдёт до драки. И так уже нас на голодном пайке оставили», – решительно заявил Пётр. «Да и у нас, братуха, тоже не лучше. Все хозяйства в селе вверх дном перевернули и всё добро отняли. В нашей семье даже ни одной лошади не оставили. Ума не приложим с тятей на ком весной пахать и боронить будем. Воронко очень жалко. Вон он в обозе стоит. Теперь на нём волостная советская власть раскатывается. Всё равно я его от них уведу!» – произнёс Василий. Во время разговора к ним подошла Елизавета. «Здравствуй, Василий. Ты это с какими ветрами у нас сегодня оказался? Как там мама с тятей себя чувствуют? Почитай, с самого лета я их не видела». «Как они себя чувствуют? Да не шибко и хорошо. Вот послали к вам муки занять. Твой Николай тяте обещал немного дать. У нас-то большаки под метлу подчистили сусеки», – ответил брат. «Да и у нас ты шибко не разживёшься. Тоже на голодном пайке сидим», – предупредила старшая сестра. «Ладно, братуха, очень-то не переживай. Найдём чо-нибудь для тебя. Главное, этих супостатов из деревни выгнать», – весело подмигнул Пётр. «Идут!» – громко крикнул кто-то из толпы. «Смотри, какие злые куманьки. Не договорились они с нашей делегацией», – добавил другой. «Хрен им, а не хлебушек. Пусть вначале сами его вырастят, а потом скажут, каким потом он мужику даётся», – выкрикнул третий, и в толпе кто-то засмеялся.

«Товарищи, граждане, ваш настрой против советской власти вынуждает нас принять самые крайние меры воздействия. И так как мы не нашли общего языка и взаимопонимания с уважаемыми жителями ваших деревень, то даём на раздумье срок до утра. И это будет последний срок, после чего мы будем действовать согласно приказа руководства губернии и уезда. Думайте, товарищи граждане. Хорошо думайте», – картинно выставив руку вперёд, выкрикивал Горшков, стоя в кошёвке. «А чо нам думать. Это вы думайте, как вам до утра дожить», – раздался весёлый голос. «Вы что, ещё и угрожать нам будете? А это уже попахивает бунтом!» – взъелся Зайчиков. «Смотри, сам к утру попахивать не начни», – огрызнулся всё тот же весёлый голос. Милиционер схватился было за кобуру, но Горшков остановил его. «Не надо злить их. Ещё успеешь рассчитаться с этими бородатыми мужиками», – тихо сказал он. Заметив движение милиционера, толпа вновь зашумела. «Кровушки мужицкой захотелось? Да мы тебя, красномордый, как вошь раздавим. А ну, давайте улепётывайте туда, откуда приехали!» – прорычал Субботин Степан, широкоплечий, огромного роста молодой мужик. «Хорошо, мы сейчас уедем, а завтра снова прибудем за ответом», – ответил Горшков и приказал командиру продотряда № 85 разворачивать обоз в сторону Большого Сорокине. «Вот бы и сразу так. А то ревтребуналом стали стращать. Чо нам его бояться, коли мы и так до нитки обобраны советской властью», – произнёс Субботин Степан.

Глава вторая

Проводив непрошенных гостей версты две, и оставив заслонные кордоны на дороге, мужики вернулись в деревню. «Ну, что, граждане? Расходитесь и разъезжайтесь до утра по домам, а желающих обсудить положение, прошу в сельсовет», – предложил Кирпичёв Игнат. «Зачем много людей набирать. Кто в делегации был, тот и к тебе пойдёт», – поставил точку Чикирев Семён Матвеевич и добавил: «А то у тебя бражки на всех не хватит». «Браги у меня, Семён, нет, а вот чаем хорошим с ватрушками угощу», – ответил председатель сельского совета. «Чаем-то, поди, тебя комиссары снабжают?» – подколол Сугоняев Пётр Фадеевич. «Иногда и они привозят», – не стал отнекиваться Кирпичёв. «Вот и хорошо. Узнаем, хоть какой чай эти кровопийцы пьют», – согласился Сугоняев.

Заночевал Василий у сестры Елизаветы. С вечера они долго разговаривали, вспоминали прошлую жизнь, и только к утру уснули. Её муж Николай, посидев с ними с часок и выпив кружку браги, ушёл в горницу и лёг спать. А рано утром к ним в избу прибежал Пётр и прямо с порога заявил: «Наших деревенских мужиков сегодня ночью красные в плен взяли. В том числе и батю моего». «Как взяли в плен? Они же с председателем в сельсовете остались?» – удивился Василий. «Там их и арестовали». «А где сейчас куманьки?» – спросил проснувшийся Николай. «В селе, наверное. Где же им ещё быть. Даже дозорные не усмотрели, как это всё произошло», – ответил Пётр. «И чо делать собираетесь?» – спросил Василий. «Если до вечера мужики не вернутся, завтра утром садимся на коней и в Большое Сорокине. Отбивать их будем у куманьков», – ответил Пётр. Потом посмотрев на Василия, сказал: «Тебе надо домой возвращаться. Если чо, то со Степаном и другими дружками поможете нам. Поэтому, запрягай своего быка и поедем за мукой», – предложил Петр и они вместе вышли на улицу из избы. «Вася, а позавтракать-то?» – вскрикнула Елизавета. «У нас поест. Некогда нам чаи распивать», – ответил Пётр. «Ну, пока ты быка запрягаешь, Николай мешок ржаной муки положит на дровни, а я гостинцы родителям соберу», – сказала старшая сестра и кинулась в куть налаживать посылку.

Плотно покушав, Василий и Пётр направились в сторону деревни Сергино, где Чикиревы распахивали большую и очень плодородную гриву. Подъехав к берёзовому колку, Пётр приказал: «Оставляй своего быка здесь, а сам садись ко мне в дровни. На твоём-то транспорте к захоронке не подобраться». Свернув в колок, Петр минут десять крутился по только ему известной тропе и забравшись в непроходимый высокий тальник, сообщил: «Приехали. Слазь с дровней. Пойдём лаз в погреб вскрывать».

Через полчаса, достав из укрытия два мешка муки и мешок зерна, они вернулись к транспорту Василия, перекинули на дровни груз, а сверху набросали сена. «Ты, братуха, поезжай отсюда сразу в сторону Петровки, а от неё – на Осиновку. Дорога хоть и хуже основной, но для твоего быка разницы нет никакой», – посоветовал Пётр и прощаясь, добавил: «Так если чо, то вы подмогните нам немного». «Не сомневайся, брат. У самого руки чешутся. Ты только бы знал, как мне хочется по их красным мордасам надавать», – уверенно заверил Василий.

До деревни Петровки, а затем и до Осиновки, Губин младший добрался без происшествий. Встретились на пути несколько подвод местных крестьян, но Василий никого из них не знал, поэтому разъезжался с ними без лишних разговоров. И только когда петровская дорога вывела на сорокинскую, его стало одолевать тревожное предчувствие. А вскоре это предчувствие приобрело реальные очертания. Когда до Большого Сорокине оставалась не более вёрсты, он заметил двигающийся навстречу вооружённый отряд, состоящий из семи санных упряжек, на которых сидело по пять красноармейцев, и из десятка верховых. «В Большое Пинигино направились! Усмирять мужиков будут!» – догадался Василий, и сжал кулаки. Чтобы не привлечь к себе ненужного внимания и освободить дорогу, он соскочил с дровней и потянул изо всей мочи правую вожжину. Но все его усилия оказались тщетными. Бык, как и в прошлый раз, категорически не захотел выполнять команду хозяина.

Первыми к Василию подъехали верховые, среди которых был и волостной милиционер. «Опять дорогу перекрыл! Второй день путаешься у нас под ногами, как говно на конном дворе? Что там у тебя под сеном лежит? Хлебушек народный прячешь? А ну, бойцы, досмотрите его дровни», – приказал Зайчиков. С первых саней соскочили два красноармейца и направились к Василию. Поняв, что он обречён, и то, зачем ездил в Большое Пинигино, будет отобрано, младший Губин машинально схватил лежащий на дровнях кнут и стал в позу обороняющегося. «Не подходите! Не вами положено, не вам и брать!» – твёрдо произнёс он. «Вы только поглядите, какой грозный колчаковский прихвостень! Поди не одну душу загубил крестьянскую, когда хотел власть вернуть царскую? А как самого за холку взяли, лягаться начал. Не нравится ему, что нынче не у власти находится. Прекращай уросить, Губин, как молодой жеребец! Дурь-то из тебя офицерскую быстро вышибем!» – пригрозил Зайчиков. «Да чо вы с ним возитесь?! Связать этого бандита и отвезти в волостную каталажку. А вернёмся из Большого Пинигино, переправим вместе с прочими арестованными в Ишим», – приказал Горшков и добавил: «Там быстро его объездят и заставят народную власть любить».

Подошедших красноармейцев, Василий без особого напряжения разбросал по сторонам дороги. Но в это время прогремел выстрел, и последовала команда начальника отряда 183-го полка Зубринского: «Взять мерзавца! Бей по его мужицкому рылу прикладом!». Но и поспешившие на подмогу трое красноармейцев не сразу смогли выполнить указание начальства. И лишь тогда, когда Василий, зацепившись пимом за угол дровней, упал на дорогу, они все разом навалились на него. Закрутив Губину-младшему руки за спину и затянув на их запястьях ремни, красноармейцы стали остервенело избивать его ногами и прикладами. Понаблюдав минут пять, с ухмылкой на губах, за их зверством, Зубринский процедил: «Пока хватит с него. Грузите». Два красноармейца закинули обмякшее тело Василия на дровни, и один из них спросил: «А быка и муку куда деть?». «Сдадите в общественный фонд, а документ предъявите товарищу Горшкову», – ответил командир и отряд двинулся дальше.

За всё, что произошло на дороге, Василию было обидно и стыдно. Обидно за то, что не довёз муку и зерно до дома, а стыдно, что вновь не смог дать достойного отпора обнаглевшим комиссарам. Он даже боль не чувствовал из-за расстройства. «Теперь всех мужиков пинигинских арестуют. Вряд ли те окажут сопротивление вооружённому отряду. Человек двадцать пять, ни меньше, красноармейцев будет. И у каждого винтовка. А окромя их, ещё пятеро комиссаров и милиционер с наганами и шашками», – размышлял Василий. Потом в памяти вдруг проскользнуло лицо Кирпичёва Игната, который сидел в последних санях. «А его почему они отпустили? Забрали-то вместе с остальными мужиками. Неужели он специально их к себе в совет заманил?» – закралось у него подозрение.

Оказавшийся в каталажке, Василий был сразу же окружён пинигинскими заложниками. «Ты как сюда попал? Из деревни-то когда выехал?» – спросил племянника Семён Матвеевич. «Утром сегодня. Петро загрузил меня мукой, и я поехал через Петровку домой. А не доезжая с версту до Большого Сорокина, оказался на пути отряда красноармейцев, которые, как я понял, поехали утихомиривать деревню. И Кирпичев с ними», – ответил Василий и добавил: «Петро меня предупредил, что пинигинские мужики собираются напасть на каталажку, чтобы освободить вас, и просил помочь им, а я вот сам сюда угодил». «У тебя, племяш, чо глаз-то затёк? Били ичёли?» – спросил дядька Семён. «Было немного», – нехотя ответил Василий. «Большой отряд в Большое Пинигино направился?» – поинтересовался Субботин Фёдор Андреевич. «Человек тридцать с комиссарами будет», – ответил Василий и спросил: «А вас-то они как арестовали? Вроде с вечера в Большое Сорокине направлялись?». «Перехитрили куманьки нас. Добрались до Зорьки и остановились в деревне у кого-то. Подождали до полуночи и вернулись к нам. Да так тихо, что даже собаки не учуяли. А мы в это время в сельсовете промеж собой беседы вели. Вот и добеседовались», – со скорбью в голосе произнёс Сугоняев Пётр Фадеевич. «А как же дозоры, которые выставлялись на дорогах?» – спросил Василий. «А чо, дозоры? Ребятня. Какой с них спрос. Поди, покатались на вершнях часочка три, замёрзли, да и по домам разъехались. Надо было мужиков к этому делу привлечь», – ответил Семён Матвеевич. «Дядя Сёма, а не мог председатель сельсовета вас специально к себе пригласить? Уж больно, как-то подозрительно всё это», – спросил Василий. «А холера его знает. Вроде шоперился с нами и у сада и во время разговора с комиссарами. Не видел я, чтобы он отдельно с кем-то из них разговаривал», – неуверенно ответил Чикирев-старший и добавил: «Поживём – увидим».

В Большое Сорокине отряд продработников и красноармейцев вернулся только через день. За всё время отсутствия волостного начальства к задержанным никто не показывался. Не пускали к ним и их родственников, которые, узнав об аресте близких, стали собираться на площади перед милицией. Василия и всех мужиков очень беспокоило это томительное ожидание и они постоянно просили охранников рассказать о том, что творится в Большом Пинигино. Но запуганные начальством, те даже не вступали с ними в разговоры. Однажды, выходя в очередной раз в сопровождении красноармейца во двор по нужде, Василий посмотрел по сторонам и подумал: «Бежать надо отсюда. Если меня отвезут в Ишим, то дома мне уже всё равно долго не быть. А может и вообще больше родителей не увижу». Вернувшись в помещение каталажки, он подсел на лавку к дядьке и сказал: «При первой же возможности я попробую убежать. Если мне это удастся, то передай родителям, чтобы не искали меня. Я к ним сам наведываюсь, когда можно будет». «Ты, чо это удумал, Васятка?

Тебя же могут застрелить при побеге! Подожди немного. Может всё мирным путём рассосётся». «Для меня мирно это не закончится. Комиссары один раз меня в Ишимской тюрьме держали, один раз я уже здесь сидел, да ещё сопротивление оказал во время последнего задержания. Нет, дядя Семён, бежать мне отсюда надо». «Куда побежишь-то? На дворе зима, где прятаться станешь? Это летом можно в лесу укрыться. А в деревне тебя быстро схватят». «Не знаю пока, где прятаться буду. Вначале сбежать из этого ада надобно, а уж потом и кумекать, где переждать какое-то время».

Окончательное решение о совершении побега, он принял после того, как из Большого Пинигино вернулись комиссары и отряд красноармейцев. Арестованные ими и привезённые в Большое Сорокине Жуков Никита Давыдович, Стольников Осип Прокопьевич и Фирулёв Николай Алексеевич рассказали в подробностях о событиях, которые произошли во время повторного пребывания в деревне куманьков. Оказалось, что дело дошло до применения оружия со стороны красноармейцев, в связи с чем несколько жителей Большого Пинигино были ранены. «Мужики, как можно при такой власти дальше жить, если она стреляет в безоружных людей?!» – воскликнул Субботин Фёдор Андреевич. «А что мы можем сделать? Кто за нас заступится? Не нужен новой власти сибирский мужик. Под самый корень она его вырежет. Не нравится куманькам, что мы при царе хорошо жили», – пророчески ответил Жуков Никита Давыдович. Слушая старших, Василий в мыслях не переставал повторять: «Убегу! Убегу или погибну. Другого варианта стать свободным у меня нет».

На улице уже давно стемнело. В маленькое окошечко, через которое поступал наружный свежий воздух и выходил из переполненной комнаты затхлый, Василий невольно наблюдал за падающими звёздами на тёмно-синем небосклоне и собирался с мыслями. «Пора. Завтра 30 декабря, нас обязательно повезут в Ишим. На новый год в Большом Сорокине не оставят. Дорогой мне вряд ли удастся убежать от конвойных. А здесь такая возможность есть. Тем более, что Воронко ночью стоит в общественной конюшне. Если даже сторож и вооружён, то я его внезапностью обезоружу», – решил он и подошёл к толстой входной двери. Стукнул кулаком по ней раз, затем, посильнее, второй и стал ждать. «Кому спокойно не сидится?» – пробурчал недовольный голос за дверью. «Слушай, служивый. Чо-то пузо схватило и сильно раздуло. Вот-вот из всех щелей попрёт», – ответил Василий. «Ну и вали под себя», – ответил голос за дверями и засмеялся. «Ты, чо, не человек, чо ли? Не по-божески поступаешь. Зачем только тебя мать на свет пустила», – стал задираться Василий. Через некоторое время дверь приоткрылась, и молодой красноармеец сказал: «Если ещё у кого живот ненадёжный, то пойдём сразу, чтобы всю ночь вас во двор не выводить». Но желающих, кроме Губина-младшего больше не нашлось. Мужики сидели молча на лавках и о чём-то своём думали. «Выходи. Только смотри, аккуратнее там. А то неровен час провалишься в дыру под пол прямо в жижу», – предупредил часовой и вновь засмеялся. В это время к ним подошёл второй караульный и посоветовал: «Повнимательней с этим парнем будь. Он уже не первый раз у нас». «У меня не забалуется. Враз прикладом охотку отобью», – успокоил его напарник и толкнул Василия в спину.

«Красноармеец сказал – прикладом, а это значит, что с патронами у него дело плохо обстоит. Иначе он бы по-другому выразился», – подумал Василий и на душе стало немного легче. Не доходя до отхожего места, он притормозил и стал озираться по сторонам. «Ты чего это по сторонам зыркаешь? Не бежать ли задумал», – с тревогой в голосе спросил охранник, и на всякий случай передёрнул затвор винтовки. «Видно, есть патроны, а то зачем бы ему затвор передёргивать», – подумал Василий, а вслух сказал: «Не боись. Место ищу, где живот опорожнить. А то в нужнике темно поди». «Ничего, зараз не утонешь. Выловлю», – съязвил охранник. «Ну, смотри. Ты за меня в ответе», – сказал Василий и резко прибавил ходу. «Ты куда сорвался? Боишься, что в портки наложишь?» – спросил охранник и устремился за конвоируемым. До нужника оставалось сажени три. Василий резко остановился, развернулся и рванулся в сторону красноармейца. Не успел тот сообразить, что произошло, как Василий выхватил у него винтовку и мощным ударом колганом в лицо завалил в сугроб. Не раздумывая более ни секунды, Губин-младший с силой опустил приклад винтовки на голову охранника и не медля побежал к изгороди, отгораживающей казённый двор от базарной площади. Перемахнув через жерди, Василий рванул в сторону общественной конюшни.

Никита Губин с недавних пор новой властью был приставлен к коням и почти круглосуточно находился на службе. Домой ему не хотелось идти по причине многодетности и сварливой жены, которая пилила его по всякому случаю. Особенно Настя не любила, когда от мужа пахло самогонным перегаром. А он, бедный, без этой жидкости внутри чувствовал себя обиженным, оскорблённым и очень маленьким человеком. Вот и в этот раз, как только стало темнеть и вероятность прихода начальства в конюшню была почти нулевая, он достал из схрона бутыль и дважды приложился к ней. Настроение сразу улучшилось, смысл жизни определился и значение собственной персоны повысилось. Чтобы закрепить позитивные изменения, он хотел было приложиться в третий раз, но в это время в каморке неожиданно появился дальний родственник и командирским голосом спросил: «Где уздечка и седло с Воронко?». «Откуда ты взялся здесь? Ты же в каталажке должен сидеть?» – промямлил Никита, но взглянув на родственника, тут же осекся. «Грозен больно. Кабы по шее не надавал. Наверное, до сих пор злится на меня, что я с продотрядчиками к ним на двор приходил?» – подумал он и показал на амуницию. Василий быстро вывел Воронко из общего стойла, накинул на его спину попону, затянул у седла подпруги и дёрнув жеребца под узцы, стал быстро покидать пригон. А уже через минуту он сидел на вершне и резко дёргал рукой поводья. Обрадовавшись долгожданной встрече с хозяином и ощутив его настроение, Воронко мощной рысью понёсся в сторону моста. Уже поднявшись на правый берег Ика, Василий остановился и стал лихорадочно думать – в какую сторону рвануть. «В Большое Пинигино нельзя. Там меня быстро словят. В сторону города не прорваться. Кругом разъезды комиссарские рыщут. Да и в Буньково к тётке бесполезно ехать. У неё меня будут в первую очередь искать. Только если в Знаменщики, к Гришке рвануть? Не выгонит и не выдаст, чай. Проживу дня три, а потом придумаю, куда дальше податься», – принял решение он и отпустил поводья. Поняв команду, Воронко вновь сорвался с места навстречу своей и хозяина свободе. Спрессованный между подков снег с огромной силой вылетал из под копыт и пулемётной очередью обстреливал дорогу. И хоть на дворе господствовала ночь, холодные блики яркой луны матовым светом освещали санный путь и прилегающую к нему окрестность.

Преодолев почти тридцать вёрст, через полтора часа Василий уже оказался на окраине Знаменщиков. Чтобы не поднимать лай деревенских собак и не попасть любопытным на глаза, до дома товарища добирался шагом. Спешившись с коня, он подошёл к окошку, который выходил на улицу и постучал. Через некоторое время скрипнула сенная дверь и раздался негромкий голос: «Кто там?». «Гриша, это я, Губин Васька. Открой побыстрей ворота», – ответил нежданный гость. «Ты чо это на ночь глядя прискакал? Что-то случилось?» – спросил Григорий. «Ты сначала открой ворота, а потом уж и поговорим», – поторопил товарища Василий.

В избе Григорий жил вдвоём с женой Марьей, с которой повенчался сразу после уборки урожая. Василий тоже оказался в числе приглашённых гостей и был дружком со стороны жениха. Поэтому твёрдо верил, что не чужой этой семье, и она не оставит его без крова, хотя бы на короткое время. Родители

Григория жили в соседнем большом крестовом доме, а эта изба досталась ему от деда, который совсем недавно помер. «Ну, выкладывай, что тебя привело к нам?» – спросил хозяин, когда они перекусывали в кути. Разогретый стопкой крепкой самогонки и сытным гусиным супом, Василий не спеша рассказал товарищу обо всем, что пережил в последнее время. «Да, дорогой товарищ, несладко тебе пришлось. Хотя и нас здесь в покое эти комиссары не оставляют. Совсем совесть потеряли. Забирают всё подряд. Даже пимы и шерстяные носки отбирают», – сказал Григорий и спросил: «А дальше что собираешься делать? У меня-то ты долго не просидишь. Всё равно кто-нибудь увидит тебя и выдаст властям». «Мне бы день-два отдохнуть, а потом попробую что-то придумать. Может, на какую железнодорожную станцию подамся, а там на поезд и вспоминай как звали», – ответил Василий. «Не знаю, чо у тебя получится из этого, но отговаривать не стану и помогу, чем смогу», – произнёс Григорий. «И на том спасибо!» – поблагодарил Василий и полез на полати спать.

Из официальной хроники

В последние дни декабря все государственные учреждения ишимского уезда были завалены разного рода жалобами, донесениями и докладами. И по мере возрастания давления продорганов на крестьян, количество этих документов только увеличивалось. Секретарь ишимского уездного комитета РКП(б) Жилкин Гордей Тимофеевич заметно нервничал, когда читал некоторые из них. Первым на его столе появился доклад Большесорокинского райпродкомиссара А. Ф Короткова, в котором говорилось:

«Я, райпродкомиссар Большесорокинской продконторы Ишимского уезда, прибыл в Пинигинское общество с отрядом в 16 человек и приступил к энергичному выполнению государственных развёрсток продовольствия и сырья, которые до сих пор были не изъяты от населения. Но через несколько минут сгруппировалось Пинигинское общество в количестве 200 человек, из них несколько верхами, и подошли к нам с целью запретить нам работать, кричали контрреволюционные слова, опровергали приказы советской власти и в особенности приказ за № 46, изданный губпродкомиссаром и предуисполкомом. Кроме того, крестьяне категорически заявили нам, что мы вам хлеба не дадим, и угрожали нам разными случаями, если только не будет вами остановлена работа. Кроме того, мной несколько раз было предложено собравшимся гражданам, чтобы последние не мешали работать. Но на мои предложения большинство жителей кричали, что убирайтесь пока не поздно. Всё вышеизложенное может подтвердить отряд 183-го полка во главе с начальником Зубринским и милиционер Большесорокинской волости Пётр Зайчиков». Следующий документ-донесение заместителя военкома 181-го полка П. А. Кобелева был ещё более угрожающий. «В 6 часов утра 26 декабря в Безруковской волости, в селе Песьяны, за невыполнение развёрстки был арестован комиссаром Марковым сельсовет. Вооружённые кольями и вилами крестьяне, пользуясь малочисленностью отряда Черкашина, освободили арестованных при конвоировании в Ишим. Отрядом 3 человека были убиты, один ранен из крестьян. 26 декабря в 2 часа дня под командой помполка Е. И. Лушникова выслан отряд при двух пулемётах из 30 красноармейцев для ликвидации конфликта. О результатах уведомлю. № 146.». «Что же это творится в уезде? Куда мы катимся? Так ведь и до беды недалеко», – подумал секретарь и продолжил чтение очередного документа. «Донесение начальника милиции 3-го района М. И. Жукова в политбюро Ишимского уезда. Сообщаю, что с 26 на 21 декабря ночью было собрано собрание несколько деревень Абатской волости по поводу развёрсток. Собрание было собрано без ведома власти. Когда узнали, что в Абатское выехал отряд и милиция, собрание было распущено спокойно. Арестовали 15 человек. Следствие идёт и выясняется, что уполномоченные продорганов приказали вывезти весь хлеб, как семенной 21 года, так и продовольственный. Граждан страшно волнуют таковые приказы ввиду голода. Настроение района очень резкое. Хлеб вывозится весь до зерна. Траждане взволнованы. Продорганы действуют несерьёзно. Прошу выехать и вопрос решить на месте. Последствия будут очень печальные, предвещая возможные восстания. И если вами не будет ничего предпринято, то прошу снять с меня всю ответственность за район, который так резко настроен. Искоренить резкие и нахальные действия продорганов я не в силах. В случае какого серьёзного восстания, которое неизбежно, а потому прошу выехать и весь такой серьёзный конфликт у ладить на месте. № 4324. Начмилиции Жуков». А следом ещё один документ из Большесорокинской волости: «Рапорт губернской продтройки по Большесорокинской волости губпродкомиссару Г. С. Инденбауму.

27 декабря прибыли в Большесорокинскую волость в распоряжение работ продотряда № 85 и ознакомившись с выполнением работ по выполнению развёрсток, выяснили, что развёрстка проходит слабо. Именно: по всему Большесорокинскому району хлебная развёрстка выполнена в размере 6 %. Райпродкомиссар то в. Коротков, согласно личному распоряжению Гуськова оставлять норму гражданам по три пуда, приступил к работе в Пинигинском обществе до нашего приезда, где получилась следующая картина. Крестьяне, сгруппировавшись из нескольких селений, не допустили выгрузки хлеба, причём угрожали тов. красноармейцам вступить с ними в столкновение и угрожали избиением райпродкомиссара, в силу чего который вынужден был выехать, не докончив дело. Выслушав от райпродкомиссара пояснения по этому делу, мы тотчас же совместно с ним выехали в Пинигинское общество, где в действительности убедились в правильности его слов. Не желая проливать крови или, вернее, не имея под собой определённой почвы принять на себя такую ответственность, так как крестьяне не имеют излишков согласно нормы 7 пудов на едока, мы запросили нарочным отупродкома, какие принять меры. Нарочный после долгих усилий взять подводу (так как крестьяне имеют прочную связь и выставили повсюду конные и пешие заставы, не пропуская никого) выехал в г. Ишим в ночь на 29⁄ 12, прибыл обратно с предписанием т. Маерса принять самые суровые меры.

Рассмотрев детально своё положение, мы пришли к заключению, что выступать на путь открытого подавления оружием окружных деревень, имея враждебное отношение к нам, с 16 красноармейцами, вооружёнными старыми берданами, имея в запасе по 15 патронов на человека и не имея связи с соседними отрядами, невозможно. Мы – решили подойти к крестьянам более мирным путём: составили подложный документ, как будто полученный от т. Маерса, копию которого при сём прилагаем, которым под видом делегации взяли заложников и отступили с отрядом и заложниками в числе пяти человек в волость. По прибытию в волость издали приказ, что волость объявлена на военном положении… и нарочным затребовали из Тотопутово отряд в числе 10 человек.

Дабы показать вам ясную картину, считаем необходимым добавить следующее. Крестьяне, имея связь с соседними деревнями, страшно озлоблены и чувствуют себя вполне сильными для оказания сопротивления, что видно из их поступков и разговоров. Нас совершенно отказались кормить, красноармейцев называли кровопийцами и всячески наносили оскорбления нам и другим ответственным работникам. Предлагали с угрозой покинуть ихнюю деревню, говоря, что всё равно мы вам не дадим ни одного фунта без крови. На наше предложение разойтись мирно по домам они ответили, что месяц будем стоять, но не разойдёмся. На последнею нашу попытку обойтись мирным путём, для чего было предложено сельсовету объявить гражданам, что, если они не разойдутся, тогда сельсовет сложит с себя полномочия и будет безвластие, что недопустимо в республике, они категорически отказались разойтись, после чего нами было приведено в исполнение вышеупомянутое. Предвидя, что со стороны граждан Пинигинского общества могут быть приняты меры к освобождению арестованных, дабы предупредить это, сегодня в ночь на 30⁄ 12 выступили с вооружённым отрядом в количестве 29 человек, для окончательного подавления сопротивления и выгрузки всего хлеба, оставляя по два пуда на едока, и ареста всех руководителей и конфискации всего имущества. О всём, что произойдёт, будет сообщено по телефону. Предгубпродтройки Горшков, члены губпродтройки: Живописцев, И. Зверин».

И тут же на глаза секретаря уездного РКП(б) попал следующий документ из Большого Сорокине.

«Постановление губернской продтройки по Большесорокинской волости Ишимского уезда. Мы, нижеподписавшиеся члены продовольственной тройки по проведению всех развёрсток в приделах Ишимского уезда под председательством т. Горшкова и членов Живописцева, Зверина и райпродкомиссара Короткова, установив факт активного выступления Пинигинского общества Большесорокинской волости против проведения продовольственной компании, а также лиц, злостно упорствующих: Жукова Никиту Давыдовича, Чикирева Семёна Матвеевича, Субботина Фёдора Андреевича, Стольникова Осипа Прокопьевича, Сугоняева Сергея Васильевича, Фирулёва Николая Алексеевича, Кирпичёва Арефия Андреевича, Знаменского Фёдора Степановича, Шипицина Матвея Антиповича, обвиняемых как главныx руководителей восстания и, кроме того, обвиняемых в самовольном созыве общественного собрания, в организации связи с соседними деревнями для открытого возмущения всей волости, в агитации против советской власти, в задержании и попытке ареста и избеения ответственных работников при исполнения боевых заданий, в постановке военного положения в деревне, для чего с их стороны были высланы конные и пешие заставы и дозоры, не пропуская проезжих лиц, и в грубой форме было отдано приказание очистить их селение от солдат и т. п. якобы «кровопийцев».

Продтройки на основании постановления 3-ей сессии ВЦИК от 27 сентября с.г., и телеграммы наркомпрода за № 708, постановила: первых пять вышепоименованных граждан арестовать и препроводить в Тюмень для предания суду продревтрибунала с конфискацией всего имущества, последних четырёх задержать в качестве заложников с конфискацией части имущества. У остальных же граждан Пинигинского общества, обвиняемых в неисполнении приказа губпродкома за № 46 и 188-го приказа, постановили изъять весь хлеб, оставив самую минимальную норму, и в том числе граждан Тирренского Марка, Стрельцова Данилу и Стрельцова Дмитрия препроводить на принудительные работы при Большесорокинском ссыппункте сроком на 14 суток. Большесорокинскому волисполкому немедленно копию настоящего постановления разослать по сельсоветам, а также Тотопутовскому и Вознесенскому волисполкомам, в чём и расписались.

Предтройки Горшков, члены: Живописцев, И. Зверин. Райпродкомиссар А. Коротков».

А дальше пошли сообщения ещё тревожней:

«Циркуляр № 14 уполномоченного ишимского уездного продкомитета А. Браткова сельсоветам Локтинской волости. Прилагая при сём оперативно – боевой приказ члена Совтрударма-1 Касьянова О. И., приказываю принять его к исполнению. Срок последний даю до 6 часов вечера 3 января 1921 года. Бели таковой приказ не будет выполнен в точности, у граждан, не исполнивших сего приказа, будет забран хлеб до единого зерна и всё имущество, как движимое, так и недвижимое, будет конфисковано. Если в каком-либо обществе будет делать восстание кто-либо, вся деревня будет спалена. Сей приказ приказываю широко опубликовать среди граждан вашего общества, а самое главное – повстанцев общества. Уполномоченный Братков». «Оперативная сводка штаба 61-й стрелковой бригады войск ВНУС, Тюмень. На основании предписания начгара города Ишим, от 182-го полка выделен отряд под командой комбата Петрова в числе 15 штыков, патронов 900, при двух пулемётах и 15 пулемётчиков при 6000 патронах на 15 подводах в село Ларихинское, что в 28 вёрст южнее Ишима, для принятия мер к лицам, не выполняющим развёрстку в районе Ларихинской волости. Ввиду отказа крестьян от выполнения развёрстки и происшедшего столкновения крестьян деревни Нижнее Травное, что 10 вёрст северо-западнее Ларихинского, с отрядом 185-го батальона под командой Денисова (сводка № 67/on.), окончившегося стрельбой по толпе, один крестьянин убит. Отряд ввиду малочисленности отступил по направлению Ишима. HP 4/ on.

Врид наштабриг-61 Косс, помначштаба оперотдела Губский».

Прочитав ещё несколько документов о вопиющих нарушениях со стороны продотрядов, милиции, армии и волисполкомов, уездный партийный секретарь встал из-за стола и подошёл к окну. «Да, события принимают неуправляемый характер. Наводнение волостей огромным количеством государственных служб, которые, дублируют друг друга и конкурируют друг с другом, привело к отрицательным результатам. Вместо того, чтобы вести с крестьянами диалог и разъяснительную работу, они запугивают их разными карами, избивают и даже убивают. И не случайно, во многих деревнях народ ожесточился против советской власти и готов в любую минуту свести с ней счёты. Тогда достанется всем. И комиссарам, и красноармейцам и коммунистам, включая местную интеллигенцию. Для мужика все те, кто связан с новой властью, служит ей или даже сочувствует – будут враги. А мщение – это страшное явление. Необходимо срочно собрать съезд секретарей волкомитетов РКП(б), обсудить все эти острые проблемы и выработать общее решение», – сделал вывод Гордей Тимофеевич и снова сел за стол, чтобы подготовить повестку будущего партийного мероприятия. Она давалась ему нелегко. Опытный большевик понимал, что обвинять в сложившейся ситуации только продработников он не может, так как это может обернуться против его самого. Молодой, напористый и хамоватый губернский продкомиссар Инденбаум, имеющий высокие государственные полномочия от самого Льва Троцкого, будет категорически против такого обвинения и сделает всё, чтобы ответственность за беспорядки в Ишимском уезде переложить на местные органы управления. «А ведь как ни крути, правда на стороне крестьян, которые не хотят отдавать в счёт каких-то мифических обещаний власти своё последнее добро. Они хотят жить сейчас, а не тогда, когда мы окончательно победим врагов народа. Да и в том, что голод в центральной России свирепствует, не они виноваты. И то насилие, какое сейчас свершается властью, может переполнить чашу терпения даже самых тёмных мужиков и они возьмутся за вилы и топоры. Тогда не дай бог каждому оказаться на их пути», – подумал Жилкин и даже вздрогнул от представленной себе картины расправы тёмной массы над коммунистами. «Нет, этого допустить нельзя! Мы зашли так далеко, что любое отступление от выполнения постановлений партии может стать для неё смертельным. Мы добровольные солдаты революции, и должны победить её врагов, даже если они наши братья по крови или умереть сами», – взвинтилась большевистская пружина в груди и секретарь уездного комитета РКП(б), обмакнув перо ручки в мраморной чернильнице, произвёл на чистом листе первую запись в повестку дня предстоящего съезда коммунистов.

Глава третья

Василий проснулся уже засветло. В первую минуту он даже не сообразил, где находится. Пахло свежим хлебом, ватрушками и парным молоком, а в избе стояла тишина. Но уже через мгновение его мозг пробило воспоминание о прошедшем дне. «Как там родители перенесут известие о моём побеге? Наверняка, их будут пытать в отношении моего местонахождения. Теперь Зайчиков живьём их сгноит за мой поступок. Необходимо срочно начинать планировать дальнейшие свои действия. У Гришки я долго оставаться не могу. Здесь не только меня могут арестовать, но и его за моё укрывательство. А он человек семейный», – подумал Василий и стал слазить с полатей.

«Выспался? Мы с жёнкой старались шибко-то не шуметь. Пусть, думаем, парень отдохнёт и успокоится после таких передряг. Давай, иди, умывайся и к столу подсаживайся. Завтракать пора», – произнёс Григорий, когда заметил в кути товарища.

Плотно перекусив и попив чайку, друзья уединились в горнице, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. «Надумал чо за ночь или мысли в голову не лезут?» – спросил Григорий. «Пока ничего путёвого придумать не удалось. Мне бы укрыться где-нибудь в безопасном месте дней на пять, тогда может быть и соображалка лучше заработает», – ответил Василий. Григорий немного подумал и неуверенным голосом произнёс: «В ряму, рядом с озером, есть небольшая избушка, в которой зимой почти никто не обитал. Была в ней и печка, но не знаю, жива она или нет, так как уже давно на озеро рыбачить не выходил. Если хочешь, давай туда сегодня ночью наведаемся». «А чо мы там ночью увидим? Может, прямо сейчас и поедем?» – предложил Губин. «Ты хочешь, чтобы вся деревня увидела, как мы вместе в сторону озера поехали? Нет, дорогой товарищ, ты теперь похлеще вора для новой власти будешь. Самое безопасное для тебя время передвижения только тёмное, когда даже собаки спят. Я один сначала туда смотаюсь. Посмотрю, чо да как, а потом уж вместе примем окончательное решение», – ответил Григорий и грустно улыбнулся.

В течении всего дня Василий сидел в избе и на улицу не высовывался. И лишь тогда, когда на дворе стемнело, сходил по нужде, да заодно попоить Воронко. Григорий вернулся домой только к ужину. Перекидав с саней в сенник пудов десять привезённого душистого, просушенного клевера, он распряг взмыленного мерина, отпустил его в пригон и зашёл в избу. «Ну, как ты тут? Не заскучал ещё?» – довольно улыбаясь, спросил он друга. «Тошно ждать да догонять. Весь день маялся, не зная чем заняться», – откровенно признался Губин. «Ничего не поделаешь. Доля теперь у тебя такая – варнакская», – пошутил Григорий и враз посерьёзнев, рассказал: «В общем, побывал я в ряму. Стоит там ещё избушка. Правда, добирался к ней окольными путями, чтобы любопытных со следа сбить. Есть в избушке и печь, хоть и неисправная. Но тебе днями особо нечего будет делать, сам и отремонтируешь её. Возьмём с собой из дома с десяток кирпичей, глины да глыз, вот тебе и ремонтный материал. Так что сразу после ужина и собираться начнём потихоньку. Для Воронко я сена уже пудов пять туда завёз, осталось только тебе пропитание дней на десять приготовить да керосина со спичками взять». «Зачем мне продуктов на десять дней?» – удивился Василий. «А кто его знает, насколько ты там застрянешь. Я-то не смогу к тебе каждый день наведываться. И вообще лучше будет, если все следы и подходы к избушке сугробы заметут», – ответил Григорий и позвал товарища к столу.

Собирала провиант для Василия Марья, а её муж готовил всё остальное. Так как Губин сбежал из каталажки в том, в чём сидел, не мог Григорий выпроводить своего товарища на улицу в тридцатиградусный мороз без тулупа, пим, мохнаток и прочих тёплых вещей. Так что поклажа получилась вполне внушительной. Забив плотно четыре суровятных мешка, мужики попарно их связали и вынесли во двор. «Ну, что, вроде всё необходимое на первое время упаковали. Поближе к полуночи и выдвигаться будем», – уверенно сказал Знаменщиков.

Аккуратно уложив поклажу сзади сёдел, Василий и Григорий взобрались на вершны и направились задами огородов в сторону опушки берёзовой рощи. Застоявшийся за сутки, Воронко ходко переставлял ноги следом за мерином Григория и провоцировал того на рысь. Но уставший за день и не очень охочий до бега гнедой не реагировал на эти провокации и продолжал двигаться в привычном для него ритме. Длительное время молчали и седоки. Лишь тогда, когда до конечной цели оставалось не больше версты, первым заговорил Григорий. «До утра тебе придётся в тулупе покемарить, а с рассветом приступай к ремонту печки. Не думаю, что ты с ней долго провозишься. Зато потом сможешь и еду подогреть, и воду вскипятить». «Григорий, у меня к тебе просьба есть. Если будет возможность, то съезди в Большое Сорокине и узнай как там мои родители себя чувствуют. Переживаю за них очень сильно. За мой побег куманьки могут отца в каталажку посадить. А мне, как понимаешь, обратной дороги уже нет. Прихвостни советской власти считают меня своим врагом, но не знают того, что их самих я ненавижу ещё сильнее. Они ворвались непрошеными-незваны-ми в нашу мирную жизнь и до основания её разрушили. Разве может русский православный человек поступать так жестоко со своими братьями и сёстрами по вере и крови? Нет, они не братья мне, они бесы, которых необходимо всех до единого уничтожить как блох или назойливых мух. Не знаю, пока, как это буду делать, но делать буду обязательно», – произнёс Василий и замолк.

«Ну, вот и добрались до убежища. Помогу тебе освоиться в этих хоромах и тронусь в обратный путь», – сообщил Григорий и спрыгнул с коня. Василий придержал поводьями Воронко и осмотрелся. Он с трудом рассмотрел силуэт избушки, которая находилась в десяти саженях он него и с ехидцей в голосе пошутил: «А двери-то у этой халупы есть?». «И двери есть, и нары, на которых будешь спать, и даже маленькое окно в сторону озера прорублено», – ответил Григорий и добавил: «Воронко поставишь за избой в стойло, там и корм для него находится».

Закончив с размещением товарища на временный постой, Знаменщиков присел на край нар и по-хозяйски предупредил: «Керосин береги. Лампу часто не зажигай, печку им не растопляй. Поленица берёзовых дров за стеной сложена. За водой на озеро будешь ходить. Пешня и топор под нарами лежат. В общем, утром, при дневном свете сам во всём хозяйстве разберёшься». «Ружьишко ещё бы мне. Тогда совсем бы жизнь райской показалась», – пошутил Василий. «С ружьём похуже будет. У меня ещё осенью берданку комиссары изъяли. Зато пару фитилей и с десяток капканов здесь где-нибудь и припрятаны», – ответил Григорий на полном серьёзе. «Ну, ладно, дорогой товарищ, не буду я тебя больше задерживать. Не беспокойся за меня. Разберусь завтра с нехитрым хозяйством своего укрытия. Прошу только – не забудь выполнить мою просьбу», – напомнил Губин. «Выполню. При первой же возможности все новости узнаю и тебе сообщу», – пообещал Григорий и стал собираться в обратный путь.

Проводив товарища и подкинув корма Воронко, Василий набрал охапку душистого сена и вернулся в избушку. Разложив сено на нарах и кинув на него полушубок, он завернулся с головой в тулуп и лёг. Небольшой внутренний озноб, вызванный холодом, прошёл быстро и через двадцать минут из-под овчинного тулупа послышалось мирное молодецкое похрапывание.

Проснулся Василий уже когда на улице рассвело. «Сколько же сейчас времени?» – подумал беглец, посмотрев в крошечное окошко, через которое с трудом пробивались холодные лучи светила. «Уже много. Вон как высоко над лесом солнце поднялось. Пора вставать. Надо Воронко напоить, самому поесть и за печку браться. Без неё мне каюк здесь будет», – ответил он сам себе и с большой неохотой стал выбираться из-под тулупа.

Весь световой день Губин трудился как пчёлка. Пробивал в сугробе до озера деревянной лопатой дорожку, долбил пешнёй в метровом льду прорубь, поил лошадь, грел на костре воду для замешивания раствора и ремонтировал печь. На улице уже стало темнеть, когда Василий, аккуратно наложив в печь дров, подсунул под них большой лист бересты и поджёг его. Сначала нехотя, а затем всё веселее и веселее, голубой огонёк стал облизывать просохшие рёбра поленьев. Прошло ещё какое-то время, и огонь заполнил всё внутреннее пространство печи. Василий закрыл дверку, приоткрыл поддувало и вышел на улицу за очередной порцией дров. Невольно, он посмотрел вверх и увидев дым, идущий из трубы, воскликнул: «Вот это тяга! Теперь мне не страшен никакой мороз!».

Домик прогревался очень долго. Вначале тепло вбирали в себя бревенчатые стены и потолок, и только затем деревянный пол и прочие надстройки. Но как бы там ни было, часа через три в помещении запахло домашним теплом и даже уютом. Василий сварил в чугунке картошку в мундирах, вскипятил в ведре воду, заварил чай и нарезав большими ломтями хлеб и сало, с удовольствием поужинал. Затем, дождавшись, когда в печи прогорят последние полешки, закрыл вьюшку. Спал он во вторую ночь в нижнем белье, прикрывшись только полушубком.

На следующий день, чтобы скоротать время с пользой, Василий вытащил из под нар несколько капканов, тщательно протёр их засаленной тряпкой, и после обеда, став на широкие лыжи, отправился расставлять охотничьи снасти в ближайшем от избушки лесу. Крепкий мороз, умиротворённость, исходящая от окружающей природы, и физическая нагрузка, вызвали в организме молодого мужчины прилив силы, уверенность в себе, а также чувство голода. Поэтому, как только он добрался до своего укрытия, сразу же стал готовить ужин. Удовлетворив желудок богатой на калории пищей и выпив пару кружек чая, он сразу же почувствовал непреодолимую тягу ко сну.

Третий день Василий также провёл в труде и заботах. Проверил капканы, в которые попался заяц-беляк, прорубил во льду озера три проруби и опустил в них фитили, а также провёл в помещении избушки генеральную уборку. После наведения порядка в жилище, Василию оно уже не казалось таким тесным и неуютным. Закончив все дела до темноты, он затопил печь и стал готовить ужин. Всё у него вроде бы пошло по порядку, по-хозяйски, словно не в бегах он был, а на охоте в тайге. Но в это же время в душе стал разгораться огонь тоски, противоречий и раздражённости: «Пригрелся тут. Родные, поди, с ума сходят, не ведая где я сейчас и чо со мной. А то – того хуже, красные комиссары над ними изгаляются за мой побег. Эх, чо за жизнь пошла в нашем крае?! Трудились веками на земле спокойно, с властью и совестью в согласии жили. Так нет, куманькам наша мирная жизнь костью в горле застряла. И откуда эта бесовская порода на свет появилась? Зачем им власть над народом, если не знают, как его прокормить? Сколько крови они уже попили крестьянской и всё никак не успокоятся. И от господа Бога отказались, чтобы совесть не мучила по убиенным ими простым гражданам. Может, прав был Колчак, когда призывал на борьбу с коммунистами и жидами? Помоги мы всем миром ему уничтожить их, сегодня может быть вновь покой и благоденствие на нашей земле восстановились. Но чо теперь о том вспоминать, когда время ушло. Колчака нет, а эта саранча всё сильнее и сильнее распространяется по земле сибирской, поедая не только хлебушек крестьянский, но и души людские. И чо с ней делать, как бороться – только сам Бог знает. Да и знает ли? Если бы знал, разве допустил бы до такой беды наш край. Нет, видно самим нам надо начинать с этой саранчой бороться ни на жизнь, а на смерть. За нами правда, а значит мы сильнее духом, чем эти ненасытные звери. Это они врываются в наши дома, грабят и издеваются над стариками, женщинами и детьми, а не мы. Всегда считал, что мой враг тот, кто нападает на Россию и хочет её завоевать. А оказалось, что более ненавистным врагом может стать брат по вере и крови. Только воевать с ним гораздо сложнее. Поднять руку на иностранного захватчика дело чести, а вот как заставить себя поднять руку на единоверца, которого дома ждут, такие же, как у тебя, русские мать и отец, а может, и жена с детьми? Какая же лютая злоба должна заставить русского мужика подняться против таких же, как он сам. Но, видно, такое состояние в нашем обществе настаёт. Вон как в Пинигино всё население стало на дыбы и не позволило комиссарам забрать из их амбаров последнее зерно. Даже кровь пролилась невинная. А ведь продотряды по всему уезду разъезжают и также везде грабят население. И стоит только где-то вспыхнуть искорке народного гнева, как моментально пламя борьбы с куманьками распространится на весь сибирский край. Тогда никому не удастся отсидеться в укрытии. Всем придётся выбирать на чьей стороне воевать. А чо касается меня, то такой выбор я уже сделал. Буду бороться с захватчиками земли сибирской до последней капли крови».

После ужина, он вышел на улицу и направился к застоявшемуся без дела в стойле Воронко. Почуяв хозяина, тот радостно зафыркал, замотал головой и мощным движением туловища, стряхнул с себя слой налипшего снега. «Ну, чо, друг, скучно тебе в этом безмолвном местечке находиться? В бой рвёшься? Ничего, потерпи ещё немного и мы оба с тобой порезвимся, покуражимся. Вот приедет Григорий, расскажет о делах, которые творятся в волости, и буду я думать, как нам жить дальше», – пообещал он четвероногому товарищу и прижал его большую голову к себе. Словно поняв слова хозяина, Воронко закрыл глаза и тихо-тихо проржал. Василий добавил в кормушку сена и направился в сторону избушки. Но не доходя до дверей, с непонятной ему тревогой, стал всматриваться в ночное звёздное небо. «Пурга к утру нагрянет», – сделал он вывод и стряхнул с пимов снег.

Сон в эту ночь у Василия не заладился с самого вечера. Мысли роем поселились в его голове и держали в напряжении до полуночи. За это время он успел вспомнить почти все события, происходившие в жизни вплоть до этой зимней ночи. В воспоминаниях было больше хорошего и дорогого сердцу, чем отвратительного и унижающего. И особое место в них занимал образ Полины, который незримо присутствовал в его мыслях, делах и мечтаниях. Василий разумом понимал, что теперь их воссоединение вряд ли когда-нибудь может произойти, но в душе надеялся на чудо, которое подскажет ему путь к сердцу девушки. «Ты будешь моей, чего бы мне это ни стоило», – произнёс тихо он и отключившись от раздумий, прислушался. «Завывает! К утру занесёт так, что из избушки не вылезти. Придётся ждать Григория, чтобы откопал дверь». Но в это время громко заржал Воронко и рядом с избушкой раздался мужской голос. Василий мгновенно вскочил с нар, схватил топор и прижался к стене, возле двери.

«Братуха, ты жив ещё здесь? Волки не разорвали на части? Может, в избу пустишь ночного гостя?» – послышался весёлый голос Чикирева Петра. Василий снял дверь с крючка и с силой толкнул её наружу. Но та чуть отошла от косяка и застопорилась. «Погоди, не толкай больше. Я сейчас отгребу снег от неё», – предупредил Пётр. «Когда уж вьюга успела сугроб нанести? Вроде и началась недавно», – подумал Василий, явно обрадовавшись появлению сродного брата.

Глава четвёртая

«Да ты хорошо здесь устроился! Тепло, светло и мухи не кусают. Собрался видно до весны на болоте скрываться?» – подтрунивал Петр, обнимая брата. «А тебя ко мне в такую пургу, да ещё ночью, чо привело? Гришка, наверное, рассказал, где я отлёживаюсь?» – спросил Василий. «Он самый. Случайно встретились. Я ведь, брат, после вооружённой стычки с комиссарами, тоже был вынужден в бега податься. Вот и рванул в сторону Знаменщиков через Сергино, а там в это время у своей родни Гришка оказался», – ответил Пётр и продолжил: «Аккурат на следующий день, после того, как тебя отправил через Петровку домой, в Большое Пинигино вновь нагрянул продкомиссар Коротков со своими подельниками и отрядом красноармейцев. Цель у них была одна – зачистить до последнего зёрнышка амбары всех без разбора жителей. Но не тут-то было. Врасплох они нас не застали. Все жители деревни встали на защиту своего добра. Схватив в руки топоры, вилы и колы, мы ещё вначале деревни перегородили дорогу этим разбойникам. Сначала кричал и грозился револьвером Коротков, а затем не выдержал напряжения Зубринский и дал команду красноармейцам стрелять по людям. Но несмотря на то, что они ранили больше пятнадцати человек, из которых трое скончались, по дворам этим хищным зверюгам пройтись не удалось. Однако и с пустыми руками они из Большого Пинигино не ухали. Дождавшись подкрепление, комиссары и милиционер Зайчиков стали выявлять и вылавливать зачинщиков сопротивления. Как понимаешь, я в стороне не стоял от этих событий, поэтому не стал ждать ареста и рванул в бега. Тем более, что батя до сих пор у них находится. Мы собирались отбить наших деревенских во время этапирования их в Ишим, но события того дня помешали нам это сделать. И вот теперь я здесь, у тебя. Но не один, а с нашими деревенскими – Субботиным Степаном и Беловацким Иваном. Они на улице, недалёко от избушки меня поджидают», – сообщил новость Петр. «Так чо же мы с тобой здесь лясы точим? Иди, зови парней. А я пока картошку с мясом разогрею, да воды накипячу. Устали, поди, по лесу, да сугробам всю ночь мотаться? Вот я вас зараз и подкреплю», – пообещал Василий.

Появление в избушке ещё трёх человек заметно поубавило её габариты. Но, как говорится – хоть в тесноте, да не в обиде. Рассадив молодых мужчин вокруг деревянного стола, Василий поставил перед ними большой чугунок, из которого исходил приятный запах варёного мяса, нарезал крупными ломтями хлеб и налил в кружку кипяток, бросив туда щепотку заварки. «Не обессудьте меня за скромный приём и откушайте, чо есть», – пошутил Губин. «Спасибо, брательник, мы и на это-то не рассчитывали», – ответил за всех Пётр и добавил: «Но и наши поклажи не пусты. Даже четверть с самогоном есть». «С тем, чо вы с собой привезли, завтра разберёмся, а вот самогонку, брат, давай выставляй на стол. Надо обмыть нашу встречу, хотя и не совсем радостную», – предложил Василий. «Было бы сказано. Один момент – и сей напиток появится перед вами», – с готовностью ответил Пётр и направился в угол избы, где стояли их вещмешки.