Ирина Ростова
Мертвые кости, живая душа

Глава 1

Святые не болтают попусту – это неугодно Святому небу и противоречит достоинству. Святые терпеливы, потому что бесконечны во времени.

Святые спокойны, потому что никакие земные волнения и страсти их более не задевают.

Святые совершенны, могущественны.

Но иногда даже им трудно принять решения.

Мойра, вся в корке засохшей грязи, с дорожками от слез на обеих щеках, переступала с ноги на ногу под неподвижным взглядом пятого деревенского Святого. Она старательно держала взгляд опущенным, но не в пол, а в табличку на его груди. Сверху на полированной поверхности было написано “Святой Томо-кузнец, распорядитель земель”, а снизу одной строкой появлялась его речь, обращенная к грешнице, и буквы там сейчас так быстро мелькали, что будь Святой обычным человеком, он бы, вероятно, орал.

“Как посмела ты тревожить покой мертвых? Нет у тебя ни капли почтения ни к предкам, ни к соседям, ни к Святым?”

“Кто надоумил тебя, скудоумную, раскапывать могильную яму?”

“Как посмела ты касаться костей и трупов?”

Мойра всхлипнула и вытерла грязным рукавом нос. Она и сама не знала, как так вышло.

“Как посмела ты достать из могилы труп усопшего Альдо?”

“Не думаешь о себе, о своей душе, пожалела бы его, бо теперь его посмертие нарушено и никто не знает, что теперь будет с ним, проснется ли он на последний бой и последний суд.”

“Ты прожила бы свою жизнь, и в посмертии вы встретились бы, презрев отчаяние, в жизни вечной, а теперь никто не скажет, будет ли эта встреча, бо ты навлекла проклятье на вас обоих своим неразумным.”

“Навсегда разлучены, и оба прокляты”.

– Но, – икнула Мойра и снова вытерла нос. Если ей и было страшно до того, то сейчас стало еще хуже. – Но … Он меня сам позвал. Альдо. Он позвал меня! Он сказал, что земля давит ему на грудь, что дышать нечем, и снизу костяные руки хватают и держат. Он звал меня, – девушка всхлипнула. – Святенький Томочка, я же ничего не сделала плохого! Он просто меня позвал, и я пошла ему помочь. Он сказал мне, мне сказал, сам сказал, что он живой, что его живого закопали!

“Глупая женщина, бо не понимаешь, что без слова Святых никого в землю не положат, никого не упокоят. Лично я и Святой Ляшко-мельник охотника Альдо смотрели перед похоронами, и все обряды провели. Мертв он был, женщина, мертвее некуда, упокоилась его душа и уснула, чтоб ждать очищения тела, да ты всему помешала.”

“Глупая ты, грешная женщина, бо его спасение отняла и свое, тоже”.

В душе у Мойры все переворачивалось и гудело, и ныло, как растревоженная рана.

– Но он говорил со мной! Он сам пришел ко мне, и помощи просил, как я могла не слушать его?

Святые не испытывают эмоций, их нельзя разжалобить, да Мойра и не пыталась – ей просто было больно и страшно, и ощущение, что она совершила непоправимую ошибку, нависало над ней, словно карающая длань Святого.

“То был не он, а злой дух. Злой дух тебе нашептал в уши, бо честный мертвец не говорит, не приходит к живым. И под научением злого духа ты душу свою запятнала, и посмертие у Альдо-охотника отняла. Горе тебе, женщина неразумная, большое горе.”

Мойра обхватила себя руками, попыталась что-то сказать, но горло сжало слезами, и вместо слов выходил какой-то звериный вой.

“Только что делать теперь с тобой – не понятно, бо согрешила ты так, что мне, убогому, и не определить меры вины твоей.”

Между собой Святые и вовсе не говорят – никогда и никто такого не видал, но как-то между собой они связаны. Святые в одной деревне обычно знают решения друг друга, и все, что происходит, а про соседние поселения – уже меньше. Что и говорить за дальние земли – конечно, Святым видно и слышно дальше, и какие-то отголоски до них долетают вперед обычных вестей, но все равно – не так крепка связь.

“И никому из Святых нашей деревни того не дано.”

Святой Томо-кузнец был самым молодым из святых деревни. Он встал всего-то лет сорок назад, и отец Мойры еще помнил те времена, когда Томо не было в доме старейшин. А Мойрин дед помнил его простым человеком, вот так вот, только не рассказывал ничего и никогда, только скрипел, кряхтел и приговаривал, что было же тогда времечко.

“Должна была ты сразу ко мне прийти, когда злой дух тебя позвал, ко мне или к любому из своих Святых. Но ты пошла на кладбище, и в ночи, как проклятая, раскопала могилу, тело Альдо достала и осквернила своим прикосновением. Идти тебе, женщина, к Святому Престолу, испрашивать Святого суда, молить о прощении и каяться. Бо если будешь ты искренне просить, может, отмолишь свой грех, и Альдо в посмертие счастливое отпустишь с миром.”

– К Святому Престолу? В город? – ужаснулась Мойра. Она дальше ручья никуда не ходила сама, и с отцом дальше окружной ярмарки и не бывала. – Как же я туда пойду?

“Пешком”, – ответил Святой строго. – “Бо как кающаяся грешница должна пешком идти, сбивая ноги в кровь, весь путь от своего порога до Святого престола. Собирайся и иди, и знай, что не ждем мы твоего возвращения без прощения, без покаяния.”

– Но, Святенький Томочка, – у Мойры разом ослабели ноги, и она упала на колени, глядя на бесстрастный посеребренный лик Святого снизу вверх. Дед говорил, они всей деревней тогда, четыре десятка лет назад, собирали деньги на богатое убранство для своего нового Святого. – Я даже дороги не знаю туда!

“Торный тракт выведет. Все они в город ведут. Ступай прочь, нет тебе места в Пречистом и в семье, в памяти Святых нашей земли, пока не искуплен твой грех. Ступай прочь, бо больше не вижу тебя, не слышу тебя, не знаю тебя.”

Это было настоящее проклятье. Мойра знала, что Святые иногда проклинают людей, истогают их из родной земли, запрещают им в ней лежать, ходить по ней, но никогда не думала, что такое когда-то случится с ней. Это казалось очень далеким, очень страшным, предназначенным для самых жутких из всех преступников, которых запрещено класть в землю для очищения, а теперь это она сама – грешная из грешных, проклятая, которой не будет покоя, пока вина не будет искуплена.

В деревне новости разносятся быстро: на одном конце чихнут, на другом говорят “будь здоров”. Когда Мойра шла от дома старейшин, люди, односельчане выходили из домов и смотрели на нее, молча, не решаясь говорить, и детей придерживали, чтоб не смели к ней подходить. Словно в один миг она стала чумной, заразной. Из всех них только Лантара, мать Альдо, шагнула было к Мойре, но старый Ормо придержал жену за плечи, и только тяжелым взглядом вскользь мазнул по еле бредущей по улице девушке.

Старый Ормо поздно женился, и детей у него успело народится только двое, а теперь вот и вовсе только одна дочь и осталась. Ведь говорили ему, нельзя так, надо, чтоб пять, или шесть, мало ли что? Но уж что теперь. Как есть, так и есть, хоть и неладно вышло.

Всю жизнь, с самой юности, Ормо был солдатом в армии лорда Кронде, и прошел с ним долгий путь до дальних чужих стран со Святым Маршем. Тридцать лет провел он вдали от родины, и оттуда, из неведомых земель, и привез свою Лантару.

Конечно, звали ее тогда иначе, другие имена в той стране и другие люди, и обычаи другие. Когда Ормо приехал с ней, она долго дичилась всего, и особенно боялась и сторонилась Святых. Что и говорить, она из диких людей – не чтят там, на ее родной земле, своих мертвых, и не поклоняются Святым, а каких-то ложных демонов только и почитают, от того и объявил Император Святой Марш против них.

Долго тогда, двадцать лет назад, решали Святые, как быть с хорошенький, но такой чуждой пленницей, не хотели принимать ее в деревню, как свою. Но Ормо упрямый – добился своего. Томо, Ляшко, Дягло и Бово все вместе святовали пленницу, опускали в землю, хоть и кричала она и отбивалась, и нарекли ей имя, как младенцу, приняли ее как свою, и с Ормо на следующий же день и поженили. Только самый старший, Святой Лоуно, во всем этом не участвовал – но да он и устал уже тогда от мира так, что на следующий год и ушел в Город, к Святому Престолу, чтобы навсегда влить свой голос в хор Святых.

А теперь той же дорогой пройдет Мойра, но с другой целью.

Пройдет ли, или по дороге сгинет? Скорее, сгинет, проклятая, лишенная приюта и после смерти.

И отец, и дед, и мачеха – никто ни слова Мойре не сказал. Мачеха сунула ей котомку, уже собранную, готовую. Никого из братьев и сестер не пустили к ней, и меньшую оттащили от окна, откуда она пыталась ей помахать. Из рода исторгнутая вон, вот так-то. А все из-за чего?..

Все Альдо любили. Особенно девушки – ни одна не могла оторвать от него глаз, ни одна бы не отказалась, если бы Альдо пригласил ее на танцы. Он был завидный жених – конечно, не только красавицу-пленницу Ормо привез из дальних земель, но и добычи изрядно!.. Да и сам собой Альдо всем был хорош.

Дед говорил, что он родился весь белый – белая кожа, и глаза, и волосы, и оттого Святой Томо и нарек его так, “белый”, Альдо, и только потом, через год или два белые глаза мальчика стали фиалковыми, а волосы – черными, как у матери. Мойра этого не помнила – она была немного помладше, и не застала его белым, но дед уверенно говорил, что так все и было, а дед все знал про всех в деревне. И дед же и говорил, что Ормо никак не мог решить, к кому заслать сватов за женой для единственного сына: все девицы в Пречистом были хороши, да только за рекой, в Благочинье, были еще лучше и богаче, но Святой Бово, устроитель судеб, не давал никак разрешения оттуда взять для Альдо жену.

А теперь и поздно было.

И как Мойра могла не откликнуться, когда Альдо сам ей в окошко постучал, позвал ее и стал просить о помощи? Он был белым, как дед рассказывал, и почти прозрачным, и звал ее, умолял. Какие Святые, какая подмога? Мойра встала, оделась, как получилось, и побежала через лес на кладбище, потому что Альдо было там плохо, потому что Альдо ее позвал, и земля давила ему на грудь там, где лежат мертвые.

Ни секунды сомнения у Мойры ночью не было – а сейчас все это казалось просто странным кошмарным сном, который никак не мог закончится.

– Батя, – одними губами позвала она отца, надеясь, что сейчас он махнет рукой, прижмет ее к себе и никуда не отпустит.

Но он только покачал головой, хоть и видно было, что в углах глаз блестят слезы. Никто не пойдет наперекор Святым – не даром они поставлены следить за порядком, чтобы все было верно и ладно, чтобы не было никакого греха. Даже отец ради любимой дочери от безмерно любимой первой жены, давно почившей – ни слова поперек не скажет.

– Ласочка, – прокряхтел дед, и отец вскинулся почти в страхе.

– Да ты чего, батяня? Проклянут и нас.

– Да мне скоро в землю самому ложиться, – отозвался дед и, видимо, из чистого упрямства, шагнул к Мойре, обнял ее, погладил по голове. Мойра с трудом втянула в себя воздух, пытаясь втянуть и слезы, тоже. Дед был родной, близкий, от него пахло домом и чем-то родным. – Вот как лягу, может, примет меня земля, очистит и встану я Святым из нее, вот так-то. Тогда и порядок тут ишшо наведу, по своему, по-нашенски. Ты, Ласочка, не бойся. Благословляю я тебя в дорогу, и буду ждать. Пока не вернешься, умирать не стану. Возвращайся, штоб я хоть помереть смог.

– Деда. Что я наделала-то?

– Шшо наделала, то и наделала. И шшо теперя, обосраться и не жить? Давай уж, иди и живи, и вернись, а то зажился я, а теперь вот, тебя ждать обратно ишшо.

Мойра хотела умереть и плакать, а вовсе не идти куда-то за тридевять земель, но она кивнула деду и побыстрее выпустила его, а то, неровен час, принесло бы еще кого из Святых, хоть они и только по делу и выходили из дома старейшин.

– Прощайте, родимые, – нижняя губа девушки дрожала, и выговорила она с трудом, но поясной поклон отвесила. – И вы прощайте, земляки. Дяденька Ормо, тетенька Лантара, простите, если сможете.

Закинула котомку на плечи и пошла, заплетая ногами пыль, прочь по дороге.

– В другую сторону, – закричал ей кто-то через несколько шагов. – Слышь? Святой престол в другую сторону!..

Мойра сжалась еще сильнее, с носа капнула в пыль большая соленая капля, но она послушно развернулась на дороге и продолжила идти, поменяв направление.

Глава 2

Понятное дело, что сильно далеко она не ушла. Когда окраины деревни и общинные поля скрылись из виду, она еще некоторое время двигалась вперед, крутя в голове одни и те же мысли, жалея себя, ненавидя себя, спрашивая себя, в самом ли деле она обрекла и себя, и Альдо на вечные муки. Но ответов, конечно, не было, и ближе всех к истине всегда были Святые, а Святые говорили, что да, Мойра совершила непростительное.

Земля священна: она порождает жизнь, и она же забирает то, что остается после смерти. Она очищает и освящает, и если человек был в жизни без греха, то очищать в нем нечего, и он встанет из земли целым, как новый Святой. Поэтому вмешиваться в то, что делала сама Земля, было запрещено. Поэтому для всех общих могил на деревенском древнем погосте было правило: вскрывать их для новых похорон можно было не чаще, чем раз в десять лет. А за десять-то лет земля успевала очистить всех, а тех, кому очищение не нужно – показать таковыми. Тогда и вставали те, кто плоть без греха, Святые, и ходили меж живых, и никто лучше них Святую Землю и Святое Небо не слышит и не понимает, поэтому они обустраивают мир.

Конечно, они лучше знали, лучше понимали, что натворила Мойра – ведь они лежали в земле, слушали ее, проникались ею, они знали, как черви точат плоть, как обнажаются кости тех, кто жил с грехом, как очищается тело, освобождая души для последнего суда и последней битвы.

Мойра же посягнула на священное – на свежезарытую могилу. Как положено, на старые кости, на деда Антео, помершего лет пятнадцать тому, опустили тело Альдо в сером саване два дня назад. Лантара бросилась на могилу потом, и плакала, и землю гостями прижимала к груди, причитая о чем-то на чужом языке, пока Старый Ормо не увел ее домой.

А в ночь пришла Мойра, которую Альдо позвал из могилы, и разрыла землю, чтобы ему помочь. И тело в саване вытащила наружу, только оно было мертво и неподвижно, как бы она не пыталась его разбудить.

Утром же явился Святой Ляшко со своим помощником, и там ее и нашли – в бреду возле тела охотника – и сама Мойра толком и не помнила, что делала до утра.

Да ей все и сейчас казалось отборным бредом.

Движение ее иссякло возле верстового столба на торном тракте, на котором был обозначен поворот на проселочную дорогу с двумя колеями от колес телег, на их Пречистое. Вот под этим столбом Мойра и села, прямо в пыль, колени руками обхватила и заплакала.

Она плакала по дому, который оставила; по деду, который будет ее ждать; по младшим сестренкам, которых она любила; по подружкам, которые теперь даже края одежды ее забоятся коснуться; по своему крохотному углу в доме у окна, который теперь, наверное, отдадут Таларе; по своему горькому посмертию, которое ее ждет, если она не допросится прощения у Святого престола; по любимой свинке Господарю, которого она третий год защищала от съедения – теперь, наверняка, после первого же поста он попадет на стол; по веселому, красивому Альдо, которого она теперь помнила ледяным и серым окоченевшим трупом; по его душе. Она плакала… о себе.

– Хорош сопли разводить, – негромко, так, словно слова сносил ветер, сказал кто-то над ее ухом. – Дел куча полная наложена, а ты – реветь. Вот дура-девка.

Мойра подскочила в ужасе, хлюпая носом и размазывая сопли пуще прежнего, но с первого взгляда никого не увидела.

– Кто здесь?!

– А кому еще тут быть? А, на свету не видно. В тень отойди, что ли.

– В какую тень?

– В лесочек.

– А ты кто?!

– Не узнала, что ли? Я, значит, из-за тебя в посмертие не войду, а ты меня даже не узнаешь?

– Альдо? – недоверчиво переспросила Мойра, но почти бегом затрусила к деревцам невдалеке, прижимая котомку, чтоб не хлопала. В тени смогла разглядеть – рядом с ней стояла белая смутная тень, в которой она легче легкого узнала молодого охотника.

– Чур тебя, – наконец, опомнилась она, а он только оскалился весело, как бывало, делал живым. – Святенький Томочка сказал, что ты злой дух, который меня обманывать пришел, а вовсе не настоящий Альдо! Все добрые души ждут в чистилище, пока плоть очистится, а не ходят среди живых.

– Это те, кто этой земли, – кивнул Альдо. – Я так думаю. Мать меня предупреждала, что у нас, наполовину чужеземцев, может быть все не так, как принято в этой стране. Только вот она надеялась, что умрет вперед нас обоих, меня и сестры, и мы сможем выяснить, что именно будет с ней, и заранее решить все для себя.

– Погоди, – Мойра на ощупь опустилась на сухой ствол старого поваленного дерева, очищенный от веток поколениями ходящих за дровишками детей, и во все глаза уставилась на Альдо. Вернее, на его призрак. И на всякий случай котомку перед собой выставила, словно та могла ее чем-то защитить. – Но как же так, что Святые про такое не знают?

– Или не хотят знать. Или не говорят. Мать рассказывала, что когда научилась местному языку, то пыталась говорить со Святым Лоуно, а потом и с Бово, и с остальными, о том, что ей не можно умирать, как местным, и хоронить с местными нельзя. Она потому и детей больше рожать забоялась, вдруг кто не выживет? А что делать, не понятно.

– И чем она такая другая?

– Все люди в ее родном краю посвящены Незримым. И святование, она верит, ничего не меняет, потому что метка Незримого дается до рождения. Как только она понесла мной, она говорила, она знала, что на меня посмотрел Незримый Охотник. А на сестру – Незримая Пряха. А похоронить того, кто посвящен Незримому, как хоронят тут – нельзя. Встанет и пойдет, да не как Святой, а совсем даже наоборот. Поэтому надо сжечь. Мать всегда говорила – что ее, если что, надо выкопать обратно и тело предать огню, как делают на ее родине.

– А что же она сама тебя не выкопала?

– Да отец ее запер, и сестру, тоже. С ума, говорит, сбрендили совсем от горя, кто же хоронит в огне?

– Так тогда нет чистого тела, чтобы воскреснуть в конце времен, на последний суд и последнюю битву. Если сжечь-то.

– Вот именно это он и сказал. А от меня и вовсе отмахивается, как от злого духа. Только ты не отмахнулась, так что тебе и доделывать то, что было начато.

– Это что еще?

– Выкопать меня опять и сжечь.

– Это ты сбрендил совсем. Меня уже изгнали из-за тебя!

– Так, значит, уже и бояться нечего. Самое худшее – уже случилось. Разве нет? Эй, выше нос, кусок мяса. Зато ты точно знаешь, что ни на что такое меня не обрекла, что там тебе Святой Томо пел.

– Так это что же, меня зря изгнали, что ли? – встрепенулась Мойра. – А как же быть?

– Тебе, в любом случае, идти к Святому Престолу, получать свою епитимью. А мне надо сжечься, понимаешь? Иначе я сам тебя, как пить дать, прокляну. Буду ходить за тобой и жужжать, пока ты не чокнешься еще раз.

– А я на тебя святой землей.

– А я в ней лежу! И толку никакого.

Это было правдой. Если дух Альдо в самом деле прошел сквозь Святую землю, да еще и кладбищенскую, и отправился ее донимать, значит, такие вещи на него не работают, и от этого Мойре становилось жутковато. Впрочем, выкапывать его труп во второй раз тоже было жутенько, да и вообще – во что она ввязалась то? Ни за что, получается, пострадала.

– Ты мне должен будешь, – наконец, сказала она.

– Интересно, и как это я буду это “должен” отдавать?

– Понятия не имею. Но будешь должен, – пригрозила ему Мойра. – Потому что я тут из-за тебя второй раз пойду могилу раскапывать, понимать нужно!

– Извини, – развел призрачными руками Альдо. – Я бы на тебе женился, если бы был живой, а так даже и не знаю.

Женился бы!.. Почему-то сейчас это вызвало у Мойры такой приступ отторжения, что она даже не могла нормально думать о том, что совсем недавно сама мечтала о высоком и красивом охотнике, и когда он позвал ее после смерти – бегом побежала. Хватило один раз на эти грабельки наступить, чтобы теперь подходить к ним с осторожностью.

И тут до нее дошло понемногу.

Все знали, что Святые не дают разрешения брать Альдо жену из Благочинья. Но, так получается, наверное, они ему и из Пречистого не давали брать? Получается, знали Святые, что-то подозревали? Не могли не знать!.. Значит, потому и не давали Альдо жениться, чтобы не пошла дальше никуда кровь из чужой земли, проклятая этими самыми Незримыми. Что за Незримые, еще разобраться надо, раз очищения тела не признают. Демоны, небось, какие, недаром на них Священным маршем ходили в юности Старого Ормо. И, значит, сестру Альдо тоже не дадут никуда просватать, потому что она тоже той же порченой крови, выходит.

– Щас бы ты женился. Святой Бово, небось, не давал разрешения сватать никого? Ни от нас, ни из Благочинья.

– Не давал, – ответил Альдо, помолчал и потом прищурился – это было заметно даже на его призрачном лице. – Так он, что же, знал, что ли?..

– А вот получается, так, – мрачно кивнула Мойра. – Ладно. Пойдем, как раз, пока до кладбища дойду, свечереет. Так и быть, сожгу я тебя, демона заземельного.

– Эй! Никакой я не демон. Мать говорит, это тут все неправильно.

Мойра встала, вздохнула и, прикинув направление в знакомом до последней тропки лесу, пошла к старому кладбищу, что было на отшибе от деревни, далеко, чтобы не тревожить мертвецов своими делами и живым шумом.

– С чего ты и неправильно?

– А вот что мы мертвецов слушаемся, и вся страна под мертвыми ходит. Такого у них там нет.

– Потому что они еретики проклятые. Не даром на них Император Святой Марш устраивал, и не даром наши победили.

– Победили-то победили. Ну … или это нам так рассказали.

– Да ну тебя. Демон обоссанный, – проворчала Мойра.

Пока она шла, а Альдо за ней, вокруг постепенно темнело, и к погосту они вышли, в самом деле, в густых сумерках, и белого призрака стало уже очень хорошо видно.

К счастью, среди могил царила положенная тишина.

Молча возвышалась часовня Святого Мооро, первого Святого их деревни, теснились к друг к другу вокруг нее немногочисленные могильные памятники семьи лордов Кронде, и выложенные камнями знаки отмечали общие могилы, в которых хоронили всех остальных. Камни возвещали, когда в могилу был положен последний мертвец, и от них считали, когда можно будет здесь хоронить в следующий раз.

Вздыхая, Мойра сходила в часовню за лопатой – она была в следах свежей земли, потому что Альдо перезахоранивали только вот сегодня – и снова, как в прошлый раз, принялась рыть. Альдо крутился вокруг, но, бесплотный, не мог ничего сделать, ничем помочь. Хотя – нет, мог.

– Ты хоть следи, чтобы меня не поймали, нечисть ты поганая, – вежливо попросила его Мойра.

На удивление, Альдо серьезно кивнул и отошел, начал нарезать круги по кладбищу, особенно медленно обходя ту часть, которая смотрела в сторону Пречистого. Хоть за день, наверное, никто и не умер, но кого-нибудь вполне могла принести нелегкая.

И, вестимо, принесла.

Глава 3

Когда Мойра, пыхтя, уже вытаскивала из могилы тело в новом саване, зашитом поверх прежнего, Альдо встревожился и вернулся к ней, торопя.

– От деревни кто-то идет. Медленно. Очень медленно. Но я его чую.

– Святой Бово? – предположила девушка в ужасе едва не упуская труп обратно в зев земли. Оттуда пахло влажностью, пахло застарелым тленом, но тяжелое и жесткое окоченевшее тело Альдо еще не смердело. И на том спасибочки, что называется.

– Кажется, он, – согласился призрак. – Давай быстрее меня тащи отсюда. Не пойдет же он за тобой – не угонится.

– Да как я тебя потащу? Ты тяжелый, как наковальня. Тут и Бово догонит, – Мойра содрогнулась при этой мысли.

Альдо посмотрел на нее, на свое тело в саване, повел плечами и опустился над мертвым серым тюком, словно что-то ища. И потом резко нырнул вперед, растворяясь внутри.

– Альдо? – позвала Мойра.

И внезапно тюк пришел в движение, словно кто-то внутри неловко заворочался.

– Ыыыыыу, – прогнусавило изнутри, и Мойре всего на свете стоило не заорать и не завизжать от ужаса.

– Ыыыыуууусвободыыыыууу, – раздалось дальше, и девушка кое-как поняла, в котомке отыскала охотничий нож и разрезала саван от и до. Бледный до серости, непристойно голый, с ввалившимися щеками и неубранными волосами, Альдо побарахтался немного на земле и медленно поднялся, помогая себе руками. Погребальный венок из белых цветов свалился с его лохматой и грязной головы прямо в разрытую могилу.

Стыдоба-то какая, подумала Мойра, и это было единственное, что она могла всерьез думать. Саван подобрала, кое-как, отворачиваясь от него, навертела ему на бедра и с ужасом отскочила, когда он попытался идти.

– Что?

Оживший труп неловко махнул рукой в сторону от деревни, и все было, конечно, понятно. Им надо было утекать, и чем быстрее и дальше – тем лучше, чтобы Бово не догнал, чтобы никто не нашел.

– Погоди только, – Мойра немного обчистила лопату о землю и бегом вернула ее в крипту – пусть хоть немного запутаются, может, и решат, что это Альдо сам выкопался и ушел, а она тут и ни при чем.

Такие странные были эти надежды, так странно было думать об этом.

Шел Альдо плоховато – но Святой Бово, конечно, ничуть не лучше. Мойра видела много раз, как ходят Святые, и они были, несомненно, медленными. Им некуда торопиться. Святые терпеливы, потому что бесконечны во времени, так вот. Альдо был просто такой Святой наоборот, но он тоже никуда не мог торопиться, потому что окоченевшие члены плохо поддавались его усилиям.

Они шли тяжело, медленно – Мойра то и дело оглядывалась и прислушивалась, боясь, что со Святым Бово был кто-то живой, и этот кто-то живой мог пойти за ними куда быстрей, но постепенно они удалялись от кладбища, и девушка даже представляла, куда именно они идут. Впереди была расщелина с крутыми берегами, по дну которой текла речка, и через нее был перекинут ствол дерева. Дальше этого места они обычно не ходили – дальше была чужая земля, других Святых, и по простым надобностям туда лучше было нос свой не совать.

Но Альдо, даже в своем помрачненном состоянии, был прав – туда уж точно никто просто так не пойдет из Пречистого, будут потом с теми Святыми рядить и судить, а там и время пройдет. А Мойре и Альдо не так много и надо – несколько часов, чтобы сжечь тело, и все. Дальше Мойра сможет пойти дальше, к Святому Престолу, как будто и не было ничего.

Об этом она и мечтала, пока шла то за мерно ковыляющим Альдо, то перед ним, раздвигая ветки, и стараясь на него вовсе не смотреть ни так, ни эдак, потому что ничего в жизни, наверное, не было страшней, чем его стеклянные мертвые глаза, в которых был виден белый отблеск, словно силуэт его призрака в глубине.

– Альдо, ты тут? – спросила она тихонько.

– Уыыыдааа, – ответил он с явным трудом и неохотой. Воздействие на тело явно давалось ему непросто, но Мойра не могла не думать о том, какими бы были глаза Святых, не будь они скрыты драгоценными накладками. Были ли они тем же? Были ли они такими же?… Мысль была чуждой, святотатственной. Тело Альдо было нечистым – настолько нечистым, что святая земля мучала его вместо того, чтобы успокоить, и настолько нечистым, что ему требовался огонь и полное уничтожение. В Святые были чисты – их останки оставались нетленными, и души возвращались в очищенные землей тела из чистилища, чтобы направлять грешников в жизни.

Святые мои, что же я делаю-то?

Потому, наверное, Святые и говорят своими табличками, а не голосом – если бы они говорили вслух, выходило бы так же, как у Альдо, протяжно, ужасно, с присвистами и стонами в пустых легких. И вовсе не в обетах дело, так?

Мойра не могла отделаться от этих мыслей, потому что вставший мертвый Альдо был слишком похож, слишком напоминал, слишком много имел пересечений. Одень его в убор святого, дай ему табличку, и как его отличить? Ходит, двигается, не смердит разложением, сохраняет разум и бодрость духа. Вот и Святой – кроме того, что не Святой вовсе, а нечистый дух в нечистом теле, отвергнутом Святой землей.

Лес расступился внезапно – они шагнули за кромку деревьев и оказались на берегу обрыва, проеденного за долгие годы лесной рекой. Паводки и дождевые разливы год за годом точили берега, углубляя их и забирая деревья, слишком близко оказавшиеся к разлому, и одно из них, могучий древний дуб, чьи корни были оголены и сточены, много лет назад упал поперек, создав из себя неудобный мост. Реку, конечно, можно было перейти и в других местах – там были и нормальные мосты, и тропы, и проселочная дорога даже, но от кладбища это был самый быстрый путь до земель Благочинья и его Святых.

– Ты пройдешь? – встревоженно спросила Мойра, глядя на то, как Альдо сносит и пошатывает.

– Ыуы, – ответил он, даже не пытаясь обернуться. Впрочем, ей все было понятно, что он сказал – потому что, подумав, она решила бы так же. Откуда им знать, пройдет или нет? Но попытаться было надо.

Если Альдо свалится, это, конечно, сильно осложнит задачу – Мойра знала, что Святые от такого не погибают. Их тела могут быть разъединены на отдельные мощи, но от этого быть они не перестают – и если части соединить обратно, Святой снова будет таким, как прежде. Поэтому, Мойра подозревала, что, если Альдо свалится в поток, ее дело по его уничтожению будет затянуто еще сильнее, а ей и так предстоял и долгий путь, и другие проблемы. Значит, надо было убедиться, что Альдо перейдет – и ей не придется шарится ниже по течению, где берега не были такими крутыми, в попытках выловить его поломанное тело для сожжения.

Пошатываясь, мертвый охотник подтащил обе ноги на бревно, и оперся неуверенной рукой на торчащую обломанную ветвь. Мойра шагнула за ним, одной рукой придерживаясь за все, что могла, а вторую протягивая поближе к Альдо, чтобы, если что, попытаться его подхватить. Наверняка, держать равновесие в таком состоянии было куда труднее, чем живому – и по Святым это всегда было заметно. Они никогда не ходили по лестницам даже, не говоря уже о таких ненадежных поверхностях, как висящее над пропастью бревно.

А Альдо шел. Медленней, чем по земле, совсем медленно, неловко, но шел, помогая себе руками, останавливаясь, запинаясь. Пару раз он замирал на месте, пару раз взмахивал руками, пугая Мойру, но продолжал потом идти вперед. Когда другой берег был уже совсем близко, девушка услышала сквозь далекий шум воды и свое пыхтение какой-то звук сзади и обернулась.

Из леса на край оврага как раз вышел Святой Бово в своем рабочем, не парадном облачении, и, обведя поблескивающими в глазницах зеркальными пластинами все вокруг, уверенно двинулся к бревну-мосту.

Мойра, которую от этого пробило как молнией, почти подпрыгнула и резко отвернулась, надеясь, что в темноте Святой Бово ее не распознает. Надежды, конечно, скорей всего, были напрасны, потому что Святые всегда знали, кто из их людей и где шкодит.

Хотя … в первый раз на кладбище ее нашли просто утром – значит, никто из Святых не распознал, чем она занята. Но думать об этом было трудно – в ушах от страха стучала кровь, и девушка принялась легонько подпихивать руками холодную, твердую спину Альдо, пытаясь его подогнать.

Обернулась еще раз, когда они уже слезали с бревна на берегу – и Святой Бово, вопреки всему, что Мойра знала о Святых, как раз ступал на дерево-мост.

Святые не ходят в земли других Святых – это было правило, но, видимо, сейчас дело было настолько важным, настолько неприятным, что его значение перечеркивало все обычные правила. И все из-за них: из-за сына чужеземки, посвященного еще до рождения незримым демонам ее народа, и дуры-девки, которая бросилась ему помогать.

Мойре было страшно. Она дернула Альдо за ледяную руку с пористой белой кожей, и, когда он повернулся в ее сторону всем телом, молча указала на другой берег и на Святого Бово, который медленно, но неотступно двигался по сухому стволу.

– Ыууы, – заключил Альдо и, особенно не раздумывая, уперся руками в вершину ствола, толкая ее вбок и к краю.

Мойра сдержала крик ужаса, прижимая руки к груди и не решаясь ничего сказать, ничего сделать, просто смотрела, пытаясь осознать происходящий с ней кошмар.

– Уыыа, – требовательно сказал Альдо, и, против ожидания, все было понятно – он хотел, чтобы она помогала, чтобы впряглась тоже, участвовала в ужаснейшем святотатстве. Святой Бово же, явно почуяв, что происходит, на несколько мгновений остановился, словно оценивая. Он стоял там, ближе к своему берегу, освещенный тусклым светом вышедшей из-за туч луны, и почему-то Мойре казалось, что она в жизни не видела ничего более зловещего, хотя Святых она знала с детства, привыкла к ним, благоговела перед ними, но никогда не боялась.

Святенький Томочка, Святенький Бовочка – они и называли их так, ласкательно, как своих самых родных и близких людей, а сейчас Святой Бово казался ей порождением злых бездн, и Альдо был ничем не лучше.

Тем не менее… тем не менее Мойра, с сердцем, скачущим как испуганный заяц, налегла на бревно рядом с охотником, упираясь ногами, и вместе они сдвинули его из ямы, пролежанной за годы и годы в земле, и, прежде, чем Мойра успела испугаться еще больше и подумать еще раз, дерево с треском рухнуло вниз.

Она успела увидеть, как Святой Бово, пытавшийся успеть дойти обратно, попытался схватиться за уворачивающийся из под его рук берег, но ухнул вниз, беззвучно и страшно, и только проводила его взглядом, пока его еще было видно.

Глава 4

– Он не орал, – с интересом сказал Альдо. Мойра обернулась на него – бледный призрак выглядывал из тела, которое оставалось стоять, пошатываясь, видимо, отпуская контроль только частично. – Но пытался со мной говорить, пока не полетел кубарем.

– И что он говорил? И как? Я ничего не слышала.

– Так, как общаются они между собой, я так понимаю, – Альдо смотрел вниз, где в темноте шумел поток. – Он требовал, чтобы я вернулся, остановился. Увещевал. Говна ему на лопате, в их землю я точно не вернусь.

Они сбросили Святого в реку. Просто взяли – и сбросили Святого в реку, в голове у Мойры это не укладывалось.

– Что мы наделали-то…

– Ничего. Ниже по течению соберется. Найдут его.

– И он скажет, что я тут была, – вздохнула Мойра. – Что я его сбросила.

– Я не уверен, что он вообще тебя заметил. По моему, он был настолько занят мной, что ему было не до тебя, – покачал бесплотной головой Альдо. – Идем. Я знаю место на землях Благочинья, где мы сможем развести огонь. Времени не так много – скоро рассветет.

– Это далеко?

– Нет. Боюсь только, днем дым нас выдаст, и незваные гости пожалуют. Поэтому идем быстрее.

Мойра ни слова против не сказала – молча пошла за ним, пошатывающимся, подволакивающим то одну ногу, то другую. Его белая, голая спина маячила впереди, повергая девушку в тревожные мысли, которые не торопились рассеиваться. Она понятия не имела, куда они идут, она никогда не бывала в этой части земель Благочинья, и не знала, как отсюда будет выходить, когда ее дело с Альдо будет сделано. Ей казалось даже, что на самом деле она уже умерла, и все, что сейчас с ней происходит, не имеет никакого смысла и никакого значения. Разве она могла сделать что-то такое? Выкопать труп, ходить с ним по лесу, уронить в реку Святого?..О, нет.

Внезапно Альдо остановился, и Мойра выглянула из-за него, очень осторожно, опасаясь уже того, что могла бы увидеть. Но впереди был только идиллистический грот в каменном холме, с обратной стороны которого, судя по звуку, тек ручей, а перед гротом и частично внутри него были видны следы кострища.

– Здесь, – Альдо частично вылез из своего тела, чтобы подтвердить вслух то, что уже и так было понятно. – Иди назад, собери побольше дров, и я соберу, с другой. Нам нужно много дерева и много растопки.

Что-то было в этом жуткое – они говорили, в конце-концов, о том, чтобы сжечь его, а не о каким-то просто обычном костре. Но приходилось просто не думать – отгораживаться стеной из песен и потешек в своей собственной голове от странных и тревожных мыслей, от осознания и событий, от сомнений и проклятий. И, когда она возвращалась к гроту в третий раз с полными руками веток и сухостоя, шаги и шорох впереди ее даже не встревожили – ведь Альдо где-то тут был.

Но это был не он – когда Мойра вышла к гроту, какой-то незнакомый мужчина поднялся на ноги от тщательно собираемого ими древесного ложа и улыбнулся ей широкой улыбкой.

– А что это ты тут, девонька-красавица, делаешь?

Мойра плотнее прижала свою ношу к груди, а ноги сзади немного ослабли, мешая даже шагнуть назад. Не к добру это. Очень-очень не к добру, все хуже и хуже.

– Костер, – сказала она с трудом. – Развожу.

– А зачем тебе, девонька, ночью-то в лесу костер?

– С-согреться.

– Так я тебя и получше костра согрею, – шагнул к ней мужик, и Мойра очень четко, словно ясным днем, увидела, как именно он собирается ее греть. Ночь, кругом никого, одна одна тут среди леса, ничейная, ничего не будет этому охотнику ни от кого ни за какое деяние над нею. Хоть убить может – никто не хватится, никто не спросит. Мойра уронила ветки, которые держала, наземь и попыталась шагнуть назад. Но мужик был быстрее – перехватил ее за руку, поймал другую, и даже никуда не потащил, просто наземь повалил и сам резко навалился сверху, хрипя ей в лицо.

– Сейчас согрею, так согрею, вовек не забудешь!

– Отпусти! Пусти! Пусти, прокляну! – закричала Мойра, пытаясь вывернуться, сбросить его. Обо всем она забыла в этот момент, ничего не знала, кроме того, как чужие грубые руки выкручивали ее, как никто никогда не делал, и пытались содрать и задрать одежду. – Пусти меня, идолище нечистое!

– Как согрею, – приговаривал он. – Так и отпущу.

А потом что-то мелькнуло сверху, и мужик всей тяжестью осел на ней, придавливая на несколько мгновений так, что даже дышать было больно. Мойра закрыла глаза и приготовилась то ли умереть, то ли пропасть, и потом тяжесть исчезла.

– Ыууа, – сказал кто-то.

Девушка открыла глаза, и Альдо как раз немного высунулся из своего тела, чтобы с явной тревогой на нее посмотреть. Это выглядело ужасно, просто ужасно: белое полупрозрачное лицо, витающее поверх неподвижного, искаженного смертью.

– Ты в порядке?

Мойра была не в порядке, совсем не в порядке – она была практически парализована ужасом, паникой и холодом, ее трясло, как лист на ветру. Она с трудом перевела взгляд в сторону, достаточно, чтобы увидеть, как из головы лежащего мужчины растекается темная, густая кровь.

– Ты что, убил его? – ужаснулась она.

– А мне что, надо было смотреть? – грубо ответил Альдо. – Можешь встать?

Мойра покрутила головой, но начала подниматься. Рубаха оказалась разорвана, пришлось ее стянуть и связать сбоку, и из ткани юбки был натурально вырван клок. Альдо же опустился рядом с трупом и что-то снимал с него, поыкивая и поукивая в своем неловком теле.

– Ты его знал? – спросил Мойра, пытаясь хоть как-то начать думать. Она принялась собирать разбросанные ветки – то, что принесла она сама и то, что принес Альдо, тоже.

– Ыу.

– Не заговаривай мне зубы. Ты знал его?

– Ну, знал, – вынырнул Альдо. – Не мешай, лучше помоги. У него тут оружие есть и одежда. Он охотник, так что в самый раз.

– Ты что? – Мойра едва снова не выронила собранное. – Зачем тебе его оружие?

Может, она надеялась, что он ответит – не мне, а тебе. И тогда бы она сказала – да я не умею с ним, и все. Но Альдо повернул к ней свою бесплотную голову и сказал страшное.

– А если бы меня не было сейчас здесь? Ты вот так вот до Святого престола просто не дойдешь. Мне надо идти с тобой, а потом уже жечь мое тело.

Мойра медленно опустилась на землю, теряя как-то сразу все силы. Если Альдо сам не захочет, она с ним точно ничего сделать не сможет – она быстрее его, да, она может убежать – но справиться с ним не сможет точно. Разве что привести к нему людей – но сейчас она, кажется, живым доверяла еще меньше, чем мертвым.

– Но так нельзя.

– Это еще почему? Видишь, я нормально управляюсь. По крайней мере, настолько нормально, как вообще можно. Не хуже любого Святого хожу, даже вот, говорить нормально могу, а не табличками.

Мойра осталась сидеть, глядя в одну точку. Молча. Альдо оставил свое дело, притащился к ней, сел рядом – холодное, мертвое присутствие, от которого не было тепла.

– Ты чего? Я же как лучше хочу. Я смогу тебя защитить, понимаешь? От кого угодно почти, даже от Святых.

– Да от Святых-то зачем, – вздохнула Мойра. – Альдо, так не правильно. Так нельзя. Я согласилась с тобой пойти за телом, потому что ты хотел сделать все правильно. Окончить путь, не оставаться проклятым. Вернуться к своим этим … Незримым, раз Святые тебя отторгают. А ты что?

– А я хочу помочь тебе.

– А я так не смогу, понимаешь? То, что ты такой, вот такой, вот да! Это проклятье. Проклятье надо снимать, а не пользоваться им. Неужели ты не понимаешь?

Он помолчал, только тело непроизвольно издавало странные звуки, словно приглушенные стоны. Воздух гулял в пустых легких, лишенных дыхания, не иначе.

– Может, перестал, – наконец, сказал он. – Я не знаю, что в самом деле меня ждет, когда я исчезну. Не чистилище Святых, не Последний суд. Мать говорила, что ее народ входит в свиту Незримых, и если ты умираешь в чести своего благодетеля, то идешь прямиком к нему. Я умер от раны, так ведь? Полученной на охоте раны. Наверное, Незримый Охотник должен меня принять? Но я не молился ему в жизни.

– Если твоя мать говорит, что так будет, так и будет. Она же правду сказала про святование и смерть, так?

– Так, – согласился Альдо и снова помолчал. – Мне страшно, почему-то. Не было страшно, но стало, когда я испугался за тебя.

– Меня сюда не приписывай. Я дойду, как-нибудь.

– Дошла одна такая, – усмехнулся Альдо, глядя на лежащий в паре шагов труп.

Мало того, что они Святого столкнули в овраг, они еще и охотника из Благочинья убили. Вот же недолга! Если так посудить, то Мойре, может, лучше и не возвращаться никогда. Лучше ей, Мойре, сгинуть напрочь в пути, и Альдо, конечно, не стоит ее провожать. Особливо таким, каким он стал.

– А то и моя судьба, значит, будет. А твоя вот она, – она кивнула на деревянное ложе из веток, сухого мха и валежника. – Ты задержался туточки, Альдо. И от этого, видишь, все хуже в этом мире.

– Твоя правда, – согласился он и еще немного помолчал. – Только страшно мне. Сделаешь для кое-что еще?

– Что? – с подозрением спросила Мойра.

– Возьми немного волос с меня, и, когда будешь в Святом престоле, найди купцов из страны А. Передай им волосы, и попроси посвятить Незримому Охотнику от …

– От Альдо?

– Нет. От Саардакеша. Так меня мать нарекла на своем языке.

Глава 5

Альдо дольше не колебался. Или колебался, но ни слова больше не сказал. Помог разжечь огонь на факеле, сделанном из ветки и тряпки, сам лег на свой костер и даже, словно живой, немного поерзал, как будто укладываясь поудобней.

– А жаль, что я не пожил подольше, – сказал он, призраком отделяясь от своего тела и становясь рядом с Мойрой. – Надо было на тебе жениться, в самом-то деле. Хорошая ты девка.

Святой Бово не дозволил бы, они оба это знали. Но, может, им обоим надо было представить, что могло бы быть какое-то другое будущее? Поэтому Мойра промолчала.

– Хороший ты парень, Альдо. В тебя все девчонки влюблены были.

– И ты?

– Конечно, и я, – легко согласилась Мойра, сделала шаг к костру и, обходя его, подожгла с четырех сторон, чтобы пламя быстрей занималось. – Прощай, что ли. Вряд ли свидимся даже в посмертии.

– А ты приходи к Незримому Охотнику в Вечные леса, – тихо сказал Альдо, неотрывно глядя, как пламя начинает лизать его мертвое тело.

Мертвого охотника из Благочинья они оттащили в грот и там и сложили – так, будто ударился головой о низкий свод сам, да и помер. На взгляд Мойры, это все выглядело весьма недостоверно и очень подозрительно, но жечь его тело тоже, лишая посмертного очищения, она не могла, а тащить на кладбище и где-то закапывать у них не было никакого времени и никаких возможностей.

– Долго?

– Что?

– Долго ты будешь гореть?

– Несколько часов. Тебе лучше подождать, – вздохнул Альдо. Огонь подобрался уже к его коже и облизывал ее, заставляя весело поджариваться и подрумяниваться. Начало пахнуть паленым мясом, и Мойре казалось, что уж что-что, а мясо она больше никогда в этой жизни есть не станет. – Вдруг дождь, или что.

И Мойра ждала. Было скучно, грустно, и Альдо вовсе не хотел уже болтать, словно с тем, как его тело поедал огонь, его призрачная суть тоже терялась и растворялась в мире, так что девушка, измученная слезами, сомнениями, страхами и бессонной ночью, в конце-концов провалилась в сон без сновидений, прислонившись к стенке грота, совсем рядом с мертвым телом.

Разбудил ее Альдо. Снова Альдо – и пробуждение было не из приятных.

– Просыпайся, просыпайся, – практически в ухо говорил он, и от холода его дыхания Мойру пробирало до костей. – Просыпайся и беги, слышишь?

– Что?…

– Сюда идут. Просыпайся, вставай и беги.

– Что случилось? – но тут она и сама услышала, буквально рядом кто-то шел по лесу, и, повернув голову, увидела смутное движение между деревьев.

– Годо! Годо, тут ты?

– Ох, Святые мои, они тут, – тихо сказал Альдо и поднялся, словно живой, хоть и весь прозрачный в свете рассвета. – Как только они станут заняты, беги. Слышишь? Ничего хорошего не будет, если ты не поторопишься.

– Альдо, – одними губами прошептала она. – Что ты …

Деревенские, из Благочинья, вышли на поляну. Некоторых Мойра смутно узнавала, на ярмарке, может, видела, а вот они ее пока что не заметили – сидела она тихо, не шевелясь, и внимание их было приковано к костру перед гротом.

– Что за фегения тут, – проворчал один, осторожно подходя к костру. Остальные следили за ним, а пуще всех – Мойра, которая не понимала, чего она должна ждать. Охотник потыкал было в тело на костре древком копья, как горящее мертвое тело внезапно пришло в движение – схватило древко и потянуло на себя вместе с мужиком, опаляя его огнем, и поднялось – обгорелое, теряющее куски плоти, местами оголенное до скелета.

– Ы, – свистнуло у него в легких, и он, горящий и сгорающий, бросился на охотников. Их было, может, пятеро, шестеро, и парочка их них, побросав оружие от ужаса, бросились прочь.

Остальные же, кое-как совладав с ужасом, обступили горящий труп, а Мойра, поняв, в чем было дело, ужом поползла прочь, волоча за собой свою потяжелевшую котомку. Скрывшись за гротом, она продолжала слышать завывания трупа, и вопли охотников, которые пытались с ним справиться, хоть они звучали и тише, чем яростное биение ее сердца. Она ползла, пока ее могли заметить, и потом, среди деревьев, поднялась и припустила бегом, куда глаза глядят, пытаясь скрыться подальше и оставить позади все это.

Альдо ее спас. Что с ней было бы, если бы ее нашли там, рядом с трупом местного, рядом с горящими на костре останками, даже Святые не скажут, а она и подавно. И знать бы не хотела.

Только вот как теперь он сам? Сожгут ли его тело до конца, уйдет ли он к своему Незримому Охотнику в мире? Или будет обречен скитаться, не живой и не мертвый, среди живых? Тогда все было зря – и ее изгнание, и их путь через лес, и падение Святого Бово, и смерть этого охотника. Все-все.

От этого в груди тянуло и давило, и Мойра плакала на ходу, но не останавливалась, продолжая идти и брести, и ковылять, когда совсем кончались силы, пока ноги не вынесли ее, наконец, снова на торный тракт.

Глава 6

Мойра могла только предположить, куда ей – и до следующего верстового столба она все сомневалась, что идет правильно. Иногда по дороге проносился экипаж, или всадник, или громыхала телега, и тогда девушка пряталась в зарослях на обочине – слишком велик был страх перед живыми людьми, куда больше, чем перед мертвыми. Как ей уже стало понятно, с мертвыми она худо-бедно еще могла разговаривать и договариваться, а вот живые несли в себе угрозу с первого мгновения.

Поэтому она и на постоялый двор не сунула нос, хотя деньги у нее были. В котомке нашлись монетки в тряпице, подложенные родными – и больше, чем у них в доме было, то ли какие-то заначки растревожили ради нее, то ли у соседей заняли, но понимание этого было одновременно надрывным и сладким. И Альдо, от чего-то такой заботливый к ней в последние часы, подложил все, что нашел у мертвого охотника из Благочинья – несколько рубленых серебряных пластинок и полудрагоценных камней. По меркам деревенских – целое состояние, и что он с собой все носил – не понятно, может, не доверял никому из своих. Но он свою тайну унес в землю, в смерть, а Мойра забрала его добычу и с ней уходила все дальше.

Но как бы не манил ее постоялый двор обещанием кровати, воды и еды, она не решилась туда завернуть – страшно было, мало ли, встревожатся, откуда у такой грязнушки и оборванки денежки? Нет, по всему выходило, надо было или отмыться где-то в речке сначала, или вовсе отыскать какую-никакую деревеньку и попроситься на ночлег в доме старейшин. Но эту ночь, что делать, пришлось коротать в холоде под звездами зарывшись в ямку между корней и укрывшись еловыми лапами и дерном.

Утром же, не выбирая, Мойра свернула на ближайшей развилке в деревню, названия которой и не слыхивала никогда. Но любая деревня – это Святые, это дом старейшин, где заповедано давать приют всем странникам, и, значит, и Мойре теперь, тоже.

Конечно, исторгнутая из деревни, проклятая, она, может, и права не имела на это, но девушка надеялась, что такие вести Святые меж собой не передают, и она сможет сказать, что идет выспросить хор Святых о посмертии, которое ожидает Альдо. Целую речь уже придумала, а когда про себя проговаривала – ажно и слезу пустила, так саму себя по больному погладила.

Но чем ближе она подходила к деревне, тем жутче ей становилось. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не шуршал по полям скот, да и сами поля и огороды выглядели запущенными, неухоженными. Не так, словно их тут годами не возделывали, но и не так, как будто месяц назад тут все замерло до лучших времен. Мойра постучалась в первый же дом – но ей никто не ответил.

Подрожав немного и помявшись, она все ж таки пошла дальше, к центру деревни, где виднелся длинный дом, какой везде, во всех деревнях и селах был, наверное, почти одинаков. На улицах не бегали дети, не бросались под ноги собаки и куры, и вообще царила тишина, словно вся деревня обезлюдела вконец. Многие дома, однако же, выглядели так, словно давно стоят пустыми, а некоторые казались вполне обжитыми. Что ж здесь стряслось?

– Слава Святым, мир людям, – осторожно позвала она в пустоту за дверью дома старейшин, и, ответа, понятно, не дождавшись, прошла внутрь. Ее шаги гулко отдавались, и пол поскрипывал под ногами, неухоженный, рассохшийся. Она заглядывала во все двери, привыкнув уже видеть пустоту, поэтому когда встретилась с неподвижным ликом Святого – дернулась и почти закричала от неожиданности.

Он сидел среди пустоты и пыли, на своем кресле-престоле, и табличка на его груди была блеклой, словно ее не полировали много месяцев, впрочем, имя Мойра смогла разобрать через несколько мгновений. Святой Гаало.

– Святой Гаало, благослови меня, человека чужой земли, который в твоей земле зла не делал, – Мойра бухнулась на колени, как учили, и проползла до Святого, до его руки, обладающей карающей властью.

Костлявый палец, обтянутый сеткой и украшенный перстнем, тронул ее за волосы, и Мойра поспешно подняла голову.

“Благословляю, дитя другой земли, в моей земле зла не делавшая, бо таков пусть Святых – благословлять, направлять и зла не держать”.

“Что привело тебя в мой опустевший дом, дитя?”

– Я иду к Святому престолу, – послушно рассказала Мойра, стараясь не глотать слова и не слишком теребить край свой оборванной юбки. – Чтобы испросить посмертный мир для человека, что умер у нас, в Пречистом. Его мать из других земель, и тело его земля не принимает, как должно.

“Слыхал я о таком, но сам не видал, не зрел. И что сказать тебе – не ведаю, Хор Святых в Святом Престоле лучше рассудит, то верно”.

– Я думала, может, тут кто на ночь меня приютит. Но кругом пусто, – немного вопросительно сказала она. Нет-нет, она не выведывает, не выпытывает. Ничуть.

“Печальны эти места”, – медленно ответил Святой и долго молчал. – “Все меньше и меньше живых ходило по этой земле с каждым годом, все больше людей уходило к Святому престолу, и Святых земля не рождала уже давным-давно. Последний год только двое живых было тут со мной, Старый Рото да Старая Крина, и один за другим сошли под землю. Мне время уходить к хору Святых уже давно пришло, но не мог я оставить своих стариков. А теперь некому дойти со мной до Святого Престола, бо древен я и тяжка мне ноша плоти.”

Мойра могла сказать, что Святой Гаало в самом деле был древним, как время. Узоры на его уборе были другими, и сетка, покрывающая тело, истончилась, местами зияли прорехи, и в украшениях тут и там недоставало камней – были видны следы починки, и то, где оправы уже погнулись и поломались безвозвратно. И если местная земля не рождала Святых много поколений, то понятно, почему Святой Гаало оставался на своем посту так долго, и понятно, почему люди уходили отсюда в поисках более благословенных мест.

Простая история Святого, который оставался на своем месте, чтобы не бросать людей, и который теперь оказался заперт в плену ослабевшего тела, почему-то отдавалась в душе Мойры грустью и сопереживанием. Все равно что брошенный хозяевами дряхлый пес, Святой Гаало только терпеливо ждал, когда дух его окончательно оставит тело, не надеясь на счастливое воссоединение в Хоре Святых.

– Я, хоть не твоей земли, – начала Мойра неуверенно. – Я могу пройти с тобой до Святого Престола. Я все равно туда иду.

“Я замедлю путь твой весьма, бо слаб я и истаял”.

– Я не боюсь этого.

Скорее, если подумать, было для Мойры большое благо в том, чтобы идти со Святым Гаало, а не одной. Медленно ли, быстро ли – но кто решится напасть на нее, обвинить ее, если она сопровождает Святого в его последнем пути?

“Будь по сему”, – после молчания ответил Святой. – “Как тебя зовут, дитя чужой земли, становящееся дитем земли моей?”

То есть, он ее … принимает в свою деревню?.. Ее ведь изгнали. Не должна ли она сказать ему об этом?

– Мойра я, Святой Гаало. Мойра из Пречистого.

“Я слышу на тебе тайну, и слышу на тебе грех. Но твоей грех не велик, а отчаяние огромно. Не печалься, бо ты найдешь искупление и за того, кто тревожит твои мысли”.

“Завтра пойдем мы с тобой в путь, а сегодня ступай в первый дом, там до последнего жили мои старики, там должно быть еще и запасов, и вода чистая в колодце”.

“Ступай и отдохни до завтра.”

Глава 7

Ночь выдалась темной, страшной.

Вечер ничего такого и не предвещал. Домик стариков оказался уютным и чистеньким, и в нем даже пыли не так много скопилось, так что Мойра и помыться смогла, и поесть нормально, и в старухиных вещах с благодарностью нашла себе другую, чистую одежду – простенькую и немного ветхую, конечно, но у нее и самой было не лучше. Наконец, продрала и волосы, и, подумав, сбоку в них вплела прядь, срезанную с головы Альдо, единственную верную о нем память. Лучшего места не придумала – вроде бы, было ей место с монетами и серебром, потому что это была драгоценность, важная вещь, но! На деньги могли позариться, деньги могли украсть. В одежде можно было забыть или потерять, оставалось только вот так.

И спать девушка улеглась в уверенности, что все, почти что, налаживается: вот поспит, отдохнет, и завтра они со Святым двинутся в путь-дорогу. И, конечно, им и на любом постоялом дворе будут рады, и каждый будет из шкуры вон лезть, чтобы Святому услужить и помочь. Дойдут они – а там и дальше дела как-нибудь сложатся.

Но только опустился мрак, как Мойру, уже успевшую придремать, разбудили голоса. Кто-то ходил и переговаривался позади дома, и с улицы отчетливо слышались чужие шаги.

Она, проснувшись, лежала, не шевелилась, и слушала – но слов никак разобрать не могла, словно язык был чужой, или словно между ней и говорящими пролегла стена воды. Мойре казалось, что вся деревня, тихая и мертвая днем, наполнилась звуками, движениями. Очень осторожно, чтобы не заметили, она подползла к окну и выглянула, ожидая увидеть хоть что-то, но на заднем дворе было пусто, только звуки разговора все так же слышались оттуда. И по дороге между домом стариков и домом старейшин кто-то шел: шаги очень четко звучали, приближаясь.

Мойра замерла, выглядывая над подоконником в открытое окошко, и шаги были слышны уже так, словно идущий был напротив нее, но никто видно не было, улица была пуста и темна.

И внезапно из этой пустоты прозвучал голос:

– Ну-ка, уходи отсюда, пока жива!

Мойра застыла, леденея, замороженная на месте, примороженная к месту, прибитая, примотанная, и стояла, не в силах ничего сделать, пока шаги, помедлив, начали вышагивать обратно, потом снова мимо окна, а потом, помедлив, продолжились во дворе. Она опомнилась тогда, когда отчетливо расслышала, как скрипит крыльцо и открывается дверь.

Тут уж ее буквально подбросило, чуть ли не за волосы схватило и кинуло прямо в окно, кубарем, через голову. Она упала неловко и нелепо, в заросли бывшего огорода, вывернув до боли руку и ушибив ногу, но тут же, не слушая своей боли, поднялась и задала стрекача к дому старейшин.

Она бежала, разрывая легкие, пока не ввалилась внутрь и пока не добежала до комнаты, в которой чинно и спокойно сидел не знающий сна Святой.

– Святой Гаало! – закричала она, бросаясь к нему в ноги. – Святенький Гаальчик, – словно святым своей деревни, всхлипнула она, забиваясь под его костлявую руку, к ножке кресла. – Святенький! Там ходит что-то. Страшное что-то!

Святой не сказал ничего – Святые не говорят, не тратят время понапрасну на пустые слова – но постучал пальцем по ее голове, показывая, что он здесь, что слышит.

Мойру била крупная дрожь, она то и дело бросала взгляд на оставленную открытой дверь комнаты, ожидая, что и сюда доберутся незримые гости, но заставила себя приподняться, чтобы видеть табличку на груди Святого.

“Не бойся, бо под защитой моей ты”.

“Подними меня и веди, дочь Мойра, бо мы изгоним зло”.

У них не было в деревне никогда на ее памяти таких древних Святых, что приходилось бы в самом деле им помогать двигаться, но, наверное, это все было правильно. Мойра, все еще трясясь так, что руки срывались, подняла иссохшее тело Святого и распрямила, и он, позволяя себя держать и вести, мерно пошел к выходу. Что бы он не говорил – Мойре было страшно. Такого, как сейчас, она в своей жизни не видела и не слышала, и Святые, которые были ей знакомы с детства, никогда не проявляли своих сил как-то очевидно. Все знали, что они всемогущи – но, если так думать, они обычно ничего такого особенного не делали. Бывало иногда, лечили тех, кому еще не след умереть, но в остальном … они рядили суд, и совершали таинства, и вели учет всему, но никогда, никогда Мойра не видела от них чудес, какими, дед говорил, они были славны.

– Что мы будем делать, Святенький Гаальчик? – тихо спросила она.

“Не бойся, дочь Мойра. То не страшная беда. Верь мне.”

– А что это? Что вообще происходит?

Святой не ответил – он повернулся к распахнутым дверям дома старейшин и поднял одну костяную руку, опираясь на плечо Мойры второй.

Сначала было тихо – словно странное, заполнившееся пустую деревню, дивилось на то, что видит, а потом отовсюду стали доноситься шаги, словно все бросали свои дела и дружно спешили на общий сбор.

Шлепали маленькие ноги. Широко шагали большие. Подволакивались чьи-то усталые. Семенили крохотные и изящные. Но никого не было видно, ни единой живой души, хотя судя по звукам, они все были тут: доходили и останавливались, сверля Святого своими незримыми очами.

Незримыми?..

Новый холодок пробежал по спине Мойры, покрывая ее жалкой гусиной кожей.

Но прежде, чем Мойра успела испугаться так, чтоб потерять веру в защиту, все звуки утихли, словно собравшиеся ожидали слов Святого Гаало, а он начал вырисовывать пальцем в воздухе слова, и они оставались висеть, словно начертанные блеклым огнем.

Забудьте.

Усните.

В прах возвернитесь.

Была тишина, и был общий выдох, и потом снова – тишина.

Святой Гаало сжал плечо Мойры, и та буквально с кровью оторвала взгляд от пустой улицы.

“Не бойся, дочь Мойра, бо ушли они, растаяли.”

– А кто это? Что это было?

“Се воспоминания земли. Земля страдает, вспоминая своих детей, земля плачет по ним. Когда живут новые люди на ней, ее память спит. А когда наступает тишина на ней и не слышны шаги тех, кто живет, она полна мыслей. Будь спокойна, ушли они, заснула земля. Не потревожит твой сон никто сегодня более.”

Но всю оставшуюся ночь до утра проспала Мойра в комнате Святого, на одном одеяле на полу и укрывшись другим – и Святой Гаало охранял ее сон, бережно и надежно, словно ее собственный родной дед.

Глава 8

Святые непогрешимы и не ошибаются.

Мойра могла бы робко возразить на это недавними событиями, но Святой Гаало словно был послан ей судьбой или самой Святой Землей и Святым Небом, чтобы выправить и наставить на путь истинный. Потому что Святой Гаало, похоже, в самом деле не ошибался.

Шли они, как он и сказал, куда медленней, чем могла бы Мойра одна, но, будь у нее снова выбор, она поступила бы точно так же, потому что в присутствии Святого она чувствовала себя куда больше в безопасности – особенно после того, как он одной рукой разогнал жуткие незримые тени в деревне. Поэтому Мойра, ничуть не жалуясь, толкала по дороге тачку, на которой восседал Святой, и только радовалась этому. На тачке они порешили вдвоем – оба быстро смекнули, что Святой и десятой доли пути не пройдет до Святого Престола, как просто развалится на мощи, скотины никакой в деревне не осталось – а вот крепкую еще тачку в хозяйстве стариков найти удалось. И хоть Мойра и сомневалась немного, что такое, может, не подходит Святому, Святой Гаало лишь коснулся ее лба рукой, утихомиривая.

“Святым пристала кротость”, – сказал он. – “Пристало смирение внутри. А богатство снаружи нужно смертным, чтобы уважать и понимать, что за нами суть власть не от мира сего, а от Святого Неба и Святой Земли”.

Мойра об этом никогда не задумывалась – она просто привыкла, что самые роскошные уборы, самые дорогие одежды всегда были у Святых, и, к примеру, если брали драгоценный отрез красивой ткани, то больше половины шло на новую мантию или рясу, на новый плащ или головной убор для одного из Святых. У Святого Томо было несколько клобуков, на которые деревенские старательницы заботливо перенесли вышивки с прошлых, изношенных. Некоторые вышивки были, наверное, ровесниками Святого Гаало, настолько старыми они были – но все бережно хранились, подновлялись и чинились, потому что новые у столичных мастериц стоили огого сколько, а своими не слишком-то роскошными работами женщины Пречистого только повседневные да рабочие наряды Святых решались украшать. Дед рассказывал, что многие Святые в богатых, больших селах и городках и митры имели, и витиеватые короны. Так вот, у Святого Гаало была митра – когда-то роскошная, но теперь поблекшая, и расшитый золотом плат спускался на костлявые плечи, укрытые мантией из вытертого красного бархата. Его деревня когда-то была, видимо, очень богата.

Пару раз на дороге их догоняли и обгоняли селяне на телегах, торопящиеся по своим делам. Они все, поравнявшись с ними, останавливались, подходили на коленях, испрашивали благословения. И каждый уточнял – не подвести ли. Два раза Святой Гаало, благословив, отказывал, узнав, куда лежит их путь, а с третьей телегой они с полдня проехали вместе, только после полдня спустившись и продолжив брести сами. Крестьяне, подвозившие их, благоговейно молчали всю дорогу, даже песни бросили орать и прибаутки, а Мойра, которой не интересны были ни беседа, ни молчание, весь путь прокемарила – и очнулась носом в пыльный бархат на коленях Святого Гаало, от мягкого постукивания по лбу, уже почти привычного.

На этой развилке крестьянам было на большую ярмарку – налево, а им двоим – дальше, к Святому престолу, так что они сошли и двинулись неспешно дальше – Святой Гаало утешил Мойру, что, дескать, скоро уже должен быть постоялый двор – испокон веков они примерно в дне пути друг от друга на тракте и вставали, иначе смысла и нет.

А когда начали спускаться сумерки, Мойре начало чудится что-то впереди, какая-то процессия – но она исчезала, стоило только посмотреть на нее пристально. Постепенно ее становилось все лучше видно, но только боковым, крайним зрением: людские скелеты в жалких обрывках одежды влекли за собой на цепях гроб, волочащийся по земле нижним концом, и по всем четырем сторонам, обозначая блеклым светом контур, шествовали Святые в расшитых золотом мантиях, в доспехах и с мечами, чего Мойра никогда в жизни не видала, и несли каждый по факелу, горящему поганочным тусклым огнем. Святой Гаало поднял руку, призывая ее ко вниманию, и Мойра, опустив тачку, обошла ее, чтобы прочитать его слова.

“Дай им скрыться, дочь Мойра. Не торопись, не догоняй.”

– А что это? – шепотом спросила девушка, которая до того почти была уверена, что это все ей только блазится в ночи от всего, что случилось за последние дни.

“То эхо Вечной стражи, что искала место для тихой могилы Императора, бо никто не знал бы, где он похоронен, бо не убивались бы по нему люди и сама Святая Земля и Святое Небо не оплакивали бы.”

– Которого Императора? – едва слышно спросила Мойра. Она, конечно, слышала, знала от деда, что Императоров хоронят не как обычных людей и не как знать – когда умирал Император, сама Земля так печалилась, что тело долго не клали в нее, возя по дорогам империи, чтобы каждый мог проститься с ним, и только в самом конце, когда все дороги будут пройдены, в укромном, тайном месте предавали его покою.

Святой Гаало долго молчал, и потом все же ответил:

“Узнаю я доспехи на Святых. Императора Катерия это погребальный поезд, и при нем Святой Танарий, Святой Комо, Святой Иро и Святой Кораксий, бывшие генералами в жизнь свою.”

– А люди?.. – боязливо уточнила Мойра.

“Те, кто так возлюбил Императора, что остаток своей жизни ему посвятили, и упокоились с ним в его последнем приюте.”

– И это все … Земля вспоминает, как вчера там, в деревне?

“По Императорам, любимым сынам, Земля и Небо тоскуют иначе”.

Они ждали долго – пока скорбная процессия не перестала даже отсветами мелькать впереди, и еще немного дольше, и только тогда Мойра решилась, с благословения Святого Гаало, продолжить путь.

Сначала ей показалось, что впереди снова появилось очередное скверное воспоминание, какой-то призрак или видение, настолько призрачными и неверными были огни – но Святой Гаало оставался спокоен, и постепенно из темноты проступили очертания постоялого двора.

С трудом, почему-то, Мойре удалось дозваться кого-нибудь за закрытыми на засов дверьми, и из приоткрытой щели ее еще дольше разглядывали с пристрастием и подозрением, пока она сбивчиво объясняла, что там, совсем рядом, с ней Святой, и она уже, уставши за день, его и не поднимет, чтобы помочь подняться из тачки. Но в конце-концов высокий и широкий мужчина, наскучив слушать препирательства у дверей, отодвинул с дороги и приоткрывшего дверь служку, и Мойру, вышел во двор сам и, бухнувшись в пол перед Святым Гаало для начала, потом легко перенес его сразу в дымный свет общего зала, где звонко гавкали собаки и, кажется, в каком-то углу даже блеяла овца.

– Да вы уж простите нас, пожалейте да благословите, – сказал он, усаживая Святого Гаало на самый лучший из стульев, явно предназначенный для самых почетных гостей, согнав перед этим с него какого-то изрядно разодетого господина.

“Благословляю сей кров”, – коротко ответил Святой Гаало. – “Прошу хозяина проявить милость свою и накормить дочь Мойру, что идет со мной, и определить ей ночлег, бо устала она за этот день. Тяжек наш путь и лишь молитвами освещен”.

– Конечно. Конечно, Святой Гаало, конечно, сейчас все будет, – почти заискивающе сказал хозяин, и тут же захлопотал, устраивая Мойру поблизости от Святого. А когда немного улеглась суета со всем этим, и каждый, кто хотел получить благословение Святого, подошел под его руку, Святой повернул табличку так, чтобы только Мойра прочитать могла, и сказал.

“Осторожна будь и спи вполглаза. Чего-то боится хозяин, чего-то опасается. Все постройки во дворе закрыты и пусты, животные кто здесь прямо, кто во внутреннем дворе. Коней прямо через зал и вели.”

“Так не делают. Но хозяин прямо на мой вопрос не ответил. Недобрый знак.”

Мойра кивнула, вздрогнув, что, мол, поняла, но ничего спрашивать вслух не решилась.

Хоть и не была она ни на каком постоялом дворе сама раньше, а и то видела, что если гости и умиротворены, то и служки, и сам хозяин выглядели тревожно.

Мойре выделили тюфячок в почетном теплом углу, и рядом переставили стул Святого, чтобы, значит, не разлучать их. И девушка даже сном забылась, пока ее спутник по голове ее легонько не постучал костяным пальцем, как уже делал.

И стоило ей прогнать сон, как ночь взорвалась диким топотом, воплями, визгами снаружи. Служки и хозяин, уперевшись в окна, в дверь, держали их, и снаружи на них посыпался град ударов.

Тут и там гости просыпались, вскрикивали, в ужасе хватались друг за друга, кто-то уже и полз поближе к Святому Гаало.

– Что это? Мертвецы? – испуганно спросила Мойра. – Воспоминания?

Святые не знают эмоций, не знают сомнений.

“Хуже, дитя Мойра,” – ответил он. – “То живые.”

То же самое спрашивали другие постояльцы у хозяина, вслух, громко, кто-то даже истерично, перекрикивая стук и грохот снаружи.

– Всадники на клыкалах, – буркнул хозяин, упираясь могучими плечами в дверь, трясущуюся под градом ударов. – Повадились, вишь! Давеча Осеньское в землю втоптали, один Святой у них, его забоялись, в дом старейшин не зашли. Только там людишки и спаслись. А с нами вот, тоже есть Святой. Сдюжим.

Врет, почему-то подумала Мойра. Врет хозяин. Не про всадников, не про Осеньское, а про то, что Святого испугаются дикие кочевники.

Мойра только слышала, что так бывает – на ярмарке рассказывали, как диковину, и приносили путники такие вести, или свои же, возвращаясь откуда-то.

Прикосновение.

“Приходит время мне защитить тебя и их. Но без помощи твоей не справится, бо слаб я телом. Ускользаю я и теряю свой путь.”

– Что мне делать, Святенький Гаальчик? – блеклым, испуганным шепотом отозвалась девушка.

“Подними меня, и как прорвутся внутрь, держи меня и руки мои поднятыми. Сам я рук не воздену более.”

“Да крепче держи – опустишь, все пропадете”.

“Мне не страшно пропасть – но вам страшно.”

– Я все сделаю, – пообещала Мойра. – Я сделаю.

“Верь мне, бо всю силу свою я вложу, чтобы защитить тебя, дитя Мойра. Дойди до цели своей, и домой возвернись.”

– Мы вместе до Святого престола дойдем, – горячо пообещала Мойра. – Вместе дойдем! И сейчас отобьемся, и дойдем, вот увидишь, Святенький Гаальчик!

“Время, дочь Мойра”, – коротко сказал он, и девушка, собравшись с силами, с грохотом поволокла его кресло вместе с ним по выскобленному полу ближе к дверям. Там же остановилась, дожидаясь, вся напряженная и взбудораженная, и все равно чуть было не прозевала, или ей так показалось?

Словно медленно-медленно начала проламываться дверь, пробитая лезвием топора, и Мойра, будто муха в меду, так же медленно, с нелепой паузой, кинулась поднимать на ноги своего Святого. Мучительные мгновения ушли на то, чтобы понять, как его так удерживать, чтобы еще и обеими руками поднимать его длани – но кое-как Мойра справилась, хоть и не сильно понимала, что сейчас будет.

Все же живые – не тени, не воспоминания, и хоть прошлой ночью Мойра убедилась, что Святой обладает в самом деле властью изгонять мрак и страхи, справится с людьми было бы куда трудней.

Так ей казалось. Живые, да еще и кочевники, вряд ли так уж, на самом-то деле, испугаются Святого – по деревням шепотом передавали туда-сюда истории о том, что такие вот всадники врывались и в дома старейшин, и со Святых срывали покровы. Умирали потом, проклятые – это да, но никакие страхи их не останавливали сразу.

Поэтому в тот момент, когда первый спешившийся всадник, вереща, ворвался в зал, Мойра без особых эмоций подумала, что, кажется, сейчас умрет. Они со Святым Гаало стояли первым на его пути, и ничто, как будто бы, не могло спасти их от удара секиры.

Мойра закрыла глаза.

Глава 9

Холодное под ее руками стало льдом, и потом был странный звук, и вой боли, и звук падения чего-то большого, и лязг железа по полу. И снова звук и вой, и еще один – прежде, чем она решилась посмотреть.

Прямо перед ними, у ног Святого, лежало тело, проткнутое словно незримыми мечами в десятке мест, и из тонких, узких ран, покрытых льдистой коркой, даже кровь не сочилась. Следом лежало такое же тело, и его как раз переступал, почти в полете, еще один кочевник.

Мойра почти что зажмурилась снова, но его пронзило до того, как он коснулся ногами пола: снизу на доли мгновений выдвинулись тонкие, острые лезвия, сотканные из покрытых инеем серых копий, и тут же втянулись обратно, заставив налетчика рухнуть на пол в середине прыжка.

Руки Святого, которые Мойра удерживала на весу, были покрыты инеем, тоже, и она видела, как на его ногтях появляются новые следы крови, словно ниоткуда.

– Глядите! Глядите, люди! Святой нас защищает! Должны и мы защитить Святого! А ну, навалимся! Мужики!.. – хозяин гостиницы подхватил обороненную одним из налетчиков секиру, передал кому-то из гостей, сам переложил поудобней в руке свой топор и, когда костяные копья пробили очередного нападающего, переступил через него и кинулся в брешь, увлекая за собой своих работников.

Мойра собралась с силами и кое-как подвинула Святого, чтобы тот мог видеть пространство за прорубленной и заваленной внутрь дверью, и костяные копья пошли вскидываться уже там, подкарауливая врагов в неожиданные моменты. Гости – не все, но некоторые – не удивление, тоже поспешили на помощь. Поднимая оружие поверженных кочевников, они, кто лучше, кто хуже, присоединялись к бою, тесня нападающих со двора прочь.

Мойра уже не чувствовала рук – замерзшие, сведенные судорогой от долгого нахождения в одном положении, они подрагивали, и девушка боялась, что в неурочный момент просто не удержит. Боль быстро становилась невыносимый, злой, и от этого страх, отступивший было, начал подкатывать снова.

– Помогите, – позвала она, надеясь, что кто-то сжалится, кто-то услышит. – Помогите, пожалуйста! Я скоро не удержу одна!..

Сначала ей ответила тишина, но потом какая-то женщина подошла сама и подвела к ним хромающего ребенка, поставив его плечо под одну длань Святого, и сама подняла руки под локоть Мойры, облегчая ее ношу.

– Постоим со Святым против врагов, – тяжело прошептала она, явно борясь с собственным страхом. – В вере наше спасение.

В вере – и в той силе, которой, оказывается, в самом деле обладали Святые. Никогда в жизни Мойра не видела такого, и не слышала о таком, но Святой Гаало, казалось, без устали продолжал отправлять в бой свои десять острых копий, бесконечно орошая кровью свои пальцы, и одного за другим посылая кочевников на встречу с их богами.

Сколько длился этот бой – Мойра не понимала. Ей казалось, что она слишком быстро устает, что она слишком слаба, да и ее товарищи – тоже. Они сменяли друг друга – еще несколько людей, слишком слабых, чтобы сражаться, по очереди вставали в помощь Святому, который продолжал разить врагов, сберегая жизни живых защитников постоялого двора. Продолжал до самого утра – а когда забрезжил рассвет, оставшиеся кочевники, что-то яростно крича друг другу, внезапно побросали все, что унести не могли, взлетели на своих верховых животных и отступили.

Хозяин постоялого двора, могучий и несгибаемый, как кряжистый дуб, вытер со лба пот и кровь, глядя им вслед, а Мойра едва смогла с помощью добрых людей донести Святого Гаало до его стула – настолько ее вымотало напряжение.

А каково было самому Святому? Сколько чудес он совершил за эту ночь? Сколько жизней он отнял, и сколько спас?..

– Слава, слава Святым, слава Святому, – запричитала женщина, что помогала им. – Я уж думала, конец нам пришел! Защитил нас Святой! Слава, Слава Святому!..

Мойра тоже бы кричала и плакала от облегчения и счастья, если бы могла, но сил не было, поэтому она просто сидела, неподвижно, тихо, прямо на полу. Люди один за одним проходили мимо, прикладывались к руке Святого Гаало, лежащей на его коленях, уходили.

– Что, живая, “дочь Мойра”? – спросил хозяин, подходя сначала к девушке.

– Да. Наверное. Кажется, – с трудом ответила она, поднимая на него взгляд. – Мы отбились, получается?

– Да. С помощью чудес Святого Гаало, – хохотнул хозяин. – Я, право, надеялся, что они не нападут. Тут неспокойно было уже несколько дней в округе, но у нас тут всегда людно, а скотины мало. Думал, может, и обойдется. А вот, не обошлось бы, не случись тут Святого. Хоть я, признаюсь, и не видал, чтоб Святые такие вещи выделывали. Это ж настоящие чудеса! не хуже исцеления, а вот исцеление, говорят, только хор Святых вместе и творит.

– Вот мы туда и идем, – вставила та женщина, что помогала Мойре. – С унучеком туда и идем. Болезный он у меня. А, может, Святой Гаало сам вылечить-то может?

– Та ты ж спроси, дура-баба, – добродушно сказал хозяин и сам, легко шагнув, преклонил колена перед Святым. – Спасибо, Святой Гаало, век твоей помощи не забуду, и какого потомка в твою честь, значит, назову, – он поднял голову на табличку, нахмурился. – Эй, девка, поди ты сюда-ка. Кажись, почил наш Святой-то.

Мойра дернулась в ужасе, ее окатило такой волной мрака и глухого отчаяния, что в глазах потемнело, и в мыслях тоже. Казалось бы, всего ничего они вместе и пробыли, но опасности и страхи намертво привязали девушку к древнему Святому, и потерять его было больно физически – словно третий раз она теряла Альдо.

Она рванула к Святому, почти отталкивая хозяина, откуда только силы взялись, и уставилась, с дрожащими веками и губами, на тусклую табличку.

Она была пуста, и голова Святого, безвольно склоненная набок, показывала, что ошибки тут быть не может.

– Святенький Гаальчик, – Мойра бухнулась на колени, ткнулась головой в его руку и колени, покрытые бархатом, и глухо выдохнула. – На кого же ты меня покинул? Как же я теперь дойду? Ты ж мне обещал, что дойдем до Святого Престола вместе! И я обещала. Что доведу тебя. А теперь что?..

– Святой … помре? – уточнила женщина, которая уже было подошла к ним, чтобы в самом деле спросить про исцеление. – Батюшки! Батюшки! Что ж такое то, Святой нас спас и сам почил? Отдал за нас свою силушку, свою жизнюшку!..

Люди кругом зашумели, волнуясь, обсуждая. Кто-то измышлял уже, как и куда нести мощи, кто-то всхлипывал пуще Мойры, кто-то начал молиться. Сама Мойра никак не могла собрать себя, снова и снова переживая все моменты своего пути, и вторая, мученическая смерть Альдо, который отвлек от нее крестьян, смешивалась для нее со смертью заботливого Святого. Хозяин, оберегая ее, даже отогнал остальных подальше, признавая ее право на прощание и скорбь без суеты, а потом кто-то коснулся ее лба твердым и упрямым, требовательным движением.

Мойра встрепенулась, поднимая заплаканное, гневное лицо, но тут же замерла в удивлении и сомнении. Это был Святой Гаало – в полной тишине, тут же воцарившейся вокруг, он выпрямил неловко шею и еще раз постучал Мойру по лбу.

Она тут же метнулась взглядом на табличку, но там, ниже его помутневшего имени, ничего толком нельзя было разобрать. Буквы смешивались в неясную вязь, в которой было больше “с” и “ш”, чем всего остального.

– Святенький Гаальчик? – с прерывистым всхлипом спросила она. – Ты с нами еще, Святенький Гаальчик?

Снова череда бесконечно перемежающихся “с” и “ш”, с проблесками других букв.

– Что там?! Что там, родимые?

– Да что творится-то?

– Чудо творится, – оборвал всех хозяин постоялого двора. – Тихо вы.

Слова начали складываться из разрозненных букв, медленно, куда медленней, чем раньше.

“Дойду с тобой я”, – сказал Святой Гаало. – “Бо обещал тебе.”

– Святенький Гаальчик, – Мойра обхватила его колени, чувствуя в этот момент такой прилив счастья и надежды, что хватило бы, чтобы осветить целый мир. – Мы дойдем вместе, как собирались! Ты войдешь в хор Святых, а я испрошу прощения, и все будет хорошо, так ведь?

“Молись и надейся, дочь Мойра, бо невелик твой грех”, – он постучал Мойру по лбу, и она, засмущавшись с чего-то выпустила его. – “Иссякли силы мои, слаб я. Последнее чудо было явлено, и более не будет”.

– Я с вами на телеге кого-никого из мужичков отправлю, – пообещал хозяин. – Только благодаря Святому мы в живых-то и остались.

– Спасибо, – Мойра с благодарностью посмотрела на него, думая, что, может, живые и не так уж плохи. Вот хозяин, например, оказался очень даже ничего, а та женщина и сама ей помогла в ужасном ночном бою, и других заставила.

Хотя мертвые, что Альдо, что Святой Гаало, все еще казались ей как-то надежней.

Глава 10

Святые совершенны, могущественны.

Святые терпеливы, потому что бесконечны во времени.

Но иногда даже бесконечности приходит конец. Мойра видела это по Святому Гаало даже слишком хорошо.

Хозяин постоялого двора, благодарный за помощь, в самом деле отрядил своего служку на телеге, чтобы тот довез их прямо до ворот Святого престола, и всю дорогу, по большей части, Святой молчал. Табличка его оставалась блеклой и тусклой, и даже имя трудно было разобрать. Он отвечал, когда Мойра о чем-то спрашивала его, но ответы его были кратки и отрывочны, и он не двигался вовсе ни разу, так что трудно было понять, теплится ли в нем еще его душа.

Это было заемное время, настоящее чудо, которое было даровано им Святой землей или Небом, и Мойра до жути боялась, что оно иссякнет раньше времени, и Святой Гаало просто не успеет добраться до Хора святых. А что случается с теми из них, кто не успевал, она и спросить-то боялась.

Древний, усталый, Святой Гаало угасал, утекал сквозь пальцы, сквозь доски телеги, вместе со скрипом колес, со взбрыкиванием тяглового вола, что был запряжен в телегу, и Мойра не решалась часто о чем-то говорить с ним, боясь приблизить неизбежное.

Слишком много сил он потратил, когда стоял щитом между ними, живыми, и другими, тоже живыми, но чужими. Хозяин потом пересчитал тела, пронзенные костяными копьями – их было больше пяти десятков. Сильнее любого богатыря давних времен, надежней иной дружины встал всего один древний Святой из заброшенной, пустой деревни. А не случись его на том дворе в ту ночь – не выжить бы никому.

– Почти приехали, хозяйка, – вежливо позвал Мойру спереди служка. Строго-настрого ему наказал хозяин беречь и Святого, и Мойру, и сделать все, как Мойра укажет – только внутрь самого Святого престола не велел заезжать, потому как пошлина за телегу была огого какая.

Мойра встрепенулась, посмотрела вперед – и впервые увидела город, о котором всю свою жизнь только слышала – Святой престол, место, где жил сам Император, место, где звучал немолчный хор Святых.

Вверх, к небесам, возносился Трон Святой Земли, словно паря над зданиями, шпилями, парками, стенами – оттуда, с невообразимых высот смотрел Император на страну, которой он правил. Белый и золотой, Трон казался волшебным мостом до самых облаков. Высокие стены опоясывали город по кругу, перемежаясь башнями.

Мойра жадно впилась взглядом в этот чудесный вид, и все смотрела и смотрела, словно не могла напиться им и насытиться – никогда она не видела ничего красивей, даже часовня на их деревенском кладбище, которую она привыкла считать невероятно красивой, казалась бледной и унылой по сравнению с этим величием.

– Святенький Гаало, миленький,мы почти, – пообещала она, осторожно взглянув на нее. Табличка всего на пару секунд блеснула живым, написав только лишь “Хорошо”, и Мойра снова перевела взгляд на город – на этот раз уже тревожно, потому что мысль о том, что она может не успеть, и Святой Гаало не доберется до Святого Хора, снова завладела ее мыслями. Немного отодвинутая нездешней, невероятной красотой города, теперь она билась в висках и на кончике языка буквально с каждым шагом упряжного вола.

– Раааступись! – заорал служка на столпившихся на вход людей, всадники и телеги. – Раааазбредись, народ! Святого везу! Слышьте? Святого везу! Куда лезешь, дворянчик? Не вишь, Святой в хор торопится!..

Мойра, еще раз глянув тревожно на Святого Гаало, спрыгнула с телеги и пошла, расталкивая людей, вперед, туда, где на воротах стояла стража в красивых блестящих доспехах, похожая на сказочных воинов, и с ними, конечно, Святой – потому что как без Святого решать, кого пускать в Святой престол, а кого – нет?

Святой Антрий – Мойра, только разглядев его имя на табличке, рванулась вперед пуще прежнего, вызывая крики и недовольные тычки.

– Святой Антрий! Пощади меня грешную, там в телеге мы везем Святого Гаало! Он совсем плох, и может отойти в любой момент. Успеть бы до Святого хора!.. – откуда только храбрость взялась – и пробиваться, и ругаться, и прямо к Святому с требованиями броситься.

К счастью, Святой понял все моментально. Выпрямился во весь свой немалый рост, оглядывая толпу, и, повернувшись к стоящему рядом с ним капитану Стражи, сказал:

“Немедля Святого Гаало ввести в город”.

– Расступитесь! Расступитесь! Дорогу, – капитан тут же ринулся вперед, махнув паре своих подручных, и они, вместе с увязавшейся за ними Мойрой, прошли сквозь народ, как горячий нож в масле. – Поберегись! Дорогу Страже!

И потом:

– Дорогу Святому!

Святой Гаало даже и не шелохнулся, когда капитан, поклонившись, поднял его на руки и понес, словно ребенка. Скукоженный, высохший, Святой казался сейчас совсем маленьким, и не скажешь, что совсем недавно грозно разгонял тени и разил костяными копьями чужеземцев.

– Святенький Гаальчик, потерпи немного, – горячо попросила его Мойра, и тогда ее спутник, наконец, отреагировал – постучал ее привычно костяным пальцем по голове. Может, это было подбадривание – но получилось, что прощание. У ворот, под благословением Святого Антрия капитан передал Святого Гаало в руки сержанта на лошади, и тот, придерживая свою ношу, не разгоняя коня, чтобы не растрясти, двинулся прочь. Мойра кинулась было за ним вслед, но капитан ловко поймал ее за рукав.

– А ты-то куда?

– Как куда? За ним.

– В Святой хор тебе хода все равно нет. Справятся без тебя, передадут его. А ты ночь отдохни и обратно иди, откуда ты там? Гостевой дом на следующей улице прямо, увидишь, не ошибешься.

– Спасибо, – ответила Мойра, не сводя глаз с удаляющегося всадника. Капитан, впрочем, зорко следил, чтобы она не свернула куда не надо, поэтому пришлось идти совсем в другую сторону – но девушка то и дело оглядывалась, словно что-то еще должно было случиться.

Она стояла уже у самого поворота, ее толкали и пихали проходящие мимо, когда конь всадника словно споткнулся, встал на дыбы – и тут же, не выдержав резких движений, голова Святого Гаало рухнула в грязную пыль городской дороги.

Мойра впилась в щеки руками, затыкая себе рот, чтобы не закричать и бросилась туда – хотя что она могла сделать?.. Она видела, как прохожие бережно подняли голову и свалившийся убор, и подали обратно стражу на коне и тот, более не пытаясь быть деликатным, припустил во весь опор.

Когда Мойра добежала до места падения, его уже и не видно было в сети улочек вдалеке.

– Как неладно-то вышло, – прошамкала старуха, которая сидела там, в тени.

– Да что неладно-то, бабуся? – спросил крутящийся возле нее малец, ее, может, внучек.

– А вот то и неладно, не успели Святого до Хора, значит, довезти. Не вольется его душенька в сонм голосов, не разделит мудрость с остальными.

– Но всего чуточку же не успели, – сказала Мойра, поворачиваясь к ней и глотая злые слезы. – Совсем же чуточку!

– А это, девонька, и не важно. Чуточку, не чуточку. В Рай, знаешь, тоже иногда без чуточки не пройти, а тут и так же. Дошел Святой до Хора – быть ему среди голосов, не дошел – нет.

– И что … что теперь с ним тогда будет?

– Святые говорят, что тогда сгинул без памяти и следа, – наставительно сказала старуха. – как обычный человек, а то, может, и хуже, потому что мы-то все встанем на последний суд и последнюю битву, в очищенной плоти своей, молодые и сильные. А Святой-то … уже и нет.

Мойра всплеснула руками, прижала ладони к глазам, чувствуя, как слезы подкатываются изнутри, но заплакать почему-то не смогла.

– Нету у них плоти-то больше, изношена она вся, за такую долгую службу. Потому и идут они в Хор, чтобы души и памяти их сплелись в единой мудрости. Ну, что ты, девонька? Ерзо, принеси-ка воды!.. Вишь, горе у нее. Твой Святой, что ли, был?

– Мой, – глухо выдохнула Мойра.

Только ее. И кроме нее, некому и слезы пролить по тому, что так вышло все, глупо, нехорошо. Дали бы ей самой Святого Гаало отвезти в Хор, может, и довезла бы она.

Точно бы довезла – почему-то Мойра верила твердо, что ради нее Святой и в этом мире задержался.

– Ерзо! Етить твою, – старуха сама подошла к Мойре, отняла ее руки от ее лица, уже исцарапанного несколько минут назад, почти насильно напоила водой, усадила посидеть рядом с собой, поглаживая по спине. – Ты, девонька, откуда будешь?

– Из Пречистого, – ответила Мойра, понимая, что, к стыду своему, напрочь и начисто запамятовала, как называлась та деревня, где она встретила Святого Гаало.

– Это ж далеко, – прошамкала старуха и подслеповато поморгала, глядя вдаль. – Ерзо! Поди, проводи девоньку на гостиный двор. Да не на тот, что у ворот! На нормальный отведи, донны Аршавы двор, знаешь? Вот туды веди. А то там, у ворот-то, обуют втридорога, и народ там никудышный. Иди, иди с Ерзо, девонька, иди. Госпожа Аршава о тебе хорошо позаботиться.

Может, стоило бы с подозрением к этому отнестись как-то, расспросить, может, обдумать – но Мойре было все равно в эти мгновения. Ей казалось, что ее душу избили, и та превратилась в один огромный, болезненный синяк, который болел и растревоженным, и просто так, и за Ерзо она ковыляла без мыслей, без размышлений.

Глава 11

Кое-как снова думать о чем-то, кроме судьбы Святого Гаало и своего Альдо Мойра начала уже намного позже. Мысли и чувства ее собственные, не замутненные болью и горем, снова возникли с ощущения теплой чаши в руках, со странного кисло-сладкого, пряного вкуса на языке.

– Ну, вот, так лучше, малышка? – заботливо спросила темноволосая женщина, наклоняясь к ней. Она была немного похожа на Лантару и ее детей, словно та же чуждая кровь коснулась ее жил.

– Да? – нетвердо ответила Мойра и нерешительно ей улыбнулась. – А я … а ты?…

– Ты такая вошла, совсем лица не было, поэтому я дала тебе теплого вина. Похоже, помогло! Я – Аршава, хозяйка этого гостевого дома. А ты?

– Я Мойра. Просто я …

– У тебя что-то случилось, – кивнула Аршава. – Расскажешь потом, если захочешь. Тебе нужна комната на ночь, поесть сейчас и утром, так, малышка?

– Так, – кивнула Мойра. – Спасибо.

Аршава потрепала ее по плечу.

– Сиди, отдыхай. За все будет три “табуретки”, я сейчас принесу тебе поесть. С едой все кажется не таким ужасным, я тебе точно говорю.

Она была права. Тепло, чувство безопасности, теплая и вкусная, простая еда с незнакомым привкусом сделали свое дело, и Мойре немного полегчало. Она выпила за покой и посмертие Святого Гаало, и, посомневавшись, можно ли пить за посмертие Альдо, если он вверил себя другим богам, решила осторожно выспросить.

– Госпожа Аршава, – позвала она проходившую мимо с подносом хозяйку. – А твои предки, случаем, не из страны А?

– Давно-давно в роду были, малышка. А что?

– У меня умер друг, он был такой же крови. Я хотела расспросить о том, какое там … небо. И посмертие.

– О, малышка, я-то в этом не разбираюсь. Я посвящена Святому Аршаво, – весело сказала она. – Но тебе повезло! Вон там, в углу, сидит Даэризеш, помощник посланника из А. Видишь? У него красный капюшон. Он достаточно разговорчивый, да и скучает-сидит. Может, его спросишь?

Пока Мойра крутила шеей, Аршава проскочила дальше, покачивая подносом, но ориентир она дала точный. Мужчина с красным капюшоном в самом деле скучал над бокалом вина и тарелкой с кем-то белым, нарезанным ломтиками, и он был, в самом деле, той же крови – и в нем она была сильной, яркой, очень заметной. Он выглядел чужеродным и загадочным, хоть и даже и вполовину не таким красивым, как Альдо.

Мойра, быстро дохлебав свою похлебку и рассовав хлеб по карманам на потом, взяла свою чашу с недопитым теплым и пряным вином, и пошла к его столу.

– Уважаемый Даэризеш, – поклонилась она ему в пояс, не очень уверенная, как к нему обращаться. – Позволь разделить с тобой стол! Я ищу … твоих знаний, – с трудом сообразила она, как и что говорить.

– О! Редко такое бывает, чтобы юная дева в этой стране сама говорить со мной желала, – обрадовался он и блеснул яркой улыбкой. – Садись, раздели со мной пищу, что послали ваши Святые и прекрасная Аршава.

Мойра глуповато улыбнулась, села на краешек стула и отпила невесомый глоток из своей чаши.

– Каких же знаний ты ищешь?

– Я хочу спросить, – начала Мойра и смешалась, испугалась и растеряла все слова.

– Что-то такое важное, что даже страшно? – выгнул темную бровь Даэризеш.

– Да, – Мойра выпила еще глоточек, чтобы перебить мутное ощущение липкого страха, и продолжила. – Какое посмертие ждет тех из твоего народа, кто умер на этой земле? И какое посмертие ждет тех, кто верит в … Незримого охотника?

Какой бы вопрос ее собеденик не ожидал, но явно не такой, потому что он даже помолчал, продолжая выгибать бровь и разглядывать ее.

– Ты не похожа на кого-то из моего народа. И не похожа на того, кто верит в Незримого охотника. Но я расскажу тебе, если ты расскажешь, почему спрашиваешь.

– Мой, – Мойра тяжело перевела дыхание, чувствуя прямо-таки сопротивление тела от своих слов. Что это? Знак, что она делает что-то не так? Что она совершает ошибку? – Мой друг, односельчанин, он был наполовину той крови, его мать из страны А. И он у… умер. И вернулся, как призрак, попросил себя выкопать. А когда его выкопали, его тело встало и пошло. Мы его сожгли. Сожгли. Вот так вот. И я теперь … мне страшно, что мы сделали что-то не так.

Мы. Она и Альдо, они, они вместе сожгли его тело. Это в самом деле были “мы”, не она одна.

– Твой друг – он был посвящен Незримым? – помолчав, спросил мужчина.

– Он говорил, что да. У него было имя на языке А, – Мойра собралась и аккуратно выговорила по буквам. – Саардакеш.

Все имена из А звучали для нее странно и чуждо, словно прозвища каких-нибудь демонов. Саардакеш, Даэризеш – разве так могли звать нормальных, обычных мужчин? Даже представить было странно, например, Святого Даэризеша.

Посланник из А свел темные брови вместе, потом кивнул.

– Похоже, в самом деле, был посвящен. Тогда вы все сделали верно – единственно верным способом.

– Правда?..

– Да. В нашей стране принято сжигать тела мертвецов. Я понимаю, для тебя это странно, чуждо – вы такого не приемлете. Но у нас не верят в воскрешение плоти, только в бессмертие души.

– Как же тогда вы все встанете на последний суд? Последнюю битву?

– Милая дева, наш последний суд вершится сразу после смерти, когда наши души, лишенные плоти, боги взвешивают на весах. И тогда они смотрят, что перевесит: наши добрые дела и служение Незримым или наши плохие дела.

– А какие дела считаются хорошими? – Мойра сто тысяч историй слышала о том, что демоны страны А жестоки и коварны, и что они требуют от своих последователей всяких жутких вещей. Поэтому, мол, Лантара и отбивалась и кричала так, когда ее святовали – демоны не хотели ее отпускать.

– Да, что же, хорошее – оно везде примерно одинаково. Почитать своих родителей, беречь своих детей. Подавать бедным, не проявлять жадности. Вести свое ремесло честно и с достоинством. Платить долю королевскую без препон.

– А злые дела?

– Тоже, понятное дело. Воровать, обманывать, убивать. Прелюбодействовать, вкушать нечистую пищу. Нарушать обеты. Это все везде одинаково, везде общее. Некоторые вещи, вестимо, разняться, но не так, чтобы за них воевать.

Посмертие. Посмертие точно разнилось.

– Но если вы все не спите в ожидании Суда, то куда вы отправляетесь, когда умрете?

И куда ушел Альдо, вот что хотела она знать.

– Мы уходим в миры своих Незримых. Становимся частью бесконечной их, бессмертной свиты. Те, кто посвящены Незримому Охотнику, проводят посмертие в Вечной охоте в стране, где много дичи и много лесов. Те, кто идет за Незримым Рыбарем, удят рыбу и ходят под парусами. Те, кто принадлежит Незримой Пряхе – прядут нити судеб тех, кто живет.

– А сколько их всего, ваших Незримых? – с подозрением спросила Мойра.

– Двадцать семь. Но новые Незримые все еще рождаются.

– Это как?

– Люди страны А, которые чем-то особенным отличились, что-то невероятное сделали, могут после смерти не стать свитой кого-то из Незримых, а сами взойти на собственный трон.

Вот еще, придумали, с отвращением подумала Мойра. Как это, стать богами? Таких богов и не надо, что и целый пучок. Не может такого быть, как не может быть двадцати небес! Небо одно, и земля одна, и если каждому кусту дать своего бога, это что за силы будут божества?

– Значит, наш Альдо … Саардакеш, он теперь в этой стране Охоты со своим Незримым Охотником, так?

– Думаю, да. Если его тело было предано огню, а душа – Незримому, так и есть.

– Хорошо, – скованно кивнула Мойра и подергала себя за волосы, где в них была вплетена прядь волос Альдо. – Он мне велел, – вздохнула она нехотя. Кажется, она совсем не хотела расставаться с этой памятью об охотнике. Они не были дружны в жизни, но в его смерти все поменялось. И Мойра, наверное, в самом деле могла назвать его другом. Кажется. Может быть.

– Что же он тебе велел, дева?

– Он мне велел найти кого-то из Страны А, тут, в Святом Престоле. И отдать его волосы, чтобы их посвятили Незримому Охотнику.

Даэризеш снова смерил ее взглядом и кивнул.

– Так делают. И я могу это сделать для тебя и твоего друга. Давай мне его волосы.

– Сейчас, – Мойра вздохнула, развязала кончик косички и начала медленно расплетать.

Посланник немного иронично приподнял бровь, отпил из своей чаши, потом посмотрел куда-то в окно, терпеливо ожидая, пока Мойра терзала свои волосы. А потом внезапно поднялся на ноги, что-то увидев снаружи.

– Погоди, дева, тут, я ненадолго, – сказал он и, придерживая край своего богатого плаща так, чтобы никого не обметать им, ринулся к выходу.

Только бы не оказалось, что он не заплатил, очень отстраненно подумала Мойра и обернулась на окно, в которое он смотрел. Там ничего особенного не было видно: та сторона постройки выходила на берег текущей через весь Святой Престол реки, и в открытые ставни было видно один из мостов через нее, на котором бойко шла торговля. Мойра видела, что чем там только не торговали. И снедь какая-то была, и ткани, и корзинки, и плетеные башмаки, и еще Святые весть что. И только не видела она, что могло так привлечь внимание Даэризеша. Может, ей просто понять не дано?

– А куда он сбежал-то? – спросила Аршава, проходя мимо с очередным подносом.

– Не знаю. Мы говорили, он там, в окне, что-то увидел и велел ждать.

– Да? – Аршава выпрямилась, поставила поднос на стол и пригляделась тоже к пейзажу за окном. – Странно как. Что-то не вижу его. А! Вижу.

Мойра встала рядом с ней, вытягиваясь на мысках, и в самом деле увидела, как Даэризеш, изящно огибая людей, спешит от начала моста куда-то по нему, на другую сторону, быть может? Но что его туда позвало?

– Вот если он сейчас не заплатит, я его старшому нажалуюсь, – проворчала Аршава. Она было уже собиралась отвернуться, заняться своими делами, как обе они увидели, что Даэризеш одним прыжком взлетел на парапет моста. – Это он что задумал? Надеюсь, не купаться? Да в эту воду всю гниль города сливают!..

– Что он делает? – Мойра вцепилась в ее руку, не отдавая себе отчет в том, что делает. Внезапно на нее навалилось чувство дурноты, словно что-то плохое должно было произойти.

– Да что-то я, малышка, не пойму, – посетовала Аршава. Даэризеш тем временем замешкался, покачиваясь на парапете, зачем-то достал из-за голенища сапога длинный и тонкий нож, поднял его – и внезапно буднично и спокойно вонзил его себе в шею, и тут же начал падать вперед, в реку.

– Святушки мои, – охнула хозяйка постоялого двора, и потом, повернувшись к Мойре, внезапно перехватила ее за руку, и строго спросила, глядя в глаза. – Это о чем таком ты с ним беседу беседовала, что он пошел и сам зарезался? Он теперь точно помер, слышишь? В реку же булькнулся, достать и не успеют!.. Что ты ему наговорила?

– Ничего такого, – с ужасом ответила Мойра. Она то и дело возвращалась взглядом к окну, к тому месту, где только что на парапете стоял посланник из страны А, а теперь зеваки толпились стеной, вглядываясь вниз. – Про их богов говорили. Из страны А! Только и всего.

– Только и всего? Только и всего? – Аршава встряхнула Мойру, как собака свою добычу, словно пытаясь из нее вытряхнуть правду. – Только и всего, а он возьми, да и убей себя? Просто так?

– Я ничего ему не делала!

– Что ты ему сказала? Ты понимаешь, что ты человека убила? Что он убился, не заплатив? Что он, может, душу свою из-за тебя проклял?

– Но я ничего ему не делала! – почти закричала Мойра, до которой постепенно доходил ужас того, что случилось, и в чем она оказалась замешана. Ей становилось страшно, и Аршава совсем уже не казалась доброй и милой. Она не выглядела как заботливая хозяйка постоялого двора, а как настоящий демон из Незримых. Демон, который по ее, Мойры, душу пришел. – Я только спросила его про Незримых. И попросила взять волосы своего друга, чтобы он посвятил их Незримому! Он согласился! Он просто согласился, а потом почему-то ушел, он что-то в окне увидел!

– Смерть свою он там увидел, – Аршава встряхнула ее еще раз. – Стража пусть с тобой разбирается!..

Глава 12

Стража с ней не церемонилась. Все вещи тут же отняли, и обыскали грубо и резко, ища оружие или колдовские средства, связали руки, надев на пальцы какие-то деревянные кандалы, и потолкали куда-то. Мойра, запутанная, потерянная, полностью оглушенная тем, что с ней случилось, безвольно шла, даже не пытаясь запомнить, куда.

– Ведьму поймали! слышь! Настоящую ведьму!

– А что она сделала?

– До смерти честного человека довела! Прям при всем честном люде заставила его заколоться! Во, как сильна!

– Люди, честненькие! Святушки мои, не верьте вы, то не человек был, то демон был! Это не ведьма вовсе, а даже и благословенная святыми дева! Тот, кто от нее в речку то кинулся, он из гнусной страны А вышел, где поклоняются злу!

– Говорят ж, закололся он, что ты брешешь, плешивая, что в воду кинулся? Али то другой был?

– Так он сначала закололся, потом в реку кинулся.

– А не наоборот?

– А ежели она демона уморила, за что ее Стража сцапала? Стража просто так не сцапает!

– Так демон по счету из-за нее не заплатил.

– Аааа!..

– Да быть такого не может!

– Святушки мои, точно вам говорю, благословенна она, со святым она пришла, я все видела! Своими глазами, вот этими вот!

– Дык протри их, ведьма она ж! Стража говорит. Стража неправду говорить не будет.

– Да не разобрались они! Сейчас Святому покажут, и сразу все и разрешится.

Обрывки разговоров врывались в голову Мойры, пытаясь застрять там и остаться, вокруг все кружилось, и только пинки и тычки заставляли ее двигаться вперед. Может, правда? Она все расскажет тому Святому, к которому ее приведут, и тот поймет, что она ничего не делала, что ее напрасно схватили, и отпустит. И тогда она … А что она будет делать тогда?

До того ее гнала вперед тревога за Святого Гаало, что он не успеет добраться до Хора Святых. Еще раньше – страх умереть до того, как будет обретено прощение и до того, как она узнает, нашел ли Альдо покой.

А теперь,что теперь?

Альдо, получается, был в мире, если правдой было посмертие народа страны А. А если нет – то и не понятно ничего, и понятно не будет. Так или иначе, Альдо сейчас с демонами своей земли, к добру это или к худу. А вот каков в этом грех Мойры, она не знала. И у кого тут, в Святом престоле это спросить, она и не знала. Может, у Святого и спросит?..

Она даже не думала об этом в тот момент, когда Святой Томо ее изгонял. Добраться до Святого престола – это уже было так трудно, так непонятно, что у нее даже и мыслей не появилось, чтобы спросить, у кого же тут Святого суда просить, и прощения кого молить. Святой престол казался ей чем-то далеким, чем-то единым. Что вот, войдет она в город, и там сразу станет понятно, Святые сюда, грешники сюда, молитвы возносить тут.

Но оказалось как-то по другому, и в этом другом Мойра уже и не чаяла разобраться.

Глава 13

Второй допрос понравился Мойре еще меньше, чем первый.

В первом хоть и не было ничего хорошего, но все понятно: важный дяденька из Стражи на нее кричал, стучал по столу кулаками, наклонялся вперед, брызгая слюной и без конца спрашивал – каким таким образом она заставила помощника посланника Даэризеша прикончить себя одним махом. Мойра в ответ плакала, сжималась, втягивала голову в плечи и твердила раз за разом, что ничего она не делала, что они просто говорили об обычаях его родины, и где можно здесь испросить прощения за ее грехи?..

Это было, по крайней мере, хоть немного понятно, хоть и страшновато.

А второй допрос и допросом нельзя было назвать, потому что ее никто ни о чем не спрашивал. Четыре крепкие немолодые женщины под предводительством Святого в подземном неуютном зале ни о чем ее не спрашивали, нет. Они раздели ее донага, осмотрели придирчиво все тело, от и до, залезли и заглянули даже в неназываемые места, что-то проверяя, а потом тут и там иглой в нее потыкали – больно, до крови. А дальше и вовсе незнамо что началось.

Держа ее за руки и за ноги, женщины привязали ее к жесткому столу, и стали греть жаровню.

– Что вы делаете? Зачем? Что вам от меня надо? – раз за разом продолжала спрашивать их Мойра, но они только переглядывались и кивали друг другу.

– Я ничего не делала.

Жаровня раскалилась добела, и разогревавшееся на ней тавро, похожее на тавро для скота – тоже. И от того, что Мойра хорошо знала, зачем нужно тавро, она боялась еще пуще.

– Что вы собираетесь делать?

Впрочем, это понятно было даже ей, и внутри у нее все холодело от страха.

– Святушки мои, Небо Святое, Земля Святая, помилуйте! Ничего я не делала против посланника, не злоумышляла, нет!..

Одна из женщин надела плотные варежки и взяла в руки тавро, и остальные вцепилась с разных сторон в Мойру, чтобы она не дергалась.

– Святушки мои, невиновна я!! – взвыла девушка, и раскаленное тавро коснулось ее кожи в первый раз.

Сначала боли как будто и не было, но потом она враз стала обжигающей и острой, и пронзающей так, словно ничего уже нельзя было исправить. Горько и сладко запахло паленым, и хуже всего было осознавать, что это был запах от ее собственной плоти.

Мойра завыла.

Тавро отнялось, оставив больной след, и вжалось в нее снова.

– Невиновна! Вот те свят! – закричала девушка. Ничто в ее жизни не готовило ее к тому, что сейчас происходило, ничто не могло подготовить – такого никто не ждет, никогда.

Мойра дергалась и кричала, и над ней плыли бесстрастные лица ее мучительниц, и иногда за ними возникал спокойный лик Святого. Одна из женщин зевнула от скуки, пока девушка, обливаясь слезами, кричала и молила о помощи и снисхождении, и тогда девушка поняла с ужасом, что язык ее отрезан – во рту болтался только жалкий обрубок. Что это? Обет? Наказание?.. Они и с ней это сделают?..

Тавро отправилось обратно на жаровню, оставив больные, тянущие, неостывающие следы на ее теле. Они горели огнем в холоде подземелья, которое никак не могло даже немного остудить эти раны, но Мойра перевела дух зря.

Стол, к которому она была привязана, дернулся с лязгом и начал опускаться с одной стороны.

– Что вы делаете?! Пощадите!.. Святые мои, помилуйте! Святой Томо, помоги мне! Святой Гаало защити меня!..

Голова ее опустилась вниз, почти вертикально, и только от этого уже стало дурно и начало мутить, но одна из женщин еще и принесла откуда-то полное ведро воды и начала погружать голову Мойры в него. Пленница забилась в своих путах с такой силой, какая не думала, что у нее есть и может быть – но это, конечно, ничем не помогло, только хуже сделало, потому что она растеряла весь воздух, и продолжала кричать и биться, когда ее голова полностью скрылась под водой.

Ледяная жидкость хлынула в ее рот и нос, и Мойра попыталась вдохнуть, не думая и не соображая, и вода поднялась дальше, заполняя все, что можно, перебивая дыхание. Долгие мгновения, пока она в истерике билась и боролась, пока в груди невыносимо жгло, она думала, что сейчас умрет. И когда темнота и боль стали отступать, подергиваясь пеленой, она приняла это за благословенное наступление смерти-избавления. Но в этот момент что-то поменялось – и Мойра, зверски кашляя, задыхаясь – оказалась еще жива.

Но не успела она толком продышаться, как потопление повторилось снова, и снова, и снова – пока не раскалилось снова тавро достаточно для того, чтобы повторить его жалящие прикосновения.

Мойра молила о пощаде, пока могла молить, потом кричала, пока оставались силы, а затем уже только стонала и плакала горящими от боли глазами, толком не понимая и не в силах сосчитать, сколько уже длятся ее мучения.

Лик Святого иногда появлялся снова позади бесстрастных личин молчаливых мучительниц, и потом снова исчезал. Словно бы он должен был сказать – покайся. Покайся и прощена будешь, но ни слова на его табличке Мойра прочитать не могла. То ли их не было, то ли не было сил увидеть.

А потом пришла тишина. Мучительницы, окатив ее всю целиком холодной водой, оставили ее в покое, отошли и сели одним рядом на скамью, неподвижные, как четыре статуи, а Мойра осталась висеть вниз головой посреди подземелья, в его холоде.

Измученное, исколотое, в ожогах и синяках снаружи и изнутри тело болело, и постепенно остывало, замерзая. Холод подползал с конечностей, сводя судорогами сначала пальцы, потом стопы и ладони, потом голени и руки, спину – и боль, которую ее тело причиняло самому себе, была почти такой же изматывающей, как боль, пережитая раньше.

Это длилось, длилось и длилось, как бесконечный круг боли и отчаяния, и, когда Святой снова появился над ней, молча, вопрошающе, Мойра рванулась к нему, плача сухими глазами и пытаясь говорить.

– … Не убивала посланника! Выкопала … тело …. охотника в Пречистом, меня изгнали, я шла просить прощения!… Уронила… в реку уронила Святого..! Я не хотела!… Я не хотела этого делать!.. Каюсь я, каюсь, вверяю себя Святым, каюсь!..

Святой, ничего не говоря, наклонил голову в тяжелом уборе, и коснулся рукой в блестящей перчатке ее глаз, закрывая их.

И Мойра провалилась в безграничную пустоту.

Глава 14

Третий допрос был куда проще. Мойру бил холод и пронизывал страх, и она больше боялась снова оказаться в подземельях с четырьмя мучительницами, чем умереть, и поэтому она готова была что угодно рассказать, только бы этого не было.

Святой – другой, судя по одежда и убранству, не тот, что был там, внизу, сидел напротив нее, неподвижный и суровый, и справа от него служка-писец беспрестанно что-то писал и писал в свиток, словно ведя учет каждому дыханию и каждой мысли – и своей, и Мойры, и всего остального в мире.

– Итак, говори, – сказал он, не отрываясь от своей писанины.

“Говори, грешная”, – сказал и Святой. Святой Атоний, исповедник, было написано на табличке.

– Что говорить? – шепотом уточнила Мойра, глядя на него снизу вверх. Она стояла на коленях на каменном жестком полу и это было больно уже сейчас.

“Рассказывай свои грехи. Тут ты на исповеди, и мне решать, жить ли тебе, и как тебе за свои грехи ответ нести . Не лги мне, бо ты уже принесла покаяние Святому Канторо и Молчащим сестрам.”

Вот как они назывались, оказывается. Не сказать, правда, чтоб это чем-то Мойре помогло.

– Меня святовали как Мойру семнадцать лет назад, – начала она послушно. – В деревне Пречистое, Святой Томо и Святой Ляшко это делали. Там я и жила, и ничего не делала такого, за что бы мне испрашивать прощения у кого-то, кроме своих Святых и своих соседей.

– Очевидно, это изменилось, – уточнил писец, продолжая шкрябать.

– Мне явился злой дух, – с трудом сказала Мойра. – Он принял вид охотника Альдо, который умер недавно, и уверил меня, что Альдо жив и его закопали живым. Я пошла на кладбище и разрыла могилу, Альдо достала, а дальше не помню ничего, только то, что меня Святой Бово с помощником застал и про грех мой первым объяснил. Потом и Святой Томо мне указал, что я виновна, и изгнал меня из Пречистого.

“Тяжелый се грех, тревожить мертвых. Но хуже пятно на твоей душе, что позволило злому духу говорить с тобой.”

– В каких отношениях ты состояла с этим охотником, Альдо?

– В каких что?.. Никаких сношений у нас не было, – твердо ответила Мойра. – Девушка я.

“То подтверждено, но да не о том спрашивает Исповедующий брат. Были ли вы дружны с тем охотником, или ты была ему обещана, или враждовали?”

– Ничего такого. Просто из одной деревни были. Да он ни на кого и не смотрел, самый красивый он был, и из богатого дома. Его отец, Старый Ормо, в Святом Марше ходил, и жену свою привез из страны А. Мне-то куда за ним? Ни красотой, ни семьей, ни умением не вышла.

Исповедующий брат посмотрел искоса на Святого, и тот словно бы кивнул. Что-то, что только они между собой понимали, прошло между ними, и Мойре оставалось только гадать, что они присудили ей.

– И что было, когда тебя изгнали, грешная?

– Я вышла из города, и злой дух снова ко мне пришел, – Мойра аж зажмурилась, когда это говорила. Когда все было тогда, когда Альдо говорил с ней, все казалось почти нормальным и почти правильным, и даже почти понятным. Но признаваться во всем этом Святому и его писцу было ой-как, Святушки, страшно.

– И ты снова поверила этому духу?

– Святушки, помилуйте, – Мойра подняла к лицу руки, связанными в запястьях, и закрыла ладонями лицо. От движения ткань грубой робы скользнула по ожогам, и девушка вздрогнула от боли, и даже несколько слезинок проступило. – Я ж ничего в таких вещах не понимаю. Пришел Альдо, говорит, похоронили неправильно, потому что, мол, мать моя из страны А. Сказал, нельзя их в земле хоронить, надо жечь. Просил о помощи! А как не помочь? А меня уж и изгнали и прокляли, куда мне?

“И ты решила сильней душу свою загубить? Чтоб охотнику этому помочь?”

Писец только языком поцокал неодобрительно, продолжая торопливо записывать.

– Да как отказать-то было?

– И что ты сделала?

– Пошла на кладбище, откопала тело. Ну, и потащила его подальше. А когда к Благочинью перешла, оказалось почти настиг меня Святой Бово. Испугалась я, значит, сильно, очень.

“И чего испугалась, дурная? Бо не делают Святые плохого людям!”

– Не знаю, – Мойра вся дрожала, как лист на ветру. – Но я дерево, по которому переходила, в речку-то и столкнула. А Святой Бово по нему и шел.

“Правду говори мне, грешная”, – сказал Святой. – “Хотела ты Святого Бово столкнуть? на мощи разбить?”

– Нет! – Мойра аж подпрыгнула на месте, и ноги отозвались болью. – Я хотела Альдо по-егойному похоронить, и все. А Святой Бово мне, видать, не позволил бы.

– И не подумала ты, грешная, что злой дух тебя за нос водит, душу твою от истины отвращает.

– Дура я, – легко согласилась Мойра, не очень себя сама понимая. Особенно в том, почему не рассказала вовсе о том, что Альдо сам ходил, и сам Святого Бово в речку толкал.

“Дальше говори, грешная”.

– Я там, у Благочинья, тело Альдо и сожгла. И дальше пошла.

– А злой дух?

– А злой дух с той поры меня не тревожил, – поджала губы Мойра и тревожно поглядела на них исподлобья. – По дороге я встретила Святого Гаало. В его деревне живых не осталось, и сам он был слаб, и до Святого Престола сам бы не дошел. И мы пошли вместе.

– Святой Гаало, – повторил писец и посмотрел на Святого Атония.

“Я знаю это имя. Но его нет в Святом хоре.”

– Мне докладывали, что Святой вошел через южные врата, но отправленный с ним Страж, к сожалению, не успел его довезти.

– Святой Гаало спас нас на постоялом дворе, – храбро вставила Мойра, торопясь рассказать о беспримерном заступничестве своего Святого. – Ночью напали кочевники, и Святой Гаало разил их костяными копьями из земли! – она даже изобразила это движение обеими связанными руками разом. – Все силы он отдал за нас, но всех спас, и потом мы торопились его довезти до Святого престола, и довезли, только вот тот человек, который должен был отнести его в Хор святых, он не успел. Я своими глазами видела, как тело Святого распалось на мощи прямо на ходу лошади, – она замолчала, но потом решилась спросить. – А что теперь с ним будет? Он же почти успел. Почти добрался. Разве он может просто вот пропасть, и все?

– Чему вас только учат в этих деревнях, – посетовал писец. – Никакого знания, никакого понимания! И что с вами только делать!

“На Святом Гаало не было греха, но не успел он достичь Хора, и, значит, душа его осталась бродить в мире, пока не растворится, бо сурова воля Святого Неба и Святой земли. Только те Святые, кто достигают Хора, вливаются в него, а голоса тех, кто остался за порогом – не слышны. Хоть и, вижу, светлым Святым он был, но нет ему хода, нет памяти.”

Это было ужасно не справедливо. Но у Мойры была маленькая надежда, что Святой Гаало не будет забыт – все те люди, которых он спас, они его будут помнить, так ведь? И хозяин двора хотел назвать ребенка Гаало, в честь Святого. Может, это зачтется как-то? Перед Небом, перед Землей, перед Императором.

– Это несправедливо. Святой Гаало был лучшим из Святых, – упрямо прошептала Мойра.

“Да закон для всех един”, – покачал головой Святой Атоний.

– О своей бы, грешная, судьбе пеклась, – укорил ее писец. – Что дальше было, сказывай. Вот приняли от тебя Святого Гаало, дальше что?

– Дальше я увидела, как он … почил. И мне было очень грустно. Меня проводили на тот постоялый двор, где хозяйка Аршава.

– Где тебя, грешницу, и поймали.

– Там был этот человек, Даэризеш. Я решила спросить его, как принято хоронить в стране А. Потому что Альдо, вернее, злой дух в его облике, говорил, что там людей жгут, вот почему. Я подумала, что, может, я верно сделала.

– Ты не могла сделать верно, если сделала не так, как сказали тебе Святые, – грозно сказал писец.

– Каюсь, – испуганно отозвалась Мойра. – Но больше я ничего и не делала. Мы просто говорили с ним, он рассказал про своих Незримых демонов, про похороны. А потом велел мне ждать и выбежал наружу. А там и … был таков.

– И ты его, грешница, ничем не пугала, ни к чему не склоняла?

– Да чем ж мне его напугать? – умоляюще посмотрела на него Мойра. Она выросла в деревне, и ничего, кроме нее и не видела, и знать не знала ничего ни про Незримых, ни про Святого Гаало, ни вообще ни про что.

Писец посмотрел на нее внимательно, потом вздохнул и подергал веревку над столом. В комнату тут же вошел ожидавший за дверью стражник.

– В камеру ее. Нам надо обсудить и обдумать приговор.

“Ситуацию”, – поправил его Святой, и Мойра еще успела это увидеть, когда ее грубо воздевали на ноги с пола едва не за шиворот.

Ситуацию!.. – повторила она про себя.

Глава 15

Мойра накрепко вцепилась в торчащее из стены кольцо, и никакие силы сдвинуть ее с места не могли бы. По крайней мере, она так хотела бы.

– Дура-девка, – почесывая пузо под неприлаженными латами, сказал тюремщик, а Молчащая сестра нетерпеливо встряхнула какими-то тряпками в руках. – Сказано ж тебе, мыть тебя велели!

– Они меня в прошлый раз помыли! Так помыли, на всю жизнь чистая буду!..

– Тьфу ж ты, – стражник неодобрительно покачал головой, а Сестра потянула Мойру за ногу. Мойра вцепилась в кольцо еще сильнее и ногой дернула, пытаясь вытянуть из рук своей мучительницы. Та выпустила ее, уперла руки в боки и, набычившись, посмотрела на тюремщика. Тот, вздохнув, пошел отрывать Мойру от стены. – Да что ты, ж, дура!.. Сказано ж, мыть. В Суд тебя поведут, решать станут, что с тобой, значится, делать. Хочешь грязнушкой такой, вонючкой перед светлыми очами стоять?

Мойре, признаться, было все едино – только бы не макали снова в воду и каленым железом не жгли, и иглами не тыкали. А уж что грязная – так грязь не кровь. Стражник, однако, был сильнее – отодрал руки Мойры от кольца, скрутил веревкой и конец вручил Молчащей сестре. Та, хмуро поводив бровями, пошла вперед, как конь в борозде, и рывками потащила за собой Мойру, которая на каждом шагу пыталась упереться пятками и не идти. По большей части от этого она только терялась и падала, и было даже, что несколько шагов Сестра буквально проволокла ее по полу. Но привела она ее не в пыточное подземелье – а на кухню.

Несколько служек готовили еду, одна женщина мела пол, еще одна – отмывала посуду в чане, и еще одна месила тесто. Именно она подняла на них голову и пошла к ним, вытирая руки о передник.

– Это что у нас, Сестра?

Та молча сунула ей веревку, тряпки и отошла в угол, наблюдая за Мойрой пристальным, почти немигающим взглядом.

– Так-так, все ясненько. Опять замученную душеньку на суд отмывать велят, – поцокала языком женщина и легоньки дернула Мойру за собой. – Давай, грешная, сюда, за ширмочку. Сейчас воды возьмем и вымоем тебя.

– Спасибо, – с трудом смогла сказать девушка. Женщина в самом деле взялась ее мыть, и делала это уверенно и спокойно, без охов и ахов обмывая и следы пыток на теле. – А что со мной будет?

– А это уж, грешная, как суд решит.

– А какой суд?

Это звучало почти нормально. Почти как надо – в конце-концов, именно за судом Мойра и шла в Святой престол, и без суда ей и назад пути не было. А ведь там ждал ее назад любимый дед, который отказывался уходить в землю без того, чтобы вновь ее увидеть.

– Сначала, стал быть, суд живых и Святых. А ежели они ничего не присудят, то Хор Святых вопрошать станут. Но такое редко бывает, обычно хоть люди, хоть Святые что-то да порешают. Разве что совсем сложное дело у тебя. Сложное оно?

– Да вроде… и не очень, – вздохнула Мойра, пока женщина отбирала ее тряпками. – А что за, – она кивнула туда, где за ширмой должна была быть приведшая ее Молчащая Сестра.

– А ты и не знаешь, что ли, – проворчала женщина, не больно ткнув пальцем около одного из ожогов.

– Так-то может и знаю. Но не на самом деле.

– Ну, Святых женщин ж не бывает, так?

– Так.

– Молчащие сестры – ближе всех к ним. Они живые, но живут как мертвые. Обет молчания берут, обед не прикосновения без нужны, и еще много всяких обетов. Так они становятся почти-Святыми.

– А мужчины так делают?

– А зачем им? От них любой умереть может и встать Святым, им и смысла нет.

– Но они же все равно не Святые, так ведь?

– Но пытаются, пытаются, – женщина помогла Мойре одеться в серое рубище и стянула мокрые волосы обратно в косу. – А тебе надо о другом думать – что ты суду говорить будешь и как оправдываться.

Но даже если б Мойра и нашла нужные слова, слушать ее никто не собирался. Молчащая сестра привела ее, все еще мокрую и подрагивающую, в зал, где собралось с десяток Святых и человек пять живых, включая давешнего писца и стражу у входов, когда там уже вовсю спорили о том, что с ней делать.

И, пожалуй, это был первый раз, когда Мойра увидела, чтоб Святые были не очень-то единогласны.

“Невиновна она в том, что человек из А лишил себя жизни. Она не колдунья. Молчащие сестры ее проверили, и Святой Канторо свидетельствует.”

“Свидетельствую. Не ведьма, не колдунья, бо ни одного знака колдовского на ней нет, бо не противится испытаниям волшебством или проклятьем.”

Испытания!.. Вот как они это называют. Мойра бы иначе назвала – на ней места живого от боли не было после таких испытаний.

“Значит, человек А по своей воле решил расстаться с жизнью. Сие не понятно.”

– Кто их, демонопочитателей, разберет? – вставил писец. – Я склонен считать, что он совершенно самостоятельно сошел с ума. Может быть, он уже задумывал свою смерть, когда сия грешная к нему подошла.

“Что говорит посланник?”

– Посланник отрицает, что у его помощника были тяжкие мысли, но он и не водил с ним особенной дружбы. Мог и упустить сие.

“Предлагаю постановить невиновной в колдовстве, хотя бы.”

“Поддерживаю. Но виновна ли она в смерти Даэризеша из А, не ведомо”.

“Но в осквернении тела виновна без сомнений.”

– Я считаю, что явление призрака суть смягчающее обстоятельство. Мы знаем, что люди из А умирают иначе, мучимые своими демонами. С ними все непросто.

“Искоренить сию ересь, бо нет ей места в Святой земле”.

– Но она есть. И люди А в самом деле тревожно лежат в нашей земле.

“Правду говорит он, бо так и есть. Зрел я таковые трупы, неспокойные, трепещущие. Иные и вставали и сами шли, бо искали огня от своих демонов Незримых.”

“Святой Марш надеюсь объявит Император снова.”

“Сие не наше дело. И грешную сию не оправдывает, ежели к ней в самом деле призрак приходил, бо не надо слушать их тем, кто святован”.

“Согласен.”

– И остается вопрос Святого Бово, которому был причинен ущерб.

“Виновна.”

“Не виновна. Бо Святому Гаало она помогала идти от самой его деревни и до врат Святого Престола, не стала бы сия совершать грех к другому Святому.”

– Я думаю, грех она совершила. Но есть заявление самого Святого Бово, который нам заповедует вражды на нее за это не держать. Он простил, и нам простить заповедовал.

“Что Святой Бово изрекает?”

– Что напугал грешную сию, и она от страха его и уронила.

“На правду похоже.”

“Раз Святой Бово заповедовал простить, бо и нам следует”.

Некоторое время в зале царило молчание, только перо писца яростно скрипело в тишине, и Мойра покачивалась на своем месте, пытаясь переступить с разбитого колена на колено, чтобы не так больно было.

– Святы мои, все сказали свое слово? – спросил писец, не отрываясь от своего дела. – Тогда голосование заявляем. Первый вопрос будет, виновна ли сия грешная в осквернении трупа. Второй вопрос будет, виновна ли сия грешная в причинении вреда Святому Боло. Третий вопрос будет, виновна ли она в смерти Даэризеша из А. Четвертый вопрос будет, виновна ли она в ведовстве и колдовстве. Осуждаем способом обычным, без ухищрений.

Судьба ее решалась вот так, а Мойра толком и не понимала ничего. Вроде бы, и некоторые Святые прямо были на ее стороне, некоторые сомневались, а некоторые считали кругом виноватой, хотя какая из нее ведьма-то, например? Да и Даэризеша она точно не убивала и к смерти не склоняла.

Тем временем писец прошел между Святыми, протягивая им по очереди деревянный ящик, в который они совали свои костяные руки в перстнях, в перчатках и в расшитых узорами сетках. Потом, обойдя всех, мужчина раскрыл ящик на своем столе, и там оказались камешки трех цветов: белые, черные и красные.

И что это значит? .. Вот так они решают, кто виновен, а кто нет? Просто кидают камни в корзинку, и считают, так, что ли? А как же так узнать истину, дознаться до нее? Просто слово большинства? Но почему камни трех цветов?

– Девять Святых свое слово сказали, – медленно сказал писец, разделяя камни на кучки по цвету. Мойра в этот момент замерла, не решаясь даже дышать слишком громко. – Как сказано, так и посчитано. Невиновной сию грешную сказали семнадцать раз, и семнадцать раз сказали виновной. И два раза сказали виновной, годной к прощению.

“Традиция говорит, признать ее, в таком случае, годной к искуплению, бо равно вины и безвинности, и есть те, кто за ее душу готовы вступиться и молиться.”

Это не звучало, как прощение – и но и обречением не казалось. Она ведь знала, что ее все равно ждет какое-то искупление, какое-то замаливание грехов? Вот оно и явилось за ней.

– Но традиция не предписывает, что назначать в искупление в таких случаях, – отметил писец, старательно записывая результаты.

Некоторое время все Святые оставались безмолвны – их таблички были пусты и холодны, словно никто из них не мог решить, какое же наказание назначить в этом случае.

– Очищение огнем и водой здесь, вероятно, не подходит, – сказал писец, словно пытаясь подтолкнуть мысли Святых.

“Равнозначно казни это, не годится.”

“Наложим молитвенное покаяние и работное покаяние, и пусть идет.”

“Не за такие грехи! Ее можно присудить невинной, но она осквернила тело мертвого, запятнала душу свою и того, кто почил. Пока не смоется пятно, не видать ей спокойного житья.”

– Святушки, – негромко позвала Мойра, и мертвые взгляды тут же скрестились на ней, обдавая ее словно тяжестью мира. – А что теперь с Альдо будет после смерти? И со мной?

“Грешная, сойдет твой грех покаянием”, – пообещал ей святой Антрий, памятный по встрече у ворот. – “И тот человек, Альдо, найдет свой путь в Святое Небо, когда ты свой грех искупишь.”

– Но как я могу его искупить?

– Вот это мы, собственно, и пытаемся понять, – писец указал на нее кончиком пера. – Молчи и не мешай.

Мойра как-то очень четко представила себе, что так и становятся Молчащими сестрами – раз и “молчи и не мешай, а если будешь мешать – отрежем язык”.

Поэтому она, конечно, замолчала, хотя вопросы продолжали рваться из нее.

“Дорога ей к Мертвому герцогу”, – наконец, сказал Атоний.

– Действительно. Пусть Мертвый герцог с ней разбирается, – подтвердил писец с некоторым воодушевлением. – Все согласны? Тогда Суд Девяти завершается.

Мертвый герцог? Мойра понятия не имела, кто это такой, и спросить, конечно, не успела, потому что Молчащая сестра воздела ее на ноги, заставила поклониться, больно схватив за волосы, и потащила прочь.

Но звучало не так уж плохо. С Мертвыми, кажется, договориться бывает проще, чем с живыми.

Глава 16

Где бы ни быть Мертвому герцогу, если не на кладбище?

Унылая лошадка дошагала до ворот, подводя телегу, и писец, продолжавший всю дорогу что-то выписывать, легко соскочил на землю. Молчащая сестра стащила Мойру с телеги и поволокла следом за ним – девушка едва успевала переставлять ноги. Писарь щелкнул пальцами, проходя мимо отдыхающего в тени могильщика, и тот, лениво почесываясь, пошел следом за ними. Почему-то это было жутковато – зачем им могильщик? Кого-то откапывать? Но это было осквернением тел. Кого-то закапывать?.. Но кого, кроме нее?

Тот тащился следом – грязный, лохматый, в серой дерюге, волоча за собой по земле лопату, как Молчащая сестра волочила Мойру.

Писец, что-то бормоча, шагал все дальше вперед, выискивая путь между отмеченными табличками общими могилами, к возвышающейся над простором галереей, в которой, подставленные ветрам и дождям, грудами лежали облизанные временем кости.

– Куда вы меня ведете? Скажите, куда?

– Спокойно, грешная, – через плечо бросил писец, сверяясь с бумагами в своих руках. – Ты отправляешься, решением Суда девяти, к Мертвому герцогу, а к нему только так.

– Как?! – с ужасом переспросила Мойра, и Молчащая сестра пуще прежнего дернула ее, едва не роняя носом вниз, в глинистую землю. И больше писарь ей не отвечал – пока они не дошли до раскопанной пустой могилы возле галереи – там же стоял раскрытый ящик в рост человека и в ширину с человека же.

– В гроб ее, – равнодушно кинул писец. Молчащая сестра тут же потащила Мойру к ящику, и девушка, сообразив, что ей это ничем хорошим не грозит, начала яростно упираться ногами в вязкую землю вокруг.

– Нет! нет! Вы что делаете?! Что вы делаете? Вы что со мной делать будете?

– Вестимо шо, закопаем, – буркнул могильщик, и Мойра забилась в крепких руках Молчащей сестры пуще прежнего.

– Утихомирьте уже ее! – недовольно бросил писец, и Молчаливая сестра, повалив Мойру наземь и удавливая своим весом, стала вязать ей ноги вдобавок к рукам. – Да что ты смотришь, дурень! Помоги уже сестре!

Могильщик, похмыкивая, отложил свою лопату, и вдвоем они Мойру почти спеленали веревкой так, что она толком и дернуться не могла.

– Не смейте! Не троньте! Отпустите меня! Святушки-святы, помогите!

– И рот ей уже заткните, – писец даже ухо потер, настолько громко и звонко отдавались вокруг крики Мойры. – Кому ты орешь, грешная? Живых тут на версты нет. В гроб ее.

Мойра могла только выгибаться и мычать, когда ее засунули внутрь ящика, и начали закрывать крышку. Но когда оставалось еще чуть, в просвете появилась фигура писца, который снова что-то строчил в своих бумагах из поясной чернильницы.

– Слушай меня, грешная. Не кричи, не бейся. Как закроем гроб, дыхания будет не хватать. Ты и дыши через раз, осторожней, не шевелись. Береги воздух. А как снизу постучат, ответь. Слышишь? Ответь. А потом, как к Мертвому Герцогу придешь, не перечь ему, будь вежлива. После Императора он самый знатный в Святом Престоле, и каждый в его роду стал Святым. И он будет – когда его черед придет. И вот, отдай ему свиток, – он сунул внутрь и поперек шеи Мойры что-то твердое и легкое.

Мойра, конечно, его плохо слышала и понимала мало из его слов – только то, что ее сейчас замуруют в деревянный ящик и, кажется, опустят в могилу.

Так и вышло – крышка закрылась, и раздался стук молотка – ее приколачивали, и потом все качнулось, и ухнуло вниз, и по крышке гроба застучали комья земли. Мойра смутно слышала сквозь духоту и душащие ее слезы, как писец читал что-то заунывным речитативом, и его голос постепенно отдалялся и становился все глуше и глуше, с тем, как все больше и больше земля покрывала могилу.

Потом и вовсе стало тихо – единственным звуком осталось только ее собственное дыхание, сбивчивое и тяжелое. Было больно – вывернутые и перетянутые руки и ноги не давали даже лежать спокойно, и тяжелый страх сковывал душу.

Она умрет – непременно умрет, другого ничего не возможно. Ее похоронили, оставив умирать в ящике, где она скоро не сможет дышать. Она умрет.

Тишина, боль и духота поглощали ее, она тонула и по кругу рядом с ней шли все ее мысли. Мойра всхлипнула и начала молиться, потому что больше ничего делать ей и не оставалось. Только ее мысли ей принадлежали, и их она могла только обратить к Святой Земле и Святым Небесам.

Она жила неправильно. Она жила грешно.

Она жила напрасно.

Семнадцать лет под солнцем и Небом, семнадцать лет ходила она по Земле, и ни следа никакого не останется от нее, ничего не сделала, даже детей не породила, и память о ней изгладится совсем скоро.

Она угаснет тут, в во тьме и тишине – и ее путь, короткий и страшный, окончится.

С тех пор как Альдо позвал ее через окно, она была обречена.

А потом в тишине послышался негромкий шкряб, потом ее один – словно кто-то подбирался к ящику, а потом … что-то вроде стука.

Девушка даже сначала не поняла, что это было. Показалось? Откуда под землей, среди червей и смерти, какие-то звуки?..

Снова стук – и на этот раз в душе Мойры вспыхнула горячая, невероятная надежда.

Писец же говорил что-то!.. Что-то про стук, что-то про герцога, что-то про свиток.

С ней еще не все? Это не … конец?

В ящик снова постучали снизу, и Мойра, изогнувшись из последних сил, стукнула по днищу обеими ногами. Когда шкрябание стало сильней, потом раздался треск, и Мойра провалилась куда-то вниз вместе с отлетевшими досками, упала на что-то вязкое – в лоно земли, поняла она, как спелый плод с дерева.

Вокруг было темно, и только факел неровно освещал лица двух живых бородатых мужчин, которые, наклонясь, изучали ее.

Вокруг было видно совсем чуть-чуть – ровно сколько хватало неверных бликов факела. Они были у подземной галереи – похоже, такой же, как та, что была наверху. С одной стороны Мойра видела влажную плоть земли, с другой – серую каменную кладку. На грани освещенного круга был смутно виден силуэт то ли статуи, то ли Святого, с щитом и сломанным копьем, сидящего в безмолвном бдении на каменном престоле возле приоткрытых черных врат.

Один из мужиков уперся руками в колени и наклонился пониже, разглядывая ее. Мойра замерла, не решаясь дергаться в своих путах.

– Гляди-к, девка! Молодая, к тому ж.

– Девка. Это ж когда последний раз девок-то скидывали?

– Дык лун пять буде, – первый мужик наклонился еще пониже.

– Тогда Каду и Астару сбросили. Какие ж из них девки?

– Дык не мужики же!

– Одна шлюха, вторая старуха. А тут девка. Натурально. Молоденькая.

Первый, опираясь локтем на колено, вторую руку протянул к Мойре, и она задрожала от страха. Из огня попала в полымя – и если и живая, то, может, и зря.

– Тыщу лет девок не щупал.

– Да тебя спустили сюда всего лет пятнадцать как! Какая ж тут тыща лет!

– Да все едино. Тыщу лет. А эту, небось, Мертвый герцог себе заберет.

– Да уж точно заберет. Ему нужнее.

– А я тыщу лет девок не щупал, – рука мужика дрожала, и Мойра дрожала от страха тоже, когда он ее касался. – Авось, не убудет от Герцога-то…

– Да ты чего? Ему нужно девку тащить, слышь?

– Да не убудет от него ж, если я ее маленько того. Попробую.

– Стой, ты что ж? Герцог потом тебя прикокнет!

– От Герцога не убудет. Я немножко попробую, вот чо. А ты, если не хочешь, ты не мешай. Не мешай просто, уйди, вот.

Он плюхнулся на колени в грязь, протянул обе руки к Мойре и стал пытаться задрать ей юбку рубища, но веревки ему мешали.

Девушка дергалась, умоляюще глядя на второго мужчину, но тот только отворачивался. Но потом она замерла, потому что увидела движение чуть дальше. Статуя, или, может, Святой медленно поднимался на ноги, с шорохом, с тихими стуками – но видела это только Мойра, потому что двое других были слишком заняты.

Он шуршал, немного хрустел, ему было тяжко и трудно, но он распрямился, перехватил щит, выкинул обломок копья, и шагнул к ним. И чем ближе он подходил, тем сильнее росла надежда Мойры – а мужчина все более остервенело драл ткань ее одежды, пытаясь добраться до тела.

Тот, кто двигался к ним, был огромным, высоким, его кости немного поскрипывали, словно суставы были соединены штырьками или железной проволокой, на нем была позвякивающая кольчуга, кожаные высохшие сапоги. Это не был Святой – у Святых сухая плоть льнет к костям, не опадая с нее, а этот был просто скелет без следа покровов, но он шел к ним размеренно и спокойно, и точно так же спокойно опустил с грохотом свой щит на голову пыхтящего от усилий мужика.

– Э, – только и сказал запоздало второй. Скелет угрожающе сунул ему под нос свой щит, потом медленно сложил длань в указующий перст и наставил его на Мойру, все еще беспомощно связанную. – Поняв, поняв, – закивал мужичок и поспешил к девушке, опасливо оглядываясь на агрессивного скелета. – Мы, батюшка Светлость, люди-то маленькие. Я-то ничего и не делал, – заюлил он, а скелет, тем временем, медленно поднял и резко и тяжело опустил свой щит, размозживая голову неудачливому насильнику.

Мойра вскрикнула через кляп, и крикнула громче, когда кляп вытащили, пытаясь отползти подальше от истекающего кровью человека.

Впрочем, с ним уже происходило что-то странное – сырая земля словно бы начала втягивать его, засасывать.

– Тут трясина, что ли? – боязливо спросила она, пока оставшийся в живых мужичонка развязывал последние веревки.

– Да то нет, то земля свое забирает, – отозвался тот. – Вот, на, держи, твой свиток-то. – он подобрал и сунул ей послание писаря, и помог подняться. – Звиняй, новую одежу только внутрях и справим.

– Внутрях? – Мойра прижала свиток к себе и подвинулась поближе к скелету, своему защитнику.

– Там, – мужик махнул в сторону ворот. – Идем. И вы, значиться, Светлость ваша, – поклонился он скелету. – Провожу вас, в лучшем виде. Не извольте беспокоится.

Мойра тревожно глянула на скелета, но тот ободряюще кивнул.

– А почему ты его Светлостью зовешь?

– Вестимо, небось, Герцог, батюшка, узрел, что Сокло к тебе, значит, пристает, и послал тебе защитничка.

Это было хорошо бы, – подумала Мойра. Если, конечно, Мертвый герцог сам не еще хуже всякого такого Сокло.

Мужик махнул рукой и повел из в приоткрытые ворота, в темноту, держа факел повыше. А потом ворота медленно, с оглушительным лязгом, захлопнулись за ними.

Глава 17

Это было похоже на город. Улицы, жилища. Женщин, правда, было куда меньше, чем мужчин, и детей почти не видать, но улицы были даже освещены – блеклый поганочный свет заливал все вокруг, и живые спешили туда сюда по каким-то своим надобностям. Некоторые застывали, разглядывая Мойру или ее мертвого спутника, но большинство почти сразу продолжало свои дела, только искоса бросая заинтересованные взгляды. Подойти и спросить не решился никто, и сама Мойра долго не могла решиться задать свои вопросы – хотя у нее их было море.

– Так вы тут и живете? – рискнула она, косясь на вышагивающий рядом скелет. – А как вы все сюда попадаете?

– Ну дык, кто-то рождается, вона, как те малявы. А обычно вот как ты. Осудили, присудили к Мертвому Герцогу, в могилку спустили, и вот, – рассказал мужик.

– И почти все так? – ужаснулась Мойра. – А за что?..

– Ну, вот, Сокло-то за то, что жену убил, стал быть.

– А ты?

– А я за кражу у Святого. Но я вот раскаялся, и меня не казнили, руку не отрубили, а отправили сюда, замаливать грех.

– Получается, все тут в чем-то каются? – переспросила Мойра, заново оглядывая окружающий ее темный мир. Люди тут были бледными, белыми, едва не прозрачными, а все дома, сложенные из серого камня, наоборот, массивными и плотными.

– Дык, – кивнул мужичок. – Так и есть. Мы тут – Забытый народ.

– Забытый народ, – повторила Мойра одними губами. Это звучало странно похоже на нее, на то, что ей было нужно, на то, к чему ее могли были присудить. Ее забудут, и забудут ее грехи.

– Вона замок Герцога, – мужик махнул вперед. Мойра подняла взгляд на серую громаду и поежилась. Кто-то, кто это строил, наверное, совсем не любил жизнь – но уважал смерть, боль и мрак.

– А герцог?

– Что – герцог?

– Он тоже что-то замаливает?

– Да ты что! Нет. Герцог это герцог! Императору он ближайший сподвижник, помощник. Поставлен за всеми нами, значит, надзирать. Над мертвыми, над забытыми, над проклятыми.

У Мойры голова кругом шла.

Пока что ей стало понятно только то, что она видела своими глазами. Что под Святым Престолом, под землей тоже живут люди, и эти люди попадают сюда, когда их хоронят в ящиках. И живут тут потом сколько-то, не видя солнца, не ходя по траве. Только земля и темнота, и подземный блеклый свет.

– А когда… когда выпускают-то?

– В смысле, выпускают?

– Наружу, обратно.

– Дык никогда. Тут и помираем.

Мойра открыла рот, опасливо посмотрела на скелета, идущего рядом с ней, и промолчала.

Что же, она тут навсегда, что ли? Никогда не вернется, не увидит солнца, родного Пречистого? Деда. Отца, мачеху, братьев-сестер? Она останется здесь.

Прощения не будет – как не будет и всего остального, не будет обычной жизни, которую она была уверена, что проживет.

Не будет семьи. Не будет дома. Пушистого кота и песика во дворе тоже не будет – ей предстоит жизнь в этом сером городе, не знающем света и радости, где она будет покрываться пылью и землей, пока не распадется на части сама.

Замок был совсем пустым, неухоженным. Клубы пыли словно жили в нем своей жизнью, перекатываясь по полу. Мойра даже сначала приняла их за крупных мышей, когда семь или восемь из них, собравшись в ряд, принялись виться вокруг их ног. Только тяжкие шаги скелета немного пугали их – а к живым они почти льнули, прижимались.

– Такая пылища, – негромко сказала девушка, с трудом переступая через них.

– Дык порядка в доме нет. Вот и расплодились крысюки пыльные.

– Они что, живые?

– Ну дак… местами, местами, – важно отозвался мужик, и Мойра внезапно поняла, что он сам и понятия не имеет.

В конце-концов, они дошли до каменных приоткрытых дверей, намертво вросших в пол, покрытых каким-то вялым серым мхом с блестящей мохнатой пыльцой, и тогда мужик, вздохнув, осторожно заглянул в щель меж створок.

– Ваша Светлость! К Вам тут. Сверху. Можно ли?

Как-то не так Мойра себе представляла обиталище Герцога, “первейшего сподвижника” Императора. Здесь было пусто, холодно и одиноко, но ведь и Герцог был Мертвым, так?

Тем временем мужик, видимо, получил знак согласия и полез внутрь, смешно застряв в щели пузом и едва пропихнушись в зал.

Мойра полезла следом – ей места было достаточно, но зато будь здоров как страшновато. А скелет и не попытался забраться внутрь за ними, остался стоять, словно молчаливый страж, заглядывая внутрь своими пустыми глазницами, в глубине которых тревожно плескалось что-то белесое.

Зал был полон все той же пыли, которая собиралась комками в небольшие водовороты, медленно кружа по пустому, в остальном, полу в странных танцах. Мойра только успела увидеть, что кто-то сидит на троне в противоположном конце, как ее спутник дернул ее вниз, вместе с собой, становясь на колени и утыкаясь лицом вниз.

– Вот, Светлость Ваша, привел девку. Сегодня ее закопали. Свеженькая. Молодая. Глядите, вот!

Кто-то мягко сошел со своего трона и приблизился. Рядом с лицом девушки остановились латные узорчатые сапоги, и рука в темной перчатке с засечками подняла ее лицо за подбородок вверх.

Мертвый герцог, почему-то… оказался живым.

Может быть, он был красивым. Может, даже не старым. Мойре трудно было это понять, потому что ей не видно было ничего за ощущением силы и величия, которое он распространял. Это было так, словно он носил маску, скрывающую его с головы до ног, театральную роль.

Ведь когда на подмостки в театре выходит актер, изображающий главного героя, зрителям, на самом деле, все равно какой он на самом деле – они висят блестящие блики, ложный свет, пелену своих собственных грез. Так и сейчас Мойра видела Герцога, и ей было трудно разглядеть за титулом человека – и вообще что-то кроме того странного факта, что он был живым, и сомнений в этом не было.

Он был высоким – это определенно. Очень высоким – люди никогда не вырастали такими огромными, и разве что Святой Гаало был при жизни таким же грандиозным. Он был сильным – иначе не мог бы с такой непринужденной легкостью, как тонкий шелк, носить свои тяжелые латы. А они были великолепны отдельно – черные, с золотыми засечками, они были почти сплошь украшены барельефами с изображениями житий святых. Лишь отдельные места были пусты, словно картинам там только предстояло появиться. Забывшись, можно было, наверное, часами разглядывать картины битв, исцелений, мученических смертей и посмертных воздаяний. Казалось, что целые жизни написаны там, изображены от и до.

– Что же, – сказал Герцог культурным тоном, поворачивая лицо девушки из стороны в сторону и потом отпуская. – Если ждать идеал, можно не дождаться. Придется считать, что она годится.

А еще у него были светлые глаза, прозрачные, словно родниковая вода, и это было, почему-то, ужасно пугающе.

Герцог выпрямился и щелкнул пальцами – мужик сразу же вскочил на ноги, и Мойру за собой поднял.

– Ваш-Светлость, дык можно мне тогда… того? Уходить уже?

– Нет, – Герцог не смотрел на него даже. – Девушка, как твое имя?

– Мойра, – неуверенно ответила она.

-… Ваша Светлость, – подтолкнул ее в бок мужик.

– Мойра, Ваша Светлость.

– Сочтем за хороший знак. Один хороший знак лучше, чем ни одного. Святой Мооро, в честь которого ты святоименована – мой пра-прадед.

– Я в честь Святого Мойро,… Ваша Светлость.

– Нет такого святого. А вот Святой Мооро есть – и я его потомок. Может, тебя удивляет это?

Мойру ничего не удивляло – вернее, ее удивляло настолько много всего, что она не знала, с чего бы начала в первую очередь, и родство Герцога с каким-то из Святых уж точно не вызывало бы самый главный из вопросов.

– Мой род не менее знатен, чем род Императора, старшего брата. Каждый мужчина моей семьи, умирая, через положенный срок встает из Земли как Святой. Но никто из нас не носит имена аристократов. Маркиз или граф, виконт или барон будет Саторий, или Антрий, может, Басилий или Атоний. Простой человек будет, к примеру, Арко, – прицельно сказал он и мужик, провожавший Мойру, но остававшийся для нее безымянным, остро вздрогнул. Видимо, это было его имя, и Герцог специально упомянул его, намекая на свою власть. – А мы, мой род, – он повернулся к стене, на которой, покрытые серым налетом плесени или мха, проступали смутные тени. – Мооро и Кеено, Риидо и Неемо, Кааро и Леето, и другие, уходящие во мрак веков. Таковы имена моей семьи. Ты, если называть тебя верно – Моора. Хорошее имя. Ты знаешь, что оно значит?

– Мойро – значит, вроде, “участь”, – почти испуганно ответила Мойра, которая уцепилась мыслью за одно только – что имя Святого Гаало звучало точно так же, как перечисленные Герцогом имена его Святых предков.

– Мооро, – поправил ее он. – “Доля, судьба”. Все верно. Ты девушка, которую зовут “судьба”. Будем надеяться, что не самая злая … судьба, – равнодушно сказал он и вперился взглядом в обозначенного Арко, да так, что тот затрясся, едва не пригибаясь под весом этого внимания. – Отвечай, грешный. Оскорблял ли ты Моору, причинял ли ей вред?

– Нет! Нет, Ваш-Светлость, нет! Как можно? Я ж знаю, что девок-то сразу к Вам, значит, на просмотр! А щупать можно только после, если вам девка не сгодится.

– Молодец, – отстраненно похвалил его Герцог. – Тогда тебе дело, Арко. Пристроишь Моору в городе, всем обеспечишь, всех предупредишь. Через полгода, – он перевел тяжкий взгляд на Мойру, – через полгода, Моора, я жду тебя здесь. Мы поговорим, и дальше будем решать, как тебе тут жить.

Мойра ровным счетом ничего не поняла – кроме того, что полгода точно пробудет тут, под землей, и что после этого Герцог будет решать, какой ей приговор присудить. Но трогать ее, вроде как, запрещено, и, может, она в безопасности?..

– Ваша Светлость, – она опомнилась и протянула ему свиток, который все это время прижимала к себе. – Мне велено вам передать.

Герцог, не поменявшись в лице, принял записку писца и, не медля, развернул, пробежал глазами по строкам, потом свернул лист обратно и покачал головой, явно теряя всякий интерес к происходящему.

– Интересно, – сказал он. – Но не слишком. Вы меня слышали, оба. Свободны.

Арко, поклонившись Герцогу в ноги, повернулся было на выход, и Мойру жестом за собой позвал, как тот недовольно нахмурился, внезапно обратив, наконец, внимание на еще одного их спутника, который все еще выглядывал из створок дверей.

– А этот что тут делает?

– Дык это ваш? – немного неуверенно сказал мужик. – Я был, значит, с Сокло, а он, супротив, значит, вашей герцогской воли и права, к девке полез. А этот встал со своего места по Вашему повелению и Сарко-то и тогось.

Герцог медленно оглядел скелет и поманил его к себе, но тот остался стоять, где стоял.

– Говоришь, встал, когда на Моору напали? – повторил Герцог в некоторой задумчивости.

– Как есть, дык, как есть, – закивал Арко.

– Моора, – позвал Герцог, и та испуганно вскинула на него взгляд. – Позови его.

Девушка вздрогнула запоздало, обернулась на скелета, с сомнением протянула руку и сказала, очень вежливо:

– Иди сюда, пожалуйста.

Скелет помедлил немного, словно обдумывая и решая, но потом просунул в щель свой верный щит и втащил всего себя, даже ничего не потеряв, и подошел поближе к Мойре, независимо встав поблизости.

Девушка рискнула взглянуть на Герцога – и смогла распознать на его почти мраморно-белом и малоподвижном лице выражение.

Он был, кажется, немного удивлен.

Немного озадачен.

– Но Саторий при этом пишет мне, что “сия означенная – не ведьма, не колдунья ни по одной проверке”, – заметил он задумчиво. – Тогда что же ты, дружочек?

Скелет переступил с ноги на ногу, но ответить он, конечно, никак не мог. Это даже Мойра понимала.

– Ты понимаешь меня? – спросил Герцог, полностью концентрируя свое внимание на скелете и, кажется, вовсе забывая про живых.

Скелет едва заметно кивнул, явно боясь, что скрепленные проволокой позвонки развалятся на ходу.

– Но мне не подчиняешься.

Снова кивок.

– Вот ЭТО в самом деле интересно, – сказал Герцог. В сравнении с появлением Мойры, видимо. – Как можно понять, это вовсе не моя креатура. Но чья же?..

Скелет снова потоптался на месте, издевательски скалясь всеми сохранившимися зубами.

Герцог на секунду полуприкрыл глаза, явно что-то обдумывая, потом обернулся на Арко.

– Принеси пластину, как для Святого. Или что-то другое, достаточно гладкое и блестящее. Быстро.

Арко дергано поклонился и метнулся в щель, на этот раз оставив на ее краях пару кусков ткани со своей одежды – так торопился, что даже не поберег свои вещи.

Мойра было посмотрела с тревогой ему вслед – но тут же успокоилась. Она побаивалась оставаться наедине с Герцогом, но ведь тут с ними был еще ее защитник – скелет, и Герцог сам сказал, что это не его посланник. Значит, у нее были шансы, что ее защитят и тут. Кроме того, а что этот Арко-то мог сделать? Даже если бы захотел. Он, кажется, боялся герцога до паники и истерики, и уж точно ничем не стал бы мешать тому, даже вздумай он отрезать Мойре что-нибудь просто ради развлечения.

– Я понимаю, что это место кажется тебе странным, – внезапно нарушил пустое молчание Мертвый Герцог. – Но так устроен этот мир, и наше место здесь, в основании Святого Престола. Ты хочешь что-то спросить?

Она даже и не знала. Вопросов было столько, что впору свитки записывать с ними, и задавать последовательно следующие пару лун без перерывов.

И из-за того, что их было так много, выбрать какой-то один казалось невозможным.

– А отсюда когда-то кого-то выпускают? – наконец, решилась она, глядя на него снизу вверх и ища хоть какого-то выражения, какой-то реакции на его лице.

– Нет. До тех пор, пока не наступит конец времен.

Нет – она никогда не покинет это сумрачное место. Никогда.

И еще раз.

– Значит, я навсегда останусь тут?

– Ты навсегда останешься тут, Моора.

– Но я не хочу, – беспомощно сказала она. – У меня там – родные. Дедушка. Мне нельзя никогда не возвращаться.

– Отсюда нет выхода даже мне, пока я жив.

Мойра сжала руки в кулаки, пытаясь отогнать напряжение за глазами. Ей только плакать не хватало, после всего, именно сейчас, на глазах у Герцога, из всех живых, да еще и у одного мертвеца.

– Когда я умру, Святой Дааро покинет эту обитель, – тем временем рассказал Герцог, и до Мойры через ее с трудом сдерживаемый ужас едва дошло, что он говорит о себе. Это было его имя, и это было имя Святого, которым он станет. – И мой сын займет мое место как Герцог над Мертвыми, Забытыми и Проклятыми.

– Но почему нельзя выйти? Тут нет выходов наружу? Никаких?

– Постепенно ты все поймешь, – покачал головой Герцог. – Но знай уже сейчас, в том наше служение Святому Престолу и Императору, чтобы пребывать здесь, под землей, и служить надзором и опекой для всего, что мертво.

Она сомневалась, что может понять – все вокруг было настолько чуждым, настолько странным, настолько ненормальным, что вряд ли у нее хватит ума во всем этом разобраться. Она, однако, хотела попытаться – вопросы теснились в голове, и она попыталась задать еще какой-нибудь, пока Герцог расположен отвечать, но из-за приоткрытых створок раздался торопливый топот, и Арко протиснулся обратно вовнутрь, к ним, сжимая в руке отполированную сковороду.

– Вот, Ваш-Светлость, нашел! Блестит, гладкое, прочное! Да и держать удобно!

Если Герцогу и было смешно, виду он не подал. Кивнул Арко на скелета только, и мужик тут же всучил свою добычу мертвецу.

– А теперь говори. Ты умеешь этим пользоваться, – строго сказал Герцог. – Не советую мне перечить – кому, как не тебе, мертвый, знать, что я могу с тобой сделать.

Скелет, помедлив, повернул сковороду до блеска выскобленной внутренней стороной к ним, и на ней стали проступать бессвязные строки, в которых преобладали “с”, “з” и “ш”. Потом вязь немного разобралась, устоялась, перестала мигать и медленно сложилась в надпись наверху: “Святой Улхо”.

– “Святой Улхо”, – с совершенно новым выражением прочитал вслух Герцог. – Это ты, вероятно, меня за “Олуха” считаешь, Святая ты скотина?

Сковорода ниже подписи подернулась рябью, и на ней появились новые слова.

“Святой Олух меня тоже устроит”.

– Мы оба прекрасно знаем, что ты никакой не Святой. Ты – скелет графа Иеронимия Саолде, посаженный у ворот моим прадедом в порядке назидания всем, кто смеет перечить Герцогам. Никакой жизни в тебе не осталось, никакой души, даже ее следов – прадед уничтожил все под чистую, и кости пришлось вязать проволокой и сверлить, потому что они рассыпались и не хотели выдерживать латы. И ты будешь мне рассказывать, что ты – какой-то новый Святой? Скорее я поверю в Незримого из А, чем в такие сказки.

“Тем не менее, я предпочитаю имя Святого Олуха.”

– И что ты такое, Святой Олух?

“Я тот, кто пришел защитить Моору”, – ответил он, именуя Мойру тем новым именем, которое назначил ей Герцог.

– Она призвала тебя?

“Я пришел ее защитить.”

– Я никого не призывала. Я не умею. Я не колдунья, – тут же испуганно помотала головой девушка, боясь, что и тут найдется какая-нибудь Молчащая сестра с такими же вопросами и способами добыть на них ответы.

Герцог посмотрел на нее с неким обновленным интересом, даже немного сощурил свои белесые страшные глаза, и медленно обошел ее по кругу.

“От тебя, Герцог, я тоже готов ее защищать”, – добавил скелет.

– Похвально, – кивнул тот. – Но ничуть не более понятно. Я все еще могу уничтожить тебя одной мыслью и двумя движениями, но ты, вы оба кажетесь мне интригующими, – он собирался сказать что-то еще, но кинул короткий взгляд на Арко и явно о чем-то промолчал. – Послушай меня, Моора. Условия остаются прежними. У тебя есть полгода, чтобы привыкнуть к местной жизни. Олух останется с тобой как защита, сколько ты его в таком состоянии продержишь, столько и ладно. А Арко обязан тебе помогать во всем, о чем ты попросишь. Но я предупреждаю тебя – берегись зеркал. Не слушай то, что они тебе говорят, не отвечай им, и лучше вообще не подходи к ним. Ты поняла меня?

Мойра чуть испуганно кивнула.

– Ваша Светлость, – рискнула сказать она. – Ваша Светлость, вы считаете, что это я его призвала? Но я же не ведьма?.. Мне сказали, что я не ведьма. Меня проверяли. Меня еще как проверяли! Меня иголками тыкали, и в воду кунали, и огнем жгли! И я ни капельки не ведьма, ни капелюшечки!..

Он смерил ее взглядом, в котором ей почудился едва заметный отблеск тепла.

– Саторий об этом подробно написал. Но есть многое на свете, дорогая Моора, что и не снилось нашим мертвецам.

Мойра смутилась, опустила глаза. “Дорогая Моора” – это звучало не очень хорошо, так, словно она привлекла его пристальное внимание. А уж каждый в деревне знал с рождения, что внимание живых власть имущих никакого блага не несет, и от него надо изо всех сил бежать и прятаться, потому что от живых владетелей одно спасение – владетели мертвые. А где найти управу на Мертвого герцога, ежели что? Олух же, он сам сказал, ничуть не способен ему противостоять. Просто… просто зверушка показалась любопытной.

– Твои способности могут быть таковы, что кому-то вроде Сатория и даже Святого Атония с его подручными злодейками их не распознать.

Мойра в это совсем не верила – будь у нее какая-то сила, разве это не проявилось бы когда-то раньше? Проявилось бы, и она отличалась бы хоть чем-то от других в Пречистом – но она была самой обычненькой, во всем – от внешности и имени до мыслей в голове.

Она отличалась только особой глупостью, наверное – потому что только она послушала Альдо и побежала выкапывать его тело из общей могилы, больше никто.

А глупость – это явно не то, чем нужно выделяться. Глупость, непонимание, отсутствие знаний – все это завело ее в беду, и уводило все дальше по этому неудачному пути. Ее тащило, и она шла, от вешки к вешке, и вот к чему это ее привело – она стоит посреди пыльного зала под землей, в мире, забытом теми, кто живет наверху, и Мертвый герцог смотрит на нее строго, ожидая ответа на вопрос, который она, кажется, пропустила.

– Ты поняла меня, Моора? – повторил он терпеливо. – Не подходи к зеркалам, не говори с зеркалами. Не слушай их и не отвечай, если они говорят с тобой.

– Я поняла, Ваша Светлость, – выдавила она и торопливо поклонилась.

– В таком случае, идите. Все трое. Я не желаю ничего о вас всех слышать полгода.

И в тот самый момент, когда Мойра вышла из замка Герцога и посмотрела на расстилающийся вокруг серый и коричневый город без цвета и света, не знающий солнца, затерянный в подземной сырости и мраке, когда Арко опасливо обошел ее, чтобы спуститься по ступенькам первым, а Олух мерно затопал по лестнице вниз вслед за ней, Мойра поняла, что у нее, по правде, теперь есть настоящая цель.

Она хотела вырваться отсюда, хотела вернуться к солнцу.

Глава 18

– Диона! – позвал Арко издалека, как только увидел буквально край ее юбки, выглядывающий из-за угла.– Диона, слышь?

– Арко? Что тебе, болезный? – она выпрямилась, упираясь себе кулаком в спину.

– Вот, девку привел. От Герцога. Он велел ее, значит, обиходить и все такое.

– От Герцога, говоришь? – женщина сощурилась, глядя на Мойру, и ее лицо как-то разом смягчилось. – Ой, да молоденькая какая! Иди сюда, девонька, сейчас что-нить придумаем, вымоем тебя, одежонку какую-нить справим. Иди, иди, не бойся.

– Так я тогда того? Пойду? Ты того? Этого? – обрадовался Арко.

– А кому герцог велел ее обиходить-то, мне, что ль?

– Так тебе сподручней. Вы, бабы, сообразите между собой как-нить. Ну, а ежели мужское что справить надо, ты меня вот, Дионка, зови.

– Да тебя, вона, поди свищи-ищи, – досадливо отмахнулась та. – Ладно, уходи. Разберемся, а то ты тут, гляди ж, соплями все зальешь вконец своими слюнтяйными.

– У нее еще этот, – Арко потыкал пальцем в сторону Олуха, который переминался с ноги на ногу рядом.

Диона смерила скелет командирским взглядом и важно кивнула.

– Тогда и вовсе иди отсель, – сказала она. – Мужскую работу нам Герцогский парень, вон, поделает. Так?

“Постараюсь”, – сказал Олух через сковородку.

– А, так вот по что тебе сковорода-то нужна была, – хмыкнула Диона. – А вот и ладно, и сковородка вернулась.

– Святому Улхо бы табличку, – робко подала голос Мойра.

– С этим мы как-нить потом. Тебя-то как звать?

– Мойра. Ну… Герцог говорил – Моора.

– Тогда как он назвал, так и зовись. Мы тут все под его властью ходим. Нет тут власти больше, чем у Герцога. Идем, девонька, идем, – она подобрала пустую корзинку из-под белья, которое развешивала у дома, и поманила девушку за собой. – Моора так Моора. Герцог, небось, тебе ничего не объяснил? Не любит он этого, знать как.

– Ничего, – подтвердила Мойра, которая все еще ничего не понимала, но собиралась во всем разобраться.

– Вымоешься, поешь, и потом, стал быть, станем говорить, – Диона пропустила ее перед собой в дом, провела, бормоча себе под нос, по длинному коридору, и определила в одну из комнат, распахнув двери. – Иди вот сюда. А ты, скелетище, на кухню, воды поможешь натаскать. Ты, девонька, пока отдохни, сейчас воды притащим, и устроим тебе помыться в тепле. Не приведи Земля, застудишься, тогда мне от Герцога не сносить головы.

Это было странно – потому что Мойра точно ровным счетом ничего не значила, ничего не могла изменить, и Герцогу никак не была нужна – но она пока решила делать, что скажут. Может, понемногу все станет понятней?

– Отдохни, отдохни, – повторила Диона, выходя в коридор. Двери она запирать не стала, но Мойре и особо некуда было идти: она осталась, где оставили, и только немного обошла и подосмотрела все вокруг. Комната была совсем другой, чем она привыкла. В ней была кровать на одного человека, и сундук в ногах, и ширма, за которой стояла большая пустая бадья. Тут было даже зеркало – бессмысленное свидетельство глупой и ненужной роскоши. И в этом свете слова Герцога даже обретали смысл, только вот Мойра, конечно, не собиралась ни с какими зеркалами никакие проблемы обсуждать.

Впрочем, любопытно ей было все равно – а ждать Диону с водой и с Олухом – крайне трудно, словно каждая минута растягивалась на пару вечностей, поэтому к зеркалу она, все же, подошла – сбоку, с краю, с интересом наблюдая, как там появляется ее смутное отражение.

Ей еще не случалось смотреть на себя, как богачке – из глубин зеркал. Обычно она могла понять, как выглядит, по отражению в реке, в полированных поверхностях и глазах других людей, и сейчас для нее все выглядело иначе. И она выглядела иначе – Мойра даже сначала не могла понять, что за ужасное, грязное чучело там отражается, и только когда чучело задвигалось, то поняла, что это она сама. В ужасном рваном рубище, лохматая, чумазая, вся покрытая коркой подсохшей грязи, исхудавшая и осунувшаяся – она сама.

Но потом это гадкое изображение словно подернулось пеплом, и Мойра увидела в зеркале совсем другую картину – и другой фон, другую комнату, наполненную книгами с пола до потолка, и другого человека.

Кто-то чужой смотрел на нее с обратной стороны зеркала, внимательно изучая, и потом доброжелательно улыбнулся.

– Что-то интересное появилось в ваших скорбных землях, я смотрю. Кто ты будешь, грязное дитя?

– Моора, – автоматически ответила Мойра, следуя совету Дионы. Кто был этот человек? У него было серьезное, немного грозное лицо, которое сейчас, тем не менее, светилось вполне доброй улыбкой. Книги вокруг него выдавали невероятную высоту его положения – никто, кроме самых важных людей, не мог себе позволить такой роскоши.

“Не подходи к зеркалам, не говори с зеркалами. Не слушай их и не отвечай, если они говорят с тобой.”

Она одним махом умудрилась нарушить все запреты, которые поставил перед ней Герцог.

– Тебе предложено войти в семью Мертвого Герцога? – мужчина в зеркале поднял бровь, с интересом разглядывая донельзя грязную девушку, в прорехах жалкой одежды которой виднелись ожоги и синяки.

– Нет, милорд, – сообразила Мойра добавить хоть какое-никакое титулование. – Мне предложено тут жить. Потому что меня так осудили. Жить тут.

– Случается, случается, – подтвердил мужчина, и тут дверь позади Мойры открылась, пропуская Олуха с ведрами в руках. Под молчаливым взглядом из зеркала скелет прошел до ширмы, вылил в бадью воду и невозмутимо ушел обратно. – С каких это пор в гостевом доме Забытых скелеты воду носят?

– Он со мной, – нерешительно сказала Мойра, словно преодолевая сопротивление, и тут же пожалела о том, что открыла рот.

Нет, незнакомец в зеркале ничего страшного не сказал, только бровь поднял заинтересованно и немного скептически, но Мойре все равно почудилось, что она совершила какую-то огромную оплошность – больше, чем просто поговорить с кем-то в зеркале. Больше, чем, может, даже выкопать Альдо. И даже больше, чем выкопать Альдо во второй раз.

Эта мысль ее напугала, и она замолчала, глядя в пол.

– Очень любопытно. Всегда приятно, когда у милой девушки есть надежный и преданный защитник. А никого нет вернее мертвых – они куда надежнее живых, да и договориться с ними куда проще.

На это Мойра вздрогнула, подняла глаза снова – потому что чужой человек в зеркале говорил ровно то, что она думала сама.

– Ты ведь согласна, верно? Ты меня понимаешь, – добавил он негромко, продолжая ее изучать. – Так трудно найти среди живых кого-то, кто будет разделять твои мысли, знаешь ли. Ты, в некотором смысле, редкость, Моора. Мне нравится это имя. Когда-то давно, сотни лет назад, женщина с похожим именем стала женой моего предка. Ее звали Маара, и после свадьбы она приняла имя Мария, как это принято в моем роду. Но тебе это, наверное, и не интересно. Что же, Моора – я чувствую, твой помощник снова идет, и, значит, тебе уже пора смыть с себя могильную пыль. Я надеюсь, что нам еще доведется поговорить. Ты можешь сама позвать меня, если захочешь. – просто назови мое имя, когда решишься. Меня зовут Дарий. Запомнила? Вот и молодец.

Он растворился в тенях зеркала, и его гладкая поверхность снова отразила только маленькую комнату, кровать, ширму и одну очень, очень чумазую девушку.

– Что ты тут, Моора? Мыться иди, – Диона, проследила за тем, чтобы Олух вылил воду в бадью и подтолкнула девушку за ширму. – А в зеркало особо не пялься, – добавила она тихо чуть позже помогая Мойре вымыть волосы.

– Герцог тоже сказал этого не делать, – ответила Мойра. – А почему?

– Так вот потому, что Император, в своей милости, не может в Земле нас увидеть, как видит все под Небом со своего Небесного шпиля. Поэтому он к нам наведывается через зеркала. Слушает, смотрит, как мы живем, потому что мы, хоть и Забытые, но тоже его подданные, и он-то один про нас не забывает.

– Император? – открыла рот Мойра. – Сам Император?

– Я-то сама не видела, но Герцог говорил, да и есть у нас те, кого Император отмечал. Только их них большая часть уже в Земле. Потому что Император с ними поговорил, поговорил, – все так же еле слышно рассказала Диона. – А потом приказал Герцогу их казнить. Так что лучше и вовсе с ним бесед не вести, чем так попасться.

– И Герцог что, казнил?

– Конечно. Все мы под Императором ходим, а он – тем более.

За этим он ее расспрашивал, выспрашивал, на что-то намекал? Хочет ее казнить, или что? Хотя если бы хотел – сразу б и сделал.

Но неужели это был Император? Сам Император вот так запросто говорил с грязной деревенской девчонкой? в это было трудно поверить. Хотя до того с ней беседовал целый герцог – и Мойра понимала, что это не какой-то там титул вежливости или прозвище. Он в самом деле был владетельным герцогом – только его владения были подземными, скрытыми от других.

– А Герцог, он как, живой Святой, что ли? – осторожно и опасливо спросила Мойра, когда Диона кормила ее на просторной кухне, а Олух стоял в углу, словно забытые вилы или коса.

– Святых живых не бывает. Но все в его роду становятся Святыми после смерти, – рассказала Диона, так уверенно и гладко, словно повторяя то, что уже тысячу раз говорила. – Герцог наш – из самого древнего рода, только Император знатней его. Да и родня они – в незапамятные времена они породнились, сестра тогдашнего Герцога стала женой Императора, а дочь Императора от первой жены вышла замуж за Герцога.

– Сестру Герцога звали Маара? Мария? – Мойра даже прикусила губу в попытке не бояться и не переживать.

– Точно, так и звали. Давно это было. Много поколений назад, при Герцоге, что стал Святым Мооро, в честь которого ты названа.

– Диона, – позвала Мойра, страшась говорить об этом больше. – А ты как тут оказалась?

– Да как все. Через могилу. Осудили меня к покаянию, положили в гроб, спустили сюда. А тут Герцог со мной поговорил, судьбу определил.

– А давно это было?

– Да еще при прошлом Герцоге. Дааро-то лет двадцать как правит. До него отец его был, Лиисо.

– Святой Лиисо?

– Нет, еще не вызрел он, не вышел. Ждем мы, – просто ответила женщина. Хоть что-то было тут как у других – Святой вызревал в глубинах Земли, обретал могущество, возвращался – на радость людям. – Вот как выйдет, мы хоть все дела наши за столько лет справим. А то без благословения же не святовать, ни оженить никак.

– А других Святых тут нет?

– Не положено нам. Нам, Забытому народу, Герцог поставлен, а Святые тут бывают всего ничего, недолго, пока не уходят наверх. И бывает их всего и ничего – мы же все грешные, забытые, Святым только Герцог и встанет после смерти.

На взгляд Мойры это звучало ужасно – как же можно жить без Святых?

В их бесконечной памяти хранилось, кто кому кем приходится, кому можно женится, кому нельзя, какими именами кого святовать, кому какая работа больше подойдет. Они же собирали налог, распределяли работы и наделы, рядили суды, мирили поссорившихся. А здесь, получается, все вот это, да еще остальные дела, которые никто не отменял, полагалось делать людям с самим с помощью одного только Герцога?

– А как же в остальное время-то? – нерешительно спросила Мойра.

– А, как-то живем. Детей, конечно, никто не святует, но у нас и мало их, детей-то. И женить некому, так живем, с Герцогским разрешением. А уж хоронить-то мы привычные и сами, тут сама земля всех забирает, стоит только умереть. Жадная она, Герцог говорит, баламутная. До плоти охочая, потому как близко основание Небесного Шпиля, и здесь власть Императора громче призывает всех, и мертвых, и живых.

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась Мойра.

– Да ты поживи тут немного, дай себе время. Постепенно и все поймешь. Может, правда, и не так, как понимают всякие высоколобые мудрецы, но нутром, нутром ты поймешь.

Глава 19

Олух, Святой Улхо, оставался при ней. Местный кузнец выдал ему полированную и сплющенную крышку от кастрюли на цепочке, и Олух довольно нацепил ее на грудь, позволив Дионе забрать многострадальную сковородку, только вот ничего нового после этого узнать не удалось. Олух мог отвлеченно и многословно рассуждать на тему греха – но когда речь заходила о том, что же он, все-таки, такое, кто он, все-таки, такой, и какого-такого ему надо, он повторял одно и то же.

Его слова о том, что он такой Святой, который пришел, чтобы защитить Мойру, совершенно не соответствовали истине своими фактами, но он, кажется, считал это за чистую монету. Слово его самого как-то удачно обманул, потому что – Мойра знала это сама, а тут ей и подтвердили более опытные люди – что мертвые не врут. Уходить от ответа – могут, врать – нет. И Диона, например, считала, что Мертвый Герцог поступает так же – по личному выводу или под каким-то интердиктом – не понятно. Но на вранье он не был пойман ни разу – ни он сам, ни кто-то из его предков.

Но, так или иначе, но Мойра немного привыкла. Ее главной мечтой все равно оставалось вырваться из этого мрачного места, но она, в самом деле осваивалась. Диона приставила ее к несложным делам, которые все женщины поселения делали на всех, потому что их было сильно меньше, чем мужчин. Они все стирали, готовили, убирались, шили, пряли, вязали на всех, не делая различий между “своими” мужиками и “не своими”. Это было странным, новым для Мойры – но она не стала перечить, просто начала делать то, что говорила Диона, и Олух ей во всем помогал. Он был… хороший. В конце-концов, он защитил ее, прямо как Альдо, и теперь делал все, чтобы ей легче жилось, чтобы ей не было страшно или неуютно. И, к счастью, его присутствия было достаточно, чтобы отпугнуть большинство Забытых. Видимо, Арко удержал язык за зубами и не стал распространяться о том, что слышал, так что Олуха почти все считали кондуитом воли Герцога. Благодаря этому Мойра чувствовала себя почти уверенно.

А потом пробудился Святой Лиисо.

Мойре выпало засвидетельствовать его восхождение, потому что именно в этот момент она в сопровождении Олуха собирала мох для растопки. Они ушли достаточно далеко от поселения, и медленно наполняли большую корзину, как им было велено, отбирая только сухой, почти полностью мертвый мох. Здесь, под землей, он был красным, но сумрак скрадывал краску, и даже свет фонаря не слишком с этим помогал. Оно и к лучшему – Мойре казалось, что она испугалась бы сильнее, будь цвета ярче – а так она почти спокойно делала свое дело.

Дед сказывал ей, что когда Земля выпустила Святого Томо, она вспучилась, пошла трещинами, и из самой большой, расталкивая комья глины, вышел новый Святой.

Но когда Земля вздыбилась почти у нее под ногами, она про это и не вспомнила – корзинку к груди прижала, подпрыгнула на месте и бросилась было бежать, но ее кто-то ловко ухватил за лодыжку.

От этого Мойра, конечно, упала – но тут же попыталась дернуться сильнее и встать, но держали ее крепко, и даже пара крепких ударов второй ногой не помогла освободиться.

Хорошо, что с ней был неизменный Олух – он ухватил свою “хозяйку” за руки и принялся тянуть на себя, пытаясь высвободить ее из липкой, жесткой хватки.

Никто не сдался, не уступил. Олух, в конце-концов, дернул так сильно, что земля с чавканьем выплюнула того, кто схватил Мойру, и все они втроем кубарем покатились прочь под громкие вопли перепуганной девушки. Кое-как остановившись, Мойра поднялась на четвереньки и живо поползла прочь, но ее снова схватили за ногу. Она закричала, отчаянно и больно, и в панике глянула через плечо.

И тут же села задницей на землю, резко и успокоившись – потому что хватал ее, оказывается, самый настоящий Святой, только немного замаранный землей и грязью.

– Ой, святушки-святы, – испуганно проговорила она. Уж что Мойра запомнила – так это то, что из Святых тут сейчас мог пробудиться только почтенный батюшка Мертвого Герцога, и уж точно такого важного Святого не стоило пинать ногой и бить по голове. – Прости меня, грешную, Святой Лиисочек, – по своей деревенской манере коверкая имя Святого, попросила она, поднялась с четверенек на ноги и отвесила ему несколько искренних земных поклонов. Олух, тем временем, сообразив тоже, что к чему, поднялся, скрипя, сам, помог подняться Святому и кое как его обтряхивал, хотя с его костяными руками это и получалось, мягко сказать, не очень ловко. Его костяшками только пыль выбивать было удобно, а вот грязь он только размазывал немного.

– Ты ж не серчаешь, Святенький Лиисочек? Мы тут не нарочно, случайно.

Святой, внимательно оглядев обоих, и Олуха, и Мойру, покачал головой, и девушка вперилась глазами в его табличку, чтобы прочитать ответ – но та оставалась пуста. Даже имени Святого на ней не отражалось.

Олух, поглядев на него так и эдак, снял свою собственную табличку, с которой не расставался ни на мгновение с момента получения, и надел пока еще ничего не понимающему Святому на шею.

Знаки, принадлежавшие Олуху на ней тут же погасли, но новых не появилось.

Мойра с тревогой посмотрела на одну табличку, на другую – и тут Святой тоже, видимо, сообразил – поднял обе по очереди и посмотрел на них сам своими украшенными драгоценными брошами глазами. Пусто. Не работает.

– Святенький Лиисочек, что-то не так, – сказала Мойра ему. Тот кивнул, отдал Олуху его табличку, после чего опустился на колени на землю и прямо на ее мягкой плоти, расчистив от травы, острым наконечником на пальце начал писать.

“Беда се, тут изъян во мне”, – он писал относительно быстро, но у Мойры все равно не хватало терпения дождаться, пока он выскажется целиком.

– Святенький Лиисочек, может, мне к Герцогу сбегать, рассказать, что случилось?

“Нет, дитя.”

“Как твое имя?”

– Олуха зовут Олух, – махнула она рукой. – Он, правда, говорит, что он Святой Олух или Святой Улхо, но Герцог считает, что это ерунда. Поэтому Олух. А я Моора. Ваш …сын, – с сомнением произнесла она, не уверенная в том, чтят ли Святые прижизненные узы крови. – Сказал, что так меня правильно называть.

Святой кивнул, принимая к сведению и продолжил писать, царапая слова на густой, как масло, земле.

“Не след с этим тревожить Дааро. Я справлюсь.”

– Как же сам, Святенький? Ты ж только народился, небось, тяжко, непривычно, – с сомнением сказала Мойра, а потом со внезапным вдохновением добавила. – Мы с Олухом поможем.

Святой Лиисо долго не писал ничего, явно думая, но потом все же ответил.

“Пойдете со мной.”

– Конечно, Святенький, – закивала Мойра. – Только вот куда? Это далеко? Мне тогда еды принести бы надо для себя.

“Мы пойдем через Мертвый народ к Проклятому народу, туда, где на Проклятых падает свет.”

Это было дальше, чем Мойра тут знала – но знала она немного. Всего-то ничего вокруг города Забытого народа, несколько тропок.

– Тогда надо еды, – тем не менее, умно закивала она. – Олух, ты сходишь? Возьми у Дионы, что найдешь.

“Я схожу. Только вот ты уверена, что нам надо туда идти с ним?”

– А как же нам не идти? Это ж не кто-то нибудь, хвост песий какой, это ж Святой Лиисо! Бывший Мертвый герцог, отец нынешнего, стало быть. Как ему не помочь?

“Вслух ни слова не говори сейчас, послушай меня! Вот почему помощи от сына он не желает?”

“Подумай.”

Олух, не поворачивая табличку к Святому, дождался, пока буквы побледнеют, и только потом, не задерживаясь более, подхватил Мойрину отброшенную корзинку, наполовину полную мха, и затопал к городу, чтобы исполнить распоряжение своей “хозяйки”. Хотя Мойра, право слово, совсем не была уверена, что она в самом деле может что-то такое ему приказать, что он сделает беспрекословно. Они скорее нашли какой-то путь взаимодействия, сосуществования.

“Олух твой боится обмана. Ему странно, ему не понятно.”

“Не Святой он, прав Дааро”.

– Мне тоже непонятно, Святенький, – покивала Мойра. Она, закончив хоть немного приводить в порядок свою одежду и мантию Святого, уселась на поваленное сухое дерево, поджимая ноги. – Но раз ты говоришь, что так надо, значит – надо, так ведь? Ты Святой, Святые совершенны, могущественны, знают больше, видят дальше, помнят во глубь веков.

“Все так”, – согласился Лиисо. – “Не тревожься, я знаю как изъян испрямить. За два дня управимся”.

– Хорошо, Святенький, – снова кивнула Мойра. – Я постараюсь помочь тебе, чем могу. Но только я вот тут недавно, и я даже и не знаю, в какой стороне этот самый Мертвый народ, да и Проклятый. И где там какой свет падает.

“Я покажу дорогу, все пути я тут знаю”.

В самом деле – он же был тут Герцогом. Кому, как не ему, все тут знать, до последнего камня? По крайней мере, такое, каким оно было лет двадцать назад – тогда, говорят, примерно помер старый Герцог, а новый взошел на свой мрачный и одинокий престол?

Интересно, внезапно подумалось Мойре, почему все они, Святые, в какие бы времена не упокоились и не восстали из Земли, говорят одинаково? Было бы понятно, если бы Святой Гаало, древний, почти как сама Святая Земля, говорил бы совсем иначе, чем Святой Томо, вставший из Земли не так уж и давно в сравнении с ним – но они говорили так похоже, словно у них был один учитель.

Это была настолько внезапная мысль, что девушка сама ее испугалась – раньше она совершенно не задумывалась о таких вещах, и сходная речь Святых из Пречистого ее ничуть не смущала – потому что вот, есть живые, они говорят, как живые, и есть Святые – у них своя речь.

Но живые тоже говорили по-разному: если бы она начала сравнивать, к примеру, своего любимого деда и Альдо, то различий между тем, как они сказали бы одну и ту же вещь, нашлось бы море.

А если бы она они стали Святыми?..

А Олух? Олух говорил совершенно не так, как говорят Святые.

А Святой Лиисо?… Мойра, хмурясь, вспомнила все, что он писал на земле – и получалось, что он был, скорее, как Олух или живой человек.

И понимать это было странно. То есть… дело не в святости, а, может быть … в табличках? Святые говорят так, как все привыкли, из-за своих табличек?

Наверное, она сможет это проверить, так ведь? Когда Лиисо устранит свой “изъян”, он сможет пользоваться табличкой, как все остальные, и тогда Мойра поймет, придумала она сейчас что-то на ровном месте, или это все в самом деле.

– Святенький Лиисочек? – после паузы обратилась девушка к Святому. – А почему ты не хочешь, чтобы Герцог помог тебе?

Святой некоторое время не двигался, словно собираясь с мыслями и пытаясь сформулировать их более четко и лаконично.

“Позор будет для Герцога и всего нашего рода, если станет ясно, что я встал с изъяном. Мой долг самому исправить все.”

– Но мы с Олухом можем помочь, и это можно сделать? Или мы будем только мешать?

Снова пауза.

“Я еще не привык к своей новой сути. Помощь будет благословлена”.

Это звучало разумно.

Вскоре явился Олух, погрохивая своими латами. Сначала Мойра его услышала – он так недовольно топотал, что металлические пластины на кольчуге так и клацали сами об себя, а потом и сам он явился – с холщовой сумкой через плечо и залихватским венком из бледных подземных цветов и блекло светящихся грибов на пустой голове. Такие грибы тут росли практически повсюду, и давали небольшой сумеречный свет, в которомМойра уже привыкла находиться всегда, когда была вне города.

– Олух, а на голове-то что? – подивилась Мойра.

“То, что не только с тобой я безупречен и мил”, – ответил сначала он, но потом смилостивился и продолжил.

“Диона дала. Я сказал ей, что мы идем к границе Мертвого народа, чтобы на него посмотреть издалека. И она сказала, что венок надо тебе надеть, чтобы Мертвый народ не осерчал.”

“Он погребальный”, – написал на земле Лиисо и ткнул Мойру костлявым пальцем, чтобы она прочитала. Венки, которые надевали на своих мертвых крестьяне, были из простых белых цветов, любых, какие были рядом, а этот светился – но мысль за этим стояла та же.

– А… чтобы я, вроде как, мертвая была, – поняла девушка. Это все звучало очень страшно и немного даже жутко, но она старалась храбриться. Сбегать даже не с полдороги, а только заявив свое намерение помочь, было очень позорненько. А сбежать потом будет и того позорней.

Кроме того, может, она так узнает что-то полезное, что-то об этом подземном странном мире, что может дать ей подсказку, пол-подсказки о том, как отсюда выбраться.

Олух снял с себя венок и нахлобучил Мойре на голову.

“Совсем как мертвая”, – похвалил он. – “Диона сказала, чтобы ты лучше туда вообще не ходила, даже близко. Но тебе виднее, потому что ты у Герцога особенная.”

– Да ну тебя, – буркнула девушка, на всякий случай привязывая венок веревочками к косам. Думать о том, что с ней будет среди Мертвого народа без этого венка, она не хотела.

Да и что это вообще такое, Мертвый народ?.. Однако, она же скоро все увидит своими глазами.

Глава 20

Святой Лиисо вел их уверенно – видимо, не так много поменялось в этих сумрачных землях со времен его собственного владычества. Находил какие-то малозаметные тропки, спуски и подъемы. На многих местах Мойре и Олуху приходилось ему помогать – было заметно, что движения Святого достаточно неловкие, непривычные к новому телу, и сил, обычно имеющихся у Святых, у него толком и не было. Ни о чем вроде костяных копий Гаало и думать не приходилось – Святой Лиисо в самом деле был слаб, как новорожденный.

Мойра о таком, разумеется, не слышала – да и могла бы, даже если бы такое и случалось? Наверняка, будь кто из Святых Пречистого так слаб после того, как встал из Земли, никто никому бы и докладывать не стал бы – собрались бы как-то все вместе, и порешали бы проблемы.

Они вот сейчас с Лиисо и шли решать, потому что других Святых рядом и быть не могло.

Земля Мертвого народа открылась им внезапно. Они миновали пересохшее русло реки и вышли в его бывшее устье, и то, что когда-то было, наверное, подземным морем, раскинулось перед ними. Вернее, это и сейчас было море, только вместо воды огромное пространство впереди было чем-то белым, сероватым, желтоватым, и немного колыхалось. Блеклый свет с берега подсвечивал самый край этой массы, уходящей куда-то в бесконечность.

Мойра замерла, глядя на это беспрестанно движущееся пространство, и постепенно в нем начали проступать детали – углы и скругления, провалы и пустоты, и осознание пришло пронизывающим холодным ударом изнутри.

– Это что, все кости?..

Бесконечное море мертвых расстилалось перед ними, неизвестно какой глубины, волнующееся, полное – откуда в мире могло взяться такая небывалая могильная яма? И сколько народу должно было умереть, чтобы настолько заполнить ее?

“Да, дитя”, – написал на земле Лиисо. – “Это Мертвый народ.”

– Почему их так много?

“В мире больше мертвых, чем живых, дитя”.

“Когда Мертвое море заполнится, настанет битва конца света, а пока Мертвый Герцог следит, чтобы их покой не был нарушен.”

“Идем. Будь осторожна, не причиняй им тревог.”

От его слов у Мойры мурашки по спине пошли – по ним казалось, будто бы этот Мертвый народ был готов проснуться в любой момент. Но она все равно храбро сделала шаг вперед, неосознанно коснувшись венка на своей голове, словно проверяя, на месте ли ее защита и ее единственный дальше источник света.

Вот Диона, она же тоже знала все это?..

Святой Лиисо двинулся вперед, а Олух внезапно поймал Мойру за руку, останавливая.

“Я не уверен, что тебе безопасно туда идти.”

– Они Мертвые. Что может случиться?

“Они Мертвый народ. Погляди – они же шевелятся”.

Мойра кинула на море костей еще один взгляд, и с тревогой поняла, что ей не показалось это раньше – кости, в самом деле, продолжали двигаться. Немного, едва заметно – но их маленькие движения рождали волны и рябь на неровной поверхности.

– Святой Лиисо! Святой Лиисо! – Мойра кинулась к нему, пока он не начал спускаться по склону, и схватила его за край мантии. – Они что, правда… не совсем мертвые? Они, что, как Святые?

Лиисо остановился, помедлил, потом снова опустился на одно колено и написал:

“Они умерли, но остаются в воле Императора и ждут его зова на последний бой в день, когда мир подойдет к концу. Не бойся их, дитя, но и не тревожь понапрасну. Им нет дела до живых.”

Это было не совсем тем ответом, который Мойра хотела бы получить, потому что из слов Святого она не поняла толком ничего. Но больше он ничего объяснять не собирался – встал и продолжил свой неспешный путь, и девушке пришлось последовать за ним, чтобы поддерживать его и не давать упасть, споткнувшись о какую-нибудь кочку, камень или сухой лог.

Может быть, Диона сможет что-то рассказать, если спросить правильно? Или вообще… что, если просто прийти к Герцогу и спросить? Или позвать гостя в зазеркальном пространстве и задать вопрос и вовсе ему? Что тогда будет? Ей ответят? Ее казнят?..

Олух, всей своей сутью излучая недовольство и негодование, шел следом, и все ж таки остановил ее снова, когда Мойра собралась было вместе со Святым Лиисо наступить на первый край прибоя костяного моря.

“Погляди, они все целые. Все готовы подняться в любой момент. Я не смогу защитить тебя от стольких.”

– Я верю Святому, что они не причинят мне вреда, – помедлив, ответила Мойра. – Но если ты – Святой, разве ты не должен думать так же, как Святой Лиисо, и знать то же, что знает он?

“Я, наверное, какой-то другой Святой”, – ответил Олух. – “Другого зова.”

Что же ты такое? – хотела спросить Мойра, но не могла, потому что знала, что ответа снова не получит. И то, что сказал про Олуха Герцог, тревожило ее теперь все больше: что, может быть, она сама и создала его, вот такого. Святого … имени себя? Не имени Святой Земли и Императора?..

Это была страшная мысль.

Святой Лиисо тем временем ступил на костяной простор и стал двигаться еще медленней, потому что никакой ровной земли тут не было – сплошные чужие кости. Мойра, встряхнувшись, заспешила к нему, запрещая себе думать о том, чего касаются ее ноги. Она догнала Святого, взяла его под руку, как они проходили самые трудные места раньше, и пошла с ним в ногу, позволяя Олуху следовать сзади и с другой стороны.

То и дело с костяной поверхности поднимались руки, ноги, пальцы, они скользили в воздухе, словно что-то ловя, ускользающее, кто-то прямо под их ногами, потревоженный, переворачивался на другой бок, и чем больше глаза девушки привыкали к месиву костей, видимому в небольшом и неярком круге света от ее венка, тем больше она видела и могла разобрать.

Вот тонкие кости старика, и с ним рядом, держа его и обнимая – кости старухи. Вот женщина держит свое крохотное дитя. Вот двое мужчин рядом – отец и сын, погибшие от одного удара, вместе. Они шли и шли вперед, и потом пришел шепот.

“Я был героем, я родился, чтобы побеждать.”

“Я был пахарем, он убил меня, даже не заметив”.

“Я была верной женой, мой муж ценил меня.”

“Я жил, как хотел, без оглядки ни на что.”

“Меня звали …”

“Мое имя было …”

Сотни, тысячи голосов, они сплетались в невероятный гобелен историй, полотно спокойствия, отголосков сожаления и застарелой боли, равнодушия поверх всего этого.

“Мы встанем … я встану … на последний суд… я поднимусь и будет суд моим делам и мыслям перед лицом святых.”

Это было страшно, и попади сюда Мойра раньше, до Альдо, до всего, что с ней было – она бы умерла на месте от страха. Но сейчас она продолжала двигаться дальше, уходя от берега вместе со Святым Лиисо по чужим останкам. И она шла и шла, пока один из голосов не показался ей знакомым. Или, может, ее позвали слова, которые становились все явственней?..

Глава 21

“Мойра, доченька… Путь ты живешь счастливо, пусть обойдет тебя беда, пусть твоя жизнь будет доброй, будет счастливой, не как моя. Мойра, доченька …”

– Там моя мама. Там где-то моя мама, – с ужасом сказала девушка вслух и остановилась. Лиисо остановился с ней, тоже, взял ее за рукав поворачивая к себе, и покачал головой – мол, нельзя, не надо.

– Как могла моя мать тут оказаться? Ее похоронили в Пречистом! В Пречистом похоронили! – в истерике закричала на него Мойра и ринулась вперед, пытаясь идти на голос. – Мама! Мамка! Мамочка!..

“Мойра, доченька… Мойра моя!”

Мойра ковыляла, подскальзываясь на костях, вперед, забыв про своих спутников, забыв про свою цель.

Дед любил ее, отец, наверное, тоже, и мачеха не была так уж зла к ней, понимая, что, случись что, это Мойре бы пришлось доращивать ее детей, но мама, мамочка!.. Мойра плохо помнила ее, та умерла, когда она была еще очень мала – рожала долгожданного сына мужу-отцу, но не справилась.

Мойра долго не понимала, почему мамочка холодная и не отвечает ей, и почему ее омывают другие женщины, зачем надевают на голову венок из белых цветов, почему ее, голую, заворачивают в серую ткань, оставив только лицо. И зачем куда-то несут потом.

Только когда мать, закутанную в саван уже целиком, стали опускать в могилу и засыпать землей, Мойра вырвалась из рук держащей ее тетки и ринулась к мамочке – туда, в провал общей ямы.

Так и сейчас – не разбирая дороги, Мойра бежала к ней, к той, кто ее родила, к той, кто одна из немногих любила ее.

– Мамочка! Мамка!..

“Мойра, доченька?”

Дозвалась. Мать ее услышала.

“Мойра, доченька! Ты как же, умерла? Так рано. Доченька!”

– Разойдитесь, – закричала Мойра, оказавшись там, где голос матери слышался ей сильнее. – Разойдитесь, я сказала! Прочь! Прочь, пустите меня к матери!

“Вы слышали? Там ее мать. Посторонитесь.

“Эй, проснись, увалень, проснись. Подвинься.”

“Что? Пора на суд? На бой пора? Я сейчас всем кааак….”

“Подвинься и дальше спи. Пропусти мать к дочери, дурень.”

– Мамочка!

Скелет ничуть не отличался от других – кроме того, что Мойра знала – это была ее мать. Ей даже не надо было видеть оставшийся на ней крохотный кулон – подарок мужа на рождение первенца, Мойра знала, без тени сомнения была уверена, это ее мать. Тонкие костяные руки поднялись и обняли ее, прижимая к неживой груди.

“Мойра, доченька”.

– Мамочка.

“Как же рано ты умерла, дитя мое. Успела ли хоть одного внука после меня оставить на земле?”

– Нет, мама, прости.

“Горе нам, грешным, не осталось нашего следа на земле. Горе мне, умерла моя дочь так рано! Болезнь тебя сгубила, или злой рок? Или злая рука какая? Дай поглядеть на тебя.”

– Мама, мама, я, – начала было Мойра, но тут Олух, догнавший ее, тряхнул ее за плечо и почти под нос сунул свою табличку.

“Не вздумай говорить, что ты жива!”

И что-то встало на место у нее в голове.

Диона предупреждала же через Олуха – что никак нельзя позволить мертвым узнать, что живая пришла в их край. Значит, даже и матери нельзя сказать правду – тем более, кроме матери кругом все слышат. Да, они спят – но вон, как чутко.

– Мама, меня осудили за то, что я достала из могилы тело человека из нашего Пречистого. Сына Ормо, Альдо. Он пришел ко мне призраком и просил его выкопать, а я, дура, и послушалась.

“Чужой они крови, дочка. Не надо бы тебе вмешиваться. Но что уж теперь? Ложись со мной, и станем ждать суда и последней битвы. Вместе, рядом, ждать будет и легче.”

– Я не могу, мама, – Мойра начала говорить, но мать уверенно потянула ее к себе, в расступающуюся массу скелетов под ними.

“Ложись, доченька. Нам долго ждать. Вместе наш сон будет сладок.”

Олух, не долго думая, отцепил руки матери Мойры от девушки, а Лиисо, только-только подоспевший, потянул ее назад.

“Доченька, куда же ты? Что вы делаете, охальники!”

Олух что-то сказал ей. Мойра не услышала его, но почувствовала это как тень, проскользнувшую между ними, белого тонкого призрака, и мать, внезапно ослабнув, провалилась прочь, в яму мертвецов. Только слова Олуха, светлые и прозрачные, выскользнули обратно из ее желтых зубов и вернулись к нему.

“Идем быстрее”, – поторопил он Мойру, воздевая ее на ноги. Та, всхлипнув и запрещая себе плакать, подхватила Лиисо с одной стороны, Олух – с другой, и они вместе поспешили прочь, следуя указаниям Святого, которые он давал, показывая направление своим костяным пальцем.

“Нельзя искать тут свою родню”, – укорил ее Олух.

– А ты меня предупредил?

“А ты меня слушала? Ты на меня хоть посмотрела, как услышала свою мать? Оставила меня с этим мешком с костями, и была такова!”

Мойре было совестно – в самом деле, она даже ни полмысли не подумала о своих спутниках, об их цели, о судьбе целого настоящего Святого – только о том, что может поговорить со своей давно почившей матерью, увидеть ее, почувствовать тепло ее любви, если не тепло рук.

– Прости меня. Я очень скучаю по матери, – тихо сказала Мойра. – Я была маленькой, когда она умерла, и с тех пор … только дед меня и любил.

“Я сочувствую”, – ответил Олух, и девушка не могла для себя сама понять, верить ли она ему, и может ли он вообще хоть как-то чувствовать эмоции.

– Спасибо тебе, что помог. Сейчас. И раньше. И .. вообще.

“Без тебя нет меня”, – коротко сказал он.

Это было, на деле, правдой – но отозвалось как-то так, как Мойра, может, хотела бы услышать от кого-то другого. Кого-то … живого.

Глава 22

Ее спутники не нуждались во сне, не уставали и не хотели есть, но Мойра – да. Только вот спать и есть среди Мертвого народа она никак не могла. Как можно это было? Прикорнуть на чьих-то перемешанных костях слушая их шепот, и просто позволить себе уснуть? Она не смогла бы, поэтому просто продолжала идти и идти, и когда силы уже были на исходе, и когда они кончились, и некоторое время после. Потом ей казалось, что она и продолжила идти, бесконечно пробираясь через подземную ночь, только было как-то уж слишком темно, словно ее венок потерялся в пути. Но даже это ее не встревожило – и только через много часов она, наконец, открыла глаза и поняла, что спала – мирно и тихо, покачиваясь на руках Олуха, который поймал ее, падающую от усталости и понес дальше.

“Поешь пока”, – сказал он, когда она вытащила повыше его табличку.

– Нам еще долго идти? Я могу уже сама.

“Не ерзай. И глянь вперед”.

Мойра послушно повернулась, прижимая к груди корзинку с собранными Дионой нехитрыми припасами, и увидела, что где-то далеко впереди, за краем берегов моря, по которому они шли, длинный луч света уходит куд-то вниз. Девушка проследила его взглядом в другую сторону, оглядываясь назад, за плечо и поверх головы Олуха, и разглядела, что он вырывается из окна башни, более черной чем темнота вокруг, где-то в небывалой высоте.

– Это оно? Тот самый свет?

“Похоже, да. Мы идем за ним уже несколько часов. Отдыхай пока что, ноги тебе еще пригодятся”.

– Ты не развалишься меня нести так долго? – забеспокоилась она, переживая, как бы не остаться и вовсе одной, если ее защитник возьмет и развалится.

“Я исключительно крепкий мертвец”, – утешил ее Олух, продолжая вышагивать ровно и мерно. Мойра поискала глазами Святого Лиисо, и тот поднял руку, благословляя ее. Пока все было … хорошо? Тихо. Если забыть, конечно, о том, что они, может, больше дня шли по бесконечному морю мертвых, которое продолжало шевелиться, шептать и вздыхать во сне. И вопросов у Мойры появлялось все больше.

Как сюда попала ее мать, например? Ее похоронили в Пречистом, вовсе не тут!.. Или же, когда говорят, что земля очищается, она в самом деле … очищается? И тело посмертно какими-то невероятными путями попадает сюда? Сможет ли Герцог ответить на такой вопрос? И захочет ли?.. или же зеркальный гость, сам Император? Подумав эту мысль и так, и эдак, Мойра решила, что у императора стоит о таком спрашивать, только если Герцог не ответит – потому что скорее было получить от Императора казнь, чем ответы, судя по рассказам Дионы.

Но если здесь ее мать, то, наверное, и остальные, кто умер в Пречистом, и давно умер, тоже должны оказаться тут? Мойра задумалась, пытаясь выстроить в памяти тех, кто умер, когда она была маленький, и кого она хоть немного помнила.

Святой Лиисо уверенно вел их вперед – к возвышающимся берегам и прорезающему их устью очередной забытой и мертвой реки. Край бело-серого пространства уже было видно, и Мойра даже ногой подергивала от нетерпения, понимая, что тогда Олух, наконец, спустит ее и позволит идти самой. Но чем ближе становился берег, тем хуже, почему-то, его становилось видно, словно перед глазами расплывалось марево.

Туман – это определенно был туман, и к тому моменту, как Олух спустил Мойру ногами на галечное дно бывшей реки, вокруг все было залито словно разбавленным водой молоком. И только едва-едва в этом поглощающем свет и звук пространстве было видно тот самый путеводный луч.

– Это уже не Мертвый народ? – осторожно спросила Мойра, подергав Святого за рукав мантии.

Тот опустился на колено и пальцем написал ответ, раскидав в стороны несколько камней со дна.

“Это земли Проклятого народа”.

– Чего нам здесь ждать? Почему они Проклятые? Они опасны?

“Они вокруг”, – подчеркивая написанное, Святой обвел рукой в воздухе. – “Ты дышишь ими. Так говорится в заветах – прокляты те, кто? …”

– Не имеет тела, чтобы встать на последний бой и последний суд, прокляты те, чье тело осквернено, прокляты те, кто оскверняет тела, – торопливо продолжила Мойра и горло у нее перехватило. Это было то посмертие, которое ожидало ее саму? И Альдо? Он здесь?.. Девушка вскинула голову, словно оглядываясь, словно желая разглядеть его в густом мареве.

“Не вздумай никого звать”, – предупредил ее Олух, засовывая ей свою крышку-табличку прямо под нос. – “Хватило в прошлый раз.”

Он был, конечно, прав – и на некоторое время Мойра угомонила свои порывы, тем более, что, отвлекая ее от этих мыслей, они начали свой медленный путь вперед. Чем дальше они шли, тем гуще становился туман – вернее, это же были души, верно? Рассеянные, проклятые души все тех, кто не было праведно похоронен, как положено. Тех, чьи тела были бесповоротно испорчены, тех, кто лишился права на вторую, вечную жизнь после последнего суда, в конце мира своими грехами.

Я тоже буду тут, снова подумала Мойра, вдыхая солоноватый воздух, который щекотал нос. Она старалась не вспоминать о том, что она на самом деле “дышит” чужими душами, вернее, тем, что от них осталось, и все это оплетало ее изнутри.

– Святенький Лиисочек, ты что-то хоть видишь? – спросила она Святого, идущего впереди, через много, много длинных мгновений и многие сотни шагов.

Он махнул рукой. Мол, неважно.

“Я тоже запомнил направление. Мертвый не заблудится в тумане, где каждая капля – это чья-то душа”, – сказал ей Олух, поближе поднеся табличку.

А Мойра бы заблудилась. По хорошему, она и вовсе перестала уже понимать, зачем она вызвалась идти с Лиисо, который прекрасно справлялся сам – и перестала понимать, почему тот согласился взять ее с собой. Ладно бы один Олух … От него была бы польза, он иногда подхватывал Святого, когда тот пытался рухнуть среди Мертвого народа, к примеру. Да и сейчас он уверенно шел следом, готовый, чуть что. помочь с любой трудностью. А Мойра? Какой был ей в этом толк, и какой был в ней толк для мертвых спутников?

Они шли долго. Под ногами у них был почти один сплошной камень, словно вся земля осталась позади, и их окружала одна только скала. По ней было легко и гладко идти, но к отдыху она не располагала точно так же, как Мертвый народ. Олух раз пять предлагал девушке перевести дух, но сидеть или лежать на такой твердой поверхности было странно и неуютно, и они продолжали идти. Впрочем. Мойра, хотя бы, смогла немного поесть – перекусила сушеными фруктами и овощами из корзинки, и от этого даже почувствовала себя лучше. А вскоре она разглядела, как впереди забрезжил свет.

От этого сил резко прибыло, и Мойра зашагала быстрее, иногда даже обгоняя медленно и размеренно идущего Святого Лиисо. Туман редел с каждым шагом, словно они добрались до центра шторма, в котором царил штиль – и постепенно стало видно, что луч света сверху уходит круглое озеро с молочно белой, светящейся водой, берега которого затейливо искрились бликами. Чем ближе они подходили, тем больше искр было под ногами, и в конце-концов Мойра ойкнула и подпрыгнула, когда одна из них больно впилась ей в ногу. Верный Олух тут же снова подхватил ее на руки, и девушка, боязливо осмотрев ступню в грубой чуне, увидела в коже над низкой обувью впившийся кусочек блеска.

“Стекло”, – сказал Олух. – “Достань осколок.”

– Тут все берега стеклянные? Как зеркало? – с удивлением спросила Мойра, пытаясь подцепить впившийся острый кусок и только заливая кровью и себя, и своего защитника почем зря.

Скелет не ответил – пошел дальше, за Лиисо, который продолжал безостановочно идти вперед.

На самом берегу, перед светящейся водой, Святой упал на колени, сложил руки в молитвенном жесте и замер. Следуя его примеру, Олух осторожно помог Мойре встать на колени тоже, подложив ей под ноги тряпицу из корзинки, и сам примостился рядом.

– Ты хоть одну молитву знаешь, “святой”? – тихо спросила она.

“Обижаешь”.

Святой Лиисо внезапно резко поднялся и начал входить в светящуюся воду. Двое его спутников, переглянувшись, остались на берегу, с тревогой наблюдая непростое движение Святого в толще воды. Тяжелая, тут же намокшая мантия мешала ему идти, он и так-то был не слишком силен и несколько неловок, в отличие от всех других Святых, кого Мойра видела в своей жизни – кроме, может быть, Гаало, но тот был просто древним.

Один древний, другой – только что вставший, может, в этом была суть? Что старый, что малый?..

Лиисо с трудом двигался дальше и дальше, замер перед самым лучом, где он входил в воду, и одним решительным движением встал под него.

И что-то случилось.

Тело в нарядных одеждах осталось внизу, а вверх, по лучу поднялся призрак – высокий, седой мужчина в черных латах, на которых ряд за рядом были изображены картины житий и деяний.

– Я пришел к твоему свету, старший брат, пришел с повинной, – сказал призрак, и в свете напротив него обрисовалось знакомое Мойре лицо – тот самый человек из зеркала. даже если у нее раньше и могли быть какие-то сомнения, то теперь они были развеяны – это в самом деле был Император тогда, он говорил с ней. – Я-из-тьмы, Мертвый Герцог Лиисо.

– Как твои предки до тебя приходили к своим предкам, – милостиво ответил Император. – С тобой ли то, что должно, мой младший брат?

– Со мной, старший брат.

– Что ты принес с собой?

– Забытого народа кровь, Мертвого народа кость, Проклятого народа дуновение, – Герцог посмотрел в сторону Мойры, и Император повернул свой лик, следуя за его взглядом.

– Так, кажется, я знаю тебя, дитя, – сказал он задумчиво, и Мойру внезапно объял ужас. – И то, что с тобой.

Она украдкой посмотрела на Олуха, но по его костяному лицу ничего и понять было нельзя, что он думал, что он знал, что он понимал. А вот сама Мойра почему-то подумала, что ей живой отсюда не уйти.

Глава 23

– Я каюсь, брат, – сказал Герцог, и Император снова посмотрел на него.

– Ты нарушил присягу, свою клятву и клятву своих предков передо мной.

– Я каюсь, брат.

– Ты злоумышлял против меня, от того не достаточно чисто твое существо, и душа не спокойна.

– Я каюсь, брат, – в третий раз повторил призрачный Лиисо.

– Подтверди свою присягу, повтори ее, принеся жертвы от тех, кто вверен тебе мной, из рук в руки передан.

Призрачный Лиисо не сдвинулся с места, а его Святое тело поднялось и пошло к берегу. Мойра, понимая, что ничем хорошим это не кончится, поднялась на ноги и торопливо попятилась назад – хотя и спастись тут было затруднительно. Она не видела пути – а потом на дороге Святого поднялся Олух.

Что мог сделать он против настоящего Святого? Как он мог ее защитить?

Мойра хотела крикнуть ему – “бежим”, но слова в горле застряли, а Олух, сделав шаг навстречу телу Святого, протянул ему свои руки, обагренные в крови Мойры из недавнего пореза.

– Забытого народа кровь, Мертвого народа кость, Проклятого народа дуновение, – перечислил Император со странным довольством. – И все это в одном. Ты, младший брат, подготовился хорошо.

Лиисо взял Олуха за руку и начал вводить в светящуюся воду. Сначала ничего не происходило, а потом кости жертвы с шипением объяли пузыри, окутывая их сплошным покровом.

– Олух, – беззвучно позвала Мойра, не решаясь сказать ничего громче. Кровью Забытого народа была и она, и совсем не понятно, чего можно было ждать ей, если б на нее снова обратили бы внимание Герцог и Император.

Но ее защитник словно услышал ее – свободной рукой снял с шеи свою табличку из крышки кастрюли и кинул назад. Она упала, прокатилась по стеклу, и Мойра успела прочитать на ней гаснущие последние слова своего защитника:

“Не высовывайся. Сиди смирно и тогда выживешь. Я спасаю тебя.”

Но она и в самом деле ничего не могла – что она бы сделала, стала бы кричать? Тянуть Олуха назад? Трудно себе представить, чтобы у Императора, да и у Герцога, не было возможности с ней справиться одной левой. Она снова была совершенно бессильна – и от этого ей было горько и страшно. Она, это она потащила Олуха сюда, “помогать” Святому!.. Кто же знал, что помощь будет такой? Как она могла догадаться, зачем они Святому? И вот снова она – самая слабая, кого приходится защищать и оберегать, ради кого кто-то другой совершает невероятное.

Альдо защитил ее, бросив свое горящее тело на охотников.

Святой Гаало спас ее дважды – от теней в деревне, и от кочевников там, на постоялом дворе.

Олух же … спокойно и уверенно, Олух сейчас жертвовал собой ради нее. Это она была “кровью”, он был “кость”!…

– Очень умно, – похвалил Император снова, когда Мойра, плача внутри, смотрела, как Олух медленно опускается в прозрачные воды, словно растворяясь в них под грызущими его пузырьками. Вместе с ним таял и призрачный образ Герцога, но до Герцога Мойре было сейчас дела не было. – Он только лишь “кость”, но пролитая на него кровь забытой позволила удовлетворить требование. Кроме того, его дух был осквернен после смерти, от чего он овеян дуновением Проклятья. Даже если бы ты искал много дней, младший брат, ты не нашел бы, как обойтись меньшей жертвой. Твой сын помог тебе? Ах, нет, молчи. Он не стал бы. Это Моора, так ведь? – Император снова повернулся к ней, и она от ужаса только сильнее размазала сопли и слезы по заплаканному лицу. – Мы поговорим с тобой немного после, когда ты успокоишься.

– Зачем? Зачем вам мой О-олух? – с запинкой спросила она. – Почему Святому Лиисо … нужно было это все?

– Потому что он, как и все Мертвые Герцоги, умер вне моей воли, сопротивляясь моей власти.

– Но разве Мертвые Герцоги – не первейшие … сподвижники? – с запинкой повторила она слышанные когда-то слова.

– Первейшие. Только постоянно покушающиеся на мою власть и не желающие следовать нашим соглашениям, достигнутым века назад, когда наши семьи породнились. Поэтому, от этого сопротивления, Святые из рода Герцогов почти все восстают неполными – и только повторная присяга очищает их и дает им силы. Быть слабыми недосвятыми и остаться вне моей воли им не позволяет гордость, – улыбнулся Император, прикрывая глаза. – Они не умеют быть слабыми, ведь всю жизнь они обладают властью, которая почти равна моей. Только вот ни я, ни они не можем сохранить это могущество после смерти. Не дано. Вот и идут они, поколения за поколением, на покаяние после смерти, возвращаясь в лоно моей силы. Приносят в жертву Забытого, Мертвого и Проклятого, утверждая мое право и свое подчинение. И только Лиисо с твоей помощью догадался вот так соблюсти букву требования. Очень умно. Ты очень умна, Моора. Я надеюсь, что скоро придет день, когда я скажу тебе это лично.

Мойра очень не хотела бы этого.

Она отступила еще на шажок назад, А Святой Лиисо тем временем, очнувшись, снова начал выходить на берег из светящейся купели.

– Не бойся. Поздно бояться. Твой дар слишком редок, чтобы растратить его даже на семью Герцога. Я поговорю с Дааро о тебе, и мы придем к решению, как поднять тебя наверх.

Наверх!..

На мгновение ее обдало надеждой – но она не очень понимала, на каких условиях будет это “наверх”, а спрашивать толком и не могла – в горле все еще стоял ком, да и сам Император внушал ей такой суеверный ужас своим статусом и положением, что она даже слова-то его с трудом разбирала, то и дело впадая в кататоническое состояние от самого того, что Император тратит на нее слова.

Но .. Олух!

Они вместе уничтожили Олуха – только полированная крышка осталась валяться на стеклянном берегу, и старые латы на дне озера.

– До встречи, Моора, – он улыбнулся ей и исчез в столбе света, а Святой Лиисо, наконец, выбрался на берег. На его табличке теперь была надпись, но никакой радости Мойра от этого не испытывала. Никакого удовлетворения от того, что помогла ему.

– Да как ты мог, – сказала она с запинкой, от гнева и страха внезапно переставая бояться. И повторила громче. – Как ты мог?! Ты сразу знал, что тебе надо принести жертву, так? И поэтому разрешил нам идти с тобой?!

Святой Лиисо медленно опустился перед ней на колени, не отрывая от нее взгляда своих несуществующих глаз, закрытых тяжелыми брошами, нашитыми на покрывающую его голову сетку.

“Прости, дитя, бо грешен я и перед тобой виновен”, – сказал он, и Мойра невероятно четко поняла, что речь Святых в самом деле зависела от табличек. Скорее всего, будь у Олуха настоящая табличка, то он, скорее всего, тоже так же выражался бы. Табличка …и вассальная присяга Императору? Скорее всего, это было связано. Табличка не работала без присяги, так ведь?

И вот, горько подумала Мойра, я знаю немного больше. Но нужно ли мне было это знание такой ценой? Олух, может, не был живым – но он в самом деле заботился о ней.

Лучше, чем живые.

И лучше, чем другие мертвые. Как Альдо. Как Гаало.

“Знал я о жертве. Каждый из нас знает, бо старший брат направляет нам мысль сию, как исправить свой изъян, свою неправоту, как покаяние принести.”

– Что за покаяние такое, чужой кровью? – почти закричала Мойра.

“Покаяние Мертвого Герцога суть вина”, – ответил Лиисо, все еще стоя перед ней на коленях. – “Прошу от тебя прощения, но если не можешь ты дать его, пойму я.”

– Идем, пожалуйста, отсюда, – помолчав, сказала Мойра и, подобрав крышку, которую оставил Олух, прижала ее к себе. – Я без тебя, Герцог, дорогу обратно не найду.

“Не герцог я боле, не зови меня так, дитя”.

– Я не могу звать тебя и Святым.

“Зови по имени, дитя”.

Он медленно поднялся на колени – совсем не хрупкий, не слабый, каким был после того, как вышел из земли. Его сухое тело было полно силы и величия, как тело любого Святого в его расцвете.

Олух тоже был полон такой же силы.

– Что за дар видит во мне Император? – внезапно спросила Мойра.

“Спроси у другого”, – покачал головой Лиисо и поднял руки над стеклянной землей. Она пошла рябью, словно пытаясь что-то высвободить из-под себя, и постепенно, быстрее и быстрей начала вспучиваться, и блеск потек вниз, оголяя словно бы огромную ладонь, поднимающуюся вверх из нее.

У другого – Императора? Герцога?.. Мойра с тревогой смотрела на руку, которая высунулась и распрямилась, словно ожидая. Лиисо, отряхнув мантию от налипшего мокрого стекла, ступил на каменную длань и протянул ладонь девушке.

“Так доберемся быстрее”.

Теперь, наверное, и смысла не было ему что-то злоумышлять? Мойра зачем-то нужна была Императору, а Лиисо только что дал ему повторную присягу. Разве что, прямо к нему и унесет, но что, по хорошему, Мойра могла сделать со всем этим?

Ничего.

Ровным счетом – ничего.

Каким бы ни был ее дар, он ничем не мог ей сейчас помочь.

Глава 24

Рука двигалась куда быстрей, чем могли они сами. Мойре даже пришлось вцепиться в указательный палец, обнимая его руками, чтобы не слететь с ее поверхности прочь.

Оторванная от тела, она летела над поверхностью земли, со свистом разрывая темноту и воздух, шевеля кости, травы и туман под собой, и, казалось, они должны были вернуться обратно в город Забытого народа просто таки мигом.

– Все Святые так могут? – рискнула она спросить у Лиисо.

Тот, впрочем, ответил охотно.

“Из Святых только те, кто были Герцогами, обладают силой призывать к себе руки”.

Гаало, подумала Мойра.

Огромные копья, которые били из земли – похожие на пальцы. Это была такая же рука, костяная рука, иначе и быть не могло.

Если брать по этому ответу Лиисо, то Гаало был тоже когда-то Мертвым Герцогом, и потом … потом Мойра не смогла довести его до Хора Святых.

– В роду Герцогов был такой, которого звали Гаало? – спросила было она, тут же окунаясь в омут ненависти к себе за разговоры с тем, кто хотел принесли в жертву ее, и бестрепетно уничтожил ее драгоценного Олуха.

“Несколько поколений назад.”

Вот и все.

Девушка хотела было сказать еще что-то, но передумала. Болтать с Лиисо ей не хотелось совершенно, слишком много боли она чувствовала от этого.

Олух.

А еще встреча с мамой.

А еще невозможность окликнуть в туманном мареве Проклятого народа Альдо и узнать, как он.

И вообще все на свете.

Мертвый Герцог ждал их на ступеньках своего мрачного дома – черные латы, совершенно матовые в свете блеклых огней, кроваво-красный плащ за плечами. И лицо – полное такого стылого холода, словно Мойра лично лишила Лиисо его сил, нарочно выкопав раньше времени.

– Я же сказал, – он остановил Мойру ледяным взглядом, когда она, пугаясь, слезла с руки и вместе со Святым подошла к нему. – Я же сказал, что полгода не хочу ничего о тебе слышать, Моора.

– Прости, твоя светлость, – спокойно ответила девушка. Она так устала и у нее так болела душа за Олуха, за мать, за Святого Гаало и за Альдо, что никаких не оставалось сил на страхи перед ним. Он уже не мог ее напугать – как, кажется, и Император. Просто она не хотела его видеть – это не имело ничего общего со страхом.

– И вместо этого я слышу о тебе от Императора, своего старшего брата, – добавил он, пытаясь пробуравить ее глазами. Мойра подняла голову и встретила его взгляд. Безбоязненно, бестрепетно.

– Прости, твоя светлость. Твой старший брат не очень-то спрашивал, стоит ли ему обсуждать меня.

Герцог сощурился, не отводя глаз, и несколько тягучих мгновений они словно играли в гляделки. И, о чудо, – он отвернулся первым.

– Иди за мной, Моора, – своего отца, Святого, он удостоил только коротким кивком и парой коротких фраз. – Приветствую Святого Лиисо. Прошу Святого Лиисо приступить к делам среди Забытого народа.

И Святой, ответив ему точно таким же кивком, хоть и более медленным, развернулся и медленно пошел вниз по широким ступеням лестницы.

Герцог, недолго посмотрев ему вслед, перекатился с пятки на мысок несколько раз и повел Мойру внутрь своего дома. И шли они, кажется, не в тронный зал, потому что ту дорогу девушка помнила очень хорошо.

– Он появился с изъяном, верно?

– Да, твоя светлость. Не мог пользоваться табличкой и был очень слаб. Император сказал, что это от того, что он восстал против него.

– Это правда, – они вошли в небольшой зал, где горел камин и возле него стояло каменное кресло для Герцога и второе – обычное, деревянное. Но Герцог миновал это все и провел Мойру дальше, в следующую комнату. – Прошу меня простить за неприглядное зрелище, но необходимо провести всего одну проверку. Прости, Моора.

Она была готова, наверное, ко всему.

После проверок Молчащих систер – это могло быть что угодно. Но в комнате, привязанный к каменному столу, лежал Арко, тот самый человек, который встретил ее в этом темном мире. И он, кажется, не дышал, хотя никаких следов насилия не было видно.

– Прошу.

– Герцог? – не поняла Мойра.

– Оживи его. Как оживила своего Олуха.

– Но я его не оживляла. Разве нет? Я же не ведьма. Мне даже в бумаге про это писали!

– Император хочет тебя для себя, потому что считает, что у тебя есть этот дар – поднимать мертвецов. Я хочу тебя для себя по той же причине. Подними его, и я буду знать, что я не ошибаюсь, и он не ошибается. От этого многое зависит, Моора.

– Могу я … сначала узнать кое-что? – Мойра с тревогой посмотрела на поджидающий ее труп, совершенно не понимая, что она должна делать и как. Разве она поднимала каких-то там мертвецов нарочно? Все, что случалось, случалось само – и она не имела к этому никакого отношения. Должно же было быть хоть что-то?… Какое-то ощущение? Намерение? Желание? Но каждый раз, когда случалось что-то такое, она была чуть ли не совсем не в себе.

– Сначала труп, потом любые вопросы, – покачал головой Герцог. – Но зато – в самом деле любые. Можешь даже спросить, какого цвета было любимое исподнее у моего отца.

Учитывая, что с его отцом она рассталась не в лучших отношениях, Мойра, пожалуй, не хотела этого знать. Она даже вздрогнула от края задевшего ее ощущения гадливости.

Что она должна делать? Как?…

– Прошу.

Девушка приблизилась, и обошла лежащее на каменном столе тело по кругу.

Арко выглядел почти живым. Казалось, только щелкни по носу – откроет глаза, сядет, раскричится, что его тут щупают.

Умер совсем недавно?

– Он только что умер? – решилась спросить Мойра.

– Перед вашим возвращением.

– А от чего он умер?

– Я его убил, – спокойно ответил Герцог. – Не надо так смотреть, Моора. Он нарушил мое прямое указание – он не должен был никуда тебя отпускать одну, он лично отвечал за то, чтобы ты не попала в такую ситуацию, как случилась в итоге. Он нарушил мой приказ и поплатился за это. Я не могу позволить себе оставить в живых кого-то, кто настолько игнорирует мои прямые указания.

– Но я же просто пошла за мхом – зачем ему было тоже ходить со мной?

– Затем, что я велел. Не препирайся, Моора. Он, как я понял, вообще к тебе не подходил с первого дня. Спихнул обязательства на Диону и был таков.

– Но мы с Дионой неплохо поладили, и она правда обо мне заботилась.

– Тем не менее, она допустила, что старший брат говорил с тобой. И она же со спокойным сердцем отпустила тебя “смотреть на земли Мертвого народа”, – покачал головой Герцог. – Не говоря уже о том, что позволила тебе бродить там, где мог встать мой отец!

– Ты же не убьешь и ее тоже? – ужаснулась Мойра, оценив степень недовольства Герцога.

Тот покачал головой.

– Тут и без того слишком мало женщин. Даже если бы она убила любого из мужчин Забытого народа – я бы ее не казнил. Если бы украла, если бы клеветала… И сейчас, конечно, ей ничего не грозит.

Мойра немного успокоилась – как-то недосуг было спросить, какого пола были те люди, которых Император велел казнить. А тут, выходит, они все были мужчинами?…

– Император велел казнить только мужчин?

– Слишком много вопросов, Моора. Сначала труп, потом любой вопрос.

Только вот Мойра понятия не имела, что делать.

В первый раз призрак Альдо управлял его собственным телом. Второй раз Олух тоже поднялся и подошел сам, Мойра ничегошеньки не делала оба раза, но и Герцог, и Император почему-то решили, что она что-то может. А если не сможет?..

– А что будет, если я не смогу? – с толикой тоски в голосе спросила она.

– Вопросы, Моора, – укорил ее Герцог, и девушка снова замолчала, тяжело переводя дух.

Она еще раз обошла по кругу тело Арко, выдохнула, вдохнула и тихо попросила:

– Встань, пожалуйста. Мне нужна помощь.

Он, как будто бы, подумал, подумал … и медленно сел, потом открыл глаза и в упор посмотрел на Мойру. Из-за того, что труп был совсем свежим, его глаза казались совсем живыми, самую малость только замутненными белесым туманным налетом.

– А и пособлю, – почти как раньше, сказал он.

Глава 25

Мойра бросила взгляд на Герцога – тот без выражения смотрел на поднявшийся труп, так что непонятно было, д

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.