# Серая мать

Анна Одинцова

Мать слышит твои мысли. Знает твои страхи.
И никогда не отпустит тебя.
Студенткамедик Олеся обнаруживает, что не может выйти на улицу. Ни она сама, ни неожиданно свалившийся на голову гость, ни соседи – никому не удается покинуть хотя бы этаж, на котором они живут. И, пока каждый цепляется за свой маленький привычный мирок, мир вокруг начинает незаметно и необратимо портиться. Тускнеть. Осыпаться бетонной крошкой, обращаться прахом и пылью, туманом и серостью.
А потом из серости является она – Серая Мать.
Бескомпромиссный капсульный психологический триллер, действие которого разворачивается в замкнутом пространстве ничем вроде бы не примечательного дома.

© Одинцова А. К., текст, 2024

© Бигаева Д. Ю., обложка, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Задолго до

Ты должен.

Иначе не спасешься.

Ты ведь знаешь это.

Да, Анатолий Сергеевич знал. И потому протянул ей свою ношу. Жадные серые пальцы сжали плечи Светика и почти без усилия забрали трехлетнюю дочь у него из рук. Горящие ладони все еще чувствовали изгибы исхудавшего детского тела. Складочки давно не стиранной одежды словно отпечатались на коже. Жгли. Призывали действовать.

Но все, что он мог, – это склонить голову и бухнуться коленями в песок посреди полумрака пещеры, полной выступов и сводчатых впадин. Пасмурный оловянный свет, сочащийся от входа, тек над песчаными волнами, наполняя тенями большие и малые каверны, касался жесткой чешуйчатой кожи существа напротив.

Серая Мать – так она себя называла. Анатолий Сергеевич не знал почему. О ее детях он тоже ничего не знал. Не хотел знать. Догадывался только, что они есть, раз она – Мать. Может, потому она и забрала Светика? У ребенка ведь должна быть мать… Или уже есть? Или…

Мысли путались. От них болела голова и делалось страшно. Именно от них, от мыслей. Ему вдруг отчаянно захотелось убежать. Вырвать Светика из этих серых лап, прижать к себе и бежать куда глаза глядят, чем дальше, тем лучше!

Но, даже сгорбившись, уродливая Серая Мать возвышалась над взрослым мужчиной почти на полметра. Ему, разбитому, ослабевшему от голода, побег не по силам. Он не смог бы. Он откуда-то знал, что справиться с ней невозможно.

– Толенька, не надо! – умоляла Маша, червем извиваясь в пылящем от каждого движения песке. – Толенька, я прошу тебя! Толенькааа…

Кричать и плакать – вот все, что оставалось сейчас его жене. Серая Мать велела связать ее, и Анатолий Сергеевич подчинился. Запястья Маши он стянул ремнем, вытащенным из мятых брюк, а ноги – своей засаленной, истрепавшейся рубашкой. Ничего другого у него с собой не было. Серая Мать не приказала ему захватить что-то с собой. Просто распорядилась привести их сюда, в Колыбель. Сказала, что он сможет спастись, если приведет их. А он очень хотел спастись. Больше всего на свете. Он думал об этом каждый час, каждую минуту, с тех пор как оказался здесь. И Серая Мать пообещала ему это.

Теперь ее рука, длинная и узловатая, как ветка старого дерева, прижимала Светика к килевидной груди. Дочка свисала безвольной куклой, и от этого зрелища что-то опять рвалось внутри у Анатолия Сергеевича, но уже так глубоко, что он едва ощущал это. На поверхности все было спокойно. Ладони остыли. Он не должен был бояться за Светика. Она наверняка сейчас видит сны. Серая Мать умеет вызывать хорошие сны.

Большая голова с выпуклыми бельмами глаз повернулась в сторону кричащей и бьющейся в пыли Маши. Вторая рука коснулась жены. Ладонь с шестью паучьими пальцами проползла вверх по плечу и впилась в растрепанные, много дней не мытые волосы, обхватив голову почти целиком.

Крик оборвался на полуслове. Лицо Маши разгладилось, глаза закатились, и вся она как-то обмякла, тоже превратившись в куклу. Серая Мать склонилась к ней. Тонкие веки прикрыли глаза цвета вареной рыбы. Десятки отверстий раскрылись и затрепетали под ними, сделав лицо Серой Матери похожим на ноздреватый метеорит.

Анатолий Сергеевич задержал дыхание, когда Маша снова распахнула глаза. Запавшие, с черными дырами расширенных зрачков, они смотрели мимо него, мимо Серой Матери, мимо всего, на что здесь можно было смотреть. Маша видела что-то свое, и ее новый вопль прозвучал особенно страшно, почти добравшись до живой мякоти, прикрытой искусственной прохладной пленкой спокойствия.

Забудь.

Почти, но все-таки не добравшись.

Ощущение раздираемого на клочки сердца настолько притупилось, что Анатолий Сергеевич практически не чувствовал его. А раз не чувствовал, то было ли оно вообще?

Забудь.

Нет, конечно же, нет. Ничего не было.

– Теперь я спасусь? – полушепотом выдавил он, осмелившись поднять взгляд на Серую Мать.

Мертвые глаза открылись и уставились на него. Длинная рука, отпустив глухо воющую Машу, указала на выход.

Спасайся.

И тогда он, оскальзываясь на сыпучем песке, поспешил наружу: то на четвереньках, то, горбато пригнувшись, на двух ногах. Выбравшись из Колыбели, Анатолий Сергеевич бросился прочь.

Какой-то ком в кармане спадающих без ремня брюк мешал ему бежать. Не останавливаясь, он выдернул его из кармана и отшвырнул в сторону, а затем нырнул в пропитавший все вокруг туман. Розовая собачка – любимая игрушка Светика – осталась валяться в пыли посреди серой пустоши.

Анатолий Сергеевич бежал все дальше и дальше, увязая ботинками в песке цвета пепла и обливаясь холодным потом. Он бежал прочь от Колыбели, от Серой Матери, от самого себя.

И тем спасся.

## Накануне

1

– Пошел вон отсюда! – непривычные, злые слова срывались с языка через силу.

Ничего подобного Олеся Полунина никогда раньше не произносила. К двадцати двум годам она, воспитанная флегматичными родителями и интеллигентным дедушкой, и голос-то толком повышать не научилась, но сейчас…

Сейчас все шло наперекосяк. Катилось под откос. Старая двушка, где предыдущие хозяева сделали перепланировку, из безопасного угла превратилась в поле боя.

– Это моя квартира! И ты здесь больше не живешь! – Непривычный к крику голос Олеси подрагивал.

Эта дрожь исходила из глубины груди, где по-птичьи неистово трепыхалось сердце, и распространялась по всему телу. Особенно сильно она ощущалась в руках и ногах. Казалось, сделай Олеся хоть полшага вперед, и трясущиеся ноги сразу подломятся, не выдержав тяжести тела.

Но отступать было нельзя. Она и так постоянно отступала. Молчала, оправдывалась перед самой собой, глушила тревогу поиском «позитивных» моментов. Хватит! Если снова смолчать, как обычно, то… Все. Дальше будет еще хуже.

И потому Олеся держалась. Стиснув руки в кулаки (не будь ее ногти коротко подстрижены – впились бы в ладони до крови), она застыла на границе маленькой кухни, совмещенной с гостиной, где сейчас царил мерзкий, устроенный чужими людьми беспорядок. Ворот любимого джемпера душил, челюсти были сжаты почти до боли. Родители вложили дедушкино наследство в покупку этой квартиры, и превращать ее в притон она не позволит!

Возле дивана, обитого искусственной кожей, переминался с ноги на ногу долговязый Вася. В воздухе витал сладковатый запах травки и какой-то еще, более резкий. Набитый продуктами пакет оседал, привалившись к стене в коридоре – там, где Олеся выпустила его из рук. Она собиралась приготовить запеканку на ужин, но теперь это не имело значения.

– Собирай свои вещи и уходи!

Кровь стучала в висках, щеки пылали, выбившаяся из-под заколки рыжая прядь щекотала ухо, но сейчас Олесе было все равно, как она выглядит. Она хотела лишь одного: отстоять свой дом.

– Котенок, ну ты чего? – Вася протянул к ней тощие, сплошь забитые татуировками руки. Выразительное лицо сложилось в заискивающую гримасу, мутноватые глаза настойчиво ловили Олесин взгляд.

И как она раньше всего этого не замечала? Замечала, конечно замечала! Но как могла не придавать этому значения? Как ей вообще могли нравиться эти клешни в наколках, эти дикие наркоманские глаза? Наивная идиотка! Повелась на смазливое киношное лицо и пустые обещания!

– Собирайся и уходи!

– Котенок, ну не горячись… Ребят я выставил. Да, был неправ. Но зачем вот так-то?

Ребята – дрищ с красными дредами, развалившийся на ее диване прямо в ботинках, и две размалеванные девицы с пирсингом – действительно уже ушли. Ушли сразу после того, как Олеся, вернувшаяся с учебы пораньше, пригрозила вызвать полицию.

Теперь угрозу пришлось повторить.

– Если ты сейчас же не соберешь вещи и не уйдешь отсюда, я правда позвоню в полицию! – Правой рукой она выдернула смартфон из кармана куртки, которую так и не успела снять. – Это не твоя квартира! Ты здесь не прописан! Ты… Ты мне никто! – Напряженные голосовые связки гудели в горле, и собственный голос напоминал Олесе ворчание рассерженной собаки. По краям поля зрения напирало что-то темное, напоминающеету самую черноту.

«Только не сейчас, пожалуйста. Только не сейчас».

– Так, все ясно с тобой. – Лицо Васи разгладилось, приняв то презрительно-отрешенное выражение, которое и придавало ему сходство с известным актером. – Ты тут давай успокаивайся, а я пойду покурю.

– Нет!

Будто не замечая ее, Вася привычным жестом откинул назад модно подстриженные волосы, в последнее время сильно отросшие и засаленные, и двинулся в прихожую.

– Нет, – твердо повторила Олеся ему в спину. – Ты свалишь сейчас. С вещами.

– Да с хера ли? – Вася резко повернулся к ней. – Ты че, совсем с катушек слетела? Ты меня за кого вообще держишь? Че, власть почувствовала?

Лицо, казавшееся раньше таким привлекательным, злобно искривилось. Не отрывая от девушки тяжелого взгляда, Вася шагнул к ней.

Олеся не успела понять, как оказалась возле кухонной столешницы. Вместо телефона во взмокшей ладони был зажат нож. На периферии зрения все утопало в подступающей черноте. Пространство превратилось в темный тоннель, в конце которого стоял Вася.

«Не сейчас, – мысленно приказала себе Олеся. – Пусть я упаду после. Не сейчас». Иногда это срабатывало, и приступ отступал. Иногда – нет.

– Ты. Здесь. Больше. Не живешь, – отчеканила она, с трудом проталкивая слова сквозь одеревеневшее горло.

Воздуха не хватало, внутренняя дрожь колотила все сильнее. Удивительно, что Вася этого не замечал. Если бы он сделал еще шаг, если бы все же попытался ее ударить… Вряд ли Олеся пустила бы в ход нож. Нет, точно не пустила бы. Она никогда не смогла бы сделать такое.

Но Вася не попытался.

Вместо этого он вдруг отвел взгляд и отступил назад. Процедил сквозь зубы:

– Больная! – и двинулся к встроенному шкафу. Распахнул дверцы – резко, так что одна из них хрустнула петлями. Не обращая внимания на посыпавшиеся вещи, выдернул с нижней полки спортивную сумку.

Продолжая сжимать в онемевшем кулаке нож, Олеся как во сне наблюдала за его перемещениями по квартире. Чернота, застилающая взор, понемногу рассеивалась. Безжалостно переворачивая и роняя ее вещи, Вася сгребал в сумку свои пожитки, накопившиеся за три месяца совместной жизни.

Когда он направился к выходу, Олеся пошла следом.

– Ключи, – выдохнула она, едва узнав собственный голос.

Уже взявшись за дверную ручку, Вася обернулся. Запустил руку в карман куртки.

– На, сука!

Олеся запоздало отшатнулась, и с силой брошенная связка оцарапала щеку.

Когда дверь за бывшим парнем захлопнулась, в квартире повисла тяжелая тишина. Она давила на уши невидимым куполом, наполняла шумом радиопомех опустевшую голову. Заметив, что до сих пор сжимает в кулаке нож, Олеся отбросила его в сторону, словно мерзкую многоножку. Нож стукнулся об пол, блестящее лезвие вспыхнуло отраженным светом лампы так ярко, что пришлось отвести глаза.

Взгляд упал на пару кроссовок в углу за дверью. Его кроссовок. Остатки адреналина выплеснулись в кровь, разогнали по телу новую волну жара.

Схватив первый попавшийся пакет, Олеся запихала в него кроссовки, а затем бросилась в ванную. Вася не стал туда заходить, и теперь она сама швыряла в пакет его вещи: станок и гель для бритья, зубную щетку, дезодорант, шампунь, оставшиеся на батарее носки…

С пакетом в руках она выскочила в подъезд. Вызвала лифт, лихорадочно тыкая в кнопку.

Когда Олеся выбежала во двор, Васина «лада» с тонированными стеклами уже тронулась с места.

– И это забери! – Срывающийся выкрик больше не напоминал рычание.

Олеся неуклюже швырнула пакет вслед удаляющейся машине, и тот, несколько раз перевернувшись в воздухе, шлепнулся в лужу посреди дороги. Две мамаши с колясками, остановившиеся у детской площадки в центре двора, окинули Олесю долгим взглядом.

Вася, разумеется, не стал останавливаться.

«Да и черт с ним! Пусть катится!»

Олеся потащилась обратно в подъезд. В размокших тапочках хлюпало. Всплеск агрессии отнял все силы. На глазах закипали слезы.

Но она все-таки не упала.


Первый припадок случился, когда Олесе было четыре года. Родители и дедушка рассказывали, как сорвались все вместе в больницу, бросив свои дела, а Олеся помнила только черноту. И сильный страх. Ужас. Чернота несла в себе нечто такое, что не желало умещаться в сознании. Она наполнила маленькую Олесю целиком, как вода наполняет кувшин, но при этом оставаласьничем.

Ни до, ни после Олеся не сталкивалась с такой всеобъемлющей пустотой. Чернота наплывала со всех сторон, но больше не проникала внутрь. Если удавалось сохранить ясность зрения, как сейчас, она отступала. Если нет – обволакивала полностью, и Олеся падала, на несколько секунд теряя сознание. Судорог не было, только падение.

Это случалось раз или два за год, иногда – ни разу. А иногда чернота подступала чаще. И хотя врачи говорили, что сдержать начавшийся приступ эпилепсии невозможно, у Олеси получалось. Ей не верили, и после четырнадцати она перестала об этом рассказывать. А после семнадцати прекратила пить таблетки. Толку от них все равно не было, только сонливость и слабость, а ей нужно было сдавать экзамены и поступать.

После смерти дедушки приступы прекратились. Их не было почти три года, и вот теперь чернота вернулась. Ухудшение? Олеся не хотела думать об этом. И без того было тошно. Глядя под ноги, она вошла в подъезд. Двойные двери хлопнули за спиной, окончательно отделяя ее от залитого дождем двора и от Васи.

Неподалеку от лифта стояла старуха.

Невысокая, сгорбленная, в любую погоду одетая в один и тот же засаленный плащ и пухлый грязно-желтый берет с козырьком, она впилась в Олесю жадным взглядом. Совсем как те мамаши со двора, только еще хуже. Ноздри старухи раздувались и опадали. Неровно обведенные яркой помадой губы беззвучно двигались: сжимались, растягивались, подворачивались внутрь, как будто снимая пробу со слов, которые вот-вот должны были выплеснуться наружу.

Эту сумасшедшую старуху, живущую непонятно в какой квартире, знал, наверное, весь подъезд. По крайней мере, так казалось Олесе. Сама она ни с кем из соседей не общалась, и вряд ли узнала бы их, встретив где-то вне дома. Старуха же… Она появлялась повсюду, и не узнать ее было невозможно. На улице ее, то и дело застывающую столбом посреди двора, обходили стороной, а она словно и не замечала: стояла себе, пристально вглядываясь в рельеф домов и деревьев, и шевелила губами. Как школьник, рассматривающий в учебнике схему, которую необходимо знать наизусть.

Олеся запомнила старуху с первой встречи в день переезда из общежития.

– Что, на все готовое?

Вопрос, внезапно озвученный въедливым голосом, застал Олесю врасплох: она едва не выронила замотанную скотчем коробку с посудой, с которой вышла из лифта. Олеся была уверена, что на площадке ее этажа никого нет: середина буднего дня, родители только что спустились во двор выгружать очередную партию вещей из машины.

– На все готовое, говорю? – повторила невесть откуда взявшаяся старуха, пристально глядя на нее. – А? Чего молчишь-то, худосочная? – Блеклые слезящиеся глаза сверлили ее взглядом, и собственные руки (действительно тонкие) показались Олесе веточками, готовыми переломиться под весом потяжелевшей коробки. – Мать с отцом на последнее хату купили, у них теперь в ногах валяться надо, а она стоит, глазами хлопает! Тварь неблагодарная!

Выплюнув последнюю фразу, неопрятная старуха отвернулась и зашаркала вниз по лестнице. Олеся, опешив, так и осталась стоять под дверью. Откуда эта противная бабка могла знать, что родители купили ей квартиру? Наверняка подслушала, когда они говорили об этом на улице. Или еще раньше, когда приезжали с риелтором.

Но гаже всего было то, что в словах старухи содержалась правда. Олеся не заслужила эту квартиру. Позорное бегство из медицинского вуза, вынужденное поступление в колледж на медсестру… Разве этого ждал от нее дедушка, известный в республике хирург, почти сорок лет заведовавший отделением в их районной больнице? Думал ли он, что внучка превратится в размазню, в типичную неудачницу? Пусть родители никогда не говорили об этом, но Олеся и без них догадывалась: она подвела его. И теперь уже ничего не исправишь.

С тех пор сумасшедшая старуха время от времени давала о себе знать. Иногда Олесе начинало казаться, что та преследует ее специально. Впрочем, «жертвами» старухи становились и другие жильцы. Обескураживающие оскорбления, гаденькие смешки, тяжелые взгляды…

Отвернувшись, Олеся надавила на кнопку вызова лифта. Кожа под тонким джемпером покрылась мурашками, ноги в промокших тапках заледенели. Светло-зеленые стены подъезда, посвежевшие после недавнего ремонта, давили со всех сторон, а две лампочки в разных концах этажа светили до отвращения ярко. Хотелось как можно скорее оказаться дома. На маленьком темном экране над лифтом горела красная цифра восемь. Кабина неторопливо поползла с предпоследнего этажа.

Сбоку раздалось кашляющее хихиканье. Бабка, вроде бы направлявшаяся на улицу, никуда не ушла: остановилась на площадке в нескольких шагах от Олеси и буравила ее все тем же хищным взглядом, бесстыдно игнорирующим все нормы приличия. И смеялась.

Олеся снова отвела взгляд и придвинулась поближе к лифту, который как назло ехал со скоростью улитки.

– Что, выгнала? – прозвучавший почти над ухом скрипучий голос заставил вздрогнуть. Противная старуха каким-то образом оказалась еще ближе, и теперь Олеся ощущала даже ее запах: тяжелый дух давно не мытого тела и заношенной одежды. Задержав дыхание, Олеся отступила в сторону. Слезящиеся глазки неопределенного цвета продолжали пристально и недобро глядеть на нее.

– Завела себе хахаля, а он наркоман оказался?

Слова хлестнули, как кнутом, и Олеся, приказавшая себе ни на что не реагировать, все же внутренне съежилась. В душе поднималась отвратная смесь стыда и бессильного гнева. Как она все это узнала? Разумеется, видела сцену во дворе! Но про наркотики – откуда? А если и узнала, то кто дал ей право лезть в чужую жизнь?

– Наркомааан… – почти с нежностью протянула бабка, явно наслаждаясь замешательством Олеси, и ее жирно намазанные губы растянулись в плотоядной ухмылке. – А ты небось и денег ему давала? Каждому слову верила… Ноги раздвигала! – Cтаруха опять мерзко хихикнула. – Думала, жить будете? Детей родите? А вот на-ка, выкуси, шалава!

Кипящий внутри гнев сковывала липкая корка отвращения, скрепленная заученными с детства представлениями о хороших манерах. А на самом дне расцветал страх. Старуха вновь уверенно говорила о том, чего знать никак не могла. Олеся никому не рассказывала, что одалживала деньги Васе. Либо бабка очень хороший психолог, либо…

Либо что? Ведьма, как в сказках? Ясновидящая?

«Она просто сумасшедшая. Сумасшедшая с хорошей интуицией. А с психами лучше не связываться. Не провоцировать их».

Двери лифта наконец лязгнули и распахнулись, и Олеся быстро прошмыгнула внутрь мимо хихикающей бабки, сующей ей в лицо сморщенный кукиш. С ее сжатыми в кулак пальцами что-то было не так. Уже в лифте Олеся осознала, в чем дело: пальцев было шесть.

Непослушная рука ударила по металлическому кругляшу с цифрой «пять», а затем до упора вдавила кнопку закрывания дверей.

Ну же! Быстрее!

К счастью, зайти в кабину старуха не пыталась. Она просто стояла напротив, заливаясь своим каркающим хихиканьем, пока сомкнувшиеся створки лифта не отсекли ее от Олеси.

2

Семен Марченков прибыл в город вечерним рейсом. В свои неполные тридцать он пытался начать еще одну новую жизнь. На этот раз – по-настоящему и как можно дальше от прежней. Провинциальная столица была последним перевалочным пунктом перед выездом из республики. Карелия с ее обманчивым летом и стылыми зимами не принесла ему ничего, кроме разочарования и смерти. Мама, отец, Ленка… Он и сам рисковал присоединиться к ним, если останется здесь.

Покинув здание автовокзала, Семен с наслаждением закурил. Зудящая под кожей тревога не желала успокаиваться, и только сигарета могла унять этот зуд, напоминающий о собственном бессилии, о промозглой подвальной тьме. Прежде чем убрать зажигалку – потускневшую «зиппо», доставшуюся от отца, – он пару раз щелкнул металлической крышечкой. Туда-сюда, открыть-закрыть. Эти щелчки тоже помогали расслабиться.

В автобусе он отправил Ваську несколько сообщений, а сразу после высадки позвонил. И то и другое ничего не дало: Васек не отвечал. Это было странно, учитывая, что они обо всем договорились заранее. Может, случилось что?

Вынужденный признать, что планы изменились, Семен снова достал смартфон с жалкими пятнадцатью процентами заряда. Отыскав через приложение недорогой хостел, собрался вызвать такси, но передумал. Город он немного знал, а трехчасовая поездка в тряском автобусе утомила. Хотелось пройтись пешком, подышать воздухом. И заодно разогнать беспокойные мысли.

После смерти отца он почти сорвался. Несколько раз был на грани. Нет ничего хуже этого подвешенного состояния, этой непрекращающейся борьбы с невидимкой: вроде бы все идет хорошо, как у всех, а в следующий миг – уже плохо, невыносимо плохо, и ты сам не понимаешь, что именно произошло. С этим пора было кончать. Одним махом и бесповоротно, чтобы наверняка.

Семен планировал обосноваться в Сочи, вдали от холода и безнадеги. Недавно туда перебрался Саня, знакомый по Центру реабилитации, и теперь его страница в соцсети пестрела беззаботными солнечными фотографиями. Другой мир, другая жизнь.

А в нынешней жизни Семена преследовала лишь удушающая усталость. Она тянулась за ним из тех мест, где они с отцом начинали предыдущую новую жизнь. Из тех мест, откуда он теперь бежал. Она приклеилась намертво, давила грузом воспоминаний, сброшенных и пропущенных звонков и опасных, искушающих мыслей.

Пара дней в чужом захолустном городке, в гостях у Ромки – еще одного приятеля по Центру, – ожидаемого облегчения не принесли. Розовощекий и сильно располневший на антидепрессантах Ромка встретил Семена с радушием, познакомил с пышечкой-женой, показал новорожденного сына, напоминающего гигантскую розовую картофелину в пеленках, а потом уложил спать на полу в кухне (в единственной комнате свободного места не оказалось). На следующий день он продемонстрировал гостю скудные городские достопримечательности, старательно уклоняясь от разговоров «за жизнь».

С одной стороны, Ромка, конечно, был молодцом. Сумел выбраться из той поганой ямы. Оказался, между прочим, одним из немногих, кому это удалось. С другой… Лежа на жестком ватном матрасе в тесной кухоньке, слушая детский плач и тяжеловесные шаги Ромкиной жены, топчущейся по комнате с хныкающим младенцем на руках, Семен понимал: все это не его. Его новая жизнь должна быть совсем другой.

Он надеялся, что сможет в итоге поговорить с Васьком. В Центре они жили в одной комнате и особенно сильно сблизились. После окончания курса их дружба постепенно ссохлась до нескольких сообщений в соцсетях раз в пару месяцев, но, узнав о планах Семена, Васек пригласил его погостить напоследок. Адрес был новый – теперь он жил с девушкой.

И не отвечал на звонки.

Стараясь не думать о худшем, Семен пригнулся под тяжестью взваленного на плечи рюкзака и зашагал вперед.

Он тоже жил в этом городе какое-то время. В самой первой прошлой жизни. Кругом в свете сочно-оранжевых и изжелта-белых фонарей выступали из темноты старые знакомцы: тонкий шпиль железнодорожного вокзала перед круглой площадью, лента центрального проспекта, ныряющая вниз, к озеру, а по правую руку – университет. Литая ограда, широкая каменная лестница со скамейками по бокам, группки припозднившихся студентов у входа. Когда-то и он был одним из них. Во времена До: до Ленки, до метадона, до Центра.

Погруженный в воспоминания, Семен поправил тяжелый рюкзак за спиной и двинулся по проспекту вниз, в сторону набережной. Хотелось посмотреть, изменилось ли там что-нибудь.

А еще хотелось есть. В рюкзаке лежал пакет с бутербродами, сунутый заботливой Ромкиной женой, но устраиваться с ними где-нибудь на лавке, как бомж, Семен не хотел. В конце концов, на карте лежали почти все деньги за летние вахты. Он мог позволить себе поесть в нормальном кафе или даже в ресторане. А заселиться в хостел можно и потом.

Зайти в первое попавшееся заведение не получилось. На ходу заглядывая в ярко освещенные окна, Семен с нарастающим раздражением констатировал: тут слишком людно, там одни подростки, а здесь – сплошной пафос…

Наконец попалась какая-то более-менее тихая кофейня. Маленький зал был наполовину пуст, поесть почти нечего, но зато в меню значилось чуть ли не тридцать сортов кофе. Впрочем, кофе он не любил. Заказал травяной чай и сэндвич. Побрезговал, называется, бутербродами!

Закрыв меню, Семен откинулся на спинку кресла. Удобное, приятное даже на ощупь, оно приняло форму его тела, наилучшим образом поддерживая натертую рюкзаком поясницу. Спокойная музыка обволакивала. Официант быстро принес заказ и больше не докучал. Казалось бы, чего еще?

Но все это было не то. Не то.

Почти не чувствуя вкуса, Семен укусил сэндвич, попробовал ароматный чай и уставился в окно.

На другой стороне проспекта чужеродно возвышался новенький торговый центр, сияющий рекламой и декоративными огнями. Сквозь вращающиеся двери текла река посетителей, на улице вдоль здания тоже толпились люди. Автобусы один за другим подходили к остановке и трогались дальше с новой порцией пассажиров. И автомобили… Кто-то ведь ехал во всех этих автомобилях, проносящихся мимо; ехал домой или по делам, словом – жил собственную жизнь, был при деле, имел цель. Был кому-то нужен.

Кто-то, но не он.

Путь в Сочи, первые робкие прикидки относительно жилья и работы – это лишь преддверие чего-то большего, способ освободиться от груза, чтобы уже потом идти к настоящей цели. Но к какой? Кем он собирался стать? Что хотел делать? Какое место в жизни мог бы занять?

Ощущая себя пришлым чужаком, совершенно неуместным в этом мире ярких огней и мягких кресел, Семен торопливо проглотил сэндвич и расплатился. Напоследок выяснил у официанта, как вызвать такси.

Смотреть набережную расхотелось, равно как и отправляться в хостел – еще одно чужое место, где его никто не ждет. У него ведь был договор с Васьком. Был его адрес. Еще вчера тот подтвердил, что все в силе. А телефон… Васек мог забыть его где-то, мог выключить звук, да мало ли что!

Сколько времени прошло с тех пор, как они попрощались на выходе из Центра? Три года? Чуть больше? Судя по их переписке в сети, Васек не изменился так сильно, как Ромка и Саня. Возможно, он единственный, кто сможет понять Семена. Возможно, разговор с ним поможет наконец забыть обо всем. Выбраться из проклятого подвала. Освободиться.


Васек жил в другом районе. Номера подъезда Семен не знал, и таксист высадил его в торце дома, как оказалось – не с той стороны.

Шагая вдоль согнутой полумесяцем девятиэтажки, Семен с удовольствием отметил, что ничего общего с напомаженным центром этот район не имеет. Обычные серые панельки с лоджиями, неровный многоугольник двора с гаражами и детской площадкой, разбитый асфальт, лужи… Но при этом – без той унылой обреченности, которая сквозит отовсюду в маленьких городках. Наверное, фонарей тут побольше.

Семен хотел позвонить Ваську еще раз, но в такси телефон окончательно сдох. К счастью, номер квартиры он помнил.

Звонить в домофон не пришлось. Дверь подъезда открылась навстречу Семену, и на улицу выскочила лохматая дворняга на поводке, тянущая за собой мрачного мужика. Пропустив их, Семен зашел внутрь. Плечи, вновь оттянутые лямками, ныли, содержимое рюкзака сместилось после поездки в такси, и в поясницу упирался какой-то острый угол.

Подсунув ладони под рюкзак, Семен смотрел только под ноги и едва не налетел на старушку, застывшую посреди площадки первого этажа. Обыкновенная бабка, каких в каждом дворе десяток: заношенный плащ чуть ли не до пят, дурацкий берет размером с полголовы, одрябшее морщинистое лицо. На руках – спящая пятнистая кошка.

В целом старушка выглядела то ли растерянной, то ли расстроенной. Семену показалось странным, что она выползла в вечернее время из квартиры, да еще с кошкой. Взгляд ее изучающе блуждал по подъезду, будто старушка оказалась тут впервые. Может, с памятью проблемы, потерялась?

Семен собирался пройти мимо, но в этот момент глаза в складках сморщенных век уставились на него. Глубоко внутри ершисто шевельнулись воспоминания о маме. Ее, «психическую», знала половина городка, но никто не подошел к ней тем вечером, когда она зарывалась в сугроб на окраине, прячась от невидимых врагов. Там она и замерзла. Ему тогда было двенадцать.

Разве ты такой же, как они?

Нет, однозначно нет. Он никогда не был таким, как они. Что бы ни происходило, он всегда был… Он был хорошим человеком. Да, хорошим человеком, которому просто не повезло в жизни.

– Извините, вам чем-нибудь помочь? – Семен неловко остановился на половине шага.

– А? – бабка приоткрыла нелепо размалеванные губы и по-птичьи склонила голову к плечу.

– Вам помочь? – погромче повторил Семен.

– Да не ори так, ирод! Не глухая! – вдруг рявкнула старуха, при этом кошка у нее на руках даже не шелохнулась. – Катись отседа!

Помог, ничего не скажешь! Раздосадованный Семен протиснулся мимо со своим рюкзаком (бабка не соизволила посторониться) и нажал кнопку справа от лифта.

– Что, следующий? – снова заговорила старуха. – К шалаве этой?

– Вы меня с кем-то путаете, – сдержанно отозвался Семен, жалея, что вообще вступил в диалог. У бабки точно не все дома, и разбираться с ней дальше не было ни малейшего желания. В конце концов, она-то не замерзает в сугробе.

– Ага, как же! – Неприятная старушенция хрипло расхохоталась, а потом шумно втянула носом воздух, наклонившись в сторону Семена. Кошачья голова при этом свесилась набок. – Я-то все чую, как есть! Не обманешь! Ты из этих. И навсегда там и останешься – в выгребной яме!

Чокнутая. Стиснув зубы, Семен следил, как меняются цифры этажей на маленьком экране над лифтом. Шестой, пятый, четвертый… Кошка, кулем висящая на руках у бабки, не давала покоя. Она выглядела не спящей, а дохлой. Чокнутая бабка с дохлой кошкой. Отличная встреча под вечер!

– Думаешь, полстраны объедешь, да и вылечишься? – ехидно продолжила старуха, прищурив слезящиеся глаза. – А вот хрен тебе, торчок гнилой!

Грубые слова пронзили насквозь. Семен обернулся, не веря своим ушам. Откуда?! Откуда она могла это знать?

– Ну, чего рот-то раззявил? – Бабка коротко хихикнула, и ее тонкие ноздри вдруг раздулись, превратившись в два темных тоннеля. – Шел бы своей дорогой, так нет! Сюда приперся! Ну-ну… Мы-то всем рады…

Двери лифта со стуком разъехались в стороны. Бабка отняла от груди руку, в которой сжимала несчастную кошку, и Семен увидел темное пятно на ее плаще. Оно выглядело влажным.

– Чего застыл-то? Иди уж, раз решил!

Семен шагнул в ярко освещенную кабину, не отрывая взгляда от кошки. Прежде чем лифт закрылся, он заметил кровь, капающую на пол с безжизненного тельца.

3

Свет в спальне не горел. Окруженная спасительной темнотой, Олеся сгорбилась на краю кровати, уперев локти в колени и обхватив низко опущенную голову руками. Влажные волосы облепили предплечья, распластались по плечам, оставляя на футболке мокрые пятна. Ящик прикроватной тумбочки был выдвинут, но Олеся так и не притронулась к лежащему внутри фену.

Остывающие слезы падали вниз, на жесткий коврик в полоску. Домотканые половики, икеевская мебель, фотографии в рамках, тщательно подобранные обои – все это должно было добавить уюта новой квартире, к которой Олеся долго привыкала. А теперь с любовью обустроенное жилище было осквернено. И самое худшее заключалось в том, что это произошло не только что, не одномоментно, а продолжалось уже какое-то время. С тех самых пор, как она предложила Васе жить у себя.

А ведь поначалу ей это нравилось! Нравилось играть в настоящую пару, нравилось видеть зависть однокурсниц, по-прежнему обитающих в общежитии или просто одиноких, нравилось воображать, будто с помощью любви и заботы она волшебным образом исцелит Васю от зависимости…

«Вот ведь дура!»

Олеся прижала ладони к лицу: закрыться, защититься от всего, что давило на нее сверху, снизу, со всех сторон. Колючие воспоминания, стыд, обида, отчаяние – в одиночку продираться сквозь плотно окутавшую ее болезненную пелену было невыносимо, но кто мог с этим помочь? Подруги?

Настало время взглянуть правде в глаза: настоящих подруг у нее нет и не было. Одноклассницы, однокурсницы; привет-пока, одолжить конспекты, посплетничать, посидеть в кафешке… Она никогда не доверяла им настолько, чтобы поделиться чем-то действительно важным, настоящим, и при этом хотела казаться своей, такой же, как они. Нормальной. Поэтому и трепалась бесконечно о Васе. Хотела доказать, что она ничем не хуже других.

«Вот и доказала».

Единственные, кого действительно волнует ее жизнь, – это родители, но в итоге она подводит их так же, как подвела дедушку. Они купили эту квартиру, чтобы Олеся могла остаться в городе после колледжа и найти хорошую работу. Они помогают деньгами, чтобы ей не приходилось подрабатывать в ущерб учебе. Они поддерживают ее, волнуются, а что она?

Все, что она смогла сделать самостоятельно, – это связаться с гребаным наркоманом! Так глупо и так предсказуемо! Даже сумасшедшая бабка из подъезда смогла догадаться!

«Мы получаем именно то, о чем думаем», – часто говорил дедушка, ее ближайший и единственный друг. «Думай о хорошем и улыбайся», – говорил он. Но разве она думала, что все сложится так? Разве этого она хотела – одинокой жизни в полузнакомом городе, когда вся активность ограничивается учебой, а все радости – сериалами и едой? С Васей она хотя бы казалась небезразличной кому-то, а сейчас…

Шумно выдохнув сквозь щель между ладонями, Олеся запрокинула голову.

– Хватит, – тихо произнесла она, отняв руки от лица.

Вечно одно и то же: сомнения, опасения… Хватит с нее всего этого! Надоело быть самой слабой, надоело вечно нуждаться в ком-то!

Поднявшись с кровати, Олеся включила свет.

Так-то лучше!

На глаза попался Васин кальян, приткнувшийся в углу за шторой, возле двери на лоджию. Руки снова начали сжиматься в кулаки.

Этой гадости в ее доме больше не место!

Олеся взяла кальян кончиками пальцев, будто какую-то склизкую гадину, и вынесла на лоджию. Возможно, стоило запихнуть его в дальний угол, где громоздились пустые коробки, но вместо этого Олеся резко толкнула в сторону раздвижную раму. Перехватив поудобнее осточертевший кальян, она размахнулась и вышвырнула его на улицу с высоты пятого этажа. Кальян описал дугу над узеньким дворовым тротуаром и разбитым автомобильным проездом, а затем с шорохом исчез в ветвях ближайшего дерева. В темноте внизу жалобно лязгнул металл.

Олеся отступила от окна и прижалась к холодной стене лоджии.

«А если бы там кто-то шел?»

Но в этот раз назвать себя дурой язык не повернулся. Если бы она могла, то повторила бы этот бросок еще раз. И наплевать, что чертова железяка стоила как несколько ее стипендий!

При мысли о том, что Вася может вернуться за кальяном, Олесю обожгла тревога, но она яростно вытеснила ее. Пусть приходит! Порог ее квартиры он больше не переступит, и точка. Это решение она приняла, когда наводила порядок в комнате после посиделок «ребят».

Отмывая грязную посуду, выбрасывая пепельницы вместе с содержимым, выгребая из-под дивана мусор, крошки, пепел и даже – мерзость! – незнакомую упаковку от презервативов, Олеся чувствовала, что с прошлым покончено навсегда. Одиночество не так уж пугало. Общество чужих, ни во что тебя не ставящих людей – вот что на самом деле страшно.

По окончании уборки она выбросила два полных пакета в мусоропровод, а потом тщательно вымылась сама. Одежду, которая была на ней, и покрывало с дивана запихнула в стиральную машинку и запустила самый долгий режим стирки, с паром. Конечно, тонкому джемперу это не пойдет на пользу, но… Наплевать. Или так – или выкинуть.

Закрыв окно, Олеся осталась на лоджии. Пока она смотрела во двор, правая рука привычно потянулась к запястью левой – к часам, подаренным дедушкой на окончание первого курса в медицинском. Тогда ей и в страшном сне не могло присниться, что через полгода дедушки не станет. Он был рядом всегда, с раннего детства, и… Не мог просто исчезнуть? Оказывается, мог.

Указательный палец скользнул по стеклу над циферблатом, затем обвел золотистый ободок, на котором шершаво теснились крохотные стекляшечные «бриллианты». Этот ободок, раз за разом прослеживаемый чуткой подушечкой пальца, словно возводил вокруг Олеси защитную границу. Мокрые волосы холодили спину, но холод больше не проникал вглубь, не сковывал внутренности, стал обычной осенней прохладой, просачивающейся на лоджию. Дом снова становился домом.

Снаружи тепло желтели окна соседних домов. Если присмотреться как следует, в бархатистой темноте над ними можно было различить пару-тройку звезд. Внизу справа шумели, сверкая фарами, проезжающие автомобили. Это была не самая оживленная улица, но и не какие-нибудь задворки. Как раз то, что нужно, чтобы ощущать жизнь города, не погружаясь при этом в утомительную суету центра.

А ведь жизнь действительно продолжалась. Вот вдоль соседнего дома прошла парочка. Вот внизу проехало такси (кажется, в ее двор). Вот кто-то вышел погулять с собакой…

При мысли о том, что о случившемся с ней сегодня никто не знает (кроме тех двух любопытных клуш с колясками и стремной старухи), Олеся выдохнула с облегчением. Слава богу, что она так и не отважилась рассказать родителям про наркотики! И что Вася вел себя при родителях прилично. Теперь всё это уже неважно. Теперь всё позади.

Спокойный ход мыслей прервал звонок в дверь.

В груди словно лопнул воздушный шарик.

Вася. Больше некому.

Палец, гладивший циферблат часов, застыл в напряжении.

Заперла ли она дверь, когда вынесла мусор? Олеся никак не могла вспомнить. Может, сделать вид, что ее нет дома? Что она в душе. Или спит. Или умерла. Что угодно, лишь бы не открывать!

С трудом заставив себя пошевелиться, она все-таки двинулась в прихожую.

Это точно был Вася. Вот только зачем он вернулся? Пришел мириться? Или… От дикой мысли о мести Олесю передернуло. Зачем ему это? Это всего лишь ссора бывших влюбленных, а не какие-то бандитские разборки! Скорее всего, он явился забрать кальян. Просто вспомнил про свой чертов кальян, вот и все! В конце концов, дверь можно вообще не открывать. Она у себя дома. Она имеет право не открывать дверь, если не хочет.

И все же по пути из освещенной спальни в полумрак прихожей Олеся пыталась мысленно сформулировать ответ на вопрос о кальяне. А когда, затаив дыхание, посмотрела в глазок, увидела вовсе не Васю.

На площадке между ее дверью и лифтом стоял незнакомый брюнет. В свете двух ламп, таких же ярких, как и на первом этаже, Олеся хорошо рассмотрела его. На вид не старше тридцати, ростом он был почти с Васю, только немного плотнее, а вместо Васиной пижонской кожанки носил спортивную куртку. Плечи незнакомца оттягивал большой рюкзак, лицо со сдвинутыми бровями выглядело угрюмо.

– Кто там? – настороженно спросила Олеся через дверь.

Молодой человек, до этого глядевший в пол, встрепенулся.

– Я к Васе. Семен.

«Какой еще Семен?»

Олеся плохо знала Васиных друзей (а сегодняшнюю троицу и вовсе видела впервые), но среди тех, кого упоминал бывший, Семена точно не было. Что это за тип вообще? Тоже хотел попасть на сегодняшнюю тусовку, но опоздал? Впрочем, на тех троих (да и на всех, с кем обычно общался Вася) он похож не был. Скорее, наоборот.

– Вася здесь больше не живет, – погромче произнесла Олеся, продолжая наблюдать за незнакомцем в глазок.

Ее слова, похоже, оказались для него неожиданностью.

– А… Это точно? – неуклюже спросил он после паузы. – Мы с ним недавно договаривались, что я приеду в гости. – Правая рука незнакомца рассеянно вскинулась вверх, приглаживая волосы на затылке.

– Все точно, – отозвалась Олеся. – С сегодняшнего дня он тут не живет.

Незнакомый парень, мнущийся в подъезде, вызывал у нее сочувствие. С виду нормальный человек. Тоже, наверное, положился на этого козла, планы какие-то построил… Впрочем, открывать дверь Олеся все равно не собиралась.

– Не подскажете, где его можно найти? – с надеждой в голосе спросил незнакомец.

– Понятия не имею, – ответила Олеся.

Вышло резковато, но она ведь действительно не знала. И не хотела знать.

– Извините, что беспокою. Можно еще один вопрос? – Парень с рюкзаком казался теперь вконец удрученным. – Тут поблизости есть какая-нибудь гостиница?

Олеся ненадолго задумалась. Она знала пару гостиниц в центре города, но точно не в этом районе. Сюда и туристы-то, наверное, никогда не забредают.

– Ммм… Честно говоря, поблизости не знаю ни одной, – ответила она наконец. Разговор через дверь с незнакомцем начинал надоедать. – Поищите в Интернете.

На этом можно было остановиться. «Простите, но я занята. Ничем не могу помочь». Но вместо этого Олеся продолжала молча смотреть в глазок. Пару секунд брюнет переминался с ноги на ногу, а потом опять заговорил:

– Еще раз извините за беспокойство, – его рука вновь потянулась к затылку, – у меня разрядился телефон, и я не могу выйти в Интернет. Можно позвонить от вас или подзарядить у вас мобильник? Я не буду заходить в квартиру, – он поднял руки с раскрытыми ладонями в предупредительном жесте, – могу оставить телефон и зарядку здесь, у двери, и подождать на лестнице. Просто… Я из другого города и рассчитывал только на Васю, а тут… Вот так получилось.

Олеся замялась. С одной стороны, человек действительно попал в неприятную ситуацию, а с другой… Вдруг это какой-то мошенник или преступник? А она уши развесила, как пенсионерка! Хотя откуда тогда он знает Васю?

На раздавшийся гул лифта Олеся внимания не обратила. Звук был слишком привычным.

Приникнув к глазку, она рассматривала человека за дверью, взвешивая все «за» и «против» и в итоге склоняясь к мысли, что открывать незнакомцу поздним вечером – не лучшая идея. Сам факт того, что она вообще всерьез раздумывает над этим, вызывал досаду и раздражение. Как будто она чем-то обязана всем и каждому!

Тем временем створки лифта за спиной незнакомца разошлись. Внутри стояла знакомая старуха. Ее плащ на груди был чем-то запачкан.

Брюнет оглянулся и замер, вцепившись в лямки своего рюкзака. Олеся подумала, что старуху он видит не впервые. Скорее всего, по пути она уже успела ему нагрубить.

Впусти его.

Откуда взялась эта бредовая мысль? Олеся не собиралась делать ничего подобного.

Старуха тем временем продолжала стоять в лифте. Сморщенный палец (один изшести – вспомнила Олеся) удерживал кнопку, не дающую дверям закрыться. Обведенные розовым губы растянулись в стороны.

Впусти его.

Пальцы Олеси потихоньку коснулись защелки, но не повернули ее. Отпирать девушка не собиралась. Подсказываемая внутренним голосом мысль была одним из тех странных импульсов, которые время от времени посещают любого и которым нормальный человек никогда не поддастся. Вроде порыва прыгнуть вниз, когда стоишь на мосту. Бред, одним словом.

От незнакомца, замершего под дверью Олесиной квартиры, старуху отделяли от силы полтора метра пустого пространства. Всего два-три шага, а потом…

Впусти его. Скорее.

Что потом? Старуха снова примется говорить гадости? Плюнет в него, вцепится в лицо? Это просто сумасшедшая бабка! Парень справится с ней одной левой, если потребуется. И если он перестанет смотреть на нее как загипнотизированный.

Почему он по-прежнему не шевелится? Почему не перестает таращиться на старуху?

А она? Почему она просто торчит в лифте и смотрит? И это пятно на ее плаще…

«Это что, кровь?!»

Впусти его! Скорее!

Гладкий металл задвижки нагрелся под пальцами. Олеся загрохотала замком.

В конце концов, парню всего-то и нужно – позвонить. Ничего страшного. Вызовет такси и поедет в гостиницу. Всяко лучше, чем стоять в чужом подъезде наедине с психической старухой!

– Проходите, – вымолвила Олеся слегка онемевшими губами, отворив перед незнакомцем дверь, и опустила глаза. Что бы там ни произошло с этой бабкой или при ее участии, встречаться с ней взглядом девушка не желала.

Когда парень с рюкзаком, поблагодарив, переступил порог ее квартиры, створки лифта захлопнулись. Голову Олеси наполнило гудение, которое она приняла за гул удаляющегося лифта.

4

Семен вошел в квартиру, борясь с подступающей дурнотой. Он жалел, что съел тот сэндвич в кафе. Жалел, что вообще приехал сюда. В прошлый раз этот город принес ему одни неприятности, так с чего он взял, что сейчас будет иначе?

Кому ты здесь нужен? Кому ты хоть где-нибудь нужен? Что ты вообще пытаешься сделать? Сбежать? От чего? От зависимости? Это и есть ты. Твоя гнилая суть. А от себя самого не спасет даже могила.

Безрадостные мысли, пугающие своей прямотой, путались, смешиваясь с непрекращающимся гулом в голове. Он появился во время встречи с той чокнутой старухой и усилился, когда она появилась снова. Слава богу, уже без кошки. Если бы Семен еще раз увидел темные вязкие капли, стекающие по слипшейся шерсти, его бы точно стошнило. Он мог вынести многое, но только не это. Не кровь.

И какого черта эта сумасшедшая поперлась за ним?

Оказавшись в оклеенной светлыми обоями прихожей наедине с незнакомой рыжей девушкой, Семен почувствовал себя лучше. Что на него нашло? Взгляд заскользил вокруг, выхватывая детали: чисто вымытый пол, резиновый поддон для обуви, тонкий геометрический орнамент на стенах, какие-то картинки в рамках… Уютная, обжитая квартира. Лучше, чем Ромкина. И гораздо лучше всех тех, где приходилось обитать ему.

Незнакомка прикрыла глаза и потерла переносицу кончиками пальцев, как будто тоже боролась с головной болью, а потом растерянно взглянула на Семена. Скорее всего, она уже жалела, что открыла постороннему человеку.

– Спасибо, что впустили, – еще раз поблагодарил Семен, чувствуя, что пауза затягивается. – Можно я немного подзаряжу у вас телефон? Или позвоню с вашего.

– Можете с моего, – ответила девушка и, убрав с плеча прядь влажных волос, сложила руки перед грудью, явно стесняясь слишком тонкой домашней футболки. – Куда вы хотите позвонить?

Вопрос застал Семена врасплох. Действительно, куда? У него здесь никого нет, кроме Васька. Да и тот… Куда же он делся? Почему ничего не сообщил?

– Скажите, а Вася… Я могу ему позвонить?

– Да. Только…

Договорить девушка не успела: стаскивая натерший плечи рюкзак (и на кой черт, спрашивается? потерпеть не мог?), Семен зацепил шаткую этажерку, смахнув на пол принадлежности для чистки обуви.

Косорукий!

– Извините! – Он принялся неуклюже поднимать вещи, чувствуя себя полным дураком.

Влажноватые пальцы предательски подрагивали.

Едва восстановившееся внутреннее равновесие грозило вновь рухнуть. Хотелось провалиться сквозь землю.Торчок гнилой! Там и останешься – в выгребной яме! – звучал в ушах въедливый голос той старухи. Может, она и права. Прошло столько времени, но иногда Семен по-прежнему ощущал все то же отвращение к себе, от которого было лишь одно лекарство.

– Ничего страшного, – рыжая незнакомка тоже наклонилась, помогая собирать рассыпавшиеся по полу предметы.

Потянувшись к одной и той же щетке, они едва не стукнулись головами, и Семен уловил свежий, слегка мыльный запах ее волос.

Последний раз он находился так близко к девушке больше четырех лет назад. Это была Ленка. Первая и единственная. А потом случился метадон. И однажды Семен проснулся, а Ленка – нет. Она захлебнулась, когда ее вырвало во сне, а он даже не понял. Не услышал. А после все было уже поздно – и неумелое искусственное дыхание, и скорая…

С тех пор… Нет, он пытался, правда пытался. В отличие от большинства Семену повезло: гепатиты и ВИЧ, преданные спутники исколотых вен, каким-то чудом обошли его стороной. У него был шанс на нормальную жизнь, на нормальную любовь, но дальше нескольких поцелуев дело не заходило. Он целовал кого-то другого, а губы все равно чувствовали холодную Ленкину кожу.

Метадон оставил ему здоровье, но отнял все остальное.

Ты сам отнял у себя все.

Жестокая мысль ужалила изнутри, пока хозяйка квартиры ходила за телефоном. Выдернув из кармана зажигалку, Семен успел сделать пару успокоительных щелчков, прежде чем девушка вернулась.

– Только скажите сразу, кто вы, чтобы он не подумал, что это я звоню, – предупредила она.

Чужой смартфон в ярком чехле неудобно лег в руку. Нужный номер уже был на экране. Первые два звонка Васек сбросил, в третий раз просто не взял трубку. Снова скрестив на груди руки и привалившись плечом к стене, девушка наблюдала за попытками Семена дозвониться.

– Мы сегодня расстались, – наконец произнесла она, – так что вряд ли он рад звонкам с моего номера.

Телефон в руке Семена вдруг ожил. На экране высветилось фото Васи, и он поспешил смахнуть в сторону кружок с зеленой трубкой.

– Васек, это…

– И че ты теперь названиваешь, сука? – полузнакомый смазанный голос бурлил злостью. – Решила на коленях ко мне приползти?

– Вась, это…

– Да пошла ты!..

Не дослушав поток матерщины, Семен отключился. Он слишком хорошо знал эти истерические интонации, эту смазанную торопливость речи. Васек был под кайфом. Теперь все встало на свои места.

Все это время Семен звонил ему, писал, ждал этой встречи в надежде на нечто гораздо большее, чем формальное Ромкино гостеприимство, а он…

А она, эта девушка с рыжими волосами? Понимает ли она, что происходит?

– Как вас зовут? – Семен встретился с ней взглядом.

– Олеся.

– Олеся, лучше заблокируйте его номер. И не общайтесь с ним больше. Никогда. Он…

– Наркоман. Я знаю, – губы Олеси сжались, словно эти короткие фразы были горькими на вкус.

– Из-за этого вы и расстались?

– Да, – ответила Олеся и, помедлив секунду, добавила: – Надо было раньше.

Возможно, она ответила бы и на другие вопросы. С незнакомцами всегда легче говорить о таких вещах. Но тогда и Семену, вероятно, пришлось бы рассказать, откуда он знает Васька. И о себе. А этого, вдруг ясно осознал Семен, ему совершенно не хотелось.

– Жаль, что так вышло, – выдавил он.

Подобных фраз ему не приходилось произносить уже очень давно, со времен групповых занятий в Центре, когда нужно было давать обратную связь на рассказы других.

Психолог долбаный, тоже мне…

Олеся, похоже, не заметила, насколько глупо это прозвучало.

– Ну, для меня худшее уже позади, – она самую малость улыбнулась, и на щеках с бледными веснушками обозначились две ямочки. Семен, опасаясь спугнуть этот хрупкий момент просветления, так же осторожно улыбнулся в ответ.

Было жаль уходить, но что еще оставалось? Спросить телефон, пригласить куда-нибудь? А смысл? Ему все равно уезжать. Особенно теперь, когда с Васьком все стало ясно. Да и в любом случае… не получилось бы ничего. Как всегда.

Тишину нарушил раздавшийся в подъезде шум лифта: сначала мерное гудение поднимающейся кабины, затем стук разошедшихся в стороны створок.

Семен вспомнил про смартфон, который так и держал в полусогнутой руке. Может, ну ее, эту гостиницу? Теперь уже без разницы. Лучше сразу на вокзал и первым же поездом – до Питера. А там можно будет и отдохнуть.

– Я тогда такси вызову, – сообщил он свое решение. – Не подскажете номер?

Олеся никак не отреагировала. Она смотрела на дверь, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам.

5

Шарканье шагов стихло у порога.

Его сменил сухой скребущий звук, как будто кто-то водил ногтями прямо по двери: кхррр, кхррр, кхррр… Сверху вниз, сверху вниз…

А следом отчетливо прозвучало старческое хихиканье. Несколько кашляющих смешков, и вновь – тишина.

Олеся узнала этот смех. Прозрачные волоски на предплечьях встали дыбом. Что вообще нужно этой мерзкой старухе? Почему она прицепилась именно к Олесе?!

– Это что, та психованная бабка? – спросил Семен, покосившись на дверь.

Кажется, ему тоже стало не по себе. Как и раньше, в подъезде. Или это просто отвращение? Старуха ведь и правда мерзкая.

– Наша местная достопримечательность, – Олеся тщетно попыталась придать голосу непринужденность. – Уже познакомились с ней?

Семен не успел ответить – телефон в его руке снова зазвонил.

– Это Вася, – прокомментировал он, взглянув на экран.

Олеся взяла у него трубку и сбросила вызов. Потом заблокировала номер. Она не слышала, что именно Вася сказал Семену в ответ на его звонок, но и так все понимала. Думать об этом больше не хотелось. Голова и без того начинала болеть.

«Да еще эта старуха…»

Время будто загустело, когда Олеся снова посмотрела на дверь. Новенькое полотно под дуб уже не казалось таким надежным, несмотря на двухмиллиметровый стальной лист и ночную задвижку вдобавок к двум замкам. Скрежет и хихиканье по ту сторону прекратились, но…

«Вдруг она до сих пор там?»

Конечно, где же еще.

В отяжелевшей голове снова нарастал гул. Олесе казалось, что она ощущает ток крови в сосудах: вот волна прилила к голове, а вот просочилась внутрь, глубже…

Ты разве не боишься оставаться одна?

Нет. Конечно нет. Она ведь у себя дома. В безопасности. Кстати, почему она до сих пор продолжает разговаривать с этим парнем? Почему она вообще впустила его?

Хочешь, чтобы он ушел?

Да. Пусть в итоге он оказался не грабителем или маньяком, а действительно Васиным знакомым, но теперь ему пора уходить. Вроде бы он спрашивал номер такси…

Но тогда придется открыть эту дверь.

Да. А за ней…

Олеся была уверена, что старуха все еще там. Стоит прямо на пороге, подслушивает их, поджидает, а как только дверь откроется…

Не открывай.

«Господи, да что за сумасшествие такое? Это просто древняя бабка! Дунешь – полетит!»

Олеся резко выдохнула и прижала ладони к лицу, уже не волнуясь о том, насколько ненормально это выглядит со стороны. В конце концов, парня с рюкзаком она больше никогда не увидит.

– Все в порядке? – спросил Семен, и Олесе пришлось опустить руки.

– Да, все нормально. Просто устала.

Он должен остаться,– произнес внутренний голос.

До сегодняшнего вечера Олеся никогда не воспринимала его как нечто отдельное от себя, но сейчас… Неужели это еще один нервный срыв? Нет, хватит. С нее довольно. Больше никаких больниц, никаких одуряющих уколов! Это всего лишь усталость. Очень сильная усталость, вот и все.

Секунды продолжали тянуться густым киселем, а невидимые приливы и отливы в голове никуда не исчезли. Их пульсация ощущалась все глубже.

И, что еще хуже, поле зрения снова сдавливало кольцо черноты.

«Пожалуйста, не сейчас».

Он должен остаться!

– Получается, вам теперь негде переночевать? – вопрос вырвался прежде, чем Олеся успела его осознать. В груди болезненно зачастило сердце.

«Господи, что я творю?»

– Вообще – да, – ответил Семен. – Но это ерунда, я вызову такси и…

«И правильно! Надо выкинуть эту глупость из головы…»

ОН ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ!

– Оставайтесь у меня, если хотите, – окончательно утратившие чувствительность губы выговаривали слова вопреки здравому смыслу. Чернота плескалась в углах глаз. – В гостиной есть диван.

– Ну… – Семен смущенно наклонил голову, опять приглаживая волосы на затылке. – Не хочется вас напрягать, если честно. Договор у меня был с Васей, так что…

Он останется.

– Если бы я не выгнала его, вы бы все равно ночевали здесь. – Олеся напряженно улыбнулась. Перед глазами то темнело, то снова светлело, а воображение рисовало образ ухмыляющейся бабки в желтом шерстяном берете, прижимающейся к двери квартиры с той стороны. Что если после ухода Семена она там и останется?

Конечно, останется. Ты ведь знаешь это.

Сознание балансировало на грани приступа. Тоннель черноты сужался, и Олеся видела каждый серо-желтый катышек на берете, каждый загибающийся ноготь на всех шести пальцах, скребущих по двери.

Ты все еще хочешь открыть эту дверь?

«Нет. Не хочу».

Что-то беззвучно проворачивалось в голове у Олеси, рождая это понимание. Нескончаемый гул стихал до уровня фонового шума. Чернота таяла. Зрение возвращалось.

Разве внутренний голос может обманывать?

– Знаете, сегодня… Сегодня у меня был просто безумный день, – к губам вернулась чувствительность, но слова все равно как будто вздрагивали и застревали на выходе. – Мне пришлось выгнать трех… нет, даже четырех наркоманов из собственной квартиры, и… Я впервые в жизни угрожала человеку ножом, – Олеся издала придушенный смешок. – В общем, ужасный день! – добавила она, заметив, что Семен колеблется. – И общество хоть одного нормального человека мне точно не помешает.

– Уверены? – уточнил Семен. Правой рукой он выудил из кармана куртки металлическую зажигалку (видимо, по привычке) и тут же убрал обратно.

– Да.

– Спасибо за приглашение, – выдохнул он, еще раз быстро пригладив ладонью волосы. – Извините, что так вышло. И… можно на «ты», если что.

– Хорошо, – кивнула Олеся, чувствуя, как ее накрывает теплая волна облегчения. – Куртку вот сюда можно повесить, а обувь оставьте… оставь на коврике.

И все-таки облегчение не было полным. Что-то скребло внутри, в самой глубине, полной острых подводных камней.

Чернота появилась второй раз за день. Такого не бывало никогда. И этот парень… Зачем она пригласила его? О чем она вообще думала?!

Олесю захлестнула тревога, но секунду спустя наполненное гулом сознание услужливо подсунуло объяснение.

Старуха за дверью. Внутренний голос. Предостережение.

Когда Семен прошел в комнату, аккуратно держа перед собой рюкзак, Олеся проверила, заперта ли дверь, и быстро глянула в глазок. За дверью никого не было.

6

Старуха в берете никуда не ушла.

Она распласталась по стене сбоку от двери Олесиной квартиры, широко расставив ноги и вытянув руки в стороны: ладони растопырены, сгорбленное прежде тело вытянуто в струну.

Голова ее медленно поворачивалась вправо – до тех пор, пока подбородок не коснулся плеча. А потом повернулась еще. Что-то хрустнуло, и дряблая щека прижалась к крашеной штукатурке. С похожим хрустом вывернулись наружу ступни в грязных ботинках. Теперь они плотно прилегали к тому месту, где стена соединялась с полом.

Тело старухи пришло в движение. Торс удлинялся, кривился набок, таз и плечи раздавались шире, а раскинутые шестипалые руки ползли дальше в стороны, вылезая из рукавов. Под одеждой влажно хрупнуло, и грудная клетка, провалившись внутрь, впечаталась в стену.

Она больше не походила на ту неприятную старую женщину, которую видели Олеся и Семен. Она никогда и не была ею – лишь принимала форму, удобную для этого мира.

Пальцы, скребущие по шершавой штукатурке, остановились последними. Отросшие когти ковырнули поверхность стены, а затем вонзились в нее, погрузились внутрь, как в мягкую глину. Кожа и одежда посерели, будто подернувшись пыльной паутиной.

Теперь Серая Мать чувствовала весь этаж. Чувствовала их всех, где бы они ни находились: в комнатах, в ванной, на лоджии… Потерянных. Мятущихся. Запертых в своем тесном мирке, ограниченном черепной коробкой.

Больше не было нужды приклеиваться к ним по очереди и тянуть из каждого понемногу. Настало время вернуться обратно, и в этот раз ей потребуется гораздо больше. Потребуются они все. Новому Дитя нужны будут плоть и кровь, Колыбель и пища.

Именно поэтому Серая Мать взяла новенького. И не ошиблась: он оказался податливым, как пластилин. С такими просто. Мни их, как хочешь, лепи, что угодно. Другое дело – девчонка. На нее пришлось потратить больше сил, несмотря на изъян, притаившийся в ее мозге. А может, как раз из-за этого изъяна, плотного и непроглядного, как обломок черной слюды. Из-за этого болезненного обломка. Но все, что болит, можно использовать. И неважно, насколько глубоко прячутся человеческие червоточины – Серая Мать знала, как разбудить их.

Все изменится, когда они окажутся по ту сторону.

Изломанное серое тело, лишь отдаленно похожее на человеческое, вновь шевелилось, сминаясь и размазываясь по стене уродливым барельефом. Тающая плоть пронизывала бетон, ползла вверх и вниз, вглубь и вширь.

Копировать и перемещать было привычно. Но людские устройства и механизмы, их пища и бесконечные залежи вещей – все это раздражало. Утомляло. И все же она готовилась давно и насыщалась долго. Накопила достаточно сил. Пора было наконец продолжить себя, создать новую жизнь, какой до этого еще не было.

Скомканное лицо с прилепившимся сверху беретом – уже не предметом гардероба, а живой частью целого – прорезали тонкие щели многочисленных ноздрей. Таращившийся над ними водянистый глаз мигнул и закрылся.

Очертания уродливого силуэта постепенно сгладились, оставив после себя ровную, слегка припорошенную серой пылью стену.

## Субботнее утро

1

Утро выдалось не из лучших. С мрачным лицом пенсионер Хлопочкин поднялся на площадку между пятым и шестым этажами. Здесь, рядом с жерлом мусоропровода, располагалась его кладовка – свободный закуток позади шахты лифта, давным-давно отгороженный самодельной стеной с дверью. Такие же импровизированные кладовки были и на других этажах.

Наклонившись, чтобы опустить на пол коробку с соковыжималкой, Хлопочкин болезненно поморщился. Дернул же черт пойти с женой на этот юбилей! Всего три стопки, а голова чугунная. Да, не тот уже возраст.

Прежде чем достать ключ, Хлопочкин придирчиво оглядел металлическую дверь, крашенную позавчера коричневой половой краской – единственной, которая нашлась в хозяйстве. Красить заставила жена: всю плешь проела из-за того, что дверь забрызгали краской для стен во время ремонта подъезда. Как будто она от этого закрываться перестанет!

Теперь посвежевшая дверь кладовки слегка поблескивала в тусклом свете пасмурного утра, проникающем через подъездное окно. На ощупь – высохла. Удовлетворенный осмотром, Хлопочкин вытащил из кармана спортивных штанов длинный ключ. Вонзившись в замочную скважину, тот с непривычным скрежетом провернулся, а затем застрял на половине оборота. Шумно выдохнув – этого еще не хватало! – Хлопочкин попробовал повернуть ключ обратно. Тщетно. Ключ больше не двигался.

Провозившись еще несколько минут с безнадежно застрявшим ключом, пенсионер выругался вполголоса, снова подхватил коробку и направился обратно в квартиру. Шея над воротом футболки и лысина в окружении остатков седых волос багровели от гнева.

– Черт знает что! – выдохнул он, пройдя в кухню, где под аппетитное скворчание яичницы и рокот старой кофеварки делала бутерброды его супруга, Алла Егоровна. Отложив нож, она вопросительно воззрилась на мужа.

– Что случилось?

– Да ключ застрял! – раздраженно бросил Хлопочкин, усаживаясь на табуретку. – А ведь замок-то новый, и года не прошло! Наклепают дерьма! Есть у нас номера этих… мастеров? Которые замки вскрывают?

– Не знаю, – пожала плечами Алла Егоровна, возвращаясь к бутербродам. – Посмотрю. Ты сегодня хочешь звонить? Мы ведь на дачу…

– А когда? Через неделю? – резко оборвал ее супруг. – Тогда уже и без них все вскроют! Ключ в двери торчит – найдутся умельцы! Ты думаешь, комплект зимней резины – это так, шуточки? А инструменты? А мясорубка твоя за пятнадцать тысяч? Один раз залезут – и все, ищи ветра в поле!

Виктор Иванович Хлопочкин, почти сорок лет отработавший завскладом, к материальным ценностям всегда относился трепетно. Пожалуй, даже слишком. Заметив, как поджала губы жена, он понял, что слегка перегнул палку.

– В общем, Аллочка, сама знаешь, это все денег стоит, и оставлять вот так, на авось, не годится! Времена теперь такие. А на дачу можно и завтра. Нам-то что, пенсионерам? – он попробовал улыбнуться, хотя голова все еще болела.

– Сначала позавтракаем, а потом звонить будешь, – смягчилась Алла Егоровна. – А кстати! Кофеварка тоже новая нужна!

– А что с ней?

– Все утро отключается сама по себе, – Алла Егоровна бросила взгляд на кофеварку. – Вот, видишь? Огонек не горит! Не греет, значит!

– Может, контакт какой отходит, – пробормотал Хлопочкин и, подперев гудящую голову рукой, с тоской посмотрел на притихшую кофеварку. Да уж, выдалось утрецо… Может и хорошо, что на дачу не поехали.

После завтрака Алла Егоровна перерыла свою корзинку с визитками, но телефонов слесарей по замкам так и не нашла. В итоге Виктор Иванович устроился на диване в гостиной с ворохом бесплатных газет с объявлениями. Мелкий газетный шрифт он не любил – приходилось надевать очки, – но хоть голова прошла, и на том спасибо.

– Может, по компьютеру посмотришь? – предложила жена, робко кивнув на доставшийся от сына старый ноутбук, покоившийся на укрытом вязаной скатертью столике. Хлопочкин в ответ только махнул рукой – мол, ну его! – и снова уткнулся в газету. С ноутбуком и вхолостую раздающим вай-фай роутером он пока не очень освоился.

Алла Егоровна тем временем провела ревизию на кухне, составила список продуктов и отправилась в магазин. Вернулась она не то чтобы слишком быстро, но все-таки гораздо раньше обычного.

На одеревеневших ногах она вошла в квартиру, прикрыла, но не заперла дверь, а после застыла посреди прихожей: рука с сумочкой висит плетью, кокетливая шляпка сбита набок, чуть подкрашенные губы дрожат.

– Что-то ты быстро… – с телефоном в руке высунулся в прихожую Хлопочкин. Позвонить по найденному в объявлениях номеру он еще не успел.

Едва увидев его, Алла Егоровна вдруг выпустила сумочку из ослабевшей руки и горько расплакалась.

Хлопочкин неуклюже засуетился вокруг, пытаясь привести жену в чувство. Помог раздеться, усадил на диван, накапал в стакан с водой противно пахнущего корвалола и заставил выпить. После каждого глотка Алла Егоровна пыталась что-то сказать, но зачатки фраз вновь и вновь захлебывались в рыданиях.

Наконец, когда стакан опустел, она дрожащим голосом пополам со всхлипами произнесла:

– Ви-витя… К-кажется, у меня это… Н-нача-лось… Сла… Слабоумие… С-старческоеееее…

Последний звук перешел в новое протяжное рыдание. Хлопочкин приготовил вторую порцию корвалола и сам отпил из стакана, прежде чем отдать жене. В семейной жизни, конечно, всякое бывало, но от этой необъяснимой драмы у него опять начало подниматься давление; он уже чувствовал, как тяжелеет затылок.

– Аллочка, ну… Ну в самом деле… Ну какое слабоумие? С чего ты это взяла? – опустив ладонь на колени жены, острым углом выпирающие сквозь юбку, Виктор Иванович пытался одновременно и успокоить, и расспросить ее.

– П-потому что… – ровные искусственные зубы Аллы Егоровны стукнулись о край полупустого стакана, – потому что… – в ее глазах плескалось отчаяние, но слез, к счастью, больше не было, – я не могу выйти из подъезда!

– Как не можешь? – опешил муж. – Закрыто там, что ли?

– Нет! – почти выкрикнула Алла Егоровна, вновь балансируя на грани истерики. – Я не могу выйти с нашего этажа! Кажется, что иду по лестнице, а на самом деле нет! А лифт не работает! Или, может, я забыла, как он работает! Это как в той передаче, Витя! Помнишь, позавчера? Где врачи рассказывали про слабоумие и про то, что стариков потом… в итер… в интернат…

Миниатюрная Алла Егоровна закрыла лицо руками и сжалась на краешке дивана, сделавшись совсем крохотной. Вновь послышались всхлипы.

– Ну что ты, Аллочка… В самом деле… – Виктор Иванович неловко обнял жену, притянул к себе. – Ну что ты себе такого напридумывала… Ну сломался лифт, времена такие…

– А лестница? – Алла Егоровна подняла на мужа заплаканные глаза. – С лестницей-то что?

– А лестница… А лестницу мы сейчас проверим! – решительно произнес Хлопочкин. – Давай, Аллочка, поднимайся. Пойдем.

Подхватив жену под руку, Виктор Иванович повел ее в прихожую.

– Вот, надень тапочки, – спохватился он, заметив, что Алла Егоровна босиком. Удовлетворенно проследил, как узкие ступни одна за другой скользнули в тапки. Давненько он не чувствовал себя таким… таким сильным. Настоящим отцом семейства. Впрочем, семейство давно разъехалось по разным городам и завело собственные семьи… Но Аллочка-то осталась! Такая же хрупкая, как и в юности.