Инга Ветрова
Когда зацветут розы

Глава 1.

Раннее солнце едва пробивалось сквозь прибрежные заросли. Над водой висел легкий туман. Яна бежала вдоль стремительного О́редежа, глотая холодный запах отцветающей черемухи. Кто вперед – вода или она? Быстрее, быстрее, еще быстрее.

Удобные кроссовки пружинили даже на влажной земле. Яна рвалась сквозь май к солнцу, лету, счастью. Вот они – Жаркие страны – большой луг в излучине реки, где над Оредежем нависает огромная красная скала.

Девушка застыла на вздохе, прижав руки к пылающим щекам. Она так давно мечтала увидеть, запомнить навсегда эти девонские песчаные обрывы, больше четырехсот миллионов лет хранящие тайны древней земли.

Яна достала телефон, сделала несколько кадров, в очередной раз мысленно отругала себя за выпавший из кармана платок и побежала дальше. Вскоре экотропа вывела ее к краеведческому музею. Одноэтажный желтый особняк конца XIX века стоял на береговом холме левее тропинки.

До музея оставалось метров триста, когда внимание привлекло большое темное пятно в окне восьмигранной башенки, возвышающейся над красной металлической крышей.

Подъем забирал силы, Яна дышала прерывисто, смотрела под ноги, стараясь не поскользнуться на влажном склоне. Она подняла глаза только на асфальтированной площадке у музея и с удивлением поняла, что странное пятно неожиданно ожило. Человек пробежал по желобу на стыке скатов кровли, ловко спрыгнул вниз и скрылся за углом здания.

Яна стояла в растерянности не зная, что делать: бежать за преступником или звонить в полицию. Благоразумие взяло вверх. Через двадцать минут к музею подъехал чихающий уазик ППС. «Похоже у меня дежавю», – обреченно подумала она.

– Старший участковый уполномоченный 106 отделения полиции, капитан полиции Жуков Геннадий Петрович. Представьтесь, пожалуйста.

Участковый козырнул, раскрыл и тут же убрал за пазуху служебное удостоверение.

– Яна Сергеевна Полонская.

– Яна Сергеевна, рассказывайте, что случилось. Пухов, ить-твою, что ты носишься. Следы затопчешь. Понаберут олухов и работай с ними как хочешь.

– Товарищ капитан, я все по регламенту делаю. Место преступления смотрю.

Парень обиженно хмыкнул, подошел ближе.

– Ага, наша служба и опасна, и трудна. И что насмотрел?

– Могу рассказать, как преступник в музей забрался и как вылез.

– Валяй, а Яна Сергеевна проверит. Только представиться не забудь. Учу, учу, а все без толку.

– Пухов Максим Владимирович, старший сержант полиции. Короче, мужик залез по крыльцу. Сперва на ограду встал, потом за углы зацепился, на крышу маленькую сиганул, а с нее на большую. По крыше пробег и в окно занырнул. Дела свои сделал и обратно в окно. Только по крыше к крыльцу уже не побег. Сразу прыгнул. След там глубокий от двух ног.

Жуков снял фуражку, вытер платком лысеющую голову, глубоко вздохнул.

– Хорошо, что не от одной, а то искали бы мы в Сиверской сокровища Агры.

– Фига себе! Сокровища? Он сокровища умыкнул?

– Молчи, Пухов, ить-твою, молчи. Яна Сергеевна, ваш выход.

– Согласна, Геннадий Петрович. Думаю, все так и было. Преступник влез на перила парапета, затем цепляясь за карнизные планки забрался на кровлю крыльца. Прошел по крыше и через окно проник в здание. Какие он там дела делал я не знаю, но как вылезал видела. Человек был двуногий, в камуфляже и балаклаве. Не факт, что мужчина. Рост средний, телосложение астеническое.

– Какое? Какое? – изумился Пухов.

– Худой, значит, – печально ответил Жуков. – Как я. Яна Сергеевна, не выражайтесь при наших ппсниках. Они парни простые, по-русски только со словарем. Да, Максимка?

– Смеетесь? А вот увидите, товарищ капитан, я еще на ваше место сяду, а вас в ППС отправят.

– При таком раскладе лучше сразу на кладбище. Яна Сергеевна, пока ждем директора музея, расскажите откуда вы к нам пожаловали. Поселок маленький – все друг друга знают, а вас я что-то не припомню.

– Я живу во Владимире. В Сиверскую приехала поздно вечером на электричке из Санкт-Петербурга. Остановилась в «Стефании». Гостиницу заранее бронировала. Вещи и документы там. Утром вышла на пробежку – не терпелось увидеть ваши красные скалы. Бежала от мостика по экотропе.

– Ну да, ну да. Скалы у нас красивые. Пухов, звони Лариной. Сколько можно собираться.

– Товарищ капитан, так она гнездо на голове делает и стрелы у глаз подводит, а это долго.

Парень рассмеялся, участковый криво усмехнулся, старательно скрывая улыбку.

– Яна Сергеевна, когда вы увидели преступника? Хотя бы примерное время скажете?

– Можно просто Яна. Могу и точное назвать. В телефоне все есть. Номер 112 я набирала в шесть часов тридцать семь минут.

– Значит вас утро встречает рассветом…Часов в шесть поднялись?

– Я привыкла рано вставать. Тяжелое детство.

– Ой, вы детдомовка, – грустно начал Пухов. – У нас тут тоже детдом есть. За музеем стоит. Там дети одинешенькие живут.

– У меня были родители. Я спортом занималась, поэтому и вставала рано, чтобы перед школой на тренировку успеть. Вначале тяжело было, потом втянулась.

– Ну да, ну да. Мы верим твердо в героев спорта. А, скажите-ка, Яна Сергеевна, Яна, зачем вы действительно к нам приехали. Не вериться, что тащились из Владимира, чтобы на обрывы девонские посмотреть.

Жуков смотрел пристально, словно боялся упустить малейший штрих на лице Яны.

– Я пишу исторический роман о Стефании Радзивилл-Витгенштейн. Сюда приехала, чтобы почувствовать время и увидеть места, где она бывала. В общем проникнуться атмосферой. Потом я планировала посетить Лугу, Новгород, Псков, добраться до Мира и Несвижа – фамильных владений Радзивиллов.

– Пухов, ить-твою, рот закрой! Что ты вылупился?

– Я это, я никогда писателей не видел, вот и смотрю.

– И не увидишь больше. Тебя к ним охрана с такими глазами не подпустит. Подумает, что ты бомбу проглотил.

– Вот опять смеетесь, товарищ капитан. Обидно.

Парень отошел и демонстративно уткнулся в телефон.

– И как вы назовете свое творение? – усмехнулся Жуков.

– «Последняя роза Радзивиллов». Это будет роман о юной Стефании, о том, как она заканчивает Екатерининский институт, становится фрейлиной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, матери Александра I и Николая I. О том, как она встретит Льва Витгенштейна, флигель-адъютанта императора.

– Ну да, ну да, балы, красавицы, лакеи, юнкера… Писатель говорите. Что-то не слышал я ни о какой Полонской.

– Вы, Геннадий Петрович, много о ком не слышали, но это не значит, что этих людей не существует. Моя первая книга «Тайна усадьбы Фон-Барсов» подписана в печать. Это одновременно и исторический роман, и детектив.

– Детектив? Ясно. Очевидно, он из серии я гениальный сыщик, мне помощь не нужна…

Участковый отступил на шаг и пристально осмотрел Яну с головы до ног.

– Как-то интересно получается. Вы написали детектив, а теперь сами оказались на месте преступления… А обувочка-то у вас что надо. В такой и на дорожку беговую встать, и на крышу залезть не боязно. Еще и спортом всю жизнь занимаетесь.

– Вы меня подозреваете? – Яна задохнулась от злости. – Мне зачем это все надо? Самой залезть, украсть, а потом самой же полицию вызвать вместо того, чтобы убежать. Чушь какая!

– Чушь, не чушь – разберемся. Больно складно говорите. Перила парапета, карнизные планки, телосложение астеническое, время какое-то чувствовать собрались.

– Я в музее работаю! У меня обширные знания и большой словарный запас, в отличие от вашего Максимки, – Яна уже не просто сердилась, она негодовала. – Я главный хранитель музея-усадьбы Фон-Барсов, я с экспонатов пылинки сдуваю. Как можно меня в краже заподозрить?

– Ах, вы в музее работаете? Тогда вообще все сходится. Значит, ходы-выходы знаете – кому, что и по чем продать можно. Куда вы там дальше собрались? Гастролерша! А потом в музеях драгоценности ищи-свищи.

– Да вы с ума сошли! Там след от армейских ботинок, а я в кроссовках!

– Она еще и на месте преступления наследила. Разберемся! Пухов, вези-ка дамочку в отделение и закрой покрепче до выяснения.

– Где закрыть-то? В обезьяннике?

– В допросной. И никого к ней пускать.

Пока участковый распоряжался, Яна безуспешно пыталась позвонить Павлу, начала набирать смс-ку, но не успела. Жуков ловко выхватил телефон и спрятал за пазухой.

– Подельнику звоните? Не выйдет!

– Я имею право на один звонок. Это беспредел!

– Здесь я решаю, кто на что имеет право.

Лицо участкового покрылось красными пятнами. Яна подняла руки вверх, словно взывая к небесной справедливости.

– Я звонила жениху – следователю СКК, капитану юстиции Павлу Николаевичу Грабу. Мои документы в гостинице. Звоните в музейное управление Владимира, там подтвердят мою личность.

– У меня сейчас главная задача – оценка ущерба, нанесенного музею. Когда придет время займусь и вами. Садитесь в машину и не дурите. Получите дополнительный срок за сопротивление полиции при исполнении.

Дверь уазика громыхнула. Яна вновь оказалась на заднем сиденье справа. Вместо снега на лобовое стекло падали лепестки черемухи.

Глава 2.

Дорога петляла по поселку. Пухов молчал, резко газовал на поворотах, без надобности жал на гудок автомобиля. Яна смотрела в окно на деревянные домики и каменные коттеджи, проступающие сквозь молодую листву, ругала себя за грубые слова.

– Максим Владимирович, простите, что обидела. Я знаю, что так нельзя. Я на Жукова злилась, а вам гадость сказала. Простите меня, пожалуйста.

– А где мне было слова эти умные брать? У мамы-пьянчужки? У отца, которого не знал?

Пухов говорил медленно, словно сам с собой. Яна вжалась в сиденье, закрыла лицо руками.

– Детдом, школа, путяга, армия, ППС. Вот моя дорога. Но я служу, стараюсь. Ребята-кореша многие по наклонной пошли, а я нет. Я лучшего хочу. Хочу участковым быть, на Катюшке жениться. Хочу дом хороший, детишек.

Яна смахнула, покатившиеся по щекам слезы, всхлипнула.

– Дура я, дура! Простите, Максим. У человека не словарный запас главное, а душа. Все у вас будет. Простите.

Уазик тормознул у бетонного забора, проехал за шлагбаум. На парковке Пухов выскочил первым, бережно подал руку.

– Не переживайте, Яна Сергеевна. Товарищ капитан умный. Если я понимаю, что не вы музей ограбили, так и он разберется. Это он не на вас, на себя злился, на жизнь. Он в Питере в угро служил, а когда мать заболела, вернулся. Легко ли в участковых после о́пера ходить? Вот и я думаю, что хреново.

Допросная оказалась небольшой комнатой с диваном, письменным столом и парой стульев. Окон не было – ни настоящих, ни фальшивых. В углу на столике стояли чайник, микроволновка и посуда.

– Располагайтесь, Яна Сергеевна. Отделение у нас маленькое. Мы тут и работаем, и отдыхаем. Устали, так полежите – не стесняйтесь.

– Максим, пожалуйста, позвоните в гостиницу. Скажите, что я к завтраку не приду, чего продуктам пропадать.

– Так позвоню. Там Катюшка моя горничной работает – ей и позвоню. Сегодня ее смена. А мы вас чаем с плюшками сиверскими угостим. Ох, и вкусные они! Так бы ел и ел.

Яна кивнула, улыбнулась. «А участковому я по-другому отмщу, – злорадно подумала она. – Я его в новый роман вставлю. Буду бумагомаракой и разнесу историю по всему свету. А потом книгу ему с автографом пришлю».

Плюшки действительно оказались нереально вкусными. Они с рекордной скоростью растаяли во рту, а нос и щеки испачкали сахарной пудрой. Максим смеялся, а Яна радовалась, что на земле живет такой светлый и добрый парень.

Она легла на диван. Мысли кружились между происшествием в музее и новым романом. Не давала покоя назойливая нестыковка. Яна раз двадцать прокрутила в памяти эпизод с преступником, но так и не поняла, что в нем не так.

В конце концов она решила отложить расследование до лучших времен и с затаенной радостью скользнула в прошлое прекрасной Стефании Радзивилл – самой богатой невесты первой половины XIX века.

«Фонтанка негодовала. Зима 1825-1826 года была слишком долгой и жестокой. Офицерские головы летели с плеч, а лед даже в конце марта стоял прочно – лишь кое-где полыньи расползались, тянулись друг к другу узкими извилистыми протоками.

«Они похожи на пауков, – грустно подумала Стефания. – На больших противных пауков. Терпеть их не могу!»

Девушка отошла от окна, с тоской посмотрела на ряд железных кроватей, покрытых желтыми шерстяными одеялами. Дни проходили медленно и безлико – молитвы, недолгие прогулки, белошвейные мастерские. Скоро выпуск, а пока…

А пока за окнами Фонтанка грезит о весне, пытаясь сбросить в Неву надоевший лед. А она, княжна Каролина Эмилия Луиза Валерия Стефания Радзивилл, мечтает вырваться из двенадцатилетнего плена Екатерининского института.

Годы учебы – это жесткие платья, узкие панталоны из дерюги, ненавистный звон колокольчика, занятия с учителями, отвратительные обеды, молчаливые прогулки по коридорам, а по ночам тайное чтение запрещенных дамских романов. Девочки встают в шесть часов, умываются в прихожей спальни-дортуара, где ночью всегда спит горничная. Строгость. Надзор. Послушание.

Понятия «одиночество» нет. Утро неизменно начинается с суматохи. В спальне пятнадцать воспитанниц, а на всех два умывальника из красной меди с тремя кранами. Вода льется в огромные чаши из дикого камня. Все толкаются, спешат умыться быстрее. А зимой приходится пробивать лед молоточком.

Одеваются парами – шнуруют друг другу платья и передники. Стефания улыбнулась, вспоминая подружку Александру – умную, добрую, веселую. Она все делает бойко, аккуратно, никогда не упрекает за медлительность, только шутит:

– Ты опять о принце мечтаешь, Стефани́? Ля мур э данжюрэ. Берегись ее!

К половине восьмого, по звонку, институтки выстраиваются по росту вдоль кроватей, а из своей комнаты прямо в дортуар выходит классная дама. Прическа, ногти, чистота платья и передника – от зорких глаз не ускользнет даже маленькое пятнышко.

После проверки старшие классы идут на общую молитву в приемную залу. Читают лучшие ученицы. Вечером к девушкам иногда присоединяются высочайшие особы, поэтому часто выбирают Александру. Она всегда проговаривает слова ясно и громко, и никогда не стесняется. Скоро, совсем скоро все это останется в прошлом…

– Стефани́, мон амур, я всюду тебя ищу!

В дортуар вбежала темноволосая смуглая девушка. Ее большие черные глаза лучились восторгом и предвкушением сюрприза.

– Стефани́, я узнала, я узнала такое!

– Не томи, Сашенька, милая, что случилось?

– Только не волнуйся! В Петербург приехала твоя маман.

– Кто, кто сказал? – пересохшими губами прошептала девушка.

– Горничных подслушала, а они классных дам.

– Мама, моя мама… Зачем? Зачем она приехала?

– Не знаю, мон амур, не знаю.

Стефания отвернулась и вновь посмотрела в окно. Фонтанка крошила лед. Снег прорезали бессчетные трещины – весна наступала. Александра обняла подругу за плечи, прижалась горячей щекой к побледневшему лицу.

– Помнишь ее?

– Смутно. Отец погиб в 1813. Тогда мне было четыре года, а в пять лет государыня Мария Федоровна забрала меня в Петербург. Она троюродная сестра моей бабушки Софии Фредерики. Больше маман я не видела. И я не знаю, как она жила эти годы.

– Дамы шептались о многочисленных романах и конфузах…

– Они просто ей завидуют. Теофила блистает в Париже, кружит головы кавалерам, а они с утра до ночи сторожат глупых барышень.

– Мы не глупые, – рассмеялась Александра. – Мы просто еще молодые. Нам всего по 17 лет. Впереди большая жизнь. Мы обязательно будем счастливы!

Девушки теснее прижались друг к другу. Впереди у Александры Россет были 56 лет, у Стефании Радзивилл – всего пять…»

Входная дверь медленно открылась. В комнату вошел Жуков, сел к столу. Яна резко встала, ожидая очередную грубость. Участковый снял фуражку, знакомым жестом вытер голову большим мятым платком.

– Тут вот какое дело, Яна Сергеевна. Приношу вам глубочайшие извинения за свои подозрения и задержание. Вы имеете право на меня пожаловаться в установленном порядке. Координаты вышестоящего начальства есть на информационном стенде при входе. Вы свободны.

– Что случилось? – с тревогой спросила Яна.

– Чушь собачья случилась. Кому рассказать – засмеют.

– Рассказывайте! Считайте, что я ваш главный консультант по чуши. Что украли?

– Ничего. Ничего не украли. Наоборот подкинули.

– В смысле подкинули? Что? Зачем?

Яна села на диван, потерла виски руками. К ней вновь вернулась назойливая мысль о странном поведении преступника.

– Зачем не знаю, – обреченно ответил Жуков. – А подкинули металлическую брошку-розу, приколотую к черному сердцу из тряпочной салфетки.

Подходящих слов Яна не нашла. Она изумленно смотрела на участкового, пытаясь осмыслить услышанное.

– Ларина визжала как боров на закланье, – он говорил полушепотом, непрерывно наматывал платок на пальцы и вновь разматывал. – Сказала, что в жизни к этой розе не притронется и нужно вызывать музейщиков из Гатчины, чтобы установить ценность предмета. Заперла зал и ключи не отдает. Меня начальство в ППС отправит и правильно сделает.

– За что в ППС? Не понимаю.

– Своими силами надо справляться, ить-твою, а не раздувать мелкие происшествия на уровень района. В музее пострадало только окно. Его уже застеклили. А что с розой делать – ума не приложу.

– Не надо пока никого вызывать, – решительно сказала Яна. – Я посмотрю на ваш предмет, а дальше будет видно. Только мне нужно умыться и переодеться.

– Вы действительно сможете понять, как там ее, ценность эту, – с надеждой пробормотал участковый.

– Смогу. Если предмет заслуживает внимания, тогда и будете дергаться, а если бросовый, то пойдет как обычный вещдок.

– Во как! Прямо все по полочкам разложили. Ох, не простая вы птичка, Яна Сергеевна, ох, не простая. Чую огребу еще с вами проблем.

– Телефон верните.

– Ну да, ну да. Держите. Павел ваш раз сто звонил.

Яна выхватила смартфон, выскочила в коридор. Павел опять не отвечал. Она отправила сообщение в мессенджере и вышла на улицу.

– Яна Сергеевна, сюда! Мы в гостиницу заскочим, а потом в музей. Товарищ капитан позже туда приедет.

У «Стефании» к уазику подбежала миниатюрная брюнетка. Максим обнял девушку, зарылся лицом в кудрявые волосы. Яна отвернулась. Смутилась, что невольно загляделась на чужое счастье.

Внутри было тепло и уютно. Хозяйка пила кофе за маленьким столиком, просматривала документы, что-то считала.

– Яночка, дорогая, вас арестовали?

– Раз я здесь, значит, уже отпустили. Все в порядке. Мира Вениаминовна, а мне можно кофе? Надо взбодриться.

– Без проблем. Сделаю. Вы обедать и ужинать будете?

– Только ужинать. Я сейчас в музей, но к вечеру вернусь.

– А что там случилось, Яночка? Весь поселок жужжит. Говорят, что преступник влез в окно, украл золотой шлем барона Фредерикса и рояль композитора Шварца.

– О, Боже, Мира Вениаминовна, вы умная женщина, бизнес-леди, – Яна буквально заплакала от смеха. – Я здесь впервые, но точно знаю, что в краеведческом музее нет и никогда не было золотого шлема. Для подобных предметов нужна серьезная охрана. А рояль Исаака Шварца в Сиверской, но в другом музее. И в любом случае, как, как вы себе это представляете? Как можно вынести рояль через маленькое окошко в башенке?

– Значит, он ничего не украл? – разочарованно пробормотала хозяйка.

– Не скажу, – нарочито грозно ответила Яна. – Это тайна следствия.

– А Геннадий Петрович к нам не заглянет? – смущенно спросила Мира Вениаминовна и опустила глаза.

– Не знаю. Меня Максим привез.

Яна пожала плечами и побежала в номер. Через полчаса уазик уже въехал на улицу, ведущую к музею. По дороге она получила сообщение от Павла. Написал, что до вечера очень занят, предложил созвониться после девяти.

Глава 3.

На музее висела большая табличка «Закрыто», но Пухов решительно отворил дверь.

– Яна Сергеевна, проходите. Сотрудники в зале, а я за Жуковым сгоняюсь.

Входная зона с кассой и сувенирами, ярко освещенный коридор, множество дверей и, наконец, большой круглый зал. Его потолком служили своды той самой башенки, из окна которой утром вылезал преступник.

На выстроившихся вдоль стены стульях сидели молодая крашеная блондинка в спортивном костюме цвета мокрого асфальта, пухлый мужчина средних лет в синих джинсах с большими отворотами и маленькая старушка со шваброй. Яна подсела к модной девушке и погрузилась в созерцание.

В музее давали античную трагедию, а, может быть, драму Шекспира. Действие завораживало. В центре помещения стояла статная дама в брючном костюме цвета индиго. В правой руке она картинно держала рюмку. Угольные стрелки, алые губы – Яна безошибочно опознала Ларину, которую утром так и не дождалась.

Сомнений не было – голову женщины украшала замысловатая прическа из переплетающихся длинных светлых локонов. Они лежали по кругу и возвышались над головой сантиметров на двадцать. Яне безумно захотелось встать на стул и заглянуть в «гнездо» Лариной. Что там? Волосы? Шпильки? Заколки? Мысль о перепелиных яйцах тоже появилась, но тут же исчезла. Ее затмил глубокий голос театральной дивы.

– Где Григорий Семенович? Я уже полчаса жду валерьянку. Бес-чув-стви-е – одно из самых страшных заболеваний души, при котором душа каменеет и теряет связь с миром. Я бы хотела ошибиться, но в большинстве случаев, оно неизлечимо…

– Это откуда? Знаете? – шепотом спросила Яна у соседки.

– Екатерина Садур «Дневники города». Она повторяется. Мы уже выучили почти все пьесы.

Девушка уткнулась в смартфон. Она смешно выгибала подушечки пальцев, чтобы не касаться экрана длинными ногтями.

В зал вбежал высокий сухощавый мужчина. Седина и волевые черты лица придавали его облику неповторимую романтичность. «А вот он точно знает, что Ларина прячет в «гнезде», – Яна сжала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

– Вот ваша валерьянка. Я на всякий случай три бутылочки купил. Я веревку от рамы отвязал, окно застеклил, осколки убрал. Милена Евгеньевна, дорогая, ведь ничего не пропало, ну зачем, зачем вы так переживаете?

– Это все потому, что я такая! Я дура, я несовременная! Надо относиться ко всему легко и просто, надо на все наплевать! Другие ни о чем не думают, живут сегодняшним днем!

– Михаил Рощин «Валентин и Валентина». Это наш рабочий по зданию – на все руки от скуки. Семеныч отставной вояка, тайно влюблен в Милену, но она вовсе не Ларина. Это узаконенный театральный псевдоним. На самом деле она Конопелкина, но я вам этого не говорила, – злорадно прошептала тайная собеседница. – Она где-то на Урале в театре служила, а потом вышла в тираж и вернулась на родину. Когда тебе под пятьдесят, девочку уже не сыграешь, а старушек изображать не хотела. Так и стала директором. Больше желающих не нашлось. По сути научную работу Витюша ведет, а Милена занимается собой. Говорит, что она лицо музея.

– А вы кем работаете?

– Я Инна, экскурсовод.

– А мужчина с дурацкими отворотами кто?

– Это и есть Витюша. Он не от мира сего, но жутко талантливый. Старушка – тетя Нина, уборщица. А вы из Гатчины приехали?

– Нет. Я из Владимира, тоже в музее работаю. Яна Полонская. На свое несчастье это я сегодня утром видела прыжок преступника с крыши.

– Вот это да! – ахнула Инна и заморгала нарощенными ресницами.

– Тишина в зале. Слышно меня хорошо? Видно хорошо? Все положили руки на колени, слушаем меня внимательно. Не шепчемся, не разговариваем.

– Марьян Беленький «Стриптиз-бар». Выполняйте, Яна, выполняйте. Иначе будет скандал!

Входная дверь громким хлопком возвестила о прибытии гостей. Ларина накапала в рюмку валерьянки, выпила залпом и резко опустила руки. Она глубоко дышала и громко вздыхала.

– Все в сборе. Отлично!

«Те же, Жуков и Пухов», – подумала Яна и тихонько рассмеялась. Максим с удовольствием плюхнулся на стул, участковый подошел к Лариной.

– Милена Евгеньевна, я хочу представить вашу коллегу из Владимира Яну Сергеевну Полонскую. Она специалист высокого класса и любезно согласилась оценить, найденный в музее предмет.

Яна робко приблизилась к Жукову. Ларина убивала ее взглядом Медузы Горогоны. Она скрестила руки на груди и злобно зашипела.

– Да что ты орешь-то – я еще у себя хозяйка! Захочу, еще тебя в толчки выгоню!

– Что? Вы в своем уме? Вы хотите выгнать участкового при исполнении?

– Геннадий Петрович, не волнуйтесь. Это из монолога Настасьи Филипповны. «Идиот». Милена Евгеньевна просто еще из образа не вышла.

– Кто идиот? Я идиот? – злобно пробормотал участковый. – Я вас всех на пятнадцать суток посажу за оскорбление, – выкрикнул он.

Лицо участкового пылало. Яна мягко взяла Жукова за предплечье, отвела в сторону. «Зрители» беззвучно смеялись и также беззвучно аплодировали.

– Это «Идиот» Достоевского. Позвольте мне поговорить с директором.

Жуков фыркнул, отвернулся. Ларина улыбалась, наслаждаясь произведенным эффектом. Яна всплеснула руками.

– Я от вас в диком восторге! Сразу видно – мощь, талант, мастерство! Милена Евгеньевна, давайте посмотрим на брошь. Если это достойная вещь – вызовем искусствоведа из Эрмитажа. Скажу по секрету, у меня там связи. О вас узнают, вас отметят. А если брошка обычная – отдадим ее Геннадию Петровичу. Пусть сам разбирается.

– Ладно, – примирительно сказала Ларина. – В первом зале ваша брошка. Там обычно экскурсия начинается. Идемте. Григорий Семенович, обойдите здание, проверьте решетки и рамы. Нина Андреевна, намойте пол, особенно под окном. Мы после обеда начнем посетителей пускать. Нужно деньги зарабатывать.

– Я, того этого, сказать хочу. Я же энтого вашего…

– Андреевна, иди, иди! – директор замахала руками, словно отгоняла назойливую муху. – Не до тебя теперь. Сказали мыть, значит, мой, а не разговаривай.

Ларина открыла дверь громко бряцая ключами. Тишину нарушили смешки, ахи, вздохи, легкие шаги женщин, тяжелая поступь мужчин. Яна прошла в зал и застыла. С большого портрета на нее смотрела Стефания Радзивилл. Шляпа с серо-голубыми перьями, темные волосы, румянец, золотая змейка, обвивающая запястье и глаза… Печальные, бархатные. В их темно-янтарной глубине таились грусть и понимание неизбежности.

– Красивая, правда? – тихо спросил Жуков. – Смотрю на нее и думаю: вот такая молодая умерла. Как так?

– Тогда чахотка никого не щадила – ни молодых, ни старых.

Ларина вздохнула и по-хозяйски поправила немного провисший угол картины. Яна тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Милена Евгеньевна, где вы взяли такую прекрасную копию Брюллова?

– Автор здесь. Виктор Олегович Забельский наш заслуженный краевед, экскурсовод, писатель, художник.

Мужчина в джинсах суетливо кивнул, покраснел, отошел к окну.

– Вы сделали невозможное, – восторженно продолжила Яна. – Вы передали ее душу, ее молодость, ее боль. Спасибо большое! Но где же роза?

– Так там и лежит. На круглом столике, – Ларина махнула рукой в сторону портрета.

– Геридон, – тихо сказала Яна и добавила чуть громче. – Геридон – круглый столик на колонне. Изящная вещь, орех. Резьба простовата – дубовые листья, желуди. Вероятнее всего, конец девятнадцатого – начало двадцатого века, Россия. В восемнадцатом веке маленькие ножки у колонны часто делали в виде фигур мавров. По одной из версий так и появилось название столиков. Тогда отвагу мавров воспевали в народных воинственных песнях-геридонах. Все просто.

– Инна, что стоишь! – зашипела Ларина. – Записывай! Хоть что-то интересное людям расскажешь.

Яна склонилась над столешницей. За ее спиной шумно дышали полицейские и сотрудники музея. В воздухе витало нетерпение.

На столике лежала черная салфетка, сложенная в форме сердца. Брошь – роза на длинном стебле – была приколота к ткани под углом. Она, словно витая стрела Амура, врезалась в центр сердца. На месте бутона сидела темно-красная вставка.

– Геннадий Петрович, это бижутерия. Не антиквариат и даже не винтаж. Если разрешите взять в руки, скажу точнее.

– Слава Богу, – выдохнула Ларина.

– Думаю, смысла нет пальчики искать, – решительно заговорил Жуков. – Лишние хлопоты. Откалывайте брошку.

Яна аккуратно взяла сердце и через мгновение уже вертела в руках металлическую розу.

– Точно не ценная? – заволновался Жуков.

– Точно. Мельхиор. Техника скань, она же филигрань. Вставка – стекло с раскраской под яшму. На обратной стороне именник, то есть клеймо завода – восемь ФС.

– Что это значит? – завороженно спросила Инна.

– Сидоровская ювелирная фабрика, 1978 год.

Пухов смотрел на Яну как на богиню. Жуков быстро писал в блокноте.

– Где это? – хором спросили все.

– Костромская область, село Сидорово. Его ювелирным традициям не меньше четырехсот лет.

– Фига себе!

– Пухов, ить-твою, рот закрой! К нам летит пчелиный рой!

– Опять вы меня обижаете, товарищ капитан. Мне же интересно. Она точно не серебряная?

– А разве это не яшма? У меня бусы есть из шариков. Они такие же по виду. Мне их на театральном фестивале в Перми подарили. Я там блистала в роли Раневской.

Ларина закатила глаза и обмахнула лицо невидимым веером.

– Вам обоим говорю нет, – рассмеялась Яна. – Во-первых, с 1972 по 1997 годы на Сидоровской фабрике не работали с серебром, но это и по виду понятно, что брошь из мельхиора. А, во-вторых, в подобных дешевых изделиях никогда не использовали натуральные вставки. Ювелиры умело раскрашивали стекло под полудрагоценные камни. Все просто.

– А что само сердце? – резко спросил Забельский.

– Хороший вопрос, Виктор Олегович. – Это обычная салфетка для сервировки стола. Полулен. Такие сердечки в ресторанах и кафе сворачивают для влюбленных – только красные и розовые, не черные.

– И еще вопрос, – вновь вмешался краевед. – Что сие означает? Кому и зачем нужно было забираться в музей, чтобы подкинуть эти предметы?

– У вас есть идея? – заинтересовался Жуков.

– Да. Только давайте вернемся в зал. Я устал стоять.

Глава 4.

Когда все наконец-то устроились, а уборщица, громыхая ведром отправилась намывать коридор, Забельский откашлялся и раскрыл потрепанную толстую тетрадь.

– Это мои записи, – проникновенно начал краевед. – Здесь есть стихотворение Франсуа де Мале́рба, французского поэта восемнадцатого века. Я зачитаю, с вашего позволения.

Mais elle était du monde, où les plus belles choses

Ont le pire destin:

Et Rose elle a vécu ce que vivent les roses,

L’espace d’un matin.

– Виктор Олегович, ваш французский превосходен, – удивилась Яна.

– Я учился в Парижском колледже искусств.

– Фига себе! – едва слышно прошептал Пухов и зажал рот рукой.

– Ну да, ну да, во французской стороне, на чужой планете.

– Да, но я тоже…

Участковый решительно оборвал Яну и грозно посмотрел на краеведа.

– Уважаемый Виктор Олегович, давайте конкретнее. Я не понимаю, что вы сказали, и мне не стыдно в этом признаться.

– Сейчас, сейчас объясню, – зачастил Забельский. – Это четвертая строфа знаменитой оды Малерба «Утешение господину Дюперье по случаю кончины его дочери». В нем поэт сравнивает умершую девушку с увядшей розой. Приведу один из поэтических переводов:

Но она была из мира, где лучшее имеет худшую судьбу:

И Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро.

– Что это нам дает? – раздраженно спросил Жуков.

– В июле 1832 года последнюю строчку строфы, узнав о смерти Стефании, написала в своем дневнике ее подруга Александра Россет-Смирнова. «Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро». По-французски, конечно, написала.

– Подождите, подождите, – от волнения Яна даже вскочила со стула. – Вы хотите сказать, что преступник подбросил в музей брошку-розу в память о Стефании Радзивилл?

– Именно, – самодовольно ответил Забельский.

– Как романтично! – воскликнула Инна. – Я тоже хочу, чтобы ради меня совершали безумные поступки.

– До или после смерти? – ехидно спросил участковый.

– Вы злой человек, товарищ капитан, – обиделась Инна. – Мужлан.

– А сердце, черное сердце здесь при чем?

Голос Милены Евгеньевны пронзил пространство, затерялся в вышине башенки, вернулся обратно: «сердце, при чем…». Все невольно заслушались.

– Я думаю, это отсыл к болезни Стефании, – задумчиво начал краевед. – Чахотка разрушила ее легкие, сердце умерло, стало черным прахом.

– Да, но обычно черное сердце символизирует злого человека, – вмешалась Яна. – Про Стефанию этого сказать нельзя. Она была добра, непривередлива, жертвовала деньги на благотворительность. Она своим горничным по завещанию оставила по десять тысяч рублей. Где вы такое видели?

– Подумаешь десятка. Я за месяц больше получаю, – пробурчала уборщица, подходя к директору. – Милена Евгеньевна, там это – люди пришли. Их Семеныч, того этого, не пускает, а они ругаются. Говорят, что в музей хочут.

– Нина Андреевна, скажите, что сейчас откроем.

– Я, того этого, доложить вам должна…

– Андреевна, идти куда послали. Не мешай! Товарищ капитан, музей должен работать. Забирайте розу и давайте простимся. Желательно навсегда.

– Навсегда, Милена Евгеньевна, не получится. Я вернусь. Документы любят оформление и подписи.

– А я могу прийти, чтобы лучше осмотреть ваш прекрасный музей? – Яна вложила в вопрос тонну лести.

– О чем речь! Вам всегда здесь рады. Экскурсоводы, за мной! Нужно обсудить, что говорить посетителям.

Ларина взмахнула рукой истинно по-королевски. Одних отпустила, других позвала.

На улице собралась большая толпа. Все галдели, требовали открыть музей.

– Набежали, ить-твою, – разозлился Жуков. – Может, они сами это проделали, чтобы план по билетам выполнить? Такая вот реклама вышла. Как думаете?

– Идея хорошая, – рассмеялась Яна. – Вопрос, кто из музейщиков мог бы забраться на крышу, спуститься в зал по веревке, потом подняться обратно и спрыгнуть вниз. Вы представляете себе Милену в балаклаве?

– Ее «гнездо» ни одна балаклава не вместит. Глаза на лбу будут!

Пухов заржал, прикрывая рот рукой.

– Молчу, молчу! Ну правда, товарищ капитан. Она бы не залезла.

– Она нет, а остальные?

– По пропорциям подходит только Инна, но у нее маникюр.

– И что? Кому и когда накрашенные ногти мешали?

– Геннадий Петрович, дело не в цвете ногтей, а в их длине. Три сантиметра! Три! Они, конечно, нарощенные, крепкие, но ни одна девушка с такими когтями на крышу не залезет. С ними пальцы просто по-другому двигаются.

– Фига себе! Три сантиметра! Как? Как это делают?

– Гелевые типсы. Максим, спроси у Катюшки. Она точно знает.

– Ну да, ну да. Забельский тот вообще пухляк. Он и подтянуться не сможет. Уборщица отпадает. Семеныч по ходу высокий, хотя смог бы. Он еще мужик хоть куда.

– Точно не он, – уверенно ответила Яна. – Кстати, а ключи? Где преступник взял ключи от зала?

– На щитке. У них тут все шаляй-валяй. Ключи под номерами висят в кладовке со швабрами и ведрами.

– Ха! Так значит преступник еще и точно знал, где ключи. Совсем другой расклад.

– То-то и оно, – грустно ответил Жуков. – Ума не приложу как этого злодея вычислить. Версия Забельского, конечно, заслуживает внимания, но мотив какой-то расплывчатый. Залезть в музей, чтобы положить брошку перед портретом девушки, умершей почти двести лет назад.

– Он романтик, – рассмеялась Яна. – Может быть, это перфоманс… Хотя, тела-то нет. Значит, скорее, инсталляция. Он же в музее композицию разместил.

– Вы о чем сейчас? – изумился Жуков. – Я ни слова не понял. Какое тело? Труп?

– Геннадий Петрович, перфоманс – это вид современного искусства. Художник представляет зрителю некую символичную картину, частью которой является его тело. Например, можно раскрасить себя под дерево, рыбу, птицу, Эйфелеву башню и стоять в зале. А все будут ходить мимо и восхищаться. Вариантов миллионы.

– Фига себе! В натуре? И вы такое видели?

– Я, Максим, и не такое видела, – усмехнулась Яна. – А инсталляция – это пространственная композиция. Получается в музее были потрет и геридон, а преступник добавил сердце и розу. Все просто.

– То есть в купе с идеей Забельского и вашим комментарием, наша версия такова: безумный романтик, влюбленный в Стефанию Радзивилл, проникает в музей и создает в ее честь инсталляцию. Так?

– Возможно. Расследование – ваша работа, а я жутко устала и хочу есть. Геннадий Петрович, можно я пойду?

– Так мы подбросим, – вмешался Максим.

– Не надо. Пешком быстрее. По берегу до мостика и почти дома.

– Ну да, ну да, вдоль обрыва, да над пропастью. Яна, я подумаю, как это безобразие оформить, а завтра созвонимся, чтобы ваши показания к делу пришить. Надеюсь, мне не нужно вам объяснять, что не стоит пока уезжать из Сиверской. Договорились?

– Договорились!

Яна улыбнулась. Жуков уже не казался ей краснолицым демоном, а отдых в Сиверской историей про запертую в башне Рапунцель. Вот только давняя мысль о нестыковке в утреннем происшествии так и не проявилась. Может спряталась в зарослях черемухи, или забралась в норы береговых ласточек…

В номере Яна первым делом напилась чаю с имбирными пряниками, купленными накануне в Питере на Балтийском вокзале, а потом отправилась в душ. Стояла под жесткими горячими струями и радовалась жизни. Радовалась, что скоро лето, а Дед Мороз, бороду которого она погладила 31 декабря, выполнил желание – подарил встречу с добрым, умным мужчиной. Радовалась, что они с Павлом подали заявление в загс, а овчарка Злата подружилась с кошками Симой и Клавой.

Вот только с мамой помириться не вышло. Она до сих пор не нашла в себе силы, а, может быть, желание ее простить. Лариса Павловна на уступки тоже не пошла. Сказала, что виноватой себя не считает, потому что Игорь Яне был не пара, а для дочери она хотела и хочет только счастья. Зато Павел отлично поладил с будущей тещей. Они созванивались, подолгу разговаривали и даже иногда обедали в кафе.

Яна знала, что Гертруда Брамс с Эдгаром-Сережей ускользнули от следствия, а искать в Швейцарии, или где-то в другом месте их никто не будет. Формально они ничего не совершили – драгоценности не украли, музей не взламывали.

Другое дело – Игорь. Яна не спрашивала у Павла, что ему грозит и как продвигается следствие. Она не хотела об этом знать. Решила, что сохранит его в памяти не как преступника, а как любимого человека, первого мужчину, друга, который вытащил ее из хакасской пещеры Черного дьявола.

После январских праздников в музее-усадьбе Фон-Барсов началась суматоха. Сотрудники дружно заворачивали предметы в микалентную бумагу, паковали в коробки, укладывали в деревянные ящики. Уже к марту особняк опустел.

Яна ходила по гулким залам, вспоминала новогоднюю ночь и с изумлением думала, что, если бы не Игорь, она бы не познакомилась с Павлом, не была бы счастлива, не вспомнила бы прошлое. Получается, он опять ей помог – вытащил из забытья, вернул к жизни.

Старинный шкаф с резным барсом и тайником в феврале уехал на реставрацию, а клад изъяли еще в середине января в присутствии множества людей. Даже журналистов пригласили. Правда, Корзинкин и здесь нашел к чему придраться. В своей газете «События Владимира» он обвинил Яну в краже фамильной серебряной брошки с жемчугами и рубинами, которую якобы видел на старинном рисунке, сохранившемся в архиве его предков Безобразовых. Сейчас ювелиры приводят драгоценности в порядок, после реконструкции музея они займут место в новой экспозиции.

Свой роман она дописала к апрелю. Решила, что сделает его детективом с двумя временными ветками. В современной рассказала о событиях в музее, в исторической – об Аделине, Михаиле и кладе Фон-Барсов.

После душа Яна закуталась в уютный гостиничный халат. До ужина оставалось еще много времени – она решила провести его с пользой для новой книги – открыла ноутбук, записала начало, придуманное в отделении полиции.

Глава 5.

В окно заглядывала черемуха. Легкий ветер играл белыми соцветиями, поднимал рябь на воде маленького пруда. Яна открыла створку, вдохнула и зажмурилась от восторга. «Какое прекрасное время я выбрала для путешествия, – радостно подумала она. – Скоро распустится сирень, придет лето, зацветут розы. Как хорошо жить и ничего не бояться».

Яна вернулась к столику, перечитала написанное, задумалась. Стефания от подруги Александры узнала о приезде в Петербург своей матери Теофилы, в девичестве Моравской. Что дальше?

«Обед как всегда начался с молитвы. Воспитанницы пропели «Отче наш», в зал вошли горничные с оловянными мисками. Александра разливала пустые щи и комично морщилась, пытаясь зацепить половником хоть немного гущи. Первое блюдо сменили тертый горох, кисель и пирог из серой муки с морковью. В Великий пост скоромное не давали.

Стефания не могла проглотить и кусочка. Пыталась, но еда просто не шла. Девушка ловила возбужденные взгляды горничных, слышала, как шепчутся классные дамы и не могла отделаться от мысли, что все обсуждают приезд Теофилы.

После обеда подруги поспешили в кабинет музыки. Александра играла на фортепиано сонату Гумеля, мадам Нагель давала указания. Стефания слушала и не слышала – пыталась представить маман, но образ ускользал, терялся в прошлом. Она видела залы старого Несвижского замка, высокие окна с тяжелыми портьерами, длинные коридоры, большое озеро, но лица матери вспомнить не могла.

Дверь открылась. На пороге стояла мадам Уоллес.

– Мадемуазель Радзивилл, за мной. Немедленно.

Александра застыла на полутакте. Стефания задрожала, побледнела и не оглядываясь выбежала в коридор.

Классная дама придирчиво осмотрела ее с головы до ног. Белая пелеринка, бантик у шеи, волосы зачесаны назад и уложены в тугой узел, нарукавники до локтей, передник. Все как всегда аккуратно.

– Лицо умой и щеки разотри, а то бледная слишком. Скажут, что извели тебя. Надень салоп, капор и спускайся вниз. Мария Федоровна изволили карету прислать.

– Зачем? – одними губами спросила Стефания.

–Твоя маман приехала, – снисходительно ответила Уоллес. – Государыня разрешила свидание. В Зимний поедешь.

Дальнейшее Стефания сознавала смутно – звук льющейся воды, путающиеся ленты капора, полы накидки, мешающие подняться на ступеньку, сиденье, обитое вишневым бархатом, шум улицы… Мир жил привычной жизнью, но для нее время замерло.

Карета остановилась под сводчатыми арками подъезда. Девушка увидела руку в белой перчатке, красный обшлаг, широкую золотую полосу на брюках, шагнула вниз, отдала кому-то верхнюю одежду и затерялась в громаде Зимнего.

Стефания шла по анфиладам сквозь теряющиеся в вышине проемы дверей, мимо колонн, прекрасных ваз и картин и не видела ничего. Ни золотого блеска дворца, ни восхищения, постоянно оглядывающегося камер-лакея. Она едва ступала по мозаичному паркету, голова кружилась от чередования цветов, форм, узоров.

– А вот и наша Стефани́. Проходи, ма шери. Мы уже заждались.

– Государыня…

Девушка присела в глубоком реверансе. Она так и не подняла глаза. Боялась, что увидит маман и ничего не почувствует, не узнает ее, а еще хуже поймет, что совершенно ей не нужна.

– Глазки-то подними, чего понурилась? Бледная какая… Смотри, кто у меня эн визите.

Императрица сидела на диване, обитом розово-золотистым штофом. Синий цвет верхнего платья оттеняли белые кружева и растительный орнамент лифа, в разрезе низа под полупрозрачной тканью с золотыми вкраплениями фалдилась жемчужная атласная юбка.

Стефания перевела взгляд, пытаясь осмотреться, от волнения руки стали влажными. На нежно-пепельном настенном шелке меж золотистых листьев распускались темно-розовые соцветия, такой же рисунок украшал и каминный щит.

Перед диваном стояли несколько вальтеровских кресел на выгнутых ножках и небольшой столик из темного дерева. Над императрицей на стене висели портреты в золоченых рамах. На одном томно улыбалась сама Мария Федоровна, на другом усталый Павел I опирался на трость.

Где же маман? Стефания вздрогнула. Все это время она смотрела, но не видела. Теофила стояла спиной к окну. В ореоле света черты ее лица тонули в глубокой тени…»

В дверь постучали. Яна с неохотой оторвалась от компьютера. В коридоре улыбалась молодая девушка в голубых джинсах и объемном свитере болотного цвета. Яна отметила детали – длинные темные волосы, прямая челка ниже бровей, винтажные очки в черной оправе. «Очень даже ничего – стильная», – подумала она и улыбнулась в ответ.

– Я Эмма. Ваша соседка из третьего номера. Мира Вениаминовна зовет всех на ужин.

– Да, сейчас спущусь. Оденусь только, – засуетилась Яна.

Джинсы, лонгслив цвета капучино, любимый хвост, перехваченный на макушке. Яна рассмеялась – вспомнила как классная дама осматривала Стефанию: «Меня бы она в таком виде точно не пустила в Зимний».

Гостиная радовала уютом. Длинный стол стоял в полукруглом, застекленном от пола до потолка эркере. Над столешницей на длинных шнурах висели три светильника из стекла цвета темного янтаря. Интерьер дополняли напольные цветы в круглых белых вазонах, уголки отдыха с мягкими креслами.

За столом сидели двое – уже знакомая Яне Эмма и жилистый мужчина средних лет в синем спортивном костюме. Мира Вениаминовна суетилась у кухонной стойки.

– Яночка, садитесь. Уже все готово. Как дела в музее?

Равнодушный голос хозяйки выдал плохо скрываемое нетерпение. Яна судорожно начала придумывать, как рассказать о происшествии, чтобы не раскрыть пресловутую тайну следствия.

– Все в порядке. Окно застеклили, осколки убрали. Ничего не пропало. Участковый во всем разберется.

– А что случилось? – хором поинтересовались постояльцы.

– Утром кто-то проник в музей через окно. Я видела, как преступник спрыгнул на землю.

– Ничего себе! Вот вы попали. Полиция небось весь день мурыжила. Я Влад, а вы?

– Яна. Вы правы. Утро было испорчено, но потом все утряслось.

– Я имел дело с полицией, – с усмешкой продолжил Влад. – Не всегда все утрясается. Пару-тройку раз закрывали на сорок восемь до выяснения.

– Вы преступник? – с дрожью в голосе спросила хозяйка, выставляя на стол большое блюдо с горячим.

– Я эколог, – рассмеялся Влад. – Но да, для полиции я периодически бываю нарушителем закона. То, что предприятия сливают в воду отходы и выбрасывают мусор в лесу – не преступление, а бороться с ними похожими средствами – это уже криминал.

От картошки шел пар, тефтельки купались в подливке, восхитительный запах добирался до дальних клеточек мозга. Яна только сейчас поняла, как сильно она хочет есть.

– Как вы хулиганили? Расскажите! Мне интересно.

Эмма смотрела на Влада поверх очков. Она аккуратно жевала и ловко, пожалуй, даже красиво пользовалась столовыми приборами. Яна подумала, что давно не видела человека так легко управляющегося с ножом и вилкой.

– Да у меня сто пятьсот сториз, – оживился Влад. – В одном городишке мы портретами мэра украсили лесные свалки, которые он не хотел убирать. А однажды ночью набрали огромную бочку грязной воды из-под сточной трубы кожевенного заводика. Они сливали отходы прямо в реку. Эту воду мы вылили во двор частного дома директора завода. Помучиться пришлось, но справились.

– И что вам за это было? – поинтересовалась Яна.

– А ничего. Мы телевидение вызвали. Они засняли, как утром директор бегал и орал, а потом хороший сюжет сделали и достучались до кого надо. Завод закрыли, заставили все исправить.

– Да вы герой, – съязвила Эмма.

– Я защищаю природу, – насупился Влад. – Это моя миссия. Я и сюда приехал, чтобы посмотреть все ли хорошо в Сиверской. Не верю я официальным бумагам. Как говорится, доверяй, но проверяй!

– Мне кажется, в поселке все в порядке, – уверенно сказала Яна, подкладывая на тарелку очередную ложку греческого салата. – Здесь красивая природа, скалы, к музею ведет экотропа.

– Экоторопы вери бэд, – нахмурился Влад. – Их прокладывают для галочки, и никто не думает, что люди там мусорят, устраивают пикники, жгут костры.

Эколог с силой бросил вилку, подливка забрызгала скатерть, но он этого даже не заметил.

– Мы с экотропами активно боремся, – со злостью в голосе продолжил Влад. – Придумываем акции, чтобы привлечь внимание общественности. Я ходил по этой, так называемой, экотропе. Везде поломанные ветки, пустые бутылки, фантики, упаковки от продуктов. Директриса, стареющая примадонна, заявила, что у нее нет штатных единиц для уборки территории. Мы этого так не оставим! Музей за все ответит!

– А у меня холодец есть, как же я забыла! С чем будете? Хрен, горчица, кетчуп, соус терияки, ткемали, васаби?

Хозяйка захлопотала над Владом – поменяла тарелку, вилку, выставила на стол сразу все дополнения к холодцу.

– Эмма, а вы чем занимаетесь?

Яна поддержала Миру Вениаминовну, сменив тему разговора.

– Я работаю в турфирме «Лалангамена».

– Лала что? – поперхнулся эколог. – А по-русски нельзя было назвать?

– Это не я придумала, – спокойно ответила Эмма. – Лалангамена в одном из рассказов американского фантаста Гордона Диксона в переводе означает «родной дом». Агентство занимается внутренним туризмом. Наш девиз: «Лалангамена лучшее место в России!»

– Оригинально, – рассмеялась Яна. – Сюда по делам приехали?

– Просчитываю однодневную экскурсию из Питера. Кстати, в музее интересно?

– Я была только в одном зале. Сотрудники замечательные – это точно.

– Планирую завтра туда заглянуть. А вы как здесь оказались?

Эмма перестала есть и внимательно посмотрела на Яну. В ее темных глазах оранжевыми бликами сияли отражения светильников. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака. Яна поежилась – нежданно пришли забытое ощущение надвигающейся беды и воспоминание о странной нестыковке в утреннем происшествии.

– Я из Владимира, работаю в музее. Сюда приехала собирать материал для исторического романа о Стефании Радзивилл.

– Да вы что? О нашей Стефании? Как интересно! Расскажите!

Хозяйка подсела к Яне, просительно заглянула в глаза.

– Я только начала, – смутилась Яна. – Завтра после обеда хочу в Дружноселье осмотреть усадебный дом Витгенштейнов и костел Святой Стефании.

– Там красиво, но все заброшено, – грустно сказала Мира Вениаминовна. – Чай? Кофе? Дорогие гости, заказывайте. Не стесняйтесь! А на десерт у меня безе по уникальному европейскому рецепту. Вы такое никогда не пробовали!

Ближе к восьми все разошлись. Сытые постояльцы лениво переговаривались, поднимаясь по узкой лестнице. «А ведь они оба похожи на преступника, – Яна застыла, словно забыла, куда идет и зачем. – Средний рост, худощавые, спортивные. А у эколога и мотив есть…» Яна простилась с Эммой и Владом, спустилась вниз. Пользуясь занятостью хозяйки, заглянула в книгу регистрации.

Глава 6.

В номере Яна наконец-то расслабилась – задернула шторы, переоделась в халат. «Павел позвонит сам, а я пока продолжу свой роман», – подумала она и с нетерпением открыла ноутбук.

«Теофила стояла спиной к окну. В ореоле света черты ее лица тонули в глубокой тени. Стефания вздрогнула. Годы одиночества и детских страхов ливнем обрушились на плечи: «Она меня бросила, бросила! Она чужая, совершенно незнакомая мне женщина. Я не получила от нее ни одного письма, привета, или гостинца. Я была и буду сиротой при живой матери. Зачем она здесь?»

– Стефани́, ма шери, маман хочет забрать тебя а Пари. Я свое решение знаю. Хочу твое услышать. Же ваис данс мон кабинет. Поговорите.

Мария Федоровна усмехнулась, надменно сжала тонкие губы и в сопровождении камер-лакея медленно вышла из гостиной. Вскоре из соседнего зала пришел отдаленный звук отодвигаемого кресла. Теофила приблизилась.

– Я рада видеть тебя, а ты?

Стефания кивнула, отстранилась, скользнула взглядом по лицу матери, удивилась тонким морщинам, слишком яркому румянцу, темным кругам под огромными по-детски наивными глазами.

– Я постарела? Да? – грустно начала Теофила. – Постарела. Годы не идут, они несутся как восьмерка резвых лошадей. – Давай сядем. Я устала.

Они присели на краешки кресел. Худые, темноволосые, кареглазые. Стефания украдкой рассматривала мать: «Какое интересное платье, – истинно по-женски подумала она. – У нас таких еще не видела. Значит, последняя парижская мода. Буфы какие огромные и цвет у верхнего платья красивый. А нижнее – белое, выходит волна морская в кружевных брызгах».

– Государыня сказала, что ты отличилась в учении.

– Я закончила с золотой медалью. Буду фрейлиной Марии Федоровны.

– Фрейлиной? Ты хочешь развлекать мужчин, крутить мимолетные романы? Стефани́, поехали в Париж. Радзивиллы разделили наследство, но ты все равно немыслимо богата – сможешь выйти замуж за кого угодно, любить, быть счастливой. И не нужно будет приседать в реверансах перед алчными вельможами. Ты будешь танцевать на балах, ходить в оперу, путешествовать. Я буду опекать тебя до замужества.

Теофила задыхалась. Она торопилась, глотала слова, словно боялась, что не успеет проговорить все, что хотела. Стефания молчала.

– Они обманывали тебя все эти годы. Я любила тебя и никогда не забывала! Нам просто не давали видеться. Стефани́, решайся. Выбери свободу. Ты должна быть счастливой.

– А вы счастливы? – едва слышно спросила девушка.

– Да. Я люблю и любима. Россия золотая клетка, где все думают только о деньгах. Ты была в бриллиантовой комнате Зимнего? Ты представляешь сколько там украшений?

Стефания удивилась резкой перемене в лице Теофилы. Секунду назад на нее смотрела нежная мать, а сейчас она превратилась в хищную птицу.

– Император осыпает двор бриллиантами. Александра после декабрьского бунта страдает падучей. Слышала? Нет? А я знаю, знаю. У нее трясется голова, а Николай обвешивает ее сверкающими каменьями, чтобы все видели блеск, а не припадочность. Она даже не говорит по-русски. Она презирает страну, которая дала ей брак и вольготную жизнь.

– Нет, нет, маман, прошу вас! Грех говорить такое об императрице. Александра Федоровна добрая. Она приходит к нам на вечерние молитвы, присылает подарки, конфекты, мороженое.

– Это гроши! Жалкие объедки с их стола. Ты законнорожденная Радзивилл. Они хотят твоих денег, Стефания, пойми наконец! Уедем в Париж. Опекуны Любецкий и Гарбовский грабят тебя. Ты получаешь всего шестьдесят тысяч в год, владея миллионами десятин в Европе.

– Мне этого достаточно, – Стефания заговорила твердо, даже жестко. – У меня все есть. Нас кормят и одевают. Нужное я докупаю. Многие мои подруги бедны. Я не хочу кичиться своим достатком.

– Чушь! Ты должна одеваться в шелка и сиять смарагдами. О! Зеленые камни так пойдут к твоим янтарным глазам.

– Стефани́, ма шери, что ты решила?

Собеседницы вздрогнули и стремительно поднялись. Они не заметили, как вошла государыня. Сколько она слышала?..»

Телефонный звонок разрушил образ гостиной вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Стефания и Теофила остались в прошлом. Яна не знала, как выглядел зал, в котором они общались, был ли такой разговор на самом деле, но для нее этот эпизод стал ярким, незабываемым. Она представила ветреный мартовский Петербург, Зимний дворец и люди ожили. Они улыбались, грустили, злились, мечтали, надеялись.

– Яна, Яна, ты чего молчишь? Слышишь меня?

– Ой, я задумалась. Пашка, как ты там? Как зверики?

– Норм, но скучают. Мы со Златой по ночам воем на луну.

Яна рассмеялась, представив Павла на четвереньках. Получается, он уже не барс, не Волан-де-Морт, а жуткий оборотень.

– Паша, ты только не волнуйся.

Она говорила вкрадчиво, спокойно, но прекрасно понимала, что там, во Владимире следователь уже придумал с десяток вариантов наихудшего развития событий.

– Уже все в порядке. Сегодня утром я видела, как человек в камуфляже, балаклаве и армейских ботинках вылезал из окна музея.

– Где видела? В Сиверской? Немедленно уезжай оттуда.

– Уехать не могу. Участковый вежливо просил остаться. Преступник ничего не украл, наоборот подкинул.

– Такое бывает? Рассказывай.

На подробности у Яны ушло минут десять. Про задержание в полиции она решила не говорить – Павел и так был на взводе.

– Есть версии? – знакомым деловым тоном спросил следователь.

– Из музейных сотрудников никто этого сделать не мог – по типажу не подходят. Есть только одно но… Краевед Виктор Олегович Забельский учился в Париже в том же колледже искусств, что и я. Когда – не знаю. Завтра спрошу. Думаю, это просто совпадение и к делу вообще не относится.

– Понял. Записал. Выясню по своим каналам. Что еще скажешь?

– Ситуация больно мудреная, – задумчиво начала Яна. – Сиверская маленький поселок и подобные выходки вряд ли в стиле местных жителей. Здесь интрига, романтика, флер.

– Думаешь залетный кто-то?

– Да. Я сегодня познакомилась с постояльцами «Стефании», а потом изучила книгу регистрации.

– Вот молодец, – рассмеялся Павел. – Скоро я без работы останусь. Что нарыла? Не томи!

– Гости отеля – мужчина и женщина. Оба среднего роста, спортивные. Владислав Игоревич Лесной – эколог. Дата рождения – 15 мая 1985 года, проживает в Кузьмолове. Это Ленинградская область, рядом с Питером. Рассказал, что постоянно проводит природоохранные акции. Организацию свою не назвал, но товарищи весьма изобретательны. Возмущался состоянием экоторопы, ругался с Лариной, обещал музею разборки.

– Ясно. Записал. Что женщина?

– Эмма Карловна Адлер. Родилась третьего сентября 1993 года в Риге, живет в Санкт-Петербурге, работает в турфирме «Лалангамена». В Сиверскую приехала разрабатывать новый маршрут.

– Имя какое заковыристое. Хорошо не Ирен. Ладно, посмотрим, что за птица. Еще есть идеи? Думай, Яна, думай!

– С преступником что-то не так. Я весь день маюсь, но мысль поймать не могу.

– Значит давай думать вместе. Странность была в фигуре?

– Нет. С этим все в порядке.

– Тогда что не так? Может, он суетился, возвращался обратно, или тормозил не к месту.

– Так вот же оно! Вот в чем дело! – воскликнула Яна. – Он слишком долго сидел на крыше. Я увидела темное пятно еще метрах в трехстах от музея, но даже не поняла, что это человек. Он не двигался! То есть из окна выбрался и застыл. А вот когда я ближе подошла, тогда быстро и ловко спрыгнул на землю.

– Ты хочешь сказать, что преступник намеренно ждал тебя?

– Вот именно! Но зачем? Зачем?

– Ты мне скажи, – взволнованно ответил Павел.

– Не знаю. Может, ему свидетель нужен был? Тогда Влад подходит идеально. Как он там сказал? – задумалась Яна. – Акция по привлечению внимания общественности.

– Ох, не знаю, не знаю. Ума-то у него хватит для такой акции? Эколог-краевед – сложно это для зеленых. Они действуют по принципу: пришел, увидел, учудил. А тут мудрено все, сама же сказала.

– Ну да, ну да, – Яна рассмеялась. – Пашка, я эту присказку у Жукова подцепила. Он все время так говорит.

– Не нравится мне это. Ладно, Янка, отдыхай. А мы со Златой сходим подышим. Она уже поводок притащила, умница моя, красавица.

– Спокойной ночи! Поцелуй моську мохнатую за меня.

Яна жутко устала, но уснуть не получалось. Ворочалась до бесконечности с боку на бок, но расслабиться не могла. В конце концов решила выйти на улицу и просто посидеть на скамеечке под черемухой. Вдохнула, задышала легко, свободно. Голова закружилась от счастья и пряного запаха.

– Чего ты боишься? Я все сделаю в лучшем виде. Не в первый раз. Подумаешь менты!

Яна услышала сдавленный голос Влада и быстро спряталась в зарослях черемухи.

– И что, что музей? А чем он отличается от завода или фабрики? Не берегут природу – пусть отвечают.

Влад говорил по телефону, размахивал левой рукой и нервно ходил по дорожке. Пять шагов вперед, пять – обратно, пять – вперед, пять – обратно.

– Я наберу на тропе разного хлама, залезу в музей и около этого портрета выложу розу из мусора.

Яна зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Влад по-прежнему маячил на дорожке.

– Мы «Зеленая роза» и этим все сказано! Час икс – завтра в три утра. А в десять, к открытию там должны быть ребята с ЭКО-ТВ. Все. Отбой.

Влад вошел в гостиницу, а следом за ним проскользнула Эмма. Шла быстро, но все время озиралась. «Странно… Она же в отеле была, – удивилась Яна. – Я слышала, как она принимала душ, потом включила телевизор… Может быть выходила через черный ход?»

Девушка на всякий случай подождала минут десять и выбралась из укрытия. В номере она с наслаждением забралась под одеяло. «Однако какая интересная жизнь у нашего эколога, – с усмешкой подумала Яна. – Представляю, как изумится Жуков. Сон, ну где же ты? Где?»

Сон все-таки пришел – бесконечный день закончился.

Глава 7.

Утром на пробежку Яна не пошла – решила подольше поваляться в постели. Чтобы не отвлекать Павла звонками, наговорила длинное голосовое сообщение, рассказала о ночном разговоре Влада.

За завтраком постояльцы зевали, жевали и вяло хвалили кулинарные изыски хозяйки. Эколог сообщил, что будет брать пробы воды на пляже «Жаркие страны», а Эмма, что пойдет в музей. Яна планами на день не делилась, а осторожно наблюдала за Владом и прикидывала, не его ли видела вчера на крыше музея.

Участковый позвонил, когда она уже привела себя в порядок и оделась.

– Доброе утро, Геннадий Петрович!

– Для вас, м-м-может, и доброе, а для меня нет. Я уже в м-м-узее, Пухов сейчас за вами заедет.

Жуков говорил уныло, запинался и даже заикался. Яна не на шутку испугалась.

– Что случилось? Музей ограбили?

– Нет, – язвительно начал Жуков. – Сиверская – культурная столица Ленинградской области. Нам подбросили очередной экспонат.

По дороге Пухов рассказал о последних событиях. Утром под портретом Стефании Забельский обнаружил статуэтку – каменного орла.

– Они говорили из чего он сделан, да я запамятовал. Не разбираюсь я в камнях. Уазик наш с закрытыми глазами починю, а названия мудреные не могу выучить. Да и на что они мне?

На вопрос Яна не ответила – отправила Павлу очередное сообщение и задумалась. Когда она узнала, что подбросили орла, в памяти мелькнула легкая ассоциация, но уазик так тряхнуло на повороте, что она тут же растаяла.

– Во сколько статуэтку обнаружили? – задумчиво спросила Яна, надеясь, что сможет найти мысль-потеряшку.

– В начале одиннадцатого. Все к десяти собрались, поговорили, занялись своими делами, а Витюша пошел смотреть на Стефанию. Сохнет он по ней, – рассмеялся Пухов.

– В смысле? Она же умерла давно.

– А для него живая. Он говорит, что она это, как ее… Прекрасная дама. Ой! Яна Сергеевна, что вспомнил! Инна болтанула, что вчера Витюша был сам не свой, а потом ляпнул, что вы в молодости на Стефанию жуть как похожи были. Чушь какая. Вы и сейчас не старая, а очень даже ничего. Вы что знакомы?

По коже побежали неприятные мурашки, руки мгновенно стали холодными и влажными. Яна с трудом справилась с волнением.

– Я Виктора Олеговича не знала до вчерашнего дня. Вы Жукову про это сказали?

– Нет, конечно. Мало ему проблем, что ли? Не хватало еще про чьи-то амуры рассказывать.

– Вы правильно рассуждаете, Максим, – нарочито небрежно сказала Яна. – Сохраним это в тайне. Я все выясню и, если нужно, сама ему расскажу.

– Заметано, – рассмеялся Пухов. – Витюша странный. Он и не такое придумает. Однажды летом провел ночь в дружносельском костеле, а потом рассказывал, что общался с духом Стефании и она типа призналась, что умерла не своей смертью.

– В смысле не своей? Это исторический факт. Она скончалась от скоротечной чахотки в Бад-Эмсе – это Германия – 26 июля 1832 года. Ее прах муж перевез в Дружноселье и возвел над ним этот самый костел Святой Стефании.

– А он сказал, что ее из-за денег отравила очередная полюбовница мужа.

– И это ему поведал дух Стефании?

– Ага, – рассмеялся Максим.

– Ладно. Вернемся к происшествию. До Забельского кто-нибудь из сотрудников был в зале с портретом?

– Правильные вопросы задаете, Яна Сергеевна, – важно ответил парень. – Витюша зашел в кладовку вместе с уборщицей. Ключ висел на щитке.

– А у портрета как он себя вел? Кто-нибудь видел?

– Теть Нина сказала, что он был белый-белый, трясся и указывал рукой на фигурку.

– Жуков исключил вариант, что орла подбросил Виктор Олегович?

– Исключил. Витюшу Милениной валерьянкой отпаивали. Товарищ капитан сказал, если бы Забельский мог так хорошо играть, ему бы давно Оскара дали. Да что этот Оскар? Чего с ним носятся? Вот наши сериалы про ментов – это да! А товарищ капитан так классно поет: «Прорвемся!» – ответят опера». Он вообще песни очень любит.

– Я заметила, – усмехнулась Яна.

Больше она вопросов не задавала и Максима не слушала – придумывала как вывести Забельского на разговор об обучении в Париже. «Неужели он, как и Игорь, мой тайный привет из прошлого? Может быть, я не все вспомнила?» – со страхом думала она.

В музее было тихо и грустно. Никто не смеялся, Ларина не говорила театральными монологами, уборщица с тоской заглядывала в пустое ведро и теребила швабру.

– Милена Евгеньевна, того этого, залы помыть надобно. Люди придут, скажут, что грязно. Стыдно.

– Какие люди, ить-твою? Какая уборка? – зашипел Жуков. – Мы ждем криминалиста из Гатчины. Уймите ее, наконец. Канючит и канючит.

– Нина Андреевна, уйдите с глаз долой. Сколько можно!

– Тады я на улицу пойду. Хоть мусор приберу на тропе вашей. Как так без работы сидеть? Не порядок это!

– Пухов, ты давай-ка тоже походи вокруг. Может, что интересное найдешь. Только не топчись как слон! Аккуратно ходи. Понял?

– Обижаете, товарищ капитан. Все в лучшем виде сделаю.

Ларина заломила руки, потерла виски и жалобно посмотрела на Жукова.

– Товарищ капитан, это надолго? У нас же план! Май на исходе, каждый день важен. А если экскурсанты? Деньги же потеряем.

– Да вы замучали вопросами! – закипел Жуков. – Я не знаю, когда он приедет и как долго будет работать. Яна, давайте посмотрим на орла.

Она вошла в уже знакомый зал и вновь удивилась красоте портрета Стефании. «Теперь понятно, почему картина так хороша, – грустно подумала Яна. – Ее писал влюбленный человек, романтик, перепутавший века».

– Только ничего не трогайте! – предупредил Жуков. – Вот что делать, ить-твою? Вчера придумал как все оформить, с начальством согласовал, а здесь опять… Забельский сказал, что орел нефритовый.

– Верно. Работа великолепная, не ширпотреб. Смотрите, как тонко подчеркнуты перья на крыльях и груди. Голова, клюв, когти тоже искусно вырезаны. У него человеческое лицо! Насмешливый взгляд гордого властителя. Геннадий Петрович, давайте вернемся. Попробуем вместе подумать.

В зале Яна предложила поставить стулья в круг, чтобы удобнее было общаться. Когда все расселись, она попросила у Жукова разрешения руководить беседой. Участковый кивнул и тоскливо махнул рукой.