Сергей Колобаев
След подковы

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ХАОС

Изначально Яшка хотел дезертировать еще в 1915 году, после того, как попал под первый артобстрел. Тогда от их роты осталось, чуть больше половины. Посмотрев на изувеченных солдат, он подумал, – из полымя да в пламя. Из его сослуживцев никто не знал, что вольноопределяющийся Яков Кошельков пошел на фронт не из-за огромной любви к отчизне, а что бы замести следы и избежать каторги за свои делишки в Москве.

Но в первый раз, втихаря проверив карманы и ранцы убитых австрийцев, Яшка изменил свои планы. Тогда его добычей стали несколько серебряных часов, два золотых кольца и немецкие марки, которые в отличие от российских денег были более надежными. Их с удовольствием скупали барыги на Хитровке. Еще больший навар ему приносили рейды в тыл противника за языком. Однажды его добычей стал багаж взятого в плен австрийского полковника. Об одном тогда пожалел Кошельков, что нет у него своей брички. Пришлось взять только самое ценное, что смогло уместиться в карманах. Кроме ценной добычи за этот рейд он получил еще и георгиевский крест. В роте не знали о пристрастии его к мародерству, и Яшка прослыл отчаянным до безрассудства солдатом, что льстило его самолюбию. Чтобы не засветиться со своим барахлишком, Яшке приходилось устраивать тайники недалеко от места дислокации роты.

Когда в ноябре 1916 года он посчитал, что накопленного ему с избытком хватит на безбедную жизнь и пора сваливать, случилось непредвиденное. Началось наступление германцев. Во время артподготовки один из снарядов попал в развалины кирпичного лабаза, где были укрыт сидор с ценностями, и рухнувшей стеной все наглухо завалило. К тому же, не выдержав напора немцев, рота была вынуждена отступить. Радужные мечты о разгульной и сытой жизни приказали долго жить. Не добавляла радости и набухшая от непрекращающихся дождей шинель, ставшая словно пудовой. Тоску нагоняла не столько хлюпающая глинистая жижа в окопах, а то, что в последнее время перестал командир роты вызывать добровольцев для рейда в тыл противника. Этим теперь занималась команда разведчиков, находившаяся в подчинении штаба корпуса.

Когда пасмурным ноябрьским утром Яшку вызвали в блиндаж, и командир роты предложил ему отправиться на курсы разведчиков-диверсантов, тот с радостью согласился. Забрезжила надежда сорвать жирный куш и наконец-то вернуться в первопрестольную. К тому же навыки разведчика-диверсанта, Яшка посчитал не лишними в той жизни, которую он вел раньше и не собирался прекращать в дальнейшем.

Апрель 1917 год

Барон Корт Федор Михайлович прибыл в Могилев, где находилась ставка верховного главнокомандующего поздно вечером. Барон Корт происходил из древнего, но бедного рода. Его предок Густав Корт появился в России еще в эпоху Петра, где надеялся сделать военную карьеру, но – увы, фортуну ни к нему, ни к его потомству не была благосклонна.

Все мужчины в этом роду не в состоянии были достичь высот в служебной карьере выше секунд-майора. Исключение составил лишь Федор Михайлович. Он с юношеских лет был склонен к авантюрным поступкам. В 14 лет юноша сбежал из дома и попытался пробраться на шхуну, которая должна была отправиться в экспедицию к берегам Австралии, но был задержан и отправлен домой. Даже повзрослев, барон не изменился. Так в 1900 году он оказался в рядах буров, сражавшихся за независимость Оранжевой Республики на юге Африки. После боев за Блумфонтейн Федор Михайлович оказался с искалеченной ногой и пригоршней крупных алмазов на потрепанной шхуне, следовавшей в Одессу. Так же в его багаже оказался бесценный опыт ведения партизанской войны, которую по большому счету и вели буры. Несмотря на раненую ногу, барон дослужился до генеральского чина. Его идея о создании в Русской армии диверсионных подразделений не находила поддержки руководства армии. Отчасти причиной послужили народные волнения в 1905 году. Обучать диверсионным навыкам простолюдинов в годы активизации революционного настроения посчитали опасной затеей. Лишь в 1914 году, с началом войны, Федор Михайлович нашел применение своему опыту. Он организовал обучение среди кубанских пластунов, из которых были созданы батальоны, которые успешно действовали в Карпатах. Воодушевленный их успехами, барон на свои средства в своей усадьбе создал диверсионную школу. Одним из первых генералов, поддержавших эту инициативу, был Деникин Антон Михайлович, бывший в ту пору командиром 4-й стрелковой бригады. Их взаимные симпатии к весне 1917 году переросли в дружеские, доверительные отношения. Федор Михайлович с радостью воспринял известие о назначении начальником штаба ставки генерала Деникина.

Когда в кабинет, слегка прихрамывая, с неизменной тростью зашел барон Корт, Деникин радостно вышел из-за стола и направился навстречу дорогому гостю. Сразу же после обмена стандартными фразами барон перешел к делу.

– Антон Иванович, помощник министра передал мне, что Вы желали со мной встретиться.

– Проходите, Федор Михайлович. Искренне рад Вас видеть.

Они прошли к столу.

– Присаживайтесь. Сигару? Коньяк? Мадера?

– Спасибо. Пожалуй, от рюмки коньяку не отказался бы.

Деникин, достав из резного шкафа бутылку темного стекла, разлил по бокалам тягучую янтарную жидкость.

– Французский, остался от старых запасов. Если не секрет, чем закончилась встреча с Гучковым?

– Денег нет.

–Я так и думал. Финансовое положение катастрофическое. Даже нет денег на то, что бы накормить и одеть солдат.

Барон с удовольствием, подержав во рту коньяк и насладившись букетом напитка, сделал глоток и с грустью произнес.

– К сожалению и мои финансовые возможности не безграничны. Придется последний поток готовить по сокращенной программе и закрывать курсы.

– Очень, очень жаль. Организованные Вами курсы, это единственное место, где готовят диверсантов и разведчиков для армии. Но не будем тратить время на пустые разговоры. У меня к Вам есть огромная просьба.

– С удовольствием сделаю для Вас то, что в моих силах.

– По договоренности с Германской стороной к нам направляется по линии красного креста поезд, что бы забрать раненых и больных военнопленных.

– Замечательно. Своих кормить и лечить не на что. Но какое отношение я имею к этому.

– У нас есть информация, что забота о военнопленных это лишь прикрытие. Основная задача переброска в Россию из Швейцарии группы большевиков во главе с господином Ульяновым.

Барон Корт, не смотря на свою выдержку, не удержался и выразил удивление. – Ради Ульянова городить этот огород?

Деникин не разделял подобного легкомысленного отношение к партии большевиков.

– Мир, земля крестьянам, фабрики рабочим. Каково? Гениально. Коротко и ясно. Ульянов с его популистскими лозунгами для России страшнее целой армии. Если он появится в Петрограде и осуществит задуманное, отречение государя покажется милой нелепицей.

– Я все понял. Что сделано?

– На пути следования работают две группы. Обе за линией фронта.

– Что нужно от меня?

– Последнее время у нас происходит утечка информации. Мы над этим работаем. Кроме плана дислокации наших войск в Галиции к противнику попал прошлогодний приказ о распределении ваших выпускников по войскам.

Барон встревоженно посмотрел на Антона Михайловича, – считаете, что информатор имеет отношение к моей школе?

– Федор Михайлович, сами делайте выводы. Но вернемся к нашим баранам. Нужно подстраховать наши группы.

– Возможна их ликвидация?

– Все может быть. Нужна группа, о которой не будет никто знать.

– Когда ожидается прохождение поезда?

– Четырнадцатого апреля.

– Это нереально. За трое суток подобрать людей и перебросить их за линию фронта.

– Они будут работать на нашей территории. Проблема в том, что ни у кого не должно возникнуть подозрения, что к этому причастно правительство.

Антон Михайлович развернул большую карту на столе.

– Не доезжая до Вязьмы, эшелон будет вынужден остановиться для заправки вот на этом полустанке. Заречье.

– Н-да… Заречье… Место тихое. Новые люди сразу же привлекут внимание.

– Не такое уж оно и тихое. В версте от станции на тупиковой ветке стоит эшелон с резервным полком. Его вывели с фронта. Солдаты полностью деморализованы большевиками. Они расстреляли паровозную бригаду, и теперь не могут оттуда выехать. Половина из них разбежалась, остальные бузят, занимаются грабежами в округе.

– Списать гибель Ульянова на пьяных солдатиков… Ну что же, интересно.

– К тому же, большевитски настроенных.

– Будем думать. Мне будут нужны штабс-капитан Красильников, контрразведка Западного фронта и поручик Болшев, корпус Брусилова.

– Сегодня же откомандируем. А достаточно двоих?

– Ну и еще, на всякий случай, стрелка я из своих курсантов подберу.

После отречения от престола императора Николая второго в России началась эпоха смутного времени. В государственной думе многочисленные партии и фракции погрязли в дебатах и словоблудии. Созданное Временное правительство было вынуждено делить власть с многочисленными Советами, которые были созданы не только в крупных городах, но и в действующей армии. Находящееся в эмиграции руководство РСДРП во главе с Лениным рвалось в Россию, что бы использовать ситуацию для захвата власти. По мнению германского командования, это привело бы к полному параличу власти в России.

В библиотеку, где за массивным письменным столом сидел барон Корт, предварительно постучав, зашел один из преподавателей курсов, плотный мужчина в военном френче без знаков различая.

– Разрешите, Ваше превосходительство.

– Проходите, Сергей Матвеевич. Присаживайтесь.

Преподаватель прошел к столу. Барон без ненужных предисловий обратился к нему.

– Вы знаете курсантов. Мне нужен хороший стрелок. Даже не просто хороший, а классный.

– Есть такой, Кошельков… Но…

– Вас, что-то смущает?

– Он прекрасно владеет всеми видами оружия. Работает с обеих рук.

– Это и нужно.

– У него обостренное честолюбие, я бы даже сказал, болезненное.

– В чем это заключается?

– Стремление быть храбрее всех, сильнее всех. До курсов, в Галиции за храбрость даже был награжден Георгием.

Барон с неподдельным удивлением посмотрел на преподавателя и решил прояснить прозвучавшее в его словах сомнение.

– Прекрасная характеристика. Не понимаю, Сергей Матвеевич, что Вас смущает?

– Меня смущает непредсказуемость его поведения и поступков.

Барон, улыбнувшись, успокоил своего сотрудника.

– Ничего, ему предстоит поработать в группе Красильникова. Тот его быстро приведет в чувство. На сборы час.

– Слушаюсь.

Барон задержал преподавателя, который уже открыл дверь. – И еще. Доведите до сведения этого Кошелькова, что успешное выполнение задачи будет служить ему выпускным экзаменом с присвоением офицерского звания. Пусть это будет для него стимулом.

Стараясь не попадаться никому на глаза, трое мужчин обошли черный остов паровоза со стороны станционных лабазов. Один из них, Митя Болшев больше походил на подростка-простолюдина, чем на члена диверсионной группы. Невзрачный 18-летний худенький парнишка, одетый в железнодорожную куртку, потрепанные брюки с сумкой через плечо, из которой выглядывали кипы газет не вызывал у окружающих чувства настороженности и опасности.

Старший в группе Красильников Михаил Лукьянович, 35-летний мужчина плотного телосложения в солдатском обмундировании без погон походил на бесцельно скитающегося дезертира, коих в то время можно было встретить повсеместно.

На дезертира так же смахивал и приданный группе в качестве стрелка 30-летний Кошельков Яков. Он был слегка сутул, временами в его поведении проскальзывали блатные замашки. Это выражалось в тягучих нотках при разговоре и в манере жестикуляции крупными и могучими руками.

Когда троица остановилась, Красильников, выглянув из-за паровоза, внимательно осмотрел место. Немного подумав, он стал отдавать распоряжения.

– Кошельков, обживай водонапорную башню. Оттуда хороший обзор. Где бы не встал эшелон, он у тебя будет, как на ладони.

– Что толку от обзора? Мне винтарь нужен, тогда и от обзора будет толк.

Красильников сурово оборвал Кошелькова.

– Возьми за правило, не перебивать старших. На станции бродят солдаты, отберешь из них парочку с винтовками и расположись рядом с башней.

– Они, что бараны на веревочке? Расположись…

Красильникова начала раздражать строптивость стрелка. Он, еле сдерживаясь, повторно одернул Кошелькова.

–Повторяю еще раз! Не перебивай. Ты здесь находишься лишь, лишь в качестве стрелка и будь любезен, выполнять только то, что я тебе прикажу. А все свои мысли и сомнения оставь при себе! Понял?– Красильников, не отрываясь, посмотрел Кошелькову в глаза, – не слышу.

– Так точно. Только из непрестреляной винтовки хорошо в небо палить.

– Прокачай владельца про ее особенности… Так, ненавязчиво затей разговор.

Красильников снял с плеча солдатскую котомку и достал из нее две бутылки с самогоном и кусок сала, завернутый в холстину. Все это он передал Кошелькову. – За этим пряником пойдут, кто хочешь и куда хочешь.

Тот сразу повеселел и, потерев нос, довольно пробурчал, – вот это другое дело, это по мне.

– Не вздумай сам набраться. Ты должен быть трезвым. Запомни, вот в этой бутылке подмешано снотворное. Его нальешь солдатикам только тогда, когда подойдет эшелон. Потом займешь исходную позицию на башне. Огонь открывать только по сигналу Болшева. Он повернет свой картуз. Нас интересует господин Ульянов, он же Тулин, он же Ленин.

Красильников достал фотографию Ленина и передал ее для ознакомления, параллельно характеризуя изображенного на ней господина

– Из интеллигентной семьи, Окончил Казанский университет. Один из руководителей Российской социал-демократической рабочей партии.

Михаил Лукьянович определил задачу Болшеву, которому отводилась главная роль в проведении акции.

Митя, ты работаешь у вагона. В зависимости от ситуации или сам, или подаешь сигнал Кошелькову. Сбоя не должно быть.

Болшев успокоил Красильникова, – сделаем.

Тот продолжил, – после операции встречаемся у кладбища, рядом с дорогой на Вязьму.

Кошельков не удержался и высказал свое мнение. – Стремно. Если, что, то в первую очередь нас на дороге и будут искать. Уходить нужно по реке.

Красильников с любопытством посмотрел на стрелка. Тот прояснил свое предложение.

– Там, за элеватором проселок идет к реке. Раньше у мостков всегда пара лодок была.

Версты три вниз по течению и по Духовщинскому тракту до Вязьмы.

Болшев поинтересовался у Кошелькова, – ты местный?

Тот ответил уклончиво, явно не желая вдаваться в подробности. – Так, приходилось бывать.

Красильников подвел итог импровизированного совещания. – Добро, так и сделаем. Тогда встреча у элеватора.

На краю леса рядом с брезентовым шатром от затухающего костра поднимался легкий дымок. Рядом на сбитом из досок столе были разложены черепки, бесформенные фрагменты железных изделий, покрытых толстым слоем ржавчины.

Невдалеке от бивуака, у склона глубокого оврага Болшев Николай Савельевич, профессор археологии, стоя внутри небольшого разрытого котлована, аккуратно щеткой смахивал землю с обломка чернолощеного кувшина. К своим пятидесяти годам он в мире историков и археологов приобрел известность благодаря одержимости в поисках доказательств собственных версий истории. Подчас они шли вразрез с общепринятыми догмами. В этой предпринятой им весенней экспедиции ставилась задача найти следы средневекового Литовского тракта, который, по мнению ученого, существовал за много лет до прокладки, так называемой старой Смоленской дороги. В этих поисках ему помогали его дочь, Оля, 17-летняя девушка и нанятый в качестве чернорабочего парнишка с московской заводской окраины Чернышев Андрей. Старательный 18-летний паренек требовал постоянного присмотра. Своим стремлением копать глубже, шире и быстрее он мог нанести непоправимый вред возможным бесценным находкам. К тому же энергии Андрею придавала явная симпатия к Оле, которую он неумело пытался скрыть.

Николай Савельевич тщательно протер стекла очков и еще раз внимательно осмотрел изящно выгнутый фрагмент древней керамики. Словно ребенок, он не мог скрыть своего восторга. – Потрясающе! Даже фрагмент орнамента есть… Очень похоже на начало шестнадцатого века, очень…

Ольга, смахнув капельки пота со лба, поправила косынку и посмотрела в сторону отца.

– Пап, теперь то можно делать заявку на проведение раскопок?

– Мы еще не нашли подтверждения, что именно здесь проходил древний Литовский тракт.

– Ты же сам говорил, что, судя по ландшафту, здесь мог находиться постоялый двор. Остатки угля, керамика…

– Это может иметь отношение к простому поселению. Нам нужны находки, подтверждающие нахождение здесь тракта.

Николай Савельевич оглянулся на Андрея, который с силой пытался лопатой отбросить в сторону большой и толстый пласт земли и тут же закричал на него. – Что ты делаешь? Ты с ума сошел?

Чернышев сразу же остановился и с полным непониманием такой паники попытался оправдаться. – Я,…это,…хотел дальше копать. Вдруг то, что вы ищите, там.

Профессор, с трудом сдерживаясь, в очередной раз, стал объяснять излишне активному пареньку принцип проведения раскопок. – Андрюша, я же объяснял, нужно аккуратно снимать грунт слоями не более дюйма. Аккуратно…

– Я хотел, как лучше…. Что б быстрее.

Николая Савельевича отвлекла дочь. – Пап, смотри, что я нашла.

Оля подошла к отцу и протянула ему продолговатый предмет. Тот кисточкой счистил землю с предмета и внимательно стал его рассматривать. – Похоже, удила, литье. Это уже кое-что. У простых крестьян таких не было. Так, давайте прервемся, перекусим. – Он повернулся к Чернышеву, – Андрюша, сходи за водой, промоем находки.

Ольга тоже выразила желание прогуляться к реке и освежиться. – Я тоже схожу к реке, умоюсь.

Запыхавшийся Красильников через оконный пролом забрался внутрь заброшенной кирпичной постройки, где его ожидал Болшев. Михаил Лукьянович отдышался и осторожно выглянул наружу, еще раз осмысливая сложившийся в голове план действий.

– Учти, если все пойдет наперекосяк, я создаю отвлекающий фактор. Сразу же уходи.

– Что за фактор?

– За вон теми лабазами бочки с мазутом.

Митя выглянул и внимательно посмотрел в указанную сторону. – Понял. Должно хорошо полыхнуть.

– Да и дымок не помешает.

Болшев с полуслова понял замысел и в большей степени, для порядка, поинтересовался.

– Ветер?

Красильников его успокоил. – Правильный ветер. Меня больше волнует Кошельков.

– Вроде бы пока работает в цвет.

– Вот именно, пока…

Кошельков с двумя солдатами, Семеном и Никифором, с которыми он познакомился у кузни, сидел на сваленных бревнах у водонапорной башни. Свои винтовки солдаты положили рядом. Здесь же сивая кобыла, впряженная в телегу, хрустела прелой соломой, которую ей подкинул по-хозяйски Никифор.

Никифор с его крестьянской хваткой и непомерной дотошностью слыл в роте страшно недоверчивым и подозрительным ко всему, что не поддавалось его пониманию. И сейчас он насторожено отнесся к приглашению невесть откуда появившемуся солдатику, посидеть и выпить. С толку сбил его Семен, который с утра увязался с ним поехать к местному кузнецу, что бы сменить подковы на задних копытах у кобылы. – Куда торопиться? Давай посидим, смотри, весна, солнышко, как греет… Эти незатейливые доводы смогли убедить недоверчивого Никифора.

Перед ними на чурбаке лежало крупно нарезанное сало с черным хлебом, рядом стояла уже наполовину опорожненная бутылка с мутным самогоном. От выпитого языки развязались, и уже казалось, что они знают друг друга сто лет. Нескончаемые байки бывалого солдата Яшки создавали доверительную атмосферу. Семен старался не уступать тому. – … И я его, ротного почитай версту на себе пер, думал раненый. А он, зараза, пьяный был в стельку. Правда, за свое спасение, ну и что бы про пьянку помалкивал, одарил меня часами…

Семен продемонстрировал серебряные карманные часы на цепочке и сразу же убрал их назад в карман. Кошельков всю голову сломал, что бы повернуть разговор в сторону обсуждения винтовок, которые лежали рядом. – Это что, передо мной на фронте германцы постоянно шапку ломали.

Семен заинтересовался и, усмехнувшись, спросил. – Это как же?

– У моего винтаря прицел сбит был, метишься в грудь, а попадаешь аккурат в шапку. Получалось, вроде, как они передо мной шапки долой. Пока не приспособился, раза три так было.

– А у моей винтовки боек чуть вбок бьет. То стреляет, то никак, хучь плачь. Да еще в самый, что ни подходящий момент.

Кошельков поинтересовался у молчавшего Никифора. – А у тебя, Никифор, есть на винтарь жалобы?

Неожиданно на внешне невинный вопрос, запьяневший солдат отреагировал достаточно агрессивно. – У меня справная винтовка, у меня вообще все справное. Что это ты все выспрашиваешь? Может тебя в полк, в комитет к Назаренко спровадить?

Семен попробовал остудить пыл недоверчивого однополчанина. – Никифор, что ты к человеку цепляешься? Яшка со всей душой,… угощает. А ты…

Но тот и не думал успокаиваться, а наоборот встал и взял винтовку. – То-то и оно, угощает. Интересно, с какой радости? Ты, Семен, когда лазарет пощипали, много кого спиртом угощал? А он у тебя был! Что не так? А этот кормит, поит, лапшу нам на уши вешает… У трех германцев шапки посшибал…– Никифор со злым прищуром посмотрел на Яшку, – скольких же ты наповал уложил?

Кошельков даже задохнулся от негодования, – скольких? Да, почитай с десяток зажмурились.

Никифор взял винтовку наперевес. – Я в окопах с четырнадцатого года, а за мной только два германца. Врет он все. А вот зачем врет, мы сейчас в полку и узнаем. А ну вставай!

Семен искренне расстроился, видя, что посиделки подходят к концу. – Никифор, да хватит тебе! Так хорошо сидели…

– Не лезь! – Никифор ткнул дулом винтовки в плечо Яшки. – Вставай, пойдем… Ну!

Кошельков, сжав от злости зубы, с неохотой медленно встал.

Андрей, помахивая пустым ведром, и Ольга спускались вниз по тропе, ведущей к реке. Девушка, лукаво косясь на парнишку, кокетливо поинтересовалась. – Признайся, ты сюда поехал из-за меня?

Андрей зарделся и с напускным безразличием ответил. – Очень надо. Просто в Москве работы нет, а шамать хочется. Так бы поехал я черепки копать. Еще если бы сокровища какие попались, а так…

Ольгу возмутило подобное отношение к поискам. – Эти черепки для истории не менее ценны, чем золотые изделия.

– Что бы найти эти обломки, пришлось столько земли перелопатить… Вот был бы такой агрегат, который бы указывал, здесь черепки, а здесь ваза золотая с каменьями. – Размечтался Чернышев.

– Есть такие люди, которые интуитивно чувствуют, что в таком то месте что-то есть. Вот если бы с нами Митька был, мы бы этот постоялый двор и тракт быстрее нашли. Знаешь, какая у него потрясающая интуиция?

Андрей, стараясь скрыть ревнивые нотки в голосе, поинтересовался. – Митька, это кто?

Ольга, прекрасно понимая смысл вопроса и стараясь подразнить Андрея, ответила уклончиво. – До войны его папа постоянно с собой брал в экспедиции и прочил ему блестящее будущее, а Митька в четырнадцатом году взял и сбежал на фронт.

– Что значит сбежал?

Ольга с явной гордостью за неизвестного Митю, пояснила. – Ему тогда было шестнадцать лет. Зато сейчас он поручик, у него два Георгия. А папа про него и слышать не хочет, говорит, что он предал науку.

– Подумаешь, интуиция… Может быть она и у меня есть. Просто я и сам этого не знаю.

Когда они подошли к берегу, и Чернышев набрал ведро воды, Ольга с вызовом предложила ему. – А давай проверим, есть ли у тебя интуиция.

– Только надо найти нормальное место.

– А здесь, чем плохо? Если предположить, что на самом деле рядом проходил Литовский тракт, то здесь мог быть водопой или переправа…

Андрей завелся, он поставил под куст ведро с водой и, потирая руки, огляделся. – Сейчас,… я только сосредоточусь…

Он прикрыл глаза и начал медленно поворачиваться, ища направление, в котором нужно двигаться. Ольга с улыбкой наблюдала за ним. Затем она сорвалась с места и, подойдя к кусту, росшему рядом, отломила две веточки. Ольга протянула их Андрею и пояснила.

– Я упрощу тебе поиск. Дам тебе в помощь лозу.

– Лозу? Зачем?

Девушка принялась ему показывать, – смотри, берешь в руки две веточки… Да, не так! Не зажимай их. Они должны свободно лежать в руках.

– Ну, и что дальше?

– Идешь в нужном направлении. Если прутики начнут вроде бы сами собой двигаться и перекрещиваться, значит, в этом месте что-то есть.

Андрей с недоумением посмотрел на прутике в своих руках и засомневался в действенности подобного метода, – да ерунда все это.

– Ничего не ерунда. Это древний метод искателей сокровищ.

Андрей начал медленно идти вдоль берега. У небольшого песчаного всхолмья прутики вдруг ожили, начали шевелиться и уверенно пересеклись.

Чернышев с изумлением посмотрел на Олю, – пересеклись…

– Вот видишь! Здесь что-то есть.

Чернышев в азарте поиска схватил валявшийся на земле сломанный сук и начал им обрушивать край поросшего жухлой травой берега. Он стал легко поддаваться. Из песчаного грунта показался ржавый остроконечный шлем с, будто вложенным внутрь черепом. Андрея остановила Ольга. – Остановись, не трогай. Нужно папу позвать…

Чернышев сделал два шага в сторону и неловко наступил на край берега, который с шумом и брызгами обрушился в реку. Среди песка показались несколько костей и темный продолговатый предмет, похожий на обрезок трубы. Андрей поднял предмет и начал с любопытством его рассматривать. К нему присоединилась Ольга. Андрей обратил ее внимание на рельефный рисунок на корпусе. – Смотри, вроде, как зверь какой то…

– Лев, стоящий на задних лапах…. Скорее всего это чей-то герб… Бежим к папе.

Николай Савельевич, сидя за столом, через увеличительное стекло рассматривал очищенные удила. Увлеченный своим занятием ученый обратил внимание на ребят только, когда они, тяжело дыша, опустились рядом с ним на самодельную скамью. Не увидев ведра, он недовольным голосом спросил у Андрея, – а где вода?

– У реки забыли…

– Я воду жду, а он ее у реки забыл…

Отдышавшаяся Ольга воскликнула, – какая вода? Смотри, что мы нашли!

Болшев взял из рук дочери находку и сначала равнодушно стал ее рассматривать. Но почти сразу же равнодушие сменилось восторгом. Не веря своим глазам, он взволновано протер стекла очков и вновь начал рассматривать цилиндр. Ольга, с трудом сдерживая ликование, поинтересовалась, – ну что?

Андрей подсказал ученому, – там сбоку еще лев есть.

У Николая Савельевича от волнения даже голос задрожал. – Где,… где вы его нашли?

– Это все Андрюшка, там у реки…

Андрей торжествующе дополнил, – там еще шлем есть и кости с черепом.

– Вот оно, доказательство того, что именно здесь проходил литовский тракт!

Андрей, кивнув на цилиндр, поинтересовался. – А что это такое?

– Футляр для грамот, писем. Похоже серебряный. А лев, стоящий на задних лапах, герб князей Курбских. – Николай Савельевич осторожно кисточкой очистил торец цилиндра от земли. – Залит воском… Там, скорее всего, документ.

Андрей нетерпеливо предложил, – давайте откроем?

– Ты что? Только в лабораторных условиях! Это может быть письмо из переписки Ивана Грозного и Андрея Курбского…. Сенсационная находка… Теперь можно и делать заявку на полноценную экспедицию сюда…

Ученый вскочил и устремился в сторону реки. Через несколько шагов он оглянулся и в нетерпении прикрикнул на стоявших ребят. – Что встали? Показывайте, где вы это нашли…

Андрей и Ольга направились вслед за историком.

Разъяренный Кошельков, стоявший напротив солдат, скинул с левого плеча шинель и показал находившийся на гимнастерке георгиевский крест, блеснувший на солнце тусклым серебром. – Вру? Мне Георгия за вранье дали? – Он рывком распахнул ворот гимнастерки, чтобы стал виден шрам на груди. – И осколок германский меня цепанул, что бы легче было лапшу на уши вешать.

Кошельков, войдя в раж, вырвал винтовку у растерявшегося от такого напора Никифора и замахнулся на него прикладом. – Как дал бы! Я к ним со всей душей,… дай думаю, с фронтовиками свой день рождения отмечу, а не с шантрапой вокзальной. А он…

Семен попытался восстановить былую дружелюбную атмосферу. – Мужики, хватит вам, так хорошо сидели.

Никифор, понимая, что немного опростоволосился, стал оправдываться. – Так я, это… не знал, что,…это день рождения… Думал…

Кошельков понемногу стал успокаиваться. – Думал он… Ладно, проехали… Наливай, служивый.

Троица вновь уселась на бревна. Семен разлил самогон по алюминиевым кружкам и удовлетворенный вернувшимся миром, протянул свою кружку к Кошелькову.

– Ну, с днем рождения!

Сконфуженный Никифор немного нелепо попытался сделать вид, что ничего не произошло. – Раньше не знали, даже подарить нечего.

Не успели они выпить, как послышался паровозный гудок и звук подъезжающего поезда. Солдаты с удивлением, словно сговорившись, одновременно повернулись в сторону раздавшихся звуков. Кошельков в этот момент незаметно для них толкнул ногой стоявшую на земле бутылку, которая опрокинулась, и остатки самогона вылились на землю.

Никифор, не переставая смотреть в сторону приближающегося эшелона, предложил Семену, – смотри-ка поезд. Может к нашим сбегать, конфискуем паровоз, да и двинем отсюда.

Кошельков, как бывалый человек, предостерег их. – Чудило, радуйтесь, что сидите здесь и про вас забыли. А тронетесь отсюда, отловят, доукомплектуют и опять в окопы.

Семен его полностью поддержал. – Ты, Никифор, не того,… волну не гони. Еще недельку здесь побузим, и лично я к себе в деревню, аккурат к пахоте. – Он, заметив упавшую бутылку, неподдельно расстроился.– Ах, ты черт! Косорыловка накрылась!

Но Кошельков вальяжно, по-купечески, его успокоил. – Ни че! У меня еще есть…

Он жестом фокусника достал из своего сидора бутылку и сразу же начал разливать по кружкам.

Никифор попытался сдержать его рвение побыстрей напиться. – Яш, куда ты гонишь?

– А чего тянуть. Давай! – Кошельков протянул кружку, что бы чокнуться и ухарски произнес. – За то, что бы пахалось, пилось и пихалось, а не в окопах сиделось и вонялось! Га-а-а…

Семен радостно поддержал прозвучавший тост. – Сказал, так сказал! За это грех не выпить…

Когда Яшка и Семен начали выпивать. Никифор помедлил, косясь на Кошелькова, и заметил, что тот, опустив кружку, вылил содержимое. Никифора это сильно насторожило, и он повторил Яшкин маневр.

Пока Андрей, присев, раздувал почти потухший костер, Николай Савельевич и Ольга, сидя за столом, внимательно изучали разложенные находки, шлем, полусгнивший меч, наконечники стрел и остатки кольчуги.

Историк не мог придти в себя от радости такого спонтанного открытия. – Такая удача выпадает раз в жизни… Найти воина шестнадцатого века в полном снаряжении, да еще с письмом.

Андрей поддержал разговор. – Жалко меч и остальное все погнило…

Николая Савельевича возмутило это замечание. – Погнило? Да, если учесть нахождение в земле на протяжении почти четырех столетий, они находятся в потрясающем состоянии.

Вдруг он замер и прислушался. Ольга и Андрей, глядя на него, тоже замерли. Вдалеке послышался гудок паровоза.

Тихо, словно боясь спугнуть удачу, Николай Савельевич произнес. – Поезд… Кажется в сторону Востока… Откуда он появился? Это перст судьбы…– Он повернулся к ребятам, -

Срочно сворачиваем лагерь! Пакуемся! Если мы на него успеем, уже завтра будем в Москве. С такими доказательствами мне не посмеют отказать в экспедиции.

Ольга остудила его пыл, – пап, мы не успеем собраться.

Но тот, не слушая ее, начал собираться. – Должны успеть! Чем раньше я окажусь в Москве, тем раньше вернусь сюда… Сезон раскопок, он такой короткий!

Андрей в растерянности принялся размышлять. – Пока в деревню за телегой, пока все свернем…

Но историк и слушать не хотел. – До станции быстрее пешком добежим. Берем только экспонаты, которые уместятся в моем саквояже, остальное сворачиваем и прячем здесь.

Ольга в недоумении переспросила. – Оставляем здесь?

– Ничего страшного. Место здесь тихое, за все время никого здесь не было. Как бы не сложилось, я через неделю, максимум через две вернусь.

Вагоны, лязгая буферами, с натуженным скрипом остановились напротив станционных построек. Сразу же из вагона с красным крестом выпрыгнул на землю мужчина крепкого телосложения в белом халате и насторожено оглядел пустынный полустанок. К нему подошла бабулька с узелком в одной руке, второй она держала за руку маленькую девочку. Она с любопытством спросила у санитара. – Милок, это откуда же поезд? Почитай месяц ни одного не было. Все война, будь она трижды проклята.

Но мужчина, словно не слыша, не реагировал на ее вопрос, и она спросила громче, думая, что тот глуховат, – милок, так откуда поезд?

Санитар вынуждено ответил на ломаном русском языке, – я не понимает.

Бабулька, осознав, что перед ней немец, перекрестилась. – Германец, ой, господи, не к добру это… Солдатики пьяные все. Как прознают, что германцы тут… Ой, Господи….

Она, чуть не волоком таща за собой внучку, торопливо удалилась, временами озираясь.

Санитар, посмотрев по сторонам и убедившись в спокойной обстановке на станции, обернулся назад и подал знак кивком головы.

Из вагона вниз по откидной лестнице спустился еще один немец в черном костюме и следом за ним человек, который был изображен на фотографии у Красильникова. Он ловко грыз семечки и сплевывал шелуху на землю себе под ноги.

Кошельков покосился на откинувшихся спиной на стену башни солдат. Убедившись, что они спят, он встал, склонился над Семеном и достал у него из кармана часы. Яшка начал выпрямляться, но в это время ему в спину уперлось дуло винтовки, которую держал в руках Никифор, который неожиданно оказался у него за спиной. – Не дергайся, именинник. Поднимай ручки, и пойдем.

Кошельков повернулся. – Служивый, ты чего, белены объелся?

– Ага, я ей закусывал твое пойло. Думаю, что это он сам не пьет?

Кошельков судорожно начал соображать, как выкрутиться из щекотливой ситуации, в которой оказался. Главное, требовалось усыпить бдительность солдата. – Никифор, я тебе сейчас все объясню.

Но тот был настороже и готов выстрелить в любое мгновение. – Ты не мне, ты Назаренко объяснишь. Он любит байки послушать, перед расстрелом.

Кошельков использовал свой любимый финт. Он сделал вид, что кого-то увидел за спиной солдата и с видимым облегчением произнес, – а вот и он, легок на помине. – Яшка весело крикнул за спину своего противника, – Назаренко! Иди сюда, успокой Никифора.

Никифор на долю секунды обернулся, но этого времени Кошелькову оказалось достаточно, что бы резким движением вырвать винтовку и ударить прикладом в голову недотепе. Тот рухнул на землю.

Кошельков прокомментировал свой удачный маневр. – Фу-фу с фраером окопным прокатило на ура.

От выпитого самогона у Яшки появился кураж, которого он не ощущал в себе уже достаточно давно. Он приподнял находящегося без сознания Никифора и усадил рядом с Семеном. Посмотрев, Яшка остался недоволен картиной, и с глумливой улыбкой уложил голову Никифора на плечо Семена. Затем он снова оглядел, словно художник, композицию и нанес последний штрих. Яшка уложил руки обоих солдат в район паха друг друга. Со стороны могло показаться, что они мирно нежатся, словно голубки с нетрадиционной ориентацией.

– Да-а, тяжело служивым без баб…

Кошельков проверил винтовку, наличие патронов и, закинув ее за спину, начал по скобам забираться на водонапорную башню. Уже поднявшись метра на четыре, он замер. Внизу проходила бабушка с внучкой. Когда они поравнялись с солдатами, бабушка закрыла девочке глаза и плюнула в их сторону. – Тьфу, бесстыжие, креста на вас нет! Совсем от пьянства рассудок потеряли.

Кошельков довольно улыбнулся и, когда бабушка скрылась за лабазом, продолжил карабкаться дальше.

У входа в купе несколько немцев крепкого телосложения в военном обмундировании без знаков различия наблюдали за своим командиром, Гансом Бриллером, который через небольшую щель в занавеске изучал происходившее на улице. Стоявший у него за спиной Вилли Струг, прервал молчание. – Ганс, ты не считаешь, что мы свою задачу по охране объекта выполнили.

– Рано расслабляться. Мы должны довести все до конца. – Ганс самодовольно ухмыльнулся, – к тому же здесь тихое место. Если что, мы своими силами можем эту станцию захватить без единого выстрела

– Мне все-таки кажется, нужно закругляться. Не будут же они выставлять ликвидаторов на каждом полустанке.

– Они владеют информацией и будут до последнего стараться уничтожить Ульянова. Кстати, к нему направляется человек.

Вилли тоже выглянул в окно. – Ты имеешь в виду этого мальчишку-газетчика?

– Мальчишки бывают разные… Всем приготовиться!

Митя, сдвинув на живот сумку с газетами, направился к Ульянову, который стоял рядом с санитаром и еще одним немцем. Одна рука находилась в сумке и сжимала наган. Сухого щелчка взведенного курка практически не было слышно. В голове уже сложился план действия. После ликвидации Ульянова и его охраны, нырнуть под вагон и главное успеть скрыться за ветхим забором, который тянулся вдоль железнодорожного полотна.

Болшев, подойдя вплотную к стоявшим людям, обратился к Ульянову. – Барин, не желаете газет? Последние известия из Петербурга…

Тот не проявил интереса к новостям, а, закурив папиросу, спросил, – хлопец, а подсолнухов нет?

Митя инстинктивно начинал понимать, что образ Ульянова, сложившийся у него в голове разваливается. – Из интеллигентной семьи… Семечки… Закончил университет… заляпанные весенней грязью туфли… Руководитель большевиков и полное безразличие к газетам…

Болшев несколько запоздало ответил на вопрос. – Семечек нет. Аккуратно сняв курок с боевого взвода, он стал отходить от вагона.

Пьяненький Кошельков, внимательно наблюдавший с водонапорной башни за происходящим у поезда, был настроен весьма решительно. Он сжимал в руках винтовку, был готов к стрельбе, и его раздражала нерешительность Болшева. – Ну, давай…. Что тянешь?.... Жим-жим?… Специалист!

Увидев, что Митя начал отходить от Ульянова, Кошельков прицелился и произвел выстрел. – Кажется, есть… Теперь главное унести свои ноги белые.

Убедившись, что попал, он начал быстро спускаться вниз.

Болшев уже отошел на несколько метров, когда услышал прозвучавший выстрел. Оглянувшись, он увидел, что пуля попала Ульянову в плечо, и тот упал. Над ним склонились немцы. Один из них сразу же выхватил пистолет и стал изучающе смотреть в ту сторону, откуда был произведен выстрел.

Болшев быстро скрылся под вагоном.

Из соседнего вагона выскочили Ганс, Вилли и еще несколько немцев с пистолетами в руках.

– Стреляли с башни.

– Вон он!

Немцы побежали в сторону башни. Ганс, задержавшись на секунду, скомандовал санитару.

– Этого в вагон! Перевяжи и ни шагу от него!

Затем он побежал вслед за всеми. В стороне раздался взрыв, и все начало затягиваться черным дымом.

Николай Савельевич, Ольга и Андрей быстро шли по проселочной дороге, проходившей рядом с небольшим леском. Руки историка оттягивал тяжелый саквояж, за плечами ребят были не менее легкие котомки. Николай Савельевич переживал, что бы успеть на поезд.

– Не опоздать бы…

Андрей посоветовал. – Здесь можно наискосок, через лес и выйдем прямо к станции.

– Тоже верно.

Они свернули с дороги в сторону леса. Пройдя несколько метров, Ольга неловко подвернула ногу. Вскрикнув, она оперлась на ствол дерева. Ее отец обернулся.

– Что?

– Нога.

– Идти сможешь?

– Смогу.

Чернышев забрал у Ольги котомку и она, опершись на его плечо, продолжила идти, сильно прихрамывая.

Николай Савельевич оглянулся и с раздражением посмотрел на сильно отставших Ольгу и Андрея. Немного подумав, он принял решение и сказал ребятам. – Я не буду вас ждать, пойду быстрее. Попробую, если получится, договориться, что бы задержать поезд. Мы не должны его пропустить!

Андрей его успокоил. – Мы Вас догоним.

Когда отец удалился, обессилившая Ольга обратилась к Чернышеву. – Андрюша, дай передохнуть.

– Время.

Чернышев повесил обе котомки на грудь и повернулся спиной к Ольге. – Цепляйся за шею.

– Ты выдержишь?

– Цепляйся!

Девушка обхватила его шею руками и Андрей, придерживая ее ноги, начал с трудом идти.

Кошельков, стараясь выглядеть спокойным, уселся в телегу и, дернув вожжи, тронул кобылу. Он с невозмутимым видом проехал мимо нескольких солдат, которые подходили к водонапорной башне. Оглянувшись назад, Яшка увидел, как они со смехом обступили сидящих в обнимку Никифора и Семена.

– Никифор спутал Семена со своей Матреной! Га-га-га…

– Мы и не знали, что Семен на ласку заводной!

От дружеских толчков Никифор пришел в сознание. Он с трудом открыл глаза и, сначала ничего не понимая, обвел взглядом смеющихся солдат. Только через некоторое время к нему вернулась память и понимание того, что произошло.

– Где он?

Этот вопрос вызвал у окруживших его солдат неподдельный восторг и взрыв хохота.

– Рядышком, что не видишь?

Не обращая внимания на веселый настрой однополчан, Никифор попытался им растолковать, что произошло. – Солдатик, ловкий такой… опоил. У Семена часы увел, а у меня винтарь… – Он оглянулся на то место, где стояла впряженная лошадь. – И кобылы, Зойки нет…

Солдатский смех сразу стих.

– А мы то подумали… Найдем суку! Из под земли достанем!

– Он только что нам навстречу попался. Я еще подумал, кобыла с твоей схожа…

Выяснение всех подробностей случившегося и намечавшуюся погоню прервали прозвучавшие выстрелы. Пули высекли крошку из кирпичной кладки башни. Послышались отрывистые команды на немецком языке. Солдаты замерли, осмысливая происходящее.

– Германцы!

– Откуда они здесь взялись?

Бывалые фронтовики не растерялись, пригнувшись, они рассредоточились по сторонам и, укрывшись, открыли ответный огонь.

– Тимоха, беги в тупик за нашими!

– Сами услышат. Сейчас все сюда привалят!

Не ожидавшие встретить на глухой станции какого либо серьезного сопротивления немцы были вынуждены принять полноценный бой с опытным противником.

Насторожено поглядывая в сторону разгоревшегося боя, Болшев выбрался из-под вагона и сразу же устремился в сторону. Его окликнул Красильников. – Болшев, Митя, стой.

Болшев остановился и, озираясь по сторонам, дождался Красильникова, который, подбежав, сразу же начал интересоваться произошедшим. – Что случилось? Почему ты не сам, а отсигналил Кошелькову?

– Ничего я не сигналил, он сам. Это был не Ульянов.

Красильников замер. Он, надеясь, что ослышался, уточнил. – Как не Ульянов? С чего ты взял?

– Его не интересовали последние новости из Питера. Понимаешь? Не может человек с университетским образованием, из интеллигентной семьи ходить в грязных штиблетах и лузгать семечки, как пьяный извозчик.

– Ты хочешь сказать, нас, и не только нас, ловили на живца?

– Точно.

– А где же тогда настоящий Ульянов?… Кошельков двойника наповал?

– Нет, только в плечо зацепил.

Красильникову в голову пришла шальная мысль. – Надо его прокачать, он может знать, где находится настоящий.

Митя поддержал этот рискованный план. – Все немцы в сторону Кошелькова рванули.

– Нам и карты в руки.

Санитар в купе уже заканчивал перевязывать плечо мнимому Ульянову, когда туда

неожиданно ворвались Красильников и Болшев с наганами в руках. Красильников сразу же ударом рукоятки нагана привел санитара в бессознательное состояние. Перешагнув через его бесчувственное тело, Митя присел к испуганному двойнику и, наставив на него наган, задал вопрос. – Где настоящий Ульянов?

– Какой Ульянов? Я ничего не знаю.

Красильников скомандовал Болшеву. – Я говорил, что он не знает. Кончай его.

Митя вдавил дуло нагана в висок Ульянову, лоб которого сразу же начал покрываться мелкими капельками пота. – Не надо кончать! Я,… я свой, я из плена! Они обещали меня отпустить!

Красильников, словно не слыша его слов, стал торопить Болшева. – Не тяни время, кончай. Он все равно ничего не знает.

Двойник, пытаясь доказать свою нужность, сбивчиво начал показывать осведомленность.

– Я,.. я много чего знаю! Я слышал их разговоры. Ганс думал, что я не понимаю по немецки, а я за два года в плену… Какой то наш агент на них работает. Это он организовал переброску Ульянова и ложный след.

Болшев сразу же ослабил нажим ствола. – Что за агент?

– Не знаю. Они его называли вроде Гротом. Связь с ним через лысого официанта в Вене. В кафе «Франц».

Митя вновь вдавил наган в висок ложного Ульянова. Тот облизал пересохшие губы.

– Еще в соседнем купе должны быть какие то важные документы. Ганс их должен кому то передать на нашей стороне.

Митя его ласково предупредил, – если наврал, я тебя из-под земли достану.

– Я,… да я… ей богу!

Болшев обратился к Красильникову, – время. Уходим.

Они стремительно вышли из одного купе и тут же зашли в соседнее, где в считанные секунды перерыв все, нашли папку. Красильников бегло просмотрел документы.

– Интересно,… очень интересно.

Митя, осторожно выглянув в окно, напомнил. – Время.

– Да, да… Делаем так. Ты забираешь документы и к барону, а я совершу вояж в Вену. Попробую разговорить лысого официанта.

Болшев с сомнением отнесся к задумке Красильникова. – В Вену? В таком виде, без подготовки?

Но тот его успокоил. – Время дорого. Мне до Бреста добраться, а там у меня есть надежная точка. В Вене буду франтом. – Красильников напомнил Мите, – не забудь прихватить с собой Кошелькова.

Край леса. Невдалеке уже стали видны строения, примыкающие к полустанку. Ольга сползла на землю со спины обессилившего Андрея. Она села рядом с лежавшим на земле парнем и встревожено начала прислушиваться. – Там, кажется, стреляют.

Андрей тоже насторожился. – Да,… стреляют….

Ольга заволновалась. – Как бы с папой чего не случилось…. Андрюш, беги туда.

– А как же ты?

– Я боюсь за папу… А я ничего… Мне уже лучше. Я вот с этой палкой буду потихонечку сама идти.

Андрей засомневался. – Он сказал, что бы я с тобой…

Девушка оборвала его на полуслове. – Ты узнаешь, что там. Если что, папе поможешь, а я догоню вас потихоньку.

Андрей был вынужден подчиниться ее настойчивости. Он встал и, сделав несколько шагов в направлении полустанка, оглянулся и посоветовал Ольге. – Ты лучше сиди здесь. Я быстро. Все узнаю и вернусь.

– Беги, беги. Не тяни время.

Ганс, Вилли и еще один оставшийся в живых немец, укрывшись за углом кирпичной постройки и каменной тумбы, отстреливались от атакующих солдат.

Вилли упрекнул Ганса. – Я говорил, что не надо было. Трех человек потеряли.

– Отходим к поезду.

Немцу, укрывавшемуся за тумбой, пуля попала в грудь, и он уткнулся лицом в весеннюю лужицу. Не намного его пережили и Вили с Гансом. Их пули настигли уже у, как они считали, спасительного вагона.

Николай Савельевич, появившийся из-за угла элеватора, сразу же столкнулся с Кошельковым, который привязывал впряженную в телегу лошадь к столбу.

– Милейший, что там происходит?

Яшка сначала замялся. – Там то? Да, солдатики перепились и бузят…

– Как некстати… Мне очень нужно попасть на тот поезд…

– Я бы не советовал туда соваться…

– Как же быть? Я даже не за себя переживаю, а за…

Историк не договорил, а лишь покосился на саквояж, который переложил в другую руку. Эта забота о саквояже не укрылась от внимания Кошелькова, который воспринял ее по-своему.

Николая Савельевича очень сильно смущали звуки боя, но желание, как можно быстрее попасть в Москву пересиливало чувство осторожности. Он обратился с просьбой к Кошелькову. – А Вы не смогли бы меня посопровождать? У Вас и ружье есть. Я бы заплатил… А?

Кошельков посмотрел по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии посторонних. – Да, запросто. Поедем, барин.

Кошельков, пользуясь тем, что ученый направился к телеге и повернулся к нему спиной, нагнулся и поднял валявшуюся на земле старую подкову. Оглянувшийся Николай Савельевич увидел это и заметил. – Найти подкову, это к счастью.

Но стоило ему вновь повернуться спиной к Кошелькову, чтобы положить саквояж в телегу, как тот с силой ударил его по голове найденной подковой. Ее Кошельков бросил на бездыханное тело ученого и с ухмылкой произнес. – Дарю… счастье.

Затем Яшка затащил тело через приоткрытые ворота в здание элеватора. О трагедии напоминал лишь окровавленный берет, оставшийся лежать чуть в стороне на пожухлой траве.

В помещении элеватора Кошельков вырвал из руки историка саквояж, который тот продолжал сжимать даже после смерти, и вытряхнул его содержимое на землю.

Кошельков отбросил в сторону ржавый шлем и начал по очереди разворачивать небольшие сверточки. Он пришел в бешенство, когда увидел, что в куски газеты завернуты осколки старых горшков. Кошельков нетерпеливо обшарил карманы, но и там не нашлось ничего ценного, за исключением портмоне с небольшим количеством денег.

Яшка обратил внимание на выпавший из саквояжа темный цилиндр. Он покрутил его в руках и с помощью финки вскрыл. Достав из него свернутый в рулон лист потемневшей от времени бумаги, он отбросил сам футляр в сторону и, наморщив лоб, попытался разобраться, что там написано. Но его отвлек раздавшийся голос Мити. – Кошельков!

Яшка на ходу сложил письмо, убрал за пазуху и недовольно ответил. – Иду.

Измотанный Чернышев с трудом одолел подъем из глубокого оврага. Когда показался элеватор, он облокотился на ствол дерева и решил отдышаться. Андрей проводил взглядом проходивших мимо Кошелькова и Болшева, которые даже не заметили его. Кошельков, расстроенный неудачным ограблением, напевал, – Хива укроет ночкой темною, заглушит шкаликом тоску мою…

Паршивое настроение и еще не выветрившийся хмель подтолкнули его спросить у Болшева, – у тебя случаем в котомочке шкалика нет? – Вспомнив, проведенную акцию и, не зная, что Ульянов остался жив, добавил, – помянуть бы невинно убиенного…

Болшев промолчал, не считая нужным отвечать пьяненькому Кошелькову, но тот словно не замечал настроения Мити. – Может все-таки на лошади. Что я зря ее достал?

Болшев сухо, словно мальчишку отчитал его. – Перед тем, как предлагать, сначала подумай. Сам же говорил, что уходить нужно по реке. По лошади нас мигом просчитают.

Кошелькова покоробил тон Болшева, и он ответил с сарказмом. – Слушаюсь, Ваш бродь.

Митя одернул его. – Не ерничай.

Когда они скрылись за склоном, отдышавшийся Чернышев выбрался из оврага и с трудом перешел на бег.

Рядом с воротами элеватора он замер, увидев на земле знакомый берет.

Он поднял его и заметил, что на руке остаются следы крови. Андрей, чувствуя неладное, позвал, – Николай Савельевич…

Не услышав ответа, Чернышев заглянул в ворота и замер, увидев в полумраке неподвижное тело.

Он вышел из элеватора на звук шагов, когда мимо, сильно хромая и неловко опираясь на палку, проходила Ольга. Она с изумлением посмотрела на вышедшего из ворот Андрея.

– Ты почему здесь? Почему не на станции? Я сейчас чуть-чуть передохну, и пойдем.

Андрей замялся, не зная, как сообщить Ольге о гибели ее отца. Он нашел в себе силы только тихо сказать, – Оля, не надо идти на станцию…

– Что, значит, не надо? Нужно успеть на поезд, там папа ждет!

– Он там не ждет,… он здесь…

Оля по обреченному виду Андрея поняла, что произошло что-то непоправимое. Она направилась в ворота. Чернышев, опустив голову, сделал шаг в сторону, пропуская ее.

Через мгновение Андрея резанул по сердцу ее надрывный крик.

– Папа… Папулечка! Папа, вставай… Папочка….

В небольшой заводи, скрытой густым ивняком, покачивалась лодка, привязанная к дощатым мосткам. Сюда, на берег пришли Болшев и Кошельков, который неожиданно для себя предался ностальгическим воспоминаниям. – Вон в том овражке родник. Вода в нем… Поручик, пойдем, заглянем туда, заодно попьем…

Но Болшев был не склонен поддерживать лирический настрой Яшки и передразнил его,

– Там родник, Там сеновал… Еще вспомни, где мочился. Нам уходить надо, а ты…

Эти слова были для Кошелькова словно пощечина, лицо его закаменело. Он остановился и, еле сдерживаясь, с ненавистью смотрел на Болшева. Но тот не видел этого. Его внимание отвлекла пчела, назойливо кружившая у самого лица. Митя стал отмахиваться от нее и внешне сразу преобразился, на его лице появился неподдельный детский испуг. Кошельков угрюмо наблюдал как мальчишка, неловко махнув рукой, сбил свой картуз. Непослушные вихры усиливали ощущение того, что Митя, по сути, еще ребенок.

Яшка с презрением подумал, – и этот сопляк командует мною!!!

Отбившись от пчелы, Митя зашел на мостки и, положив свою сумку, стал отвязывать веревку, которой лодка была привязана. Не глядя в сторону Яшки, он скомандовал ему,

– посмотри весла в кустах. Вряд ли их далеко уносят.

Мрачный Кошельков с неохотой забрался в растущие на берегу кусты, и через некоторое время вернулся оттуда с веслами. Он поинтересовался у Мити.

– А тот,… ну, капитан… Красильников где? Мы его что, ждать не будем?

Болшев снова отчитал Кошелькова, как нашкодившего школяра. – Запомни, никогда в разведке не задавай лишних вопросов. Ты должен знать только то, что должен.

Этот тон переполнили чашу терпения Кошелькова, и он завелся. – Понял, ваш Родь! Я никто и зовут меня Никак. Ты, конечно мальчонка шустрый, только, что же ты там заменжевался? Очко сыграло? Даже забыл мне отсемафорить…

Привыкший за два года к военной дисциплине и жесткой субординации, Болшев был взбешен подобным хамством курсанта. Со всей строгостью, на какую был способен, Митя осадил зарвавшегося солдата. – Кошельков, смени тон! Ты не с торговками на базаре разговариваешь! Ты не выполнил приказ! Ты не должен был стрелять!

Но Кошельков не собирался успокаиваться. – Если бы не я, этот Ульянов уже ехал дальше на паровозе!

– С подобным отношением к дисциплине, твое место не в разведке, а в дешевом шалмане.

Болшев, считая ниже своего достоинства продолжать базарную склоку, начал забираться в лодку и не видел, что у Кошелькова лицо перекосилось от ярости. Подобное унижение помутило рассудок Яшки, и он тяжелым веслом нанес Болшеву подряд два удара по голове, и тот завалился в лодку.

Кошельков постоял некоторое время, остывая и глядя на лежавшую на мостках сумку Болшева. Он вытряхнул ее содержимое, его внимание привлекла папка, находившаяся среди газет. Внезапно краем глаза Кошельков заметил, что течение начинает уносить лодку. Он попытался ухватить конец веревки, но та стремительно сползла с мостков в воду, и течение понесло лодку с телом Мити в сторону крутого изгиба реки.

Ольга, убитая горем, сидела у тела отца на ящике, который заботливо поднес Андрей. Слезы капали на остывшую руку отца, которую она, поглаживая, держала на своих коленях. Андрей робко тронул девушку за плечо. – Оля, побудь здесь, а я схожу к нашему лагерю.

– Зачем?

– Принесу лопату. Нужно же чем-то могилу копать.

Ольга встрепенулась и с гневом посмотрела на Андрея, – ты, что хочешь папу похоронить здесь?

– А что остается делать? У нас совсем нет денег. Они выгребли у Николая Савельевича все, до копейки.

– Я не знаю, что делать, но папу мы не будем здесь хоронить. Он не бродяга… Папа ученый, его знают во всем мире… Мы должны похоронить его в Москве.

Чернышев постоял задумчиво некоторое время и затем несколько неуверенно принял решение. – Поедем на той телеге, которую бросили здесь бандиты. Долго, но другого выхода нет.

Ольга засомневалась. – А эта лошадь с телегой, точно их? А то получится, что мы ее украли.

Андрей ее успокоил. – Точно. Я слышал их разговор. Они ее бросили, потому что боялись, что дороги могут перекрыть. Видно где-то еще что-то натворили. Не просто же так стрельба была на станции.

Сидя за массивным письменным столом, Федор Михайлович изучал документы, находившиеся в папке, которую ему доставил Кошельков. Он обратил внимание на лист бумаги, отличавшийся по фактуре и по цвету от остальных документов. Бегло просмотрев его, барон заинтересовался и начал изучать древнее письмо более тщательно с помощью лупы. Параллельно с этим он слушал окончание рассказа Кошелькова, который сидел рядом на стуле.

– … Я там их прождал до ночи. Дольше ждать не было смысла. Они, скорее всего, погибли. Там же после того, как я Ульянова сделал, такая буча поднялась.

Барон оторвался от изучения письма и прояснил Кошелькову, – он не стал стрелять, потому что просчитал подставу.

– Какую еще подставу?

– Настоящий Ульянов благополучно пересек в опломбированном вагоне Германию и через Финляндию прибыл в Питер. Тот маршрут, который вы отрабатывали, был отвлекающим. На нем в Германии сгорели еще две группы.

– Значит, мы работали впустую? И капитан с поручиком погибли зря…

Федора Михайловича возмутило настойчивое мнение курсанта о гибели офицеров

– Почему погибли? Ты же не видел их трупы… Красильников и Болшев опытные специалисты и не из таких переделок выходили.

Кошельков, потупив глаза, упрямо настаивал на своем мнении, – оно так, только и на старуху бывает проруха.

Барон считал бессмысленным гадать на кофейной гуще и перевел разговор на древнее письмо, обнаруженное им среди документов. – Голубчик, а это письмо тоже было в папке?

– Так точно. – Кошельков, не мигая, смотрел прямо в глаза барону, – я же уже говорил. Я этого германца у поезда финкой. Смотрю, у него какая-то папка с документами. Думаю, дай, захвачу, вдруг, что-то важное…

У Федора Михайловича не было причин не верить курсанту, но что-то смутно тревожило его. Возможно, древнее письмо непостижимым образом разваливало версию Кошелькова.

– Этим документам цены нет. Только непонятно, как среди них оказалось это послание? Странно…

Кошельков уже начал жалеть, что не выкинул это письмо, а сунул в папку. – А что это за послание?

– Уникальное. Послание князя Курбского царю. Я просто не верю своим глазам…– Федор Михайлович снова увлекся изучением письма, – если подтвердится его подлинность, тебе придется отправляться в Ковель.

Ковалев, пораженный способностью барона, не задумываясь, бросаться с головой в авантюры, попытался уточнить, – там же…

– Да, там сейчас германцы. Но вас здесь готовят не для праздничных ярмарок на Урале. Так, что, голубчик, будь готов работать на вражеской территории.

– А что там нужно делать?

– Именно там покоятся останки Андрея Курбского. Я все тебе объясню, когда придет время. А пока, можешь идти отдыхать. Благодарю за службу.

Кошельков немного замялся, но потом все же спросил. – Ваше Превосходительство, Вы обещали после этой операции офицерское звание.

– Голубчик, к этому вопросу мы вернемся только после отчета Красильникова или Болшева.

– Но, если они…

Барон жестко прервал его фантазии.

– У меня отсутствуют данные об их гибели. Так, что пока благодарность за службу.

Оскорбленный подобным отношением к себе, Яшка решил хоть что-то выжать из барона, – а кроме благодарности деньжат никаких не полагается? Документы то важные, сами говорите…им цены нет.

Барон усмехнулся, – мы служим Отечеству не за деньги. Ну да ладно… герой…– он достал из портмоне несколько купюр и отдал Кошелькову. Тот их демонстративно пересчитал и только после этого убрал. – Не жирно, но и за это благодарствуем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ВИЗАНТИЙСКИЙ НОЖ

Светлая, лунная ночь. В тишине слышен дальний лай собак, пиликание губной гармошки и невнятная немецкая речь. Вдоль кладбищенской ограды продвигались две мужские фигуры. Они подошли к пролому в стене.

Кравшийся первым, Кошельков оглянулся назад и обратил внимание на испуганное выражение лица своего напарника, курсанта Ефима Долина, могучего деревенского парня. Яшка, как старший, не посчитал нужным посвящать того, что им предстоит ночью проникнуть на кладбище, что бы вскрыть склеп с прахом князя Курбского. Теперь его поведение стало непреодолимым препятствием для достижения цели. Кошельков надеялся сорвать на этом кладбище большой куш и на этом завершить свою военную карьеру. Как правило, саркофаги в склепах накрывались многопудовыми гранитными плитами, и Долин был необходим, что бы сдвинуть подобную преграду. Но суеверный парень уперся.

– Не пойду я на погост! Там по ночам одни вурдлаки и упыри ошиваются.

Кошельков со злом зашипел на него, – здравствуйте, приехали… Что же ты вообще пошел учиться на курсы? Какого черта сюда поехал? Сразу бы отказался!

Ефим, набычившись, попытался объяснить свое поведение, – так обещали офицерское звание, да и жалование…. Вот и поблазнило…. Я же не знал, что по могилам, да по склепам лазить придется! – Он с вызовом посмотрел в глаза Кошелькову. – Воевать – пожалуйста! . А на погост…. Нет….

Яшка, с трудом сдерживая раздражение, попытался соблазнить Долина возможными ценностями. – Дурында, там по моим прикидкам, рыжья должно быть немерено. Делим и разбегаемся, ты в деревню, а я на Хиву.

Ефим наморщил лоб, – чего? Какого еще рыжья? Куда разбегаемся?

Кошельков понял, что погорячился со своим предложением и пошел на попятную.

– Да это я так, шуткую.

– С кем другим так шуткуй, делильщик. Вернемся, я барону доложу – пригрозил Ефим.

– Что же, ты, лапоть, делаешь? Тебя послали, что бы ты смог сдвинуть плиту. А ты?… – Уже чуть не плакал Кошельков, но Ефим был неумолим, – если-б чего, а на погост я не пойду….

Кошельков был взбешен, время шло, а ему вместо того, чтобы прошерстить склеп и постараться затемно уйти, как можно дальше от Ковеля, приходилось уговаривать деревенского недоумка. Яшка не вытерпел, достав наган, он вжал ствол в щеку своего напарника. – А теперь думай, что хуже – упыри или пуля в твоей башке?

Медленно, словно зачарованный, Ефим сгреб руку с наганом своей огромной ручищей, отвел ее в сторону, так, что Кошельков согнулся от боли.

– Ты, паря, меня не пужай! Я твоего левольверта не боюсь! Нельзя по ночам тревожить усопших…. Грех….

Когда он отпустил руку, Кошельков попытался использовать последнюю уловку, – а днем можно?

Ефим почесал затылок и задумался. – Днем, я думаю, можно. Да и то, с благословения батюшки!

Яшка потер руку, судорожно соображая, чем же можно пронять Ефима. – Ты видел у барона перед тем, как мы уехали настоятеля храма Покрова, отца Сергия? – Кошельков был готов идти на любую ложь, лишь бы добиться от здоровяка того, ради чего они здесь оказались.

– Ну….

– Что, ну?… Ты разве не слышал, как он нас благословил на вскрытие склепа?

– Он нас?… Я, конечно, слышал, как он читал молитву, но не думал, что это относится к нам.

Сомнение Ефима и начавшееся колебание воодушевило Яшку, – а к кому же еще?

– Ну, если так,… то пойдем! Но сразу говорю, если какой-нибудь вурдлак, то я не сдержусь, сразу дам деру.

В полной темноте послышался скрежет сдвигаемой плиты. Внутрь каменного саркофага проник луч света. Внутри покоился скелет в истлевших остатках дорогой одежды, расшитой когда-то золотом. Кошельков, склонившись внутрь саркофага, цинично разворошил останки усопшего князя. Все, что он смог там найти, это перстень с блеснувшим крупным камнем зеленого цвета. Не веря, что это все, Яшка еще раз проверил последнее пристанище Курбского. В углу, из-под черепа он достал нож в ножнах, навершие рукояти которого было выполнено в виде двуглавого орла. Кошельков разочаровано пробурчал, – не жирно… Я то думал здесь…

Сзади Ефим переспросил, – чего?

– Ничего, – со злом ответил Кошельков. – Спрашиваю, откуда здесь твое фото?

– Где? – Изумился увалень.

– Да в усыпальнице! Сам посмотри….

Доверчивый парень отодвинул Кошелькова чуть в сторону и испугано заглянул в саркофаг. Сзади тускло блеснул клинок, правый бок обожгло, и Ефим начал заваливаться набок. Кошельков с трудом подтолкнул обмякшее тело, и ставший ненужным напарник тяжело завалился внутрь саркофага на истлевшие останки Андрея Курбского. Яшка, не понятно к кому обращаясь, сказал, – надоело мне в войну играть. По мне Хива тоскует.

Барон и сопровождавший его штабс-капитан стремительно шли по коридору полевого лазарета. Их, посторонившись, пропустили, медсестра с раненым солдатом, который с ненавистью посмотрел им вслед и сплюнул себе под ноги.

Штабс-капитан на ходу продолжал свой рассказ, -…когда братались, немцы его и отдали нашим. Говорят, подобрали у самой линии фронта. Удивительно, как он при такой потере крови, смог туда добраться.

Федор Михайлович поинтересовался. – Он один был?

– Так точно, один. Он просил сообщить Вам. Мы его поместили отдельно. – Они подошли к двери палаты. – Прошу.

Ефим лежал на койке у стены. Он, увидев вошедших офицеров, попытался приподняться, но его остановил Федор Михайлович, – лежи, голубчик, лежи…

Ефим, словно совершивший проступок школяр, начал оправдываться. – Я, Ваше превосходительство, не думал,… вот… а он…

Барон обратился к капитану, – штабс-капитан, будьте любезны, оставьте нас наедине.

– Слушаюсь. Только имейте в виду, постарайтесь у нас долго не задерживаться.

У нас очень неспокойно. Вчера солдатня расстреляла штабс-капитана Пронина. Он отказался сдать наган.

Федор Михайлович с недоумением посмотрел на офицера. – Сдать наган? Бред какой то…

– Солдатский комитет постановил всем офицерам сдать оружие. Это все большевистская пропаганда.

Когда офицер вышел, барон присел на табурет, стоявший рядом с койкой. – Голубчик, а что с Кошельковым?

– Так я и говорю, не думал, что он сзади. Кошельков этот… Там у склепа.

– Так тебя Кошельков?

– Ну, да…

– Н-да… Вы что-нибудь нашли в захоронении?

– Перстень с камнем и нож в ножнах. У него еще рукоятка похожа на орла с двумя головами.

– А больше ничего там не было? Ну, документов, карт каких нибудь?

– Никак нет, только кости и лохмотья какие-то.

– А куда делся Кошельков, ты конечно не знаешь…

– Он говорил, мол, поделим, что найдем. Ты потом в деревню, а я в Хиву какую то. Потом, сказал, что пошутил… Я ему тогда сразу сказал, что доложу барону, Вам, стало быть.

Барон встал и на прощание пожелал. – Поправляйся, голубчик. Я распоряжусь, что бы тебе обеспечили достойный уход и хорошее питание… – Про себя он горько подумал, – хотя, какое тут может быть распоряжение…

Дорога до Москвы растянулась на двое суток, которые показались Ольге кошмарным сном. Если бы не Андрей, она, кажется, не смогла бы добраться до дома. В Москве ее мать, Елизавета Николаевна, узнав о гибели супруга, впала в прострацию. Дома практически не было денег, которые были нужны для организации похорон. Очень пригодилась лошадь, на которой они добрались до Москвы. Андрею удалось ее продать вместе с телегой знакомому извозчику на Таганке. Этих денег в упор хватило на организацию похорон. На Ваганьковское кладбище проститься с Николаем Савельевичем пришло лишь человек десять. Как оказалось, в Москве практически не было ни родных, ни коллег по науке. Большинство целыми семьями поуезжали, кто за границу, кто в свои имения. После похорон несколько дней дома стояла гробовая тишина. Ольга целыми днями лежала у себя в комнате, глядя перед собой невидящими глазами. Лишь изредка она выходила из комнаты и видела мать, беззвучно молящуюся перед образом Богоматери. На четвертый день утром мать, одетая во все черное, зашла к Ольге и сказала, – встань, покушай. На кухне в ковшике гречка.

Ольга через силу ответила, – не хочу.

– Вставай,… пока каша не остыла. Дочка, что же теперь,… папу не вернешь, а жить надо…

– Мам, а ты куда собралась?

Мать немного помолчала, но затем нехотя сказала, – схожу на Покровку,… в ломбард.

На вопросительный взгляд дочери она ответила, – жить то надо…

Когда мать ушла, Ольга взяла себя в руки и прошла на кухню. Там она, не чувствуя вкуса, заставила себя съесть несколько ложек сухой гречневой каши. В голове была звенящая пустота. Ольга уже пошла назад к себе в комнату, когда услышала звонок в дверь. Она удивилась сама себе, что была рада увидеть Таньку Полянскую, свою подругу по гимназии. Та была вызывающе одета в офицерские галифе, тельняшку и матросскую фланку. Она проскочила в квартиру и, сунув Ольге в руки кучу мятых керенок, затараторила. – Это вам от университетских.

Ольга посмотрела на нее с изумлением. – Что, в университете нам выделили деньги?

– Ага, от них дождешься! Это мы с Дашкой Афанасьевой там, у входа митинг провели о защите археологов от террора мировой контрреволюции. А деньги собрали в этот фонд защиты. Нам еще матросики помогли, которых мы сагитировали вступить в наш союз бытового нигилизма. Поняла?

–Нет,… я ничего не поняла…

Когда Елизавета Николаевна вернулась домой, то с удивлением увидела ожившую дочь и рядом с ней Таню, в ее жутком наряде, которая сразу же приветливо поздоровалась.

– Здравствуйте Елизавета Николаевна.

– Таня! Что случилось?… Почему ты… в таком виде?… Таня…

– А что? Нормальный вид, очень удобно и функционально.

– Ты же девушка…. Из приличной семьи… Как можно….

Оля сбивчиво объяснила маме происходящее.

– Мам, Таня с Афанасьевой Дашей вступили в союз бытового нигилизма.

Таня запальчиво, словно на митинге продекларировала.

– Революция должна начинаться с полного отрицания существующего быта! Отрицания мещанских условностей!

От подобного заявления мать обессилено опустилась на банкетку, стоявшую у вешалки.

– О, господи, вразуми детей неразумных… А, как же семья? Почитание старших? Испокон века на этом держался весь уклад жизни в христианском мире.

Но никакие увещевания не могли заставить Полянскую свернуть с выбранного ею пути разрушения мирового уклада жизни.

– Анахронизм! Мы уничтожим этот ханжеский уклад. Равноправие мужчин и женщин, с семьи начинается рабство. Мужья властвуют над женами, старшие властвуют над младшими! Наша бытовая революция дает всем свободу! В будущем не будет ни мужей, ни жен! Воля!

Мать в ужасе от столь крамольных мыслей, робко попыталась образумить, по ее мнению, сошедшую с ума девушку.

– Не будет?… А как же тогда будут рождаться дети? Кто их растить будет?

– Женщина сама будет выбирать себе самца, которого захочет, а дети будут принадлежать не матери, а всему обществу.

– Это, как же?… Обществу…

– Вопросов очень много и не на все у нас пока есть ответы. Но они будут! Приходите сегодня в «Стойло пегаса». Это на Тверской. Там будет поэтический диспут.

– Какой диспут?

– Поэтический. В нем будут участвовать поэты.

– Но ведь вы отвергаете весь старый уклад. Я думала и поэзию….

– Старую – да! На смену слащавому рифмоплетению уже пришли новые поэты. Маяковский, Белый…

– А как же Пушкин, Лермонтов?…

– В помойку! В новой жизни будет настоящая поэзия!… Таня с пафосом и нарочито хрипло начала декларировать.

Навозом и кровью смердящий мужик сметет с ликов святых нимбы и благость.

Встанет воля, словно фаллос медвежий в дыбы, мораль корежа!

Ураганом диким сметется все, что было, в пропасть! В пропасть!

Елизавета Николаевна пришла в ужас от услышанного.

– Боже! Это же ужас!

Таня весело пригласила.

– Приходите, Елизавета Николаевна, всенепременно. Поспорим, подискутируем… Там такие самцы будут!

Полянская, пока Елизавета Николаевна не пришла в себя, выскочила за дверь. Мать, заметив, что дочь улыбается, выговорила ей.

– Что, ты смеешься? Плакать надо… Боже, куда катимся? Таня, была такой приличной девочкой…

– Она просто веселая.

– Ты это называешь весельем? Ты должна прекратить с ней всякое общение!

– Ну, мам!…

– Вот зачем она сейчас к тебе приходила?

– Она принесла деньги.

– Деньги?

– Танька со своим союзом в университете собрали пожертвования… В общем, я сама толком не поняла. Деньги в гостиной лежат, на столе.

Ольга и мать зашли в гостиную. Приход взбалмошной Тани вывел их из состояния оцепенения, в котором они находились последние дни. На какое-то время они даже забыли о своем горе, но оно вновь напомнило о себе в гостиной. В просторной комнате большое зеркало было занавешено черной тканью. Портрет Николая Савельевича, висевший на стене, пересекала траурная лента. Когда послышался звонок в дверь, мать вопросительно посмотрела на Ольгу. – Опять она?

– Не знаю, вряд ли…

Когда Ольга открыла дверь, на пороге, переминаясь, стоял Андрей. – Привет, я, вот еще денег принес, – он протянул сложенные пополам купюры.

Ольга вопросительно посмотрела на деньги, – Откуда у тебя столько?

Чернышев пояснил, – это за телегу. Тогда дед Потап только за лошадь расплатился, а сегодня и за телегу.

Ольга робко взяла деньги и, спохватившись, пригласила Андрея. – Ой, а чего мы в дверях то стоим, проходи.

Они зашли в квартиру. Ольгу смущало, что все деньги за лошадь и телегу Чернышев отдал им. – Как-то даже неудобно, лошадь то не наша была… Андрюш, ты бы себе оставил тоже что нибудь.

– Не, мне не надо, вам нужней… Оль, я это, – Андрей замялся, – хотел книжку попросить почитать про тот тракт, что мы искали там…

– Так, про него нет никакой книги… А давай я тебе дам по истории, по истории России?

– Ну, давай…

Ольга провела Чернышева в комнату, служившая и кабинетом и библиотекой одновременно. Она была вся заставлена стеллажами с книгами. У окна стоял массивный письменный стол и рядом с ним этажерка, на которой рядом с подсвечником стояла фотография Мити в офицерской форме.

Пока Андрей с любопытством оглядывал библиотеку, Ольга достала со стеллажа книгу и протянула ему. – На, почитай Карамзина «Предания веков».

Чернышев обратил внимание на фотографию Болшева и с плохоскрываемой ревностью поинтересовался. – Это и есть тот Митя? Ну, про которого ты мне рассказывала…

Ольга, взяв в руки фотографию, подошла с ней к Андрею, который начал внимательно ее рассматривать.

– Митя… Мы с мамой это фото раньше прятали… Теперь не надо…

Андрей вдруг с изумлением узнал в парнишке, изображенном на фотографии того самого человека, которого видел отходящим от элеватора, и, который, как он считал, был причастен к убийству Николая Савельевича

– А ведь это он!

– Что он?

– Он убил Николая Савельевича….

– Что ты несешь?

– Я его очень хорошо запомнил. Только тогда он был в железнодорожной куртке и с ним был солдат.

Ольга от одной только мысли, что Митя мог быть причастным к убийству отца, потеряла голову и закричала на Андрея. – Этого не может быть! Просто не может быть!

Андрей попытался робко возразить ей, – ты же сама говорила, что они ненавидели друг друга…

Нервное напряжение последних дней сказалось на Ольге, и она уже была в состоянии, близком к истерике. – Митя мой родной брат! Он не мог убить своего отца! Слышишь, не мог!

В библиотеку зашла взволнованная криками мать. – Что у вас происходит? Оля, почему ты кричишь?

– Он,… он говорит, что это Митя убил папу… Говорит, что видел это… Митя не мог!

Это сообщение потрясло Елизавету Николаевну в самое сердце. Нет страшнее известия для матери, как узнать, что ее сын убил собственного отца. Она, сдерживаясь и стараясь не перейти на крик, жестко сказала Андрею,– молодой человек, прошу Вас уйти.

Чернышев, направляясь к двери, упрямо произнес. – Я не ошибаюсь, я его хорошо рассмотрел.

Тут уже Елизавета Николаевна не сдержалась и сорвалась на крик, – не вздумайте никому говорить о Ваших мерзких домыслах! Митя никогда, слышите? Никогда бы не поднял руку на отца!

Когда обескураженный Андрей вышел, Елизавета Николаевна, прижав к себе плачущую дочь и, пытаясь успокоить, гладила ее по голове дрожащей рукой. Оля подняла глаза на мать. – А вдруг, правда? Вспомни, как тогда папа на него орал…

Мать после этих слов оттолкнула Ольгу. – Замолчи! Митя,… Митя не мог….

– Мама, Митя эти годы был на войне! Понимаешь, на войне! Он мог измениться и очень сильно… И папа при встрече мог не сдержаться и наговорить… Как тогда, помнишь?

Елизавета Николаевна обессилено опустилась на стул и уже не так уверено, тихо произнесла. – Не мог он… Не мог…

Когда Митя пришел в сознание, то не мог понять, где он находится. Тесное помещение было завешано потемневшими от времени иконами. В углу у образа Богоматери тускло горела лампада. Из мебели только стол с лавкой и два топчана. На одном из них он и лежал. С трудом приподняв руку, Митя нащупал на голове повязку. Все, что он видел перед собой, плыло и двоилось. Болшев попытался приподняться, но вновь обессилено опустился. Во рту было сухо и страшно хотелось пить. Замеченный им глиняный кувшин на столе мог таить в себе желанную воду. Откуда-то с улицы смутно доносились чьи-то голоса. Полежав несколько минут, Митя собрался с силами и с трудом встал и, качаясь, подошел к столу. Жидкость, находившаяся в кувшине немного горчила и отдавала болотом, но, не смотря на это, Митя выпил все до дна. Когда он стал ставить пустой сосуд назад, то обратил внимание на древнюю книгу в потемневшем от времени кожаном переплете. Как только Митя, не сдержавшись, начал ее листать, голова у него закружилась, ему стало плохо и он, теряя сознание, сполз на пол. Словно сквозь туман до него доносились мужской и женский голос.

– Вот, спасибочки, батюшка, может, и впрямь, поможет. А то ведь, извелась вся,… хучь в петлю… Детки держат, без меня пропадут ведь совсем.

– Пей эту настойку на закате, на голодный желудок…

– Сытого его и отродясь не было…

– Не перебивай!…

– Молчу, молчу…

– Зелье свое гнать перестань. Беду наживешь.

– Я бы и рада, только как до нового урожая дотянуть? Сама боюсь солдатиков, что за самогоном приходят… А только кормиться чем то надо…

– Зельем своим ты зло выпускаешь на волю! К тебе оно и вернется, рано или поздно… И никакие травы тебе не помогут… Никто не ведает, в каком виде зло возвращается к человеку, его возродившему!

В лачугу зашел старик с длиной седой бородой. Увидев, что раненый лежит на полу у стола, старец снял с веревки, висевшей на стене, пучок травы и поднес к лицу Мити, что бы тот вдохнул. Затем он прошел к грубо сколоченному столу, и устало опустился на скамью. Старец обратил внимание на открытую книгу и покосился на Болшева, который начал приходить в себя. Не дождавшись, пока парнишка окончательно очухается, дед забрал книгу и вышел.

Когда через минуту старец вернулся, Митя, пришедший в сознание, подполз к топчану, и в изнеможении облокотился на него спиной.

– Где я?

Старец поднес Мите деревянный ковш с пахучим напитком, который тот с жадностью стал пить.

– Очнулся? Уходить тебе надо.

Утолив жажду, Митя вопросительно посмотрел на старика. Тот пояснил ему.

– Приходили уже. Лодка мельника была. К нему сыновья с фронта вернулись. Лучше тебе уйти.

– Меня в лодке нашли?

– Да. Она была мельниковская. На прошлой неделе они конокрада поймали, так насмерть забили.

После выпитой настойки, Митя к своему удивлению, почувствовал себя намного лучше, по крайней мере, пропало головокружение и появились силы, что бы подняться с пола.

– Со мной им посложней будет. Он стал озираться, – есть что нибудь,… топор, вилы?

Старик с осуждением посмотрел на парня. – Не успел в себя придти, уже злобствовать начинаешь… Господи, всели разум в раба твоего.

Митя удивился такой постановке вопроса, – я начинаю злобствовать? Вы же сами сказали…

– Господь человеку язык дал, что бы мог он словом образумить врага своего.

– Меня будут забивать насмерть, а я словом?

– Нельзя до бесконечности раскачивать маятник злобы.

Митя был категорически не согласен с подобной философией.

– Толстовство. Непротивление злу насилием. Это не для меня. Все и всегда уважают только силу и умение постоять за себя, а теория графа Толстого для слабаков и трусов.

Не прекращая разговора, старец засыпал из кувшина в медную ступку какие-то зерна и начал их толочь.

– Есть непреложные истины, на которых держится род человеческий. А держится он не на злобе и алчности, а на любви к ближнему, на способности стерпеть невзгоды и на покаянии.

У Мити не было ни сил, ни желания продолжать этот философский диспут о добре и зле, и он задал более приземленный вопрос.

– А какое сегодня число?

– Не ведаю я чисел. Ко мне тебя принесли почитай ден десять назад.

Болшев, покачиваясь, прошел к двери и открыл ее. Ослепленный солнечным светом, он вновь потерял сознание и сполз по дверному проему на пол.

Когда Митя пришел в сознание, понял, что лежит на топчане и старик помогает ему пить из ковша. Закончив пить, он спросил. – Что это? Странный вкус…

– Взвар из травок разных. Он тебе силы вернет, подымет…

– Рецепт из той книги?

Митя почувствовал, как старец напрягся и, стараясь не смотреть в его сторону, спросил.

– Какой книги?

– Которую я здесь видел. Книга… или сшивка из манускриптов…. На латыни, …. Кажется….

– Вот именно, кажется… В бреду не то еще может привидится….

– Но я же видел…. Азбуковник целительства, Клавдий Гален…. Кажется…

– Кажется… Ты, что же по латыне ведаешь?....

– По латыне неуд был, но…

– Неуд,… кажется,… постоянные обмороки….

– Вы считаете?…

Старик явно не хотел обсуждать, была ли книга на самом деле, или это всего лишь галлюцинации. Он перевел разговор на другую тему. – Уходить тебе надо!

Самолюбие не позволяло Мите показать слабину перед опасностью встречи с мельником, и он со злом возразил старику.

– Почему я должен бояться какого-то мельника? Я в состоянии постоять за себя!

– О, господи, ведь дите еще неразумное… Откуда столько злобы?

Болшев пристыжено замолчал. Ему вдруг стало стыдно за свою несдержанность по отношению к старику, который, по сути, спас ему жизнь, выхаживая столько времени. Он лежал с открытыми глазами, погруженный в свои мысли, – а ведь он в чем-то прав. Было ли оправдание той жестокости, которая появилась в нем за пару лет. Была ли виной тому война или что-то иное? Ведь еще не так давно он был совсем другим человеком… На Митю нахлынули воспоминания двухлетней давности.

Тогда тоже была весна. Настена шла по дорожке вдоль монастырской стены. Ее догнал Митя, одетый в форму гимназиста.

– Настен, привет.

Настена с удивлением оглянулась на парнишку. – Привет. Ты чего здесь?

Митя смущено протянул ей книгу,– я тебе Заславского принес. Тайна старого замка.

Настена, с трудом сдерживая раздражение, сказала ему, – Мить, я же тебе говорила, не надо за мной ходить. Не нужны мне твои книжки.

Но парнишка, словно не понимая очевидного, продолжал восторженно настаивать,

– Настен, ты только начни читать! Не оторвешься! Там про семнадцатый век. Представляешь, в древнем замке пропадает дочь князя, хозяина замка…

Настена не дала ему договорить. Она остановилась и жестко повторила, – ты меня слышишь? Мне не нужны твои книжки.

Из-за угла монастырской стены появился Матвейчик, 20- летний кряжистый парень в солдатском обмундировании. Он, лузгая семечки, подошел к ребятам и глумливым тоном обратился к Настене. – Че, решила образованной заделаться? На книжонки потянуло?

Настена изменилась на глазах. От недовольства не осталось и следа. Она слегка коснувшись пальчиками вислого плеча Матвейчика, и заглядывая ему в глаза, засмеялась, – я ему уже раз пять сказала, что б не ходил, а он опять… То одну книжку принес, то вот теперь другую…

– Значит, плохо сказала, не доходчиво.

Матвейчик, забрав у Болшева книгу, натянул фуражку на глаза и этой же рукой резко толкнул. От этого толчка Митя неуклюже упал на землю. Настена, глядя на него, весело засмеялась. Матвейчик, бросив книгу сверху на парнишку, приобнял Настену за плечи и они пошли в сторону тропинки, спускавшейся к Яузе.

Остановившись на мгновение, Матвейчик отсыпал Настене в руку семечек. Она через плечо посмотрела на сидевшего гимназиста. Немного подумав, Настена вернулась к нему.

– Запомни, гимназист, барышням нравятся не книжные умники, а сильные парни,… победители…

Митя уныло смотрел вслед Настене, которая побежала догонять идущего вразвалку Матвейчика.

Митя, погруженный в свои мысли, за письменным столом задумчиво рвал лист бумаги на мелкие кусочки. Зашедший комнату отец, словно не замечал его состояния. Он требовательно обратился к сыну.

– Дмитрий, ты сделал перевод по ливонскому рыцарству?

– Нет.

– Как я понимаю, к домашним заданиям, ты так же не притрагивался? Выдержав паузу и не получив ответа, Николай Савельевич с сарказмом поинтересовался, – может быть, ты вообще не собираешься заканчивать гимназию?

Митя упрямо продолжал молчать, и это всерьез начало раздражать отца.

– Что ты молчишь? Дмитрий, если ты не возьмешься за ум, тебя ждет участь твоего приятеля Ветрова.

Неожиданно для Николая Савельевича Митя с вызовом ответил вопросом на вопрос.

– А почему ты считаешь, что у Кости незавидная участь?

– Та-а-ак…– Отец был неприятно удивлен тем, что Митя не хотел понимать, как он считал, очевидных вещей. Николай Савельевич, нервно вышагивая по комнате, попытался растолковать сыну прописные истины. – Вместо того, что бы учиться, Ветров сбежал на фронт, что бы в окопах вшей кормить. В приличном обществе ценится достойное образование, благородные манеры, а не солдатский мат и запах портянок. Если ты этого сам не хочешь понимать, я как твой отец, обязан заставить тебя это сделать!

– Папа, неужели ты не видишь, что везде ценится не знания, образование, а банальная сила.

– Ты несешь полный бред!

– Бред? Когда были на именинах у Прохоровых, тебя с твоими рассуждениями о Новгородском вече слушали лишь из вежливости, а за твоей спиной ухмылялись. Я это прекрасно видел! И все были в восторге от поручика Мохова.

– Этот Мохов неуч, он косноязычен, и двух слов связать не может.

– Но у него огромные кулаки, широкие плечи и два Георгия!

– Значит, ты считаешь, что твой отец смешон?

Митя упрямо продолжал отстаивать свою точку зрения, – считаю, что в наше время важнее быть сильным, а не образованным!

Отца от обиды словно зациклило, – значит, ты считаешь, что твой отец смешон?

В комнату зашла встревоженная мать.

– Вы, что раскричались? Что стряслось?

– Вырастили!… Теперь он считает, что его отец просто смешон!

– Николай, перестань кричать, объясни спокойно, что у вас случилось.

Митя тоже завелся не на шутку и уже был не в состоянии остановиться.

– Почему ты считаешь, что я не могу иметь своего мнения?

– Пока тебя кормит и поит отец, ты должен придерживаться его мнения!

Елизавета Николаевна попыталась их успокоить. – Успокойтесь.

Но Митя уже никого не слушал. – Я вполне в состоянии самостоятельно найти себе пропитание!

– Это где же? В окопах, где и твой кузен?

– А хоть бы и там! Это лучше, чем тухнуть над учебниками и выслушивать твои упреки!

– Скатертью дорога! Никто не держит!

Митя выскочил из комнаты. Вслед ему бросилась мать.

– Дмитрий, стой!

Разъяренный отец все никак не мог успокоиться и выкрикивал из комнаты.

– Пусть! Вернется, никуда он не денется! Славы гренадера ему захотелось!

Старец с зажженной свечей подошел к топчану, на котором лежал Митя с закрытыми глазами. Убедившись, что тот ровно дышит, старик вышел из лачуги и, стараясь не скрипнуть, плотно закрыл за собой дверь. Митя, на самом деле не спавший, удивился столь поздней отлучке странного старика. Он с трудом встал и выглянул в маленькое мутное окошко. Яркий свет полной луны освещал удаляющегося старца, который держал в руках древнюю книгу.

Изящно одетый Красильников шел по липовой аллее с вековыми деревьями, ведущей в дворянскую усадьбу. У него за спиной из кустов неслышно появился коренастый парень в маскхалате. Он, крадучись, быстро приблизился к Красильникову сзади и произвел захват шеи. Но тот, не растерявшись, показал прекрасное знание рукопашного боя, перехватив руку нападающего, он произвел бросок. Красильников обошел лежавшего парня и краем глаза увидел еще двух крепышей, приближающихся к нему. Капитан встал в стойку, на его лице появилось выражение спортивного азарта. Как ни странно, было видно, что он рад этим нападающим. Чего нельзя было сказать о них. Схватка началась одновременным нападением с трех сторон. Выручала молниеносная реакция… Захват, бросок, смена позиции… ложный выпад, захват, бросок…

Через пару минут схватка закончилась победой Красильникова. Нападавшие парни лежали на земле, потирая ушибленные места. Они нерешительно начинали подниматься с земли, когда в конце аллеи появился автомобиль. Он быстро приблизился и остановился рядом с ними. Из авто вышел барон Корт, который обратился к нападавшим парням. – Господа курсанты, что здесь происходит?

Один из поднявшихся, встав по стойке смирно, четко доложил.

– Господин генерал-майор, согласно вашему распоряжению, мы осуществляли скрытную охрану усадьбы.

– Ну, и?…

– Как и предписано, мы осуществили задержание неизвестного лица…

Федор Михайлович с плохоскрываемой иронией переспросил, – что, вы сделали?…

Курсант смутился и уже тихо поправился. – Попытались задержать….

Все это время Красильников стоял, улыбаясь, и наблюдал, как барон продолжал глумиться над курсантом.

– Что же вам помешало?

В ответ были только потупившиеся лица курсантов и гробовое молчание.

– Господа курсанты, передайте мое неудовольствие вашему преподавателю основам рукопашного боя!

Затем, обратившись к Красильникову, и распахнув дверцу машины, Федор Михайлович учтиво произнес.

– Господин нарушитель, прошу Вас!

Когда они сели в машину, она сразу же отъехала. Курсанты проводили ее взглядами, полными ненависти. Один из них со злом сплюнул под ноги и произнес сквозь зубы.

– Ну, ну… Офицерье гребаное…

Красильников заметил барону, который сидел рядом с ним в автомобиле на заднем сидении. – Жесткие ребята.

Федор Михайлович тихо, чтобы их не слышал солдат, находившийся за рулем, ответил, – в этом потоке одни фронтовики. Сложно с ними… Ты-то куда пропал? Месяц ни слуху, ни духу.

Красильников искренне удивился вопросу, – что значит пропал? Вам, что Болшев не доложил?

– Я понятия не имею, где он вообще находится.

– Он должен был вместе с Кошельковым доставить документы, и поставить в известность…

– С Кошельковым? Та-ак… Сейчас, поднимемся ко мне и ты все подробно изложишь.

В помещении библиотеки, заставленной застекленными стеллажами с книгами, полумрак. Дневной свет едва пробивался в щели между тяжелыми гардинами, которыми были завешены окна. Барон устроился на своем любимом месте, за массивным письменным столом. Красильников, расположившись рядом на стуле, продолжал свой рассказ.

– … И я отправился в Вену. Митя на тот момент был цел и невредим.

– Не исключен вариант, что его мог ликвидировать Кошельков.

– Но смысл?

– Кошельков пытался ликвидировать своего напарника в Ковеле и после этого бесследно исчез вместе с одной, как я думаю очень важной находкой.

– Что за находка?

– Нож, предположительно византийской работы, из захоронения князя Курбского. На нем может быть важная информация.

В темном чулане, заваленном старыми багетами, пришедшими в негодность скульптурами и прочим хламом, стоял человек, которого все в школе знали, как штабс-капитана Ковалева. Он внимательно слушал беседу, которая здесь была хорошо слышна.

Красильников с любопытством поинтересовался, – что за информация может быть на ноже?

– Среди документов, которые доставил Кошельков, было письмо шестнадцатого века князя Курбского Ивану Грозному.

– В документах не было такого письма.

– Непонятно откуда он его взял. Но письмо подлинное. В нем Курбский пишет царю, что тайну Византийских святынь унесет с собой в могилу. Речь может идти о Византийской казне и библиотеке. Они бесследно исчезли в шестнадцатом веке и до сих пор не найдены.

– Вы считаете, что князь в буквальном смысле унес тайну в могилу?

Барон встал из-за стола и стал прохаживаться по библиотеке.

– Эта казна могла бы поправить финансовое положение в стране и остановить скатывание в пропасть. Но что случилось, то случилось. Найти Кошелькова в Туркестане, мягко говоря, проблематично.

– Почему Вы думаете, что он там?

– Его напарник сказал, что тот собирался отправиться в Хиву.

Красильников с улыбкой пояснил барону, – в Москве Хивой называют Хитров рынок.

– Не знал. Значит не все потеряно. Если Кошельков там, нужно будет его взять.

– Это может быть сложнее, чем, если бы он был в Туркестане.

– Ничего, разберемся. Ты лучше скажи, что у тебя по Вене?

– Официант описал агента. Он сотрудничает с германской разведкой уже три года под именем Ульрих Грот.

– Не тяни.

– На левом виске две вертикально расположенные родинки.

Барон замолчал, осмысливая полученную информацию. Не веря до конца в услышанное, он уточнил у Красильникова, – не может быть ошибки?

– До конца не понятно, то ли его вербанули, то ли изначально он был к нам заслан…

Федор Михайлович подошел к окну, и, не оборачиваясь, вновь спросил.

– А не может быть, что нам подсовывают дезу?

– Исключено.

Барон, взяв со стола серебряный колокольчик, звякнул им пару раз. Через несколько секунд в библиотеку зашел вестовой. Федор Михайлович обратился к нему, – голубчик, пригласи ко мне господина Ковалева. Он должен быть в канцелярии.

– Есть.

Как только вестовой вышел, к барону сразу же обратился Красильников, – он здесь???

– Три дня назад прибыл с предписанием из разведки генштаба. Подбирает кандидатуры для частей…. Не могу я поверить, что он все продал! Не могу! В голове не укладывается…

– 

Ковалев, прекрасно слышавший весь разговор, невозмутимо зашел в библиотеку.

– Вызывали, гражданин генерал?

Барона покоробило подобное к себе обращение с приставкой гражданин и он, глядя не на Ковалева, а в сторону, спросил того. – Ковалев, вы находились в Вене в апреле сего года.

Штабс-капитан с иронией ответил. – Вы прекрасно понимаете, что я вправе не отвечать на подобные вопросы без согласования со своим командованием.

Барон подошел к нему вплотную и, прямо глядя в глаза, спросил. – Которым? Российским или германским? Я думаю, Вы достаточно благоразумны и без эксцессов сдадите оружие.

Ковалев, ни чуть не смущаясь, усмехнулся. – На этот счет у меня иное мнение. Это вам с Красильниковым придется сдать оружие и, желательно без эксцессов.

– Что?

Ковалев, не оборачиваясь, открыл дверь ногой. В библиотеку зашли три курсанта с наганами в руках. Барон с возмущением обратился к ним. – Господа курсанты, что это значит?

Вместо них Ковалев с легкой усмешкой пояснил барону. – Решением солдатского комитета… А Вы и не знали, что здесь такой существует? Н-да, Федор Михайлович, вот, что значит быть оторванным от народа, от реальной жизни… Так вот, принято решение всем офицерам сдать личное оружие.

– А ваш солдатский комитет в курсе, что Вы являетесь агентом германской разведки?

– Они в курсе, что я, используя германскую разведку, организовал возвращение из эмиграции руководства РСДРП во главе с товарищем Лениным.

Барон на некоторое время задумался и затем кивнул головой Красильникову. Тот достал из кармана браунинг, но медлил отдавать. Федор Михайлович достал пистолет из ящика стола и передал его одному из курсантов. Следом за ним сдал оружие и Красильников.

Барон, стараясь не смотреть на Ковалева, сухо обратился к курсантам.

– Господа большевики, надеюсь, вы в курсе, что я содержу школу на свои средства. К сожалению, они иссякли, и я вынужден завершить ваше обучение. Посему вынужден просить покинуть мою усадьбу в двадцать четыре часа.

Ковалев ухмыльнулся. – Вы не до конца понимаете всю серьезность вашего положения. Мы вынуждены до суда подвергнуть вас аресту.

Красильников не выдержал и попытался одернуть Ковалева. – Какого суда? Ты, Ковалев что?

Но тот был невозмутим. – Революционного суда. Надеюсь, вы не будете отрицать, что являетесь организаторами покушения на товарища Ленина. Для полного комплекта не хватает только поручика Болшева. Я не ошибаюсь?

– Поддонок.

Ковалев в ответ лишь засмеялся и скомандовал курсантам. – На гауптвахту их.

Когда барона и Красильникова вывели из библиотеки, Ковалев по-хозяйски расположился за столом, начал доставать из ящиков документы и бегло их просматривать. Среди множества документов его внимание привлекло темное от времени письмо Курбского. Ковалев его внимательно изучил и подумал, – а ножичек действительно может дорогого стоить…

В небольшом помещении у стены стояли два топчана. Свет сюда попадал через единственное маленькое окошко, закрытое кованой решеткой. Красильников нервно прохаживался по помещению и разговаривал с бароном, который безмятежно сидел на одном из топчанов, откинувшись спиной на стену.

– Не надо было отдавать оружие. С ним бы они нас просто так не взяли.

Федор Михайлович возразил на этот упрек. – Уже есть случаи, когда за отказ сдать оружие, расстреляны офицеры.

– Нужно что-то делать… Они нас будут судить… Бред… Боже мой, какой же бред!

Не обращая внимания на взвинченное состояние Красильникова, барон вслух восторгался действиями Ковалева. – Какой уровень, Ковалев работает потрясающе! Просчитывает ситуацию на –ять. Выстраивает блестящие многоходовые комбинации.

– Федор Михайлович, Вы меня извините, но я не понимаю Вашего спокойствия. У меня сложилось впечатление, что нас не ждет ничего хорошего.

– Миша, почему ты считаешь, что я не в состоянии просчитывать ситуации, как тот же Ковалев?

– Не понял.

– Ты же профессионал. При проведении операции, что нужно предусмотреть?

– Ну-у,…Пути отхода.

– После отречения государя вся Россия стала местом проведения операции. В усадьбе, в наиболее перспективных местах есть замаскированные лазы.

Красильников начал внимательно осматривать помещение. Барон ему подсказал.

– Под топчаном. Уйдем ночью. Попробую ка я найти этого Кошелькова. Уж очень интересно тот нож поизучать. Да и ему не мешало бы за все ответить. Ты со мной?

– Да, только сначала я хочу смотаться на тот полустанок, узнать про Митю.

Послышался скрежет засова и в помещение зашел Митрич, крепкий старик с мисками в руках. Он служил в усадьбе с момента ее приобретения бароном Кортом непонятно в каком качестве. Митрич был и кучером, и садовником, и завхозом. У двери остался стоять курсант, молодой конопатый парень с винтовкой в руках и с алым бантом на груди. Митрич держал в руках две миски с пшенной кашей, которые поставил на топчан.

– Пожал-те, барин, покушать. Ой, господи, пресвятая богородица, что творится.

Барон тихо, чтобы не слышал часовой, велел старику. – Митрич, заседлай двух коней, да в полночь подгони их к развилке.

Красильников тоже попросил Митрича. – Мне бы еще форму солдатскую.

Курсант, зевнув, лениво одернул их от двери. – Хватит шептаться! Отдал похлебку и выходи.

Беглецы, кравшиеся вдоль стены дома, остановились. Красильников жестом показал направление движения, но его остановил барон, который на ухо прошептал.

– Нужно пробраться в кабинет. Вроде бы все тихо, уснули революционеры.

– Зачем?

– У меня там есть оружие. И хоть часть документов забрать, да и письмо Курбского я здесь не оставлю.

– Вроде бы все тихо.

– Если что, встречаемся в Москве, Пречистенка, 8. Там квартира брата.

– Он не будет возражать?

– Он сразу после отречения государя уехал в Венецию.

Подкравшись к окну, Красильников достал перочинный нож и осторожно начал отжимать створку. Стоявший сзади Барон грустно произнес.

– Боже мой! В свой же дом, как вор…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

ПЕРВОПРЕСТОЛЬНАЯ.

Кошельков, по-барски раскинувшись, ехал в пролетке по узкой московской улице. Поверх армейской гимнастерки на нем был надет темный пиджак. На углу, облокотившись о заборчик, стояли и лузгали семечки три мужичка криминальной наружности. Они проводили взглядом проехавшую мимо них пролетку и, не сговариваясь, вразвалку направились следом за ней. Чем ближе пролетка приближалась к Хитровке, тем больше оживала кривая улочка. Стали слышны звуки расстроенной гармони. Из-за угла доносились крики.

– Шалава подзаборная! Прибью!

– А-а-а! Не тронь!Я не брала! А-а-а…

– Удавлю суку!

– А-а-а! Помогите…

У мрачного доходного дома Свиньина с темными провалами окон извозчик остановил пролетку и обернулся к Яшке. – Дальше я, барин, не поеду.

– Что так? Плачу.

– Я на хитровку не ездок. Голова дороже.

Кошельков, понимающе ухмыльнулся и достал из внутреннего кармана пиджака пачку денег. Не считая, он отделил несколько купюр и барским жестом отдал их извозчику. Расплата не укрылась от внимания следовавших за пролеткой мужичков, они многозначительно переглянулись. На Хитровке очень любили лохов с купеческими замашками. Главное успеть и оказаться первым рядом с таким шоколадным франтом. Извозчик жестом фокусника убрал купюры под складки бесформенного балахона.

– Благодарствуем, Ваше сиятельство. Он лихо развернулся и по-молодецки прикрикнул на старого мерина, – но-о, Бешеный!

Трое мужичков, стараясь не упустить из вида Яшку, шли следом, все больше и больше приближаясь. Один из них достал гирьку с ремешком, и, заучено захлестнув ремешок на запястье, убрал руку в карман пиджака.

Кошельков, пройдя несколько метров, обернулся к любителям легкой наживы.

– Фартовые, я дорогу знаю.

Мужички, словно не слыша, начали, не торопясь, окружать его. Кошельков глазами обратил их внимание на свою руку, находившуюся в кармане. Карман пиджака недвусмысленно был оттопырен стволом нагана.

Налетчики все поняли без слов. Обидно было, что потенциальный клиент оказался не таким шоколадным, как хотелось. Всем свом видом мужички, как бы говорили – ну и не надо, не очень то и хотелось. Они обошли Кошелькова, насвистывая незамысловатую мелодию, и практически сразу же испарились в первой подворотне.

В трактире «Каторга» среди клубов табачного дыма за столиками гуляла разношерстная публика. За одним столиком можно было увидеть грязного бродягу в обнимку с франтоватым разухабистым барином в смокинге. Размалеванные барышни неопределенного возраста таскали друг друга за волосы, чему несказанно радовался кряжистый налетчик, сидевший с ними за одним столиком. Кошельков по выщербленным ступенькам спустился в этот вертеп. Он остановился и оглядел зал, надеясь встретить здесь старых знакомых. Но век шулеров, налетчиков и прочей воровской публики недолог, а Кошельков здесь не был больше двух лет. К нему услужливо подбежал половой, расторопный малый неопределенного возраста с ровным пробором засаленных волос и заучено затараторил. – Проходите Ваше Сиятельство. Столик не желаете? Можно с барышней, если развлечься желаете. Есть очень даже приличные, из благородных.

Кошельков небрежно заметил. – Да уж вижу. Княжна Урусова-Валуа развлечься здесь пожелала.

– Шутить изволите.

Кошельков закурил папиросу. – Как начала развлекаться, так остановиться не может. Если не ошибаюсь, она с двенадцатого года княжит здесь. Правда тогда она была Мотькой Вареной и не такой потрепанной.

Показав половому свое знание кабацкой публики, Яшка снисходительно разрешил, – ну, давай, проводи к столику.

Половой услужливо проводил Кошелькова к столику, за которым спал пьяный мужик в разодранной рубахе. Халдей, схватив его под мышки, оттащил в сторону и крикнул кому- то вглубь зала. – Федька! Вынеси барина… А то он засиделся, пора бы и честь знать.

Кошельков вальяжно уселся за столик, к которому тут же возвратился половой. Он ловко начал убирать со стола грязную посуду, обратив внимание на массивный золотой перстень с крупным изумрудом на руке клиента. Одновременно с уборкой, чтобы не тратить время, половой стал принимать заказ. – Что будем заказывать?

– Для начала студень с хреном, селедочку с картошкой. Ну и беленькой графинчик.

– Водочку не держим-с. Война, сухой закон. Но тут же добавил доверительно. – Могу чаю предложить… смирновского.

– А чай твой не слишком паленый?

– Не извольте беспокоиться, высший сорт, из довоенных запасов.

– Ну, давай, только пошустрей.

– Не извольте беспокоиться, один секунд.

Половой, сделав небольшой крюк, пробежал мимо столика, за которым сидели Матвейчик и его дружок, носивший незамысловатую кличку Цыган, которая полностью соответствовала его внешности.

Половой, задержавшись на несколько секунд, чтобы забрать со стола грязные тарелки и пустой заварочный чайник, практически не шевеля губами, скороговоркой сообщил им.

– Залетный, при рыжье и сармаке.

Матвейчик, не глядя в сторону полового, словно разговаривал сам с собой, буркнул.

– Заряжай, как всегда, и за Настеной Шкета пошли.

Половой убежал дальше. Цыган уточнил у Матвейчика, – А если он на нее не клюнет, на выходе работаем?

Матвейчик его успокоил. – Клюнет, Настена не таких разводила.

Через два часа уже изрядно захмелевший Кошельков, облокотившись об стол, заставленный грязными тарелками, напевал себе под нос любимую песенку. – Хива укроет ночкой темною, заглушит шкаликом тоску мою…

В трактир зашла Настена. Чисто и скромно одетая, очаровательная девушка разительно отличалась от кабацкой публики. Настена, кого-то выглядывая, робко прошла в зал и остановилась рядом со столиком, за которым сидел Кошельков. Он не мог не обратить на нее внимания.

– Сладенькая, не меня выглядываешь?

– Дяденька, Вы случаем здесь не видали папеньку моего? Усы у него большие и еще он заикается сильно.

Яшка галантно пододвинул ей стул. – Садись, вместе ждать будем. Придет, никуда не денется. Мимо трактира не проскочит.

Настена робко присела на краешек стула. Кошельков налил себе в рюмку из заварного чайника водки, осмотрел стол и крикнул в глубину зала. – Человек!

Почти сразу же у столика появился услужливый половой. – Что изволите?

– Еще аршин для барышни и…– Яшка поинтересовался у Настены, – Шамать хочешь?

Девушка скромно потупила глаза. – Ой, да ну что Вы, не надо…

Кошельков по-барски скомандовал половому. – И пошамать,… ну,… сам сообрази…

Настена, застенчиво, чуть слышно, попыталась возразить. – Мне неудобно даже…

– Гуляем! Прибыл в первопрестольную, думал дружков старых повидать… А нет ни-ко-го. Одни уроды. Даже поговорить не с кем… Два года не был и… ни-ко-го…

Настена стала объяснять причину своего прихода сюда. – Папенька у Севастьяновой подрядился новые ворота построить. Он у меня по плотницкой части.

– Деньжат огреб, да и загулял. Дело житейское.

– Так-то он непьющий, а как губы помажет…

– Ты и не дергайся, нагульбанится, вернется.

– Второй день уже… Боязно то ночью одной…

К столику вернулся половой и расторопно начал выставлять тарелки с закуской. Кошельков пододвинул девушке принесенную рюмку и начал наливать водку. Настена заметив это, стала решительно отказываться. – Ой, нет, нет! Я не пью! Я не такая…

– Ну, тогда хоть пошамай, голодная, небось.

– Если только самую малость. – Она начала есть.

Кошельков одним глотком выпил рюмку. – Боязно говоришь? А ты возьми меня в постояльцы. И мне крыша над головой, и тебе… не боязно.

– А как папенька вернется, браниться станет.

– Я его похмелю, да и за постой заплачу. Он тебе за меня еще пряников купит. Любишь тульские?

Настена оторвалась от еды и строго предупредила Яшку. – Только тогда, чтобы без глупостей.

Кошельков ухарски распахнул пиджак, показал георгиевский крест и блудливо произнес.

– Слово георгиевского кавалера,… сладенькая.

– Я не сладенькая, меня Настеной зовут.

Девушка поправила волосы. Этот условный сигнал сразу же заметили Матвейчик и Цыган, которые все время внимательно наблюдали за сладкой парочкой. Они, выпив по рюмке водки, встали и направились к выходу.

Темная ночная улочка. Тишину нарушал лишь далекий лай собак. Кошельков и Настена шли вдоль домов. У Яшки, благодушно настроенного, язык уже слегка заплетался.

– …Хива укроет ночкой темною, заглушит шкаликом тоску мою… Он, дурачась, нагнулся и заглянул Настене в глаза. – Далеко еще? Ты случаем не на Рогожку меня ведешь? А то я не дотяну… Давай лихача найдем?

– Тут недалеко, чуть за Яузой.

Когда Кошельков и Настена миновали темный провал арки, оттуда сразу же появились два мужских силуэта. Получив удар обрезком трубы по голове, Яшка не издав ни звука, по стене сполз на землю. Над ним сразу же склонились налетчики и начали раздевать. Настена, отойдя чуть в сторону, озиралась по сторонам, ожидая окончания.

До нее доносились приглушенные голоса Матвейчика и Цыгана.

– Крепкий солдатик, даже пойло его не берет.

– Пойло не взяло, труба осилила. Теперь ему кранты.

Старец и Митя вязали небольшие пучки для сушки из кучи трав, лежавшей перед ними на столе и разговаривали.

– Вера должна быть в душе человека.

– Значит, по-вашему, и в церковь ходить необязательно?

– Иной и в церковь ходит, и пост блюдет, а по жизни репей овражный… Знавал я таких. Вслед им люди плюют. Злоба и жадность главные враги человечества.

Беседу прервали зашедшие в лачугу мельник, угрюмый хромой бородач и два его сына, крепкие 30-летние мужики в солдатском обмундировании, Егор и Митяй.

Мельник, откашлявшись, с напускной заботой поинтересовался у Болшева.

– Ну, что, шаромыжник, оклемался?

Старец попытался образумить явившуюся семейку. – Не трогайте мальца, почитай только с того света вернулся.

Егор отодвинул в сторону старца, который попытался встать у него на пути.

– Ты дед не встревай, он ответ держать должен за дела свои воровские.

Митяй, обойдя стол с другой стороны, подошел к Болшеву и, ухватив его за шиворот, стал вытаскивать из-за стола. Никто даже не заметил нанесенного удара, только вдруг Митяй начал, хватая ртом воздух, сползать на пол. Митя встал и сдвинул стол так, что бы он служил прикрытием. Егор достал из-под полы обрез и передернул затвор. – Ах, ты паскуда! Мы то по доброте своей хотели, что бы ты отработал свой грех, а ты вон как…

Мельник, не спуская глаз с Болшева, стал приближаться к нему. – Иди-ка сюда, голубь.

Старик продолжал уговаривать нападавших.– Что же вы делаете? Нельзя ставить на весы лодку и жизнь человеческую!

– Дед, мы тебя не трогаем. Ворожи дурам деревенским, а этого прощелыгу мы прибьем, что бы другим неповадно было.

В это время Митяй, держась за горло, с трудом поднялся с пола.

– Ах ты, сука! Зря ты паря трепыхаться начал, теперь расклад другой. Кровушкой умоешься.

Мельник с силой отпихнул старца, который все время пытался загородить собой Митю, и тот отлетел к печке. Троица окружила Болшева, который под прицелом обреза вынужден был замереть, прижавшись к стене.

В напряженной тишине неожиданно раздался стук в дверь и в лачугу зашел Красильников, который сразу же правильно оценил сложившуюся обстановку, – я, кажется не вовремя.

Мельник, оглянувшись, зловеще поинтересовался. – Тебе что надо, господин хороший?

– Мне-то? Забрать племяша домой.

Митяй сразу же высказал свое мнение.– Так он твой родственничек? Просто так ты его не заберешь…

– Это почему же?

Мельник пояснил Красильникову.

– Прибить мы его хотели, но раз такой расклад,… можно и деньгами откупиться.

Егор добавил.– Только не бумажками Керенскими.

Красильников, широко улыбаясь, поинтересовался. – Червонцы николаевские пойдут?

Егор довольный таким раскладом подошел к нему. – Это разговор. Десяток червонцев и квиты.

Красильников, по-прежнему широко улыбаясь, без замаха ударил Егора в горло и тот с хрипом опустился на пол. Тут же Болшев двумя ударами привел в бессознательное состояние Митяя. Их отец замер. – Что же вы творите?

Не обращая на него внимания, Красильников скомандовал Мите. – Уходим.

Болшев подошел вплотную к мельнику. – Я вернусь, если узнаю, что старца хоть пальцем тронули, спалю твою мельницу.

Мельник упрямо произносил одну и ту же фразу, словно его заело. – Что же вы творите?

Болшев, схватив мельника за грудки, прижал его к стене.

– Ты понял?

– Понял, понял…

Митя, немного подумав, спросил у Красильникова.

– Есть с собой деньги?

Тот молча вынул несколько купюр. Митя забрал их и сунул мельнику.

– Покроешь здесь крышу. А то она, как дождь, течет вся. Я проверю. Не дай бог!…

Мельник, сжимая в руке деньги, проводил ненавидящим взглядом вышедших из лачуги Митю и Красильникова.

Вышедший из арки Мартын Губанов, пьяница и бездельник обратил внимание на лежавшего чуть в стороне у облезлой стены Кошелькова, на котором остались лишь кальсоны. Надеясь хоть чем-то поживиться и посмотрев по сторонам, он перевернул бездыханное тело. В это время из арки вышел Сережа Емельянов, которого за его импозантную внешность и страсть к изысканным костюмам звали Барином. Он небрежно тронул Мартына своей тростью.

– Губан, сдурел совсем, шабашишь прямо здесь. По шмону ляговскому соскучился?

Мартын обиделся на подобный упрек в свой адрес. – Да это не я. Он, сердешный тут видно с ночи томится. Это, скорее всего Матвейчика с Цыганом жмур. Они последнее время привадились сюда своих терпил заманивать.

Барин поинтересовался.

– Готов?

– Да, нет… вроде, как дышит. Мартын внимательно вгляделся в лицо. – А я его вчерась видел, на лихаче подкатил. Хромачи на нем знатные были. Вот ведь, Матвейчик ничем не погнушался, вчистую обобрал.

Барин тоже вгляделся в лицо Кошелькова и с удивлением воскликнул.

– Яшка! Кошелек!

– Знакомец что ли?

– Мы раньше с ним здесь пару-жару давали… Давай, подмогни мне…

Сережа и Мартын подняли Кошелькова, который к их удивлению начал храпеть. Мартын поинтересовался.

– Куда ты его хошь?

– Давай ко мне.

По захламленности комнаты средних размеров, чувствовалось, что здесь живет холостяк. Стол был заставлен стаканами, бутылками. Здесь же были раскиданы несколько колод карт. Кошельков очнулся на диване с валиками. Застонав, он приподнялся и начал озираться, стараясь понять, где находится. В комнату зашел Сережа Барин, которого Яшка не сразу узнал. Барин весело поинтересовался, – очухался?

Яшка наконец узнал старого приятеля, – Серега? Ты? Как я здесь оказался?

– Я тебя притащил.

– А где моя одежда?

– Разошлась по барыгам. Хива не палата лордов.

– Н-н-н,… голова раскалывается…

– Скажи спасибо, жив остался. Лечиться будешь?

– Буду. Есть во что одеться?

Барин подошел к шкафу, покопавшись там, вынул галифе с френчем и кинул все это Кошелькову, пояснив происхождение вещей. – Интендант один в национале сыграл в ноль.

Когда стала заканчиваться вторая бутылка смирновской, головная боль и сонливость стихла. Вместо нее у Кошелькова появилось нестерпимое желание вернуть свои вещи и отомстить. Барин пытался остудить воинственный пыл Кошелькова. – Выкинь из головы. С ними даже Сабан не связывается. Обходи их, целее будешь.

Но Кошельков уже не на шутку завелся. – Я? Обходить? Помнишь тогда, нас все обходили… Я на Хиву вернулся! Она, может, мне по ночам снилась.

– Яшка, не заводись.

– Они у меня перстень подрезали… Ты знаешь, какая ему цена? Ты знаешь, как он мне достался? А финарь? Древний, княжеский!

– Сколько тебе повторять, Хива уже не та! Керенский всю каторгу сдуру распустил. По деревням никто не разбежался. Все, кто в Питер, кто сюда. Теперь без стволов и шоблы лучше не дергаться.

– Перстень скину, будут стволы.

– Опять ты за свое…

– Где мне их найти?

– Найти помогу, но дальше сам. Я тебе не помощник.

Яшка зловеще усмехнулся. – Куда ты денешься.

Кошельков и Сережа Барин подкрались к светящемуся окну в одноэтажном деревянном бараке. Они заглянули в щель между занавесками. Яшка сразу узнал налетчиков, на которых обратил внимание, когда еще сидел в трактире.

– Они. Оба на месте.

Он оглядел вокруг себя землю, поднял камень и дал его Барину.

– Через пару минут саданешь им в окно и можешь быть свободен.

– Остановись.

Кошельков, не обращая внимания на совет приятеля, решительно скрылся в темноте. До Барина донесся голос Яшки.

– Через две минуты.

Кошельков, пройдя по коридору барака, остановился у нужной двери и с ножом в руке стал ждать звона разбитого стекла. Подняв глаза, он увидел подкову, висевшую над дверью. Кошельков сунул нож за голенище сапога и рывком вырвал подкову. Практически сразу за этим раздался грохот влетевшего в окно камня. Выждав несколько секунд, Яшка ворвался в комнату.

В это время Матвейчик и Цыган с наганами в руках выглядывали в разбитое окно.

Кошельков, словно вихрь с ходу подскочил сзади к налетчикам. Он ударил Матвейчика по голове подковой и завалил обмякшее тело на Цыгана, который успел обернуться и выстрелить. Пуля прошла чуть правее и разнесла бутылку на столе. Яшка, резко приняв влево, заломил руку у Цыгана и ловко на лету подхватил выпавший наган.

Он затем, вдавив ствол в щеку Цыгана, прижавшегося к стене, начал с ним разговаривать.

– Ну, что портяночники драные? Не ожидали меня в гости? Снимай перстенек, мне он больше к лицу.

Цыган снял с пальца перстень, передал его Кошелькову и со зловещими нотками в голосе попытался образумить того. – Зря, ты, паря это затеял. Матвейчик тебя из-под земли достанет.

Яшка его успокоил. – Не достанет. Я его подковал так, что темечко аж хрустнуло. Где нож с орлом, который у меня был?

– Не знаю.

Кошельков сильнее вдавил дуло нагана. – Я сейчас отправлю тебя следом за ним с архангелами трепаться! Ну!

– Я правда не знаю. Матвейчик днем на Сухаревку мотался и там скинул какому то барыге.

– А подсадная где? Которая Настенной называлась?

– Она не деловая. Просто отцов долг отрабатывает. Зачем она тебе?

– Зачем? Пряник я ей обещал… медовый. Ну!

– У Андроньева монастыря Никола-плотник живет, его там всякий знает. Настена его дочь.

Во время этого разговора Цыган медленно стал тянуть руку к кочерге, которая стояла у печки-буржуйки. Когда рука уже приблизилась к ней, Кошельков демонстративно посмотрел в сторону руки. Цыган замер, но было уже поздно. Кошельков ласково у него поинтересовался, – Решил еще раз мне по головушке, по буйной? Зря.

После выстрела Цыган сполз по стене на пол.

Николу-плотника разбудил непрекращающийся стук в дверь. С горящей керосиновой лампой в руках недовольный хозяин в одних кальсонах подошел к двери.

– Кто там?

– От Матвейчика я.

Никола открыл дверь.

– Что вам не спится? До утра никак не стерпится…

Кошельков зашел в дом.

– Слышал я, ты на постой принимаешь.

– На какой еще постой? Говори, что надо, да иди с богом.

Кошельков стал подталкивать Николу вглубь дома.

– Так и будем у двери лялякать?

В световом пятне керосиновой лампы появилась рука Николы с наганом. Увидев направленный на него ствол, Яшка ухмыльнулся. – А ты, дядя, и жучара.

– Людишки разные ходят… Говори, что надо, да ступай с богом.

– Имею мыслишку вот этот перстенек сменять кое на что.

В свете лампы изумруд перстня сверкнул загадочным блеском. Никола алчно облизал пересохшие губы. – Что взамен хочешь?

– Семь стволов, пару сотен маслин к ним и с десяток бомб.

Кошельков прошел вслед за Николой в комнату. Тот прошел к столу и сел, поставив рядом лампу.

– Дай-ка рассмотрю, как следует, а то один шустряк на Хитровке изумруды горстями продавал. Как потом оказалось все из бутылочного стекла.

– Смотри.

Никола, не снимая перстень с левой руки Кошелькова, начал его рассматривать с помощью лупы. Он был настолько увлечен изучением перстня, что не заметил, как Яшка, заведя правую руку за его затылок, резко ударил Николу головой об стол. Тот, потеряв сознание, на некоторое время так и замер. Кошельков, неторопливо забрав наган, вылил ему на голову воду из чайника.

Скупщик с трудом поднял голову. Все лицо у него было в крови. Покачиваясь, он встал.

– Не пожалеешь?

– Если ты надеешься на Матвейчика с Цыганом, они тебе плохие защитники…. Очень плохие.

Никола, все поняв по интонации сказанного, перекрестился.

– Господи, упокой их души грешные. Он, не ожидая от незваного гостя ничего хорошего для себя, больше для порядка, спросил, – что тебе надо?

– С ними гужевалась девица одна, Настенной называлась.

– Не знаю я никакой девицы. Я к делам Матвейчика никаким боком.

Кошельков без замаха ударил Николу снизу в подбородок, тот, словно подкошенный рухнул на буфет. Яшка рывком поднял его и с напускной лаской спросил.

– Где сладенькая? Она обещала приютить меня и приголубить. Он приставил наган к голове Николы. Я до трех считать не буду. Ну!

Сзади Яшка услышал голос сладенькой. – Не трогай его.

Кошельков оглянулся, у двери, ведущей в соседнюю комнату, стояла Настена в длиной ночной рубашке. Она зябко куталась в большую цветастую шаль, накинутую на плечи.

Яшка подошел к ней вплотную. Он был в раздумье, что с ней сделать. Убить бы, как и собирался сделать,… но уж больно она свежа и прекрасна. Кошельков провел стволом нагана по щеке, затем, уменьшив нажим, медленно проскользил им вниз по шее до выреза ночной рубашки. Настена безучастно ждала, прекрасно понимая, что сейчас может произойти. Никола тоже, замерев, наблюдал, чем все закончится. Кошельков с напускной лаской поинтересовался. – Ну так, что, насчет постоя?

Настена кивнула головой на дверь. – Койка там.

Кошельков, облизав отчего-то пересохшие губы, подошел к комнате Настены. Уже на пороге он оглянулся и охрипшим голосом предупредил Николу.

– Не вздумай крутить. Плохо кончится. Я тот человек, который тебе нужен. Время сейчас смутное.

Когда Яшка скрылся, Никола достал из буфета бутылку водки, прямо из горлышка сделал несколько больших глотков и остервенело зашипел на дочь. – Что встала, шалава? Иди! Прибил бы…

Настена вскинулась, – я шалава? А кто заставил меня с Матвейчиком шлендрать? Они ту шубу сами же и увели, а на тебя долг повесили. Вот только крайней не ты, а я оказалась!

– Ну! Прибью, сучка!

После того, как дочь вышла, он сделал еще несколько глотков из бутылки, прошел к столу и обреченно опустился на стул.

В комнате Настены было по-домашнему уютно. Кошельков, сидя на большой разобранной кровати с никелированными шарами, поднял ногу и ждуще смотрел на вошедшую Настену. Она прислонилась спиной к шкафу и стала вызывающе смотреть на незваного гостя. Тот, выждав немного, встал и подошел к ней. Кошельков ударил ее наотмашь по лицу ладонью и вновь уселся на кровати.

Настена, вытерев кровь с разбитой губы, покорно подошла к Яшке и, опустившись на колени, начала стаскивать с него сапоги.

Уютный московский дворик, двухэтажный дом, окруженный хозпостройками. Рудников Федот Иванович, в недалеком прошлом городовой, чьим участком была бесшабашная Хитровка, зашел в амбар. Он посторонился, что бы Малышев Сашка, 18-летний паренек смог вывезти тачку с землей. Рудников вслед ему рыкнул.

– Сашка, зови своего приятеля, самовар поспел, перекусите.

Федот Иванович вернулся к входу в дом, сбоку от которого стоял стол с дымящимся самоваром, сушками и пирогами. Следом за ним подошли Малышев и Андрей Чернышев, перемазанные землей. Рудников одернул их.

– Руки помойте, нехристи. Вон рукомойник.

За столом, прихлебывая с блюдца чай, Малышев, стараясь выглядеть, как можно солиднее, заверил Рудникова. – Мы, Федот Иваныч, думаю, за два дня управимся.

– Горячку пороть не надо. Нужно так сделать, чтобы ледник не обвалился по весне. Обвалится, из-под земли достану и шкуру спущу…

Чернышев поддержал приятеля. – Уже почитай, на сажени три углубились. Лед до троицы лежать будет, не меньше.

Рудников недоверчиво оглядел мастеров, – ну, ну…

В калитку раздался стук, на который молниеносно среагировал мохнатый кабель и начал с лаем рваться с цепи. Рудников нехотя встал и направился к калитке. Во двор зашел барон Корт и обратился к хозяину.

– Рудников Федот Иванович?

– Он самый. Чем могу?

– Мне Вас рекомендовали, как отменного знатока хитровки. Вы ведь до недавнего прошлого там были городовым?

Федот Иванович совсем был не рад упоминанию о былом.

– Все проходит…. Я теперь простой обыватель. Всего хорошего.

Он взялся за калитку, что бы закрыть ее за незваным гостем, но барон, как будто не замечая этого, продолжил разговор. – Мне Вас рекомендовал Гиляровский Владимир Алексеевич.

У Рудникова от произнесенного имени известного журналиста и знатока Москвы отношение к гостю разительно преобразилось. – Проходите. Извините великодушно. Времена такие, всякие ходят.

Рудников провел барона к столу, где сидели ребята. Федор Михайлович достал фото и протянул его хозяину. – Я хотел бы от Вас узнать, где можно найти этого фигуранта?

Рудников внимательно рассмотрел фото и отложил на стол в то место, где сидел Чернышев. Тот машинально покосился на фото и замер, внимательно прислушиваясь к каждому слову бывшего городового.

– Жив, значит, курилка. Кошельков Яшка. Года два назад куролесил не мало. Отчаянный. За ним три налета было, почти взяли, но ушел. Через крышу хотел, да сорвался… Хорошо снега тогда много было… Отчаянный…

Барон вернул Рудникова от воспоминаний к реальности. – Он вернулся. Где я смог бы его найти?

Федот Иванович ненадолго задумался. – Его тогда сдал Сашка Лунев, скупщик. Он это знает, и, если Яшка вернулся, к нему зайдет обязательно.

– Я хочу, что бы Вы мне помогли его найти… Я заплачу. Хорошо заплачу.

Рудников после такого предложения сразу же набычился, сказалась обида на власть, которая после многих лет службы не на самом сладком месте, выкинула его.

– Нет у меня желания на участок вертаться. Пусть тот там крутиться, кто полицию и жандармерию свел, а я нет… Каторгу распустили, не думая…. Амнистия…. Пусть Керенский со своей милицией все и расхлебывает!

Барон чуть ли не взмолился. – Мне Вас рекомендовали, как единственного человека, который там сможет сделать, все что угодно…

– Прошли те времена… Могу посоветовать одного филера из охранки. Черта лысого из-под земли достанет. Рудников обратил внимание на ребят, которые внимательно прислушивались к разговору. – Что уши распустили? А ну марш, работать!

Отойдя к амбару, Малышев заметил, что приятель сильно нервничает.

– Андрюх, ты чего?

– Там на фото тот, ну, про которого я говорил…. Который был с братом Ольги…

– Так может быть и он с ним? Давай раскрутим, а то ты вроде, как трепло… Докажем…

– Если они в Москве.

– А то где же? Сейчас вся голота тянется или в Питер, или в Москву.

Кошельков и Сережа Барин зашли в трактир. К ним тут же подбежал все тот же расторопный половой, который, увидев Яшку, ничуть не смутился.

– Пожал-те, ваш сиятельство.

Они прошли к столику. Половой заучено затараторил. – Есть стерлядочка, только с Астрахани сегодня завезли. Рябчики таежные с Урала…

Кошельков его оборвал. – Слоны с Африки и девочки из Парижу, не меньше княгинь…

Половой замер, чутко уловив угрозу в голосе, но Яшка продолжал глумиться.

– Что затих? Чай Смирновский не предлагаешь?

Барин сгладил ситуацию, которая становилась тревожной. Он прекрасно понимал, что по сигналу полового могли появиться вышибалы.

– Смирновского не надо, принеси, голубчик, шустовского, да что бы настоящего, не балованного. Баранинки с гречкой и селедочка знатная на той неделе была…

Половой вновь ожил. – С Архангельска. Сей секунд сделаем.

Когда он убежал. Кошельков, глядя ему в спину, прокомментировал. – Ловкий. И ртом, и жопой, и чем придется…. Только за свой процентик он мне заплатит.

Барин попытался остудить приятеля, чувствуя зловещие нотки в его голосе.

– Яша, не заводись. У тебя свое, у него свое. Он этим процентиком и живет. Жить ведь надо. К тому же половой в «каторге», это, как хороший урка. Попробуй тронь.

– Пусть жирует, только не за мой счет! Ладно, о вшивых, деловые есть на примете?

– Немеряно. Каторгу распустили. Но безбашенные, мама не горюй. Тебя же и при случае порешат. Им Иван с авторитетом нужен, с ужасом за спиной.

– Ужаса у меня море, обхохочешься. Матвейчика мало? Еще нарисуем… Мне такие уркаганы нужны, что бы были не местные.

– То есть?

– Хочу по-взрослому пошухарить, а через местную голоту спалимся в неделю. Только что задумаешь, все барыги и марухи от Хивы до Сухаревки знать будут.

– Это да… На Рогожке вроде зависли кандальные из Ростова…

К столику подбежал половой и ловко стал выставлять заказанные блюда. Когда он закончил, его кивком головы подозвал к себе Кошельков. Когда тот услужливо наклонился, Яшка хладнокровно вонзил ему в бок финку. Половой завалился у стола и захрипел, умирая. Кошельков, как ни в чем не бывало, поставил на тело ногу и начал есть.

– А стерлядка и в правду хороша.

Барин через силу обречено произнес. – Яша, ты вырыл нам могилу… Глубокую и мрачную…. Зачем я только с тобой связался.

Кошельков, смакуя, с удовольствием выпил рюмку коньяка. – И коньяк не балованный…

К столику с угрожающим видом уже рванулись двое громил. Посетители, замерев и ожидая развязки, смотрели в сторону столика, куда они направлялись. Кошельков невозмутимо доел кусок рыбы, встал и, выхватив наган, выстрелил два раза точно по ногам. Те завалились на пол с ревом. Яшка с напускной лаской обратился к ним.

– Хроменькие, ко мне с мрачными лицами подходить не рекомендуется. Не люблю.

Барин вытер ладонью выступившую на лбу испарину. – Ты, что, одурел?

Один из громил, с ревом крутясь от боли на полу, пообещал Кошелькову.

– Сука! Ты ответишь и за Савку, и за нас!

– Что? Меня портяночник дешевый будет голоте базарной сдавать? На!

Яшка прострелил вторую ногу громиле и, как ни в чем не бывало, обратился к находящемуся в стопоре от происходящего, Барину. – Ну, что есть атаман с делами за спиной?

– Да-а… Валим отсюда…

– Ага, вприпрыжку…

Кошельков демонстративно выложил перед собой на стол две гранаты, наган и продолжил трапезу, не обращая внимания на подбежавших половых, которые, косясь на него, начали оттаскивать громил. Яшка, прожевав, посвятил приятеля в дальнейшие планы. – Теперь нужно заскочить к Луню. За ним должок есть…

– Это ты уж сам. Мне Лунь ничего не должен.

Кошельков не стал настаивать, лишь тоном, не терпящим возражений, распорядился.

– Смени свою берлогу и перетри тему с ростовскими.

– Где тебя искать?

– Меня искать не надо. О себе шепнешь Проньке-сапожнику.

Барон, сидя в едущей пролетке, ввел Красильникова и Болшева в курс дела.

– Как вы вовремя появились. Кошельков в Москве. По моим сведениям он должен появиться в лавке некого Лунева.

Красильников высказал свою точку зрения. – Не правильней будет сначала заняться Ковалевым? Кошельков уголовник, пусть им занимается полиция, или, кто там сейчас…

– Какая полиция? Всех распустили! В стране полное беззаконие! Полное! У Кошелькова должен быть нож. Это важнее. А Ковалев никуда не денется.

Болшев добавил. – Кроме ножа, за Кошельковым еще должок.

Чернышев и Малышев из подворотни наблюдали за входом в лавку с вывеской «Скобяные изделия. Лунев и К.». Сашка, устав от долгого ожидания, начал сомневаться.

– А может он и не появится.

– Рудников знает, что говорит. Вон он!

У входа в лавку появился Кошельков, который, посмотрев по сторонам, зашел внутрь. Малышев ожил, но теперь осознал, что плохо себе представляет, что делать дальше.

– Теперь то чего?

Андрей пожал плечами и неуверенно ответил.

– Проследим его. Он наверняка выедет нас на Ольгиного брата.

Кошельков зашел в полуподвальное помещение лавки. К нему сразу же подобострастно обратился зализанный молодой приказчик, стоявший за прилавком.

– Чего изволите приобрести? У нас огромный выбор первосортных товаров.

– От гвоздей до пряников.

– Шутить изволите?

– Хозяин где?

– Как прикажите доложить?

– Я сам доложусь.

Яшка уверенно обошел прилавок и направился к двери, ведущей в жилую часть лавки. Но дорогу ему преградил учтивый приказчик. – Куда Вы? У нас так не принято…

Кошельков остановился и в раздумье взял одну из подков, лежавших среди образцов скобяных изделий на прилавке.

– За что не возьмусь, подкова тут, как тут. Счастье так и валит.

Приказчик, не понимая, что ему грозит смертельная опасность, начал расхваливать товар.

– Подковы у нас от Гужона. Не какая-то там профлешина! Высший сорт! Возьмете, не пожалеете. Сносу не будет! Крепкие, жуть!

– Крепкие? Даже чем твоя башка?

– Что изволите?

Кошельков ударил парня подковой по голове и тот с грохотом завалился за стоявшие ящики.

Когда пролетка поравнялась с лавкой, Барон приказал извозчику. – Останови здесь, голубчик. – Он расплатился с ним.

– Премного благодарен, Ваш сиясь. Если, что, я могу и подождать.

– Не стоит.

Чернышев сразу же заметил вышедшего из пролетки Митю. – А вот и Ольгин брат.

Малышев, уточняя, спросил. – Который?

– Который молодой. У них целая шайка, а она еще мне не верила.

Разговаривающие мальчишки не заметили вылезшего последним из пролетки барона, которого они видели у Рудникова. Все приехавшие зашли в лавку. Андрей и Сашка замерли в нерешительности, совершенно не представляя, что делать дальше.

Кошельков выгреб из коробочки, стоявшей за прилавком деньги, не обращая внимания на хрип умирающего приказчика. На шум из подсобного помещения вышел Лунев, тучный хозяин лавки. Чувствуя неладное, он охрипшим голосом спросил. – Что тут происходит?…

– И тут же осекся, узнав Кошелькова. В это время в лавку зашла команда барона. Федор Михайлович, не сразу обратив внимание на Яшку, который стоял к нему спиной, спросил у перепуганного лавочнику. – Любезный, могу я увидеть господина Лунева?

Кошельков выхватил наган, но Болшев и Красильников опередили его на доли секунды. Пули высекли крошку над головой Яшки, и тот, затолкнув Лунева в дверь, тут же закрыл ее за собой. Барон одернул своих помощников. – Живым! Он мне нужен живой!

Подбежавших к двери Красильникова и Болшева остановили выстрелы. Пули пробили дверь насквозь.

Подошедший сбоку барон напомнил. – Он нам нужен живой.

Красильников, показав жестом Мите, что бы тот его прикрыл огнем, выбил дверь и сразу же упал на пол, держа пистолет наизготовку.

В помещении, которое служило складом, на полу лежал Лунев с простреленной головой. Ворвавшиеся следом Митя и барон увидели, что комната пуста, лишь сквозняк шевелит занавеску открытого окна. Федор Михайлович скомандовал. – За ним, он не мог далеко уйти.

Болшев, выбиравшийся через окно последним, не заметил, как у него из кармана выпали часы.

Преследователи попали в тупиковый проулок. Недолго думая, они разбежались в разные стороны в надежде настичь Кошелькова.

Для Чернышева и Малышева ожидание у лавки затянулось. Сашка первым прервал затянувшееся молчание. – Вроде перестали стрелять… Может, зайдем, глянем?

– Ага, они и нас…

– Если, что, скажем, зашли купить гвоздей, а что?…

Наконец решившись, ребята насторожено зашли в лавку, обошли помещения, опасливо косясь на трупы. У окна Андрей обратил внимание на часы. Он поднял их и прочитал гравировку на задней крышке «Мите от любящих родителей».

Запыхавшиеся Барон, Красильников и Болшев встретились в условленном месте, тихом дворике рядом с Дровяным переулком. Митя грустно подвел итог, – как сквозь землю провалился.

Красильников не добавил оптимизма, – кроме этой лавки, ни одной зацепки.

Один Федор Михайлович, оптимист по природе, не унывал, – ничего, главное он в Москве.

Ольга, подойдя к своему подъезду, попрощалась с Таней Полянской, которая в этот раз была в длинном балахоне, заляпанном краской. Через плечо у нее висел мольберт. Ольгу окликнул Чернышев, который подошел вместе с Малышевым.

– Оль, подожди.

Ольга сухо ответила, демонстрируя свое нежелание общаться с Андреем. – Я просила, не приходи к нам.

Таня в это время вызывающе осмотрела Малышева с головы до ног и дерзко спросила у него. – Самец, хочешь войти в историю и оставить свое имя в веках?

Малышев был ошарашен подобной вызывающей бесцеремонностью. – Чего?

– Будешь мне позировать. Я создаю эмблему ассоциации вольных самцов. Символом ассоциации будет осьминог. Ты будешь его изображать.

Из пафосного монолога Сашка понял только то, что он должен изображать какого-то осьминога. Не уверенный, что все правильно понял, он растеряно уточнил. – Я – осьминога?

– Это нужно для газеты ассоциации. Я в ней главный редактор.

– Я не про то. Я, что похож на осьминога?

Замешательство парня воодушевило взбалмошную девушку на новый всплеск словоблудия. – Это не важно, на кого ты похож. Главное, что ты чувствуешь. Ассоциативное мышление должно превалировать над визуальным восприятием, тогда абстракция обретает ощутимые философские формы.

У Малышева создалось ощущение, что они разговаривают на разных языках. – Чего?

Полянская, придерживая Малышева за рукав, отвела его чуть в сторону. Она азартно стала что-то объяснять своей жертве.

Чернышев попытался удержать Ольгу за руку, но ее остановило лишь его сообщение.

– Твой Митя в Москве. Я сегодня его видел.

Ольга сразу же преобразилась и радостно спросила. – Где?

– В Гончарах, в лавке Лунева.

Ольга, забыв все свои обиды, потащила за рукав упирающегося парня. – Побежали туда! Сам убедишься, какой Митька славный и не мог он…

Андрей остудил ее радость. – Не надо туда ходить. Митя и с ним еще несколько налетчиков…

Ольга резко его прервала. – Опять ты за свое? Каких налетчиков? Что ты несешь?

– Таких! Они ограбили лавку и там сейчас два трупа!

– Ты это специально! Зачем тебе это надо? Не мог Митя связаться с уголовниками! Не мог!

– Зачем? Чтобы ты не думала, что я трепло… Андрей достал найденные часы и показал их Ольге, – посмотри.

– Это Митины… Ему их на пятнадцатилетие папа подарил… Откуда они у тебя?

– Они лежали рядом с трупом. Он их обронил, наверное. Если мне не веришь, почитай завтра газеты, там наверняка напишут про этот налет. Да и вон, Сашка был со мной. Может подтвердить.

Чернышев отдал часы и оскорбленный недоверием отошел к Сашке с Таней. Оля несколько секунд смотрела на Митины часы, затем окликнула Чернышева. – Постой! Андрюша, подожди.

Андрей нехотя вернулся к Ольге, которая умоляюще попросила его. – Мне нужно встретиться с Митей. Помоги…

– Я не знаю… где его теперь искать…

– Мне очень это нужно… Я не поверю не одному твоему слову, пока не поговорю с ним.

Андрей неуверенно согласился, – я попробую, но не знаю…

Ольга заглянула в глаза Андрея. – Пожалуйста.

Девушка вернулась к подъезду, из которого в это время вышла Елизавета Николаевна. Она поинтересовалась у дочери. – Куда ты пропала? Ушла на часик и с концами. Я уже волноваться начала…

– Я у Тани была.

– Опять? Я же просила тебя.

Мать обратила внимание на подавленное состояние дочери. – Что-то случилось?

– Нет ничего. Все нормально.

– Я же не слепая, вижу. Не ходила бы ты больше к Тане. Она такая баламутка и тебя с толку сбивает.

Ольга, ничего не отвечая, молча зашла в подъезд. Мать грустно посмотрела ей вслед.

– Ой, Господи…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

ШАЙКА.

Сколоченная Кошельковым и Сережей Барином шайка начала свою деятельность с налета на вдову купца средней руки. Навел на нее Сивый, не в далеком прошлом каторжанин свирепого вида, и для которого не существовало никаких авторитетов. Кроме него в состав шайки вошли Гусь, 30-летний юркий низкорослый мужичек и Кадило, 50-летний бородатый крепыш. Они, как и Сивый, были приговорены к каторжным работам за разбои, убийства и освободились по амнистии Временного правительства. Налетчики все перевернули вверх дном в доме купчихи. Сама хозяйка, 60-летняя дородная женщина, от страха забившись в угол, периодически крестилась и беззвучно читала молитвы. Бандиты вытрясли все из сундука, шкафа, комода. Наиболее ценное, шубы, пальто, платья они небрежно засовывали в мешки. Туда же ссыпали столовое серебро, бронзовые часы.

У резного буфета Кошельков, отложив в сторону столовые принадлежности из старинного серебра, заметил, что Сивый, достав из ящика золотые часы с цепочкой, убрал их к себе в карман.

– Сивый, не рано тырбанить слам начинаешь?

Сивый, даже не глядя в сторону Яшки, рыкнул. – Ты мне не указ. Я вас сюда привел, мне и решать, что себе ныкать, а что кодле на слам слить.

Яшка понял, что если сейчас не настоять на своем, то над плюшевым атаманом будет надсмехаться последний босяк. – Хорошо подумал?

– Че? Ты Васек помурлыкай на вон ту квашню. – Сивый с ухмылкой кивнул на купчиху. – Я на рудниках пеленал не таких румяных.

Кошельков, сделав два шага в сторону, профессионально занял удобную позицию, прекрасно понимая, что словами стычка не закончится.

– Я тебе не Васек, а Яков Николаевич. И таких ты не пеленал, ты с такими еще и не встречался.

Сивый выхватил наган. – Че?

Бандиты замерли и стали ждать, чем закончится противостояние. Барин громко вздохнул, мол, я предупреждал. Кошельков улыбнулся, сделав вид, что пошел на попятную.

– Сивый, чего ты завелся? Пошутил я, бери, что хочешь.

Сивый плохо знал Яшку и, приняв за чистую монету его раскаяние, расслабился.

– То-то… Васек.

Кошельков повернулся к Сивому спиной, чтобы тот окончательно успокоился, а затем молниеносно выхватил наган и выстрелил. Пуля попала тому точно в лоб, и он рухнул, не издав ни звука. Кошельков достал у него из кармана часы, небрежно кинул их в общую кучу и скомандовал своим подельникам. – Что встали? Пакуем слам да уходим.

Барин сделал вид, что ничего не произошло, и вслух стал размышлять. – Что то рыжья не видно. Неужто, мадам не приберегла на черный день?

Кошельков сразу же ласково спросил у вдовы. – А?… Золотишко где?

Женщина, бегая глазами, часто закрестилась. – Ей Богу нету… И так все позабирали… Как же мне теперь жить то… Хоть по миру иди побираться…

Кошельков выстрелил ей в ногу. Купчиха от боли зашлась в крике. Кошельков, словно ничего не произошло, продолжал беседовать с ней. – Чего орешь, дура старая. Я же для тебя стараюсь, хроменьким подают больше. Он использовал свой любимый аргумент в беседе, вдавил дуло нагана в щеку. – Где рыжье? Пристрелю!

Женщина, не прекращая орать, кивнула головой на образа в углу. Кошельков, скинув на пол иконы, достал жестяную банку из-под чая. Когда он высыпал ее содержимое на стол, в свете лампы засверкала горка ювелирных изделий и золотых монет.

Яшка вновь обратил внимание на стоны вдовы. – Достала своими воплями.

Он подошел к женщине, достал из кармана подкову и два раза ударил ее по голове. Вдова затихла и безжизненно завалилась со стула на пол.

Кошельков аккуратно, чтобы не испачкать руки в крови, повесил окровавленную подкову на лампадку в углу, где стояли иконы.

Барин кивнул на подкову. – Опять подкова?

– Да, как-то так получается, они мне фарт приносят. Пусть подкова будет нашим знаком.

Гусь озадачил Кошелькова возникшей проблемой. – Как теперь с транспортом быть? Шарабан то Сивого.

Его поддержал Кадило. – Нужен надежный лихач.

У Кошелькова на этот счет была своя точка зрения. – С лошадью забот много, авто нужен. Есть у кого на примете?

Гусь сообщил. – У лабазов на Плющихе стоит бортовой.

Барин заинтересовано спросил у Гуся. – А что за лабазы? Чем там поживиться можно?

– Там геологическое общество, Мартын Синий говорил, там взрывчатки полно.

Кошельков удовлетворено потер руки, к взрывчатке он всегда был неравнодушен.

– Взрывчатка? Интересно…

Утром за завтраком Настена, как бы невзначай упомянула Кошелькова. – Который день не приходит.

Отец, отставив в сторону блюдце с чаем, вспылил. – Соскучилась что ли по упырю этому? Шаболда, прости мя господи.

– Какой соскучилась, боюсь я его, больше чем Матвейчика, царство ему небесное. Может, отвязался он от нас, видит, взять с нас нечего.

– Дай то бог.

Не зря говорят, вспомни черта, он и появится. В комнату без стука зашел Кошельков с мешком в руке. Он кинул его в сторону на пол и по-хозяйски прошел к столу. Яшка кивнул Настене на мешок. – Тебе.

Настена, сразу же забыв про свое отношение к бандиту, радостно начала вытряхивать из мешка вещи и рассматривать их, но ее одернул Яшка. – Потом рухлядью займешься. Чаю мне сваргань, покрепче.

Когда Настена вышла из комнаты, Кошельков обратился к Николе. – Схрон мне нужен большой и надежный.

– Где же я тебе его возьму?

– А у тебя нет?

Никола отвел глаза в сторону и твердо ответил. – Нет.

Но Кошельков не унимался. – Добришко от лихих людей принимал, а в доме я его не видел.

– Да какое там добро? Мелочевка одна, да и то от случая к случаю.

– Монастырь то рядышком.

– Ну так и что?

– Старый монастырь… В старину под монастырями всегда подземелья рыли и ходы разные.

Яшка пытался заглянуть хитрому плотнику в глаза, но взгляд того был неуловим.

– То мне не ведомо.

Кошельков понял, что за просто так, ушлый мужик ничего не скажет.

– Крутишь, Никола, крутишь. А давай я его у тебя куплю.

Некоторое время они сидели молча. Кошельков, понимая, что пустыми посулами Николу не пронять, достал из кармана пригоршню золотых червонцев и высыпал на стол. Одна монета с тихим звоном покатилась по столу. Никола, словно завороженный, провожал ее взглядом.

Подземелье с мрачными каменными сводами освещалось тусклым светом керосиновой лампы, которую держал в руках Никола. Кошельков восторженно крутил головой, он поинтересовался у хозяина подземелья.

– Вот это да… А этот ход куда ведет?

– Там еще зал есть, больше этого. Главное не заблудиться. Здесь такие лабиринты, можно сутки плутать.

– Сюда еще вход есть?

– Из монастыря, но он замурован.

– Кто еще про него знает?

– Никто. Я даже Настене ничего не говорил. Я сам то на него наткнулся случайно. Хотел в сарае погреб вырыть…

– Нужно сарай перестроить, увеличить.

– Зачем?

– Что бы можно было туда авто загонять.

Кошельков и Никола, довольные совершенной сделкой, по семейному за столом пили чай. Настена постоянно крутилась рядом. Она то выходила из комнаты с грязной посудой, то возвращалась со стопкой белья, которое убирала в шкаф. Когда она в очередной раз вышла из комнаты, Кошельков обратился к Николе. – И еще у меня к тебе дело есть. Мне нужно встать на постой.

– Зачем куда-то. Плати мне и живи, сколько хочешь.

– В Москву прибыли веселые парнишки, и, похоже, по мою душу.

Никола усмехнулся. – На Хиве деловые про тебя трут, что, мол, Кошелек совсем безбашеный, никого не признает.

– Те, что прибыли, не шмолудень хитровская, а очень серьезные ребята. Думаю, они уже вовсю ищут выходы на меня.

– Если серьезные, то найдут. Москва она только кажется большой и бестолковой.

– Теперь, про то, что я у тебя бываю не должна знать ни одна живая душа. Мне нужен домик на отшибе, в тихом месте.

Никола, немного подумав, предложил. – Разве, что у Матвея хромого, если он не уехал. Недалече, в Сыромятниках, рядом с брошенной смоловарней.

Яшку заинтересовал этот квартирный вариант. – А что, он собирался уехать?

– Да ладно, он завсегда так после запоя. Грит, уеду я в деревню жить от соблазнов подальше.

– Запойный, значит?… Может оно и к лучшему.

Малышев и Чернышев с трудом протискивались мимо торговых навесов и разношерстной публики. Андрей уточнил у приятеля. – А он точно должен знать?

– Тимоха в подмастерьях у Проньки-сапожника, а к тому вся местная голота обращается. Он тут вроде почты, кому, что передать или если кого найти надо.

Ребята подошли к сколоченной из досок будке, над которой висела вывеска «Ремонтъ сапогъ». У входа сидел на ящике Пронька, желчный 50-летний потрепанный мужичонка и ремонтировал ботинок мужику, который стоял рядом, дожидаясь, на одной ноге, поджав другую. Пронька крикнул в сторону будки. – Тимоха, набойку!

Из будки выскочил Тимоха, 12-летний мальчишка с непослушными вихрами и отдал сапожнику набойку, которую тот сразу же начинал прибивать, приговаривая.

– Теперича сносу не будет. – Он обернулся к своему подручному, – слетай к Агафье за обрезками. Что б, одна нога там, другая здесь.

Малышев и Чернышев, дождавшись, когда Тимоха отошел от будки, устремились вслед за ним. Сашка окликнул мальчишку. – Тимоха, постой.

К Проньке подошел филер, 40-летний мужчина одетый, как мастеровой. Он, дождавшись, когда мужик надел отремонтированный ботинок и ушел, спросил у сапожника.

– Подскажи мне, мил человек, как бы мне Кошелькова Яшку повидать? Он мне говорил, что вы знакомцы.

Пронька внимательно, с головы до ног осмотрел человека. – Какой еще Кошельков? Не знаю я такого…

Филер показал ему фото. – Вот этого. Ну, что, не знаешь?

Пронька, даже не глядя на фото, буркнул. – Сказал же, не знаю. Не создавай толкучку. Шел мимо, вот и иди.

Когда филер нехотя отошел, Пронька кивнув кому-то головой, показал на него.

Сразу же филера догнала Настена и поинтересовалась у того. – Гражданин хороший, слышала я, Вы Кошельком интересуетесь?

– И что?

– В Сыромятниках есть домик Матвея хромого. Сам он в деревню съехал, а домик внайм сдал Кошелькову Якову.

– Барышня, сколько я Вам должен за информацию?

– Нисколько. У меня к нему свой должок.

– Какой, если не секрет?

– Дружка моего, Матвейчика, может слышали, порешил… Так, что…

Когда Настена скрылась в толпе, филер произнес ей вслед недоверчиво. – Ну, спасибо,… если не врешь…

Малышев и Чернышев догнали Тимоху, который, остановившись, поинтересовался у Малышева. – Привет, Сань. Чего хотел?

– Дело у меня к тебе. Нам нужно найти Кошелькова и Болшева. Помоги.

– А мне надо?

– Если узнаешь чего, отдам тебе свой ножик складной.

– Гони ножик.

Чернышев уточнил, не веря в такую скорую удачу. – Что, знаешь, где их найти?

– Кошелька то? Сегодня Пронька меня с утра к нему посылал, провода отнести.

Малышев с удивлением спросил. – Какие еще провода?

– Электрические. Нож гони.

Сашка с сожалением отдал обещанный нож. Тимоха тут же проверил остроту лезвия и убрал нож в карман. Только после этого уточнил информацию. – Про Болшева не скажу, не знаю такого, а Кошелек осел в Сыромятниках, рядом с брошенной смоловарней.

Малышев спросил. – А который там дом?

– Старый такой домик, он там у пустыря один. Не ошибешься. Только я вам ничего не говорил, а то Пронька меня прибьет.

– Не первый год замужем.

Когда Тимоха убежал, ребята стали размышлять, что делать дальше. Сашка предложил,

– ну, что? Пошли, скажем Ольге, где должен быть ее брат и пусть она сама с ним разбирается…

– Давай, сначала проверим, а то опять скажет, что я трепло…

– В Сыромятники тащиться…

– Да, ладно тебе… полчаса…

– Ну, почапали.

Старый одноэтажный дом, огороженный заборчиком, стоял на отшибе. Кошельков, словно простой огородник копался во дворе с лопатой в руках. Малышев и Чернышев прошли мимо домика. Андрей, покосившись в сторону бандита, тихо сказал приятелю.

– Он, Кошельков.

– Значит, и брат должен быть здесь.

– Все, убедились. Пошли.

– Пошли. А то мне еще нужно керосин домой купить.

Навстречу ребятам прошел филер, который так же покосился в сторону Кошелькова.

Митя сидел в просторной комнате на диване и внимательно изучал записи в тетрадке. Когда в комнату зашел Федор Михайлович, он отложил тетрадь и встал ему навстречу. Барон поделился последними новостями. – Похожий нож появлялся на Сухаревке у барышников, но концов найти невозможно… Скорее всего он осел у какого нибудь антиквара.

– Получается, мы зря разрабатываем Кошелькова?

– При любом раскладе с ним нужно кончать. Ведь получается, что мы подготовили и выпустили на волю зверя. А где Красильников?

– Он к своему земляку пошел встретиться, узнать, что дома нового, давно вестей нет.

– Он ведь, кажется из Сибири?

Митя уточнил. – Из под Омска. У него там отец крестьянствует.

– Да-а, оттуда почта долго идет.

Болшев продемонстрировал барону тетрадь, которую изучал перед его приходом.

– Я, пока Вас не было, ознакомился с этими записями.

– Список Дабелова…

– Здесь упоминается азбуковник целительства Клавдия Галена.

– Существует версия, что этот список соответствует списку фолиантов из библиотеки Ивана Грозного. А почем ты обратил внимание на азбуковник?

– Я его держал в руках.

– ???… Но…это невозможно…

– Но я видел эту книгу у старца.

– Он что нибудь говорил, откуда она у него?

– Нет… Он вообще сказал, что мне азбуковик в бреду пригрезился.

– Интересно. Было бы неплохо пообщаться с этим старцем.

Когда раздался звук колокольчика, Митя сразу же направился к входной двери. – Я открою.

Он вернулся вместе с филером, который учтиво поздоровался с бароном. – Добрый день, Ваше превосходительство.

– Чем порадуешь, голубчик?

Филер вернул фотографию Кошелькова и сообщил результаты своей работы. – Сыромятники, частный дом рядом с пустующей смоловарней. Живет один. Соседи говорят, хозяин инвалид Кузин Матвей уехал на лето в деревню.

Барон положил на стол перед сыщиком бумагу и карандаш. – Ну-ка, ну-ка, накидай схемку.

Федор Михайлович и Митя склонились над столом, рассматривая схему местности, которую рисовал филер, тут же ее комментируя. – Тут пустырь, сразу за ним Яуза. Это смоловарня.

Барона интересовали мельчайшие подробности схемы. – А тут что?

– Глухая стена лабаза смоловарни. Высота сажени три.

– Получается, дом стоит на отшибе.

– Точно так. Еще, вчера был налет на склады императорского геологического общества. Убит сторож. По всем приметам шайка Кошелькова. Кроме денег они забрали грузовой авто и… пятьдесят пудов толовых шашек.

Барон решительно произнес. – Его нужно остановить, иначе…

Он отошел к секретеру, достал оттуда деньги и вручил их филеру. – Как договаривались. Спасибо, голубчик, выручил.

– Премного благодарен. Если понадоблюсь, где меня найти, знаете.

Филер направился к выходу. Уже у двери его остановил вопрос барона.

– А неужели в Москве никто не реагирует на шайку Кошелькова?

– Если всерьез, то некому. Старых спецов разогнали, а в новую, народную милицию набрали студентов, да обывателей. Какой от них толк…

После ухода сыщика Федор Михайлович начал звонить по телефону.

– Барышня, соедините меня с Рогожским участком… Жду… Милейший, налетчик Кошельков обитает в Сыромятниках, в доме Матвея Кузина, Учтите, он вооружен и очень опасен.… Не за что. Он иронично добавил, – это мой гражданский долг.

Положив телефонную трубку, барон встретился с удивленным взглядом Болшева и пояснил тому свое поведение. – Кошельков явно решил, поиграть с нами. Потешить свое самолюбие, вот, мол, какой я крутой.

– Думаете, ловушка?

– Однозначно. Мы же засветились у Лунева. Кошельков одного не учел, он нам теперь не интересен. Мы знаем, что у него нет ножа.

– А если все не так? Может быть, стоит посмотреть, что там к чему?

Слова Мити заставили барона засомневаться. Немного подумав, он принял решение.

– Может быть… Митя, ты вот, что, смотайся туда, посмотри, что, да как. Сам не лезь. Со стороны смоловарни, должен быть хороший обзор.

Услышав звук колокольчика, Митя пошел открывать дверь и вернулся с Красильниковым, который был мрачен и сильно пьян. Барон с язвительными нотками в голосе поинтересовался у пришедшего. – И, что сие значит?

Красильников завалился на стул. Он путано и несвязанно начал выражать свои мысли.

– Я подаю в отставку! Не хочу больше никому служить! За что служить? За отчизну? Ха-ха-ха… Вот пусть те казачки кровь проливают… Пусть они… Твари!… Подаю в отставку! Все!

Барон кивком головы подал знак Болшеву. Тот помог Красильникову встать и, приобняв его, увел в соседнюю комнату. Через несколько минут он вернулся, держа в руках письмо. Барон в возбуждении ходил по комнате. – Ничего не понимаю!… Красильников… Что бы так напился!… В голове не укладывается…

Митя протянул письмо. – У Красильникова из кармана выпало.

Барон взял письмо и стал читать.

– Может это, что-то прояснит… Новости из деревни…. Н-да… Дела…

Болшев поинтересовался содержанием письма. – Что там?

– Распахали помещичью землю, тот вызвал казаков. Отца хотели выпороть нагайками, брат вступился, и… его зарубили, отца хватил удар. Через три дня и он преставился… Вот такие… невеселые дела. Что Красильников?

– Вроде, уснул.

– Пусть спит. Ему домой нужно ехать и в себя придти. Что же делать… время все лечит… Дмитрий, насколько я знаю, Вы ведь москвич?

– Да.

– Позволю себе бестактный вопрос…

– Почему я за это время ни разу не наведался домой? В начале войны у меня был конфликт с папой. Я ушел из дома и теперь вернусь туда, когда сочту, что мои родные могут мной гордиться. Немного высокопарно, но… Смешно?

– Да, нет, не смешно…Конфликт отцов и детей… Неужели не скучаете?

– Скучаю?… Очень скучаю.

– Н-да…

– Ну, я пошел.

– Да, да… Поосторожнее там.

Елизавета Николаевна, как могла, успокаивала дочь, которая была раздосадована очередным полученным письмом.

– И здесь отказ. Нет доказательств нахождения там Литовского тракта.

– Простая отписка. У них нет денег на проведение экспедиции. Да и до того ли сейчас?

– Нужно не письма писать, а мне самой ехать в Петербург и добиваться.

– Но ведь они в чем-то правы. То письмо пропало, а других доказательств, кроме твоих слов и нет.

– Я доведу поиски папы до конца, чего бы мне это не стоило. Если бы найти то послание, оно бы послужило доказательством, что тракт существует, и нашел его именно папа.

С улицы послышался условный свист. Через некоторое время он настойчиво повторился. Ольга подошла к окну и выглянула на улицу. Ее с осуждением одернула мать.

– Оля, с каких пор ты стала реагировать на свист? Стыдно.

Ольга, ничего не говоря, направилась к выходу.

– Куда ты собралась?

– Я… Я на полчасика к Тане, мы договаривались.

К выбежавшей из подъезда Ольге сразу же подошел Андрей.

– Привет.

– Привет. Ну, что?

– Он живет в Сыромятниках, рядом со смоловарней.

– Ты его видел?

– Его нет. Я видел его подельника Кошелькова.

– Подельника… Не мог Митя стать бандитом…

– Оля, не ходи туда.

– Мне легче погибнуть, чем жить, постоянно думая, что брат бандит, что он убил папу…

– Давай я с тобой пойду?

– Ты знаешь, что такое семья? Когда все любят друг друга, доверяют… Когда… Я хочу услышать о происшедшем от Мити.

– Я пойду с тобой.

– Не надо.

Андрей грустно смотрел вслед уходившей Ольге.

Ольга подошла к калитке и в нерешительности остановилась. Она вздрогнула от неожиданности, когда сзади раздался голос Кошелькова, который незаметно подошел к ней. – Барышня, Вы кого-то ищите?

– Здравствуйте. А Вы здесь живете?

– А что?

– Я хотела бы поговорить с Митей, с Митей Болшевым.

– Г-м, Болшев уже здесь свиданки назначает?

– Дело в том, что я его сестра и мне очень нужно с ним встретиться.

– Сестра?… Тогда проходите, барышня. Его пока нет, но я думаю, он скоро должен появиться. Вот вместе и подождем.

Кошельков открыл калитку и галантно пропустил девушку во двор. Затем он, оглядевшись по сторонам, прошел следом.

Милиционеров, появившихся у дома, можно было отличить от простых обывателей только по повязкам на рукаве. Руководил ими студент, амбициозный лохматый парень в студенческой куртке и фуражке. Благодаря наличию огромного кольта в руке он был излишне уверен в себе. – Пурин и Белов, обходите сарай с той стороны и под окна. Фурсов, ты слева через сирень и прикрывай нас со Степаном.

Пурин не проявлял большого желания лезть под пули. – А как он палить начнет? Присмотреться бы.

Студент с видом большого знатока успокоил его. – Все налетчики спят до вечера без задних ног. Тепленьким возьмем.

К милиционерам подошел Чернышев. Студент обратил на него внимание и голосом не терпящем возражения сразу же скомандовал. – Исчезни отсюда.

– Там должна быть девушка.

– Разберемся без сопливых. Я неясно сказал? Исчезни! Он повернулся к бородатому милиционеру, – Потапов, будь здесь и гони посторонних в три шеи.

Андрей был вынужден отойти в сторону. Он осмотрелся по сторонам, ища место для наблюдения. Его внимание привлекло здание смоловарни, и он бегом устремился туда.

Милиционеры начали расходиться в указанные стороны. Студент и с ним еще один молоденький милиционер направились к калитке.

Когда Кошельков и Ольга зашли в комнату, Яшка с ухмылкой изобразил из себя галантного кавалера. – Присаживайтесь, барышня.

– А Митя скоро будет?

Кошельков двусмысленно ответил. – С минуту на минуту. Сам уже заждался. К встрече все готово, а его все нет.

– Вы смогли бы ответить мне на один вопрос?

– С удовольствием. Надеюсь, у барышни вопросы пристойные и не заставят краснеть.

Ольга старалась не обращать внимания на сальные нотки в голосе, по меньшей мере, странного приятеля брата.

– Вы с Митей в апреле были на станции Заречье?

Вопрос заставил Яшку насторожиться. – А что?

– Я знаю, что вы там были. Я хочу узнать, что произошло между Митей и папой.

– Каким еще папой?

– Нашим. Он был в очках,… в берете…

Кошельков понял о ком идет речь и с ходу начал нагло и цинично импровизировать.

– А-а-а… С этим. Вот оно что. Переругались они. Митя стал требовать свою часть наследства, а тот ни в какую. Говорит, я все дочке оставлю.

– Какое наследство? Чушь какая то…

– Я уж не знаю, какое наследство они не могли поделить, только из-за него Митя и приложил папаше по голове… по-родственному.

Услышав металлический звук на улице, Кошельков сразу же замолчал. Этот звук сообщил ему, что к дому приближается посторонний. У Яшки было достаточно времени, что бы окружить подходы к дому простейшей системой сигнализации, состоящей из незаметно натянутых проволочек с подвешенными колокольчиками. В некоторых местах он использовал и добытую взрывчатку. Внимательно прислушиваясь, Кошельков зловещим шепотом комментировал свое видение происходящего у дома. – Похоже и Митя пожаловал. – Он задумчиво добавил, – оттуда я его не ждал…. Уж очень просто…

Ольга заметила, что у Кошелькова пропала игривость. Ее охватило смутное беспокойство.

– Что-то случилось?

– Ну, что, Вы – простые армейские маневры. Поучаствовать не желаете?

– Я?

– А почему бы и нет? Протяните ручки свои белые.

Ольга, ничего не понимая, нерешительно протянула руки вперед. – Зачем?

Кошельков ременной удавкой захлестнул руки Ольги в районе запястьев и практически подвесил ее к крюку, вбитому в бревенчатую стену. Параллельно со своими действиями он комментировал ей происходящее во дворе.

– Понял, что есть секретки и замер. Теперь он пойдет осторожно. Будет под ноги смотреть. Это его и погубит.

Во дворе один из милиционеров, настороженный присутствием странной сигнализации, осторожно переступил между натянутыми нитями и сразу же раздался взрыв.

Взрыв вызвал у Кошелькова любопытство, – интересно, кто первый? Красильников или твой Митя? Сиди тихо, а я гляну…

Кошельков осторожно выглянул в окошко. Снаружи раздался выстрел, разлетелось оконное стекло. Вслед за выстрелом раздался бодрый голос студента.

– Кошельков! Сдавайся, дом окружен народной милицией! Тебя ждет суд!

Кошельков, поняв, что все складывается не, как надо, был раздосадован.

– Только этих уродов не хватало. Шелупонь в казаков-разбойников играют. Покажем им урок мастерства. А сестра… Митина?

– Отвяжите меня! Немедленно!

Кошельков вышел из дома на крыльцо с поднятыми руками и начал ломать комедию.

– Господа хорошие, я же не знал, что вы из народной милиции. Сдаюсь на вашу милость.

Из кустов сирени и из-за сарая появились сразу осмелевшие студент и его помощники. Студент самоуверенно направился с Кошелькову. – Сразу бы так.

Не успели расслабившиеся милиционеры сообразить, что происходит, как Кошельков молниеносно выхватил сзади из-за пояса два нагана и открыл шквальный огонь. Студент, раненый в плечо, отскочил в кусты сирени. Еще один милиционер, сраженный пулей бандита, рухнул на месте. Два других, беспорядочно стреляя, успели укрыться за сараем.

Яшка возвратился к подвешенной Ольге и стал заправлять барабаны наганов патронами. Он беседовал с ней, словно она не связана, а увлечена домашним чаепитием.

– Думал, твой братишка, ан, нет…

Ольга со слезами на глазах взмолилась. – Отвяжите меня.

– С ума сошла? Ты моя приманка. Болшев с бароном появятся, обязательно. Они где-то рядом. Эти недоумки для дешевого шума… Клоуны…

Чернышев подергал входную дверь в заброшенное здание конторы смоловаренного завода, Но она была забита и не поддавалась. Он огляделся по сторонам и стал карабкаться по металлическим скобам, чтобы забраться в разбитое окно на втором этаже. Когда Андрей опустился на пол, сзади ему в затылок уперлось дуло нагана, и раздался голос Мити.

– Ты кто?

– Я?… Я Андрюха…Андрей, вполоборота покосившись на Болшева, узнал его и добавил, – туда пошла Оля, твоя сестра.

– Оля у Кошелькова? Зачем?

– Она искала тебя, хотела узнать, почему ты убил отца…

– Я???.... Папа убит???

– В апреле ты же был с Кошельковым у станции Заречье?

У Мити в голове от полученной информации была гнетущая путаница.

– В каком месте его убили?

– Я его нашел внутри элеватора.

– Кошельков, больше некому! Сволочь!

– Значит это не ты? Я тогда видел тебя вместе с Кошельковым и подумал…

Митя с горечью дополнил слова Андрея, – и рассказал Ольге… Неужели она могла поверить…

– Она и не верила.

Болшев стал выбираться в окно, за ним устремился и Чернышев, но Митя его остановил.

– Не ходи за мной.

Болшев, аккуратно переступая через натянутые проволочки, подкрался сзади дома к окну и с помощью перочинного ножа открыл его. Он через окно забрался внутрь и, увидев Ольгу, начал ее развязывать, не отвечая на вопросы, которые из нее так и сыпались.

– Митька, Что происходит?… Не трогай меня!… Что у тебя произошло с папой?

Затянутый узел никак не хотел поддаваться, и Митя раздражительно одернул сестру.

– Помолчи.

Митя так и не успел развязать злополучный узел, когда его остановил появившийся Кошельков. – Семейка в сборе. Не дергайся, щенок. А то будет дырка в башке.

– Чего ты хочешь?

Кошельков, держа Митю под прицелом, куражился. – Экзамен сдать на диверсанта. Очень хотца офицером стать.

– Я ее забираю, и мы уходим, а ты можешь считать себя хоть генералом.

– Я удивляюсь, как ты смог сюда пройти. Я заминировал все подходы. Вон, лягавые успокоились, лежат по кустам и не дергаются.

Митя прекрасно понимал, что по добру Кошельков их не отпустит, и больше для проформы спросил. – Ну что?

– Сначала двумя пальчиками положи ствол на пол и толкни ко мне ногой. Дергаться не советую. Жалко ты один, без барона. Ну да ничего, у меня и для него сюрпризик имеется.

Болшев был вынужден выполнить команду негодяя. Когда тот наклонился за пистолетом, Митя резко бросил в него стул и сразу же напал. Но его бросок оказался неудачным. Кошельков ударил парня рукояткой пистолета по голове, и тот свалился без сознания. Яшка стал озверело избивать Митю ногами. Подвешенная Ольга начала истошно кричать.

– Прекрати! Не трогай его! Сволочь!

Неожиданно в комнату ворвался студент с пистолетом в руке и сразу же скомандовал Кошелькову. – Руки вверх.

Кошельков, не оборачиваясь, выстрелил на голос. Пуля попала милиционеру в грудь, и он упал. Яшка бросился из комнаты, перешагнув через тело студента, который лежал в дверях. – Лягавые проснулись.

В комнате была слышна начавшаяся перестрелка.

Через некоторое время Кошельков вернулся в комнату. Он связал руки находившегося без сознания Болшева и подвесил его к крюку, вбитому в стену рядом с Ольгой.

– Сестра встретила брата… Счастливые…

Яшка из шкафа достал небольшую коробку и аккуратно положил на пол у двери. Когда он ее открыл, стали видны плотно уложенные толовые шашки. Кошельков сверху закрепил гранату, от которой стал тянуть провод.

В комнату, где за столом сидел барон, зашел помятый Красильников. Федор Михайлович, словно ничего не произошло, участливо спросил. – Проснулся?

Красильников сконфужено промямлил. – Федор Михайлович, извините меня. Просто дело в том, что…

Барон тактично прервал объяснения Красильникова, – можешь не продолжать, я в курсе. Когда собираешься ехать?

– Я думаю, сегодня. Я, в общем-то, зашел попрощаться с Вами и с Митей. А кстати, где он?

– Митя в Сыромятниках. Там Кошельковское лежбище.

– Он туда один отправился?

Федор Михайлович объяснил Красильникову. – Кошелькова должны брать милиционеры, а Болшев там, в большей степени, как наблюдатель.

– Все равно. От Кошелькова можно ждать чего угодно.

Волнение Красильникова передалось и барону. – Времени уже прошло достаточно. Что-то Митя задерживается…

– Я туда. Где там в Сыромятниках?

– Дом рядом со смоловарней.

К открытому окну, которое не закрыл за собой Митя, подкрался Чернышев. Немного подумав, он забрался внутрь дома. Андрей осторожно заглянул в соседнюю комнату. Его сразу же заметила Оля.

– Андрюшка, отвяжи меня! Быстрее, а то он вернется!

Со стороны двора вновь начали звучать выстрелы. Андрей развязал Ольгу, и они вдвоем, развязав Митю, начали оттаскивать его в соседнюю комнату к спасительному окну.

Красильников на пролетке подъехал к скоплению любопытных обывателей, которые кучковались рядом с перекошенными воротами смоловарни. К пролетке сразу же бросился пожилой мужчина с винтовкой и повязкой милиционера. – Стой! Дальше нельзя…

Красильников слез с пролетки. – Еще не взяли?

Милиционер сразу же понял о чем разговор. – Из шестерых наших, которые первыми приехали, только Потапов уцелел. Он же сволочь все вокруг заминировал.

Красильников прислушался, ему не понравилась гнетущая тишина. – Что-то тихо.

– Ага, уже минут пять, как тишина. Может его… того…

Красильников поинтересовался у милиционера. – Вы случайно не видели здесь парня среднего роста, в военном френче.

Тот пожал плечами, – да вроде бы такого не было.

Внезапно раздался оглушительный взрыв, и сразу же со стороны дома начали валить клубы дыма. Красильников бросился бежать в сторону дома. Его попытался удержать милиционер. – Куда? Туда нельзя!

Красильников на мгновение обернулся и тут заметил, как в щель между перекошенными створками ворот с трудом протискивался Чернышев, у него за плечами находился окровавленный Митя, которого придерживала Ольга. Красильников бросился к ним и подхватил Болшева. – Митя! Жив?

Ольга отпустила брата с облегчением и перевела дыхание. – Жив… Он только без сознания. Кошельков ему голову пробил.

Ольга, Андрей и Красильников в ожидании информации стояли у окна в приемном покое больницы. В помещение зашел Федор Михайлович с портфелем в руках и, заметив Красильникова, направился к нему. Он первым делом спросил. – Ну что? Как Митя?

Красильников ввел барона в курс дела. – Без сознания. Перелом основания черепа. С ним Вудман занимается, очень опытный хирург.

– А что с Кошельковым?

– Он там видимо перемудрил с минированием, сам и взорвался. После пожара в доме нашли два обгоревших трупа, Кошелькова и милиционера.

– Точно Кошелькова?

– Обгорел сильно, не узнать. Ребята там находились перед взрывом, в доме больше никого не было. Одно странно, у него должно было быть столько взрывчатки, что разнесло бы весь район. А там бухнуло от силы фунтов двадцать.

Барон обратился к Ольге. – А Вы, как я понимаю, Митина сестра?

– Да, Ольга.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо. У Мити крепкий организм, он обязательно выздоровеет. Обязательно.

– Я тоже так думаю. Самое главное, что я теперь знаю, что он не причастен к убийству папы.

– Ваш отец погиб?

Ольга в двух словах объяснила произошедшее тогда. – Мы в апреле были на раскопках в районе Заречья. Там отца убил и ограбил Кошельков. Но это только сегодня выяснилось.

– На что же позарился этот негодяй?

– Пропал серебряный футляр с гербом Курбского. Внутри мог находиться документ шестнадцатого века. Представляете?

– Там было письмо Курбского Ивану Грозному.

– Откуда Вам это известно?

Барон достал из портфеля письмо и передал его Ольге. – Вот оно, возьмите. Я собирался после больницы заехать в музей и отдать его. Кошельков посчитал это письмо не стоящим его внимания и отдал мне. Я еще тогда всю голову сломал, откуда оно к нему попало.

Барон, отдав письмо Ольге, обратился с просьбой к Красильникову. – Михаил Лукьянович, не сочтите за труд, если появятся результаты, зайдите ко мне, сообщите.

– Обязательно, Федор Михайлович.

– К сожалению, должен откланяться, у меня назначена важная встреча.

Зайдя в кабинет, Федор Михайлович прошел к письменному столу, сел и начал доставать из портфеля документы. За его спиной из-за гардины неслышно появился Кошельков с наганом в руке и вкрадчиво поинтересовался. – Покойников принимаете?

Барон вздрогнул от неожиданности и попытался встать, но Кошельков с силой усадил его назад, обошел стол и сел на стул. – Рекомендую, без глупостей.

Барон, оправившись от неожиданности, взял себя в руки и обратился к Яшке.

– Позвольте полюбопытствовать, а чей же обгорелый труп нашли в доме?

– Хозяин сильно пьющий был. Да я еще создал ему все условия. Просыпается, а в изголовье уже стоит смирновка непочатая. Пил, да спал. Не жизнь, а рай.

– Зачем было нужно инсценировать свою смерть?

– Я так понимаю, вы прибыли по мою душу, вот я и замутил с домиком. К встрече готовился, думал, все вместе ко мне явитесь. Жалко домик, правильный был. Клозет у хозяина был над ручьем, который в огромную трубу был заключен. Конечно вонюч, но идеален для отхода, если обложат.

– По этой трубе ты и ушел…

– А смерть свою я забацал, что бы вас расслабить. А то уж больно я вам был нужен, ну просто позарез.

– Еще пару дней назад да, а теперь, увы, абсолютно не интересен.

Кошелькова возмутило столь непочтительное отношение к своей персоне. – Что же изменилось за два дня?

– Мне был нужен не ты, а тот нож, который ты нашел в склепе. Теперь-то я знаю, что его у тебя нет. Пропил?

– Что-то вроде того. Чем же он так интересен, этот ножичек?

– Нет ножа, нет и темы для разговора. Я так думаю, ты явился сюда не для задушевных бесед?

– Потрясающая прозорливость.

Барон судорожно перебирал в голове варианты возможности выбраться из этой щекотливой ситуации. – Очень мне бы хотелось напоследок попробовать коньяк семидесятилетней выдержки. Семь лет хранил, оттягивал удовольствие.

– Последняя просьба это святое.

Федор Михайлович подошел к бару, открыл его и резко развернулся, держа в руке пистолет. Кошельков равнодушно продолжал смотреть на барона. Это равнодушие неприятно насторожило Федора Михайловича. Когда он, нажав на курок, вместо выстрела услышал лишь сухой щелчок, то не удивился.

Кошельков, довольный результатом своей оперативной предусмотрительности и обескураженным видом барона, куражился. – А как же дворянское благородство, слово чести? Как не стыдно лгать? Барон, я тебя ждал часа два. Неужели ты думал, что я за это время не изучил место проведение акции. Нас в школе этому хорошо обучили.

Кошельков достал из кармана патроны и высыпал их на стол, затем движением кисти лениво поднял ствол нагана и выпустил в барона все патроны. Яшка прошел к открытому бару, перешагнув через труп, и забрал оттуда бутылку коньяка. – А коньяк и вправду знатный должен быть.

Кошельков направился к выходу, но, что-то вспомнив, вернулся к трупу и бросил на него подкову.

После больницы, как-то само собой получилось, что Андрей пришел домой к Ольге. Он начал прощаться с Олей и ее матерью только, когда за окном уже совсем стемнело.

– Я, пожалуй, пойду, а то уже поздно.

Мать попыталась его оставить на ночь. – Куда же ты, на ночь глядя? Андрюша, оставайся у нас, я тебе на диване постелю.

Ольга поддержала мать. – Правда, оставайся. Охота тебе на Рогожку тащиться?

– Главное, чтобы родители не волновались.

Андрей даже растерялся от такой заботы о себе. – Я пока один живу. Мать у своей сестры живет в деревне под Веневом.

Елизавета Николаевна участливо поинтересовалась. – А папа?

– Он еще в пятнадцатом на фронте погиб.

Когда раздался звонок, Ольга вышла открывать дверь. Вместе с ней в комнату зашел Красильников. – Добрый вечер, если его так можно назвать. Из больницы нет новостей?

Ольга поделилась информацией. – У Мити сегодня сестра дежурит. Если будут новости, она позвонит. А с утра мы с мамой будем дежурить по очереди.

Мать предложила Красильникову. – Может быть чаю?

– Нет, спасибо. Я буквально на минутку. Боюсь опоздать на поезд. У меня плохая весть. Кошельков жив.

Андрей оторопело начал крутить пуговицу на своей рубашке. – Как жив? Ведь он сгорел?

– Значит, там был не его труп. В своей квартире убит Федор Михайлович и по всем признакам это дело рук Кошелькова. Вам здесь опасно находиться.

Мать сразу охрипшим голосом уточнила. – Что значит опасно?

– Он не знает, что Митя в больнице и может в любой момент сюда нагрянуть, что бы с ним поквитаться.

Ольга в полном замешательстве спросила непонятно у кого. – Куда же нам?

Мать опустилась обессилено на банкетку. – Мы даже не в состоянии снять квартиру… Денег практически не осталось…

Чернышев, видя беспомощную растерянность женщин, предложил. – Можете некоторое время пожить у меня… Правда комната небольшая, но ничего, уместимся.

– Как же так, все бросить, все вещи…

Красильников поддержал предложение Андрея. – Для вас это было бы правильнее всего. Поживете там немного, пока Кошелькова не поймают или не убьют. Сколько веревочке не вейся…

Ольга ожила и тоже подключилась к этой идее. – А с вещами ничего не случится. Не на век же уезжаем.

Мать засомневалась в реальности угрозы. – Откуда он может узнать адрес?

Красильников настойчиво пытался убедить мать в существовании опасности.

– Адрес Федора Михайловича он где то узнал.

Но матери очень не хотелось покидать свой дом, и она искала оправдание своему нежеланию уезжать. – Сразу он не сунется, а наведет справки. Любой из соседей скажет, что Митя поругался с родителями и уже третий год домой не заглядывает.

Красильников понял, что его доводы безуспешны. – Ну, что же, может быть Вы и правы. Извините, вынужден откланяться. Поезд ждать не будет.

Когда он ушел, Ольга, одержимая сомнениями, посмотрела на мать. – Ну, что?

Елизавета Николаевна, вздохнув, решительно поставила точку на всех сомнениях.

– Остаемся.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ.

После октябрьского переворота и прихода к власти большевиков внутриполитическая ситуация в стране обострилась до предела и перешла в фазу гражданской войны. Весной так называемый Чехословацкий корпус, состоявший из двухсот тысяч австро-венгерских военнопленных, растянувшийся в эшелонах от Пензы до Владивостока, поднял мятеж. К нему примкнули офицеры старой формации. Находившийся там, в Сибири адмирал Колчак объявил себя верховным главнокомандующим. На юге России генерал Деникин собрал под знамя добровольческой армии практически весь офицерский состав Российской империи. Советское правительство во главе с Лениным сочли Москву более безопасным городом в отличие от Питера и в марте 1918 года переехало в белокаменную. Ситуация в городе была далеко не спокойной. Белогвардейское подполье, многочисленные анархические фракции, бесчисленное количество уголовников и организованных шаек налетчиков делало жизнь в Москве невыносимой. Усугубляло положение отсутствие продовольствия. Население стояло на грани вымирания. Советским правительством борьба со всем этим была возложена на созданную Всероссийскую чрезвычайную комиссию, которую возглавил Феликс Эдмундович Дзержинский.

Июнь. 1918 год. Москва.

Елизавета Николаевна за столом раскладывала пасьянс, одновременно пытаясь вслушаться в невнятные голоса, которые доносились сюда из библиотеки.

Когда дверь библиотеки открывается, оттуда вышли Митя и его приятель с детства Костя Ветров, стройный парень в офицерском обмундировании без знаков различия, который с явным раздражением сказал Мите. – Болшев, подумай до завтра, что бы потом жалеть не пришлось.

В ответ Митя упрямо буркнул. – Я уже высказал свое мнение.

Мать встала из-за стола и гостеприимно обратилась к Ветрову.

– Костя, Вы уже уходите? Может быть, попьете чаю? Правда, у нас только морковный…

Ветров, стараясь выглядеть учтивым человеком, вежливо улыбнулся женщине.

– Благодарю, Елизавета Николаевна, но к сожалению дела не оставляют времени для чаепитий. Имею честь откланяться.

Митя вышел из комнаты вслед за Ветровым. Когда он вернулся, мать спросила у него. – Мне показалось, вы поссорились.

Митя, стараясь не смотреть в глаза, успокоил ее. – Да, нет, мама, все нормально. Тебе показалось.

Но Елизавета Николаевна продолжала вопросительно смотреть на сына, и тот не выдержал.

– Да, мы поссорились! Он предлагал мне пробираться к генералу Деникину на Дон. На днях из Москвы под видом красноармейцев туда отправляется группа офицеров.

Митя, не договорив, со стоном опустился на стул и, прикрыв глаза, стал массировать виски пальцами рук.

Мать сразу бросилась к буфету, достала оттуда пузырек и стала отсчитывать капли в стакан. – Опять голова? Тебе нельзя волноваться…– Она подала сыну стакан с лекарством. – Выпей.

Митя выпил лекарство. – Они настроены вешать на столбах всех, кто за большевиков…

Мать всплеснула руками. – Кто? Костя? Он же всегда был таким культурным и тихим мальчиком…

– У его отца большевики отняли все пароходы и баржи на Волге…

– Ой, господи,… Что же творится… И нет этому ни конца, ни края…

Митя начал высказывать свою точку зрение на происходившее в России.

– Нельзя воевать с собственным народом! Это на руку лишь врагам. Необходимо не разжигать гражданскую бойню, а наоборот, стараться всеми силами ее остановить.

Митя вновь замолчал. Сильная головная боль не прекращалась, было ощущение, словно в голове методично били молотом по наковальне. Мать по гримасе на лице сына поняла, что у него снова начался приступ.

– Митя, тебе нельзя волноваться…. Тебе бы сейчас хорошее питание, а у нас денег не осталось даже на хлеб…

– Мама, какие деньги? Бумага… на них ничего не купишь…

– Неужели этот кошмар никогда не закончится? В Москве уже среди белого дня грабят. Вчера на Страстном всех прохожих подряд раздевали до исподнего. Весной думала, переедет правительство этих большевиков в Москву, хоть какой-никакой порядок наведут…

– Для них важнее уничтожение офицеров и духовенства…– Митя с трудом встал и начал копаться в буфете. – Мам, а где мой потир? Тот, серебряный, который я нашел, когда был с папой на новгородских раскопках…

– Убрала я его, что бы на глаза не попался кому… Мало ли… Зачем он тебе?

– Поменять на еду.

– Жалко ведь.

– Жалко. Но не умирать же с голоду. Коршунов еще до войны уговаривал продать его ему.

Мать достала из шкафа старинный серебряный потир и отдала его сыну. Митя, словно впервые, с грустью рассматривал кубок.

Послышался звук открывающейся входной двери, и в комнату зашла Ольга.

Елизавета Николаевна обрадовалась возвращению дочери. – Пришла, слава богу. Ушла и пропала. Я же волнуюсь.

Мать заметила испуг на лице Ольги и на вопросительный взгляд та встревожено пояснила.

– Там, кажется, Коршуновых грабят.

– Как грабят? С чего ты взяла?

– У них дверь приоткрыта и голоса… злые такие…

Митя решительно направился к входной двери. Следом за ним бросилась Мать.

– Митя, ты куда? Не ходи!

– Звоните куда нибудь, В полицию,… в ЧК…

Митя с потиром в руках осторожно зашел в приоткрытую дверь. Сразу же ему в глаза бросилась кухарка Коршуновых, которая лежала у входа на полу без сознания с окровавленной головой.

Сбоку от двери появился Гусь и приставил наган к голове Болшева. – Что хотел, калика прохожий?

Митя, стараясь не совершать резких движений, ответил. – Вот, хотел Савелию Гавриловичу предложить купить эту вещь.

Гусь сразу проявил заинтересованность и протянул руку. – Это ты по адресу. Дай ка я гляну.

Гусь забрал у Мити потир и начал его разглядывать. Болшев медленно развернулся к Гусю и внезапно нанес удар тому в горло, одновременно перехватив руку с наганом. Потир с грохотом упал на пол.

На шум из комнаты в прихожую выглянули Кошельков и Кадило. Яшка, узнав Болшева, сразу же выхватил наган и выстрелил. Митя успел отпрыгнуть за угол коридорчика и произвел два ответных выстрела, которые заставили бандитов укрыться в комнате.

Гусь, с трудом, держась за горло, отполз в сторону укрывшегося Кошелькова, который стал беседовать с Митей, стараясь усыпить его бдительность.

– Я думал, ты там, в Сыромятниках кончился. Даже хотел свечку за упокой поставить.

– Что же не поставил?

– Да, все недосуг как-то… Дел невпроворот….

Кошельков, продолжая разговаривать, знаком показал одному из налетчиков, что бы подкрался к Болшеву. Тот, держа наизготовку наган, начал потихоньку красться вдоль стены.

Митя, пользуясь случаем, поинтересовался у Яшки. – Кошельков, откуда в тебе столько злобы? Неужели тебе не жалко тех людей, которых ты убиваешь? Ведь в этом нет необходимости… Ограбил и уйди. Убивать то зачем?

– Жалко? Меня никогда никто не жалел. Даже ты, сопляк, а хотел поглумиться… Тогда, в Заречье…

Митя заметил через отражение в зеркале, висящем в прихожей, крадущегося бандита. Он резко выскочил из-за угла и выстрелил. Бандит упал. Выскочившие Кошельков и Кадило открыли шквальный огонь по Болшеву, но тот успел укрыться. Обе противоборствующие стороны вновь заняли прежние позиции. Кошельков продолжил беседу.

– Болшев, чего ты добиваешься? Тебе, что, больше всех надо? Предлагаю разойтись мирно… Я могу даже поделиться с тобой…

– Не суди о людях по себе.

– Долго ты собираешься меня высиживать?

– Надеюсь, не очень. Сейчас сюда приедут люди, которые, я думаю, давно хотят с тобой встретиться, и мы расстанемся, надеюсь навсегда.

Разговор прервали ворвавшиеся в прихожую в чекисты, Тарас Кравченко, Попов Миша и с ними еще два солдата. Налетчики сразу же открыли по ним шквальный огонь. Один солдат упал, сраженный пулями. Попов и второй солдат успели выскочить назад из квартиры, а Кравченко укрылся за углом, рядом с Митей. Он крикнул бандитам.

– Граждане бандиты, предлагаю сдаться!

Кошельков глумливо поинтересовался. – А нам будет за это послабуха?

– Это будет решать революционный суд. Он учтет добровольную сдачу.

Митя, понимая, что для Кошелькова ситуация патовая, попытался просчитать его действия. Он уточнил у Кравченко, насколько плотно обложили банду. – Под окнами ваши стоят?

– Да кто же знал, что так сложится. Тарас снова предложил налетчикам, – бросайте оружие и выходите с поднятыми руками.

Кошельков, словно ждал подобного предложения, радостно ответил. – Хорошо, бросаем. Лови!

В прихожую выкатилась граната, но Болшев успел среагировать. Он, практически выбив дверь, затолкнул Кравченко в кладовку. Раздался взрыв. Тараса и Митю придавило рухнувшим стеллажом и стоявшими на нем коробками, чемоданами.

Немного выждав, они осторожно начали выбираться из завала. Неожиданно им начал помогать появившийся Попов. – Тарас, ты как?

– Я нормально. Бандиты где?

– Ушли через окно. Связали веревку из гардин. Чего тут, всего второй этаж.

– Хозяин жив?

– Жив, поуродовали, а добить не успели.

– Допроси и все запиши.

Ковалев, уверенно сидя за приставным столом, растолковывал Федору Яковлевичу Мартынову, начальнику отдела по борьбе с бандитизмом Московской Чрезвычайной комиссии решение Совнаркома.

– Это не мое решение, а Совнаркома. Повторяю, все операции должны проводиться по плану, который должен быть согласован в орготделе.

Мартынов пытался доказать пагубность подобного решения.

– Товарищ Ковалев, но это же абсурд! Это будет не оперативная работа, а черте-что!

– Вам в ЧК мало истории с Дроздовым, который под видом оперативной работы, занимался банальными грабежами?

– Но нельзя же всех сотрудников грести под одну гребенку!

– Неисполнение будет расцениваться, как саботирование решений Совнаркома. – Сухим ответом Ковалев дал понять, что не желает дальше продолжать полемику.

В кабинет зашел взволнованный Кравченко и сообщил результат выезда на налет.

– Кошельков там был со своей шайкой.

Мартынов нетерпеливо поторопил Кравченко с докладом. – Ну!..

– Ушел. Через окно. Гранату бросил. Пока то, се… их и след простыл. Жуков погиб.

– Н-да… А откуда знаешь, что это Кошельковская банда.

– Его почерк. Сначала заходила очаровательная барышня, меняла сало на серебро и золотишко.

– Опять эта наводчица.

– Да и сосед этого Коршунова сказал, что был Кошельков. Отчаянный парнишка. Сдерживал всю шайку до нашего приезда, одного налетчика наповал уложил. Болшев Дмитрий Николаевич… Нам бы в ЧК таких ребят. Может поговорить с ним?

Ковалев, внимательно слушавший доклад Кравченко, услышав фамилию Болшева, насторожился и встрял в разговор. Он с плохо скрываемым злорадством спросил у Кравченко. – Колчаку не собираетесь отбить депешу с приглашением на службу?

Мартынов и Кравченко вопросительно посмотрели на Ковалева, который после небольшой паузы пояснил. – Поручик Болшев входил в группу, которая должна была на станции Заречье ликвидировать товарища Ленина в апреле семнадцатого. У вас есть гарантии того, что сейчас, находясь в Москве, он не планирует завершить ту операцию? А???

Кравченко со смущением стал оправдываться. – Я не знал этого.

Ковалев встал и по-хозяйски прошелся по кабинету. – Вы товарищ Кравченко обязаны это знать! Не я, а Вы! Как сотрудник ЧК, вы должны каленым железом выжигать врагов революции! Надеюсь, в завтрашнем отчете будет сказано, что Болшев задержан и расстрелян, как заклятый враг Советской власти.

Когда Ковалев вышел из кабинета, озадаченный Кравченко задумчиво произнес.

– Этого Ковалева самого бы копнуть. Сам не из шахтеров… Офицерик…

Мартынов одернул чекиста. – Ты, Тарас не заводись. Ковалев проверенный товарищ. Он в семнадцатом блестяще организовал переброску и Владимира Ильича, и всех товарищей из эмиграции. Так что, давай, дуй за этим Болшевым, пока он не исчез. Что мнешься?

– Так, этот Болшев там… вроде как мне жизнь спас…

– И что дальше? Ты теперь будешь опекать врага?

Недовольный Кравченко вышел из кабинета.

Ольга, стоя у окна, с усмешкой наблюдала, как мать, словно маленького ребенка уговаривала Митю, который лежал на диване выпить отвара.

– Митя, не капризничай, выпей. Тебе нужно постоянно пить этот отвар.

– Мам, у меня от него только больше голова болит. Кто тебе только этих трав дал?

– Знающие люди. – Митя с отвращением стал пить. – Ну ка, давай, давай, еще глоточек.

Услышав звук колокольчика. Ольга пошла открывать дверь.

– Это, наверное, Андрюшка. Он обещал зайти.

Митя засомневался. – Так поздно? Может, что случилось…

Мать объяснила поздний визит. – Он с Сашей Малышевым вагоны разгружают. С ними продуктами расплачиваются. Откуда, думаешь вчерашняя гречка?

В комнату вслед за растерянной Ольгой зашли Кравченко, Попов и солдат с винтовкой.

Кравченко с каменным выражением лица и, стараясь ни с кем не встретиться взглядом, обратился к Мите. – Болшев Дмитрий Николаевич?… Поручик?

Митя с недоумением подтвердил, – да, я же уже говорил…

– Собирайтесь, поедете с нами.

Мать не на шутку встревожилась. – За что? Он же больной! Ему в постели лежать надо.

Но Кравченко старался не обращать на нее внимания. Он уточнил у Мити.

– Ты был в апреле семнадцатого на станции Заречье? Участвовал в попытке убить товарища Ленина?

Болшев, ничего не отвечая на поставленный вопрос, встал и лишь поинтересовался.

– Разрешите собраться?

– Собирайся.

Мать пыталась отгородить своего сына от людей, которые в данный момент олицетворяли для нее беду. – За что вы его забираете? Бандитов не можете поймать, так надо хватать всех подряд. Господи, что же творится?

Митя, одеваясь, медленно подошел к двери библиотеки. Затем он заскочил туда и запер за собой дверь.

Чекисты начали выламывать дверь.

Когда они забежали в библиотеку, то увидели распахнутое окно и свешенные вниз гардины.

Кравченко обратил внимание на торчавшую из под письменного стола ногу. Помедлив несколько секунд, он скомандовал. – Быстро! Он далеко не ушел!

Чекисты выскочили из квартиры. Ольга стала утешать плакавшую мать. Услышав шорох, они обратили внимание на вылезающего из под письменного стола Митю с лицом нашкодившего школьника.

– Купились.

Мать обняла сына. – Митя, сынок, за что они хотели тебя арестовать?

– Это долгая история. Собери мне с собой пару белья, пока они не вернулись.

– Ох, господи! Как же жить? Никто не знает… Куда же ты теперь?

– Поеду к тому, кто твердо знает, как жить…

– Это куда же?

– К старцу. Я тебе про него рассказывал. А Вам нужно отсюда уехать куда нибудь. Кошельков может вернуться в любую минуту. Да и ЧК вряд ли вас оставит в покое.

Мать обессилено опустилась на стул. – Куда же нам?

Ольга уверено подсказала. – Андрюшка тогда еще предлагал к нему на Рогожку.

Митя ее поддержал. – Андрей парень надежный. Переждите у него некоторое время.

Мать ладонью смахнула выступившие слезы. – Ох, господи… У меня предчувствие плохое.

Ольга постаралась ее успокоить.

– Мама! Перестань…

– Если я уеду, то больше никогда не вернусь в свой дом…

Настена гладила белье, когда комнату зашел Кошельков. Первым делом он, зачерпнув из ведра ковшом воду, жадно стал пить. Настена предложила ему. – Кушать будешь? Правда, каша холодная.

Яшка, ничего не ответив, подошел к ней и без замаха ударил в лицо кулаком. Она отлетела к стенке и свалилась на пол без сознания. Она пришла в себя лишь после того, как Кошельков вылил на нее ведро воды.

– За что?

– Кому, сучка, протрепалась?

– Я никому не говорила. Я все сделала, как надо.

– Откуда тогда появился Болшев? А потом еще и чекисты?

– Не знаю. В квартире был этот Коршунов и его служанка. А Болшев может быть из квартиры напротив…

– Из какой еще квартиры?

– Я обратила внимание, на двери квартиры, которая напротив, табличка была – Болшев, профессор какой-то.

Кошельков немного успокоился и сел за стол. – Что развалилась? Похавать сообрази, и выпить чего нибудь.

Настена с трудом поднялась и стала выставлять на стол бутылку водки со стаканом и чугунок с кашей. Яшка налил в стакан водки, но перед тем, как выпить, спросил.

– Отец где?

– Пропал.

– Что значит пропал?

– Утром отошел, сказал на десять минут и до сих пор нет.

Кошельков поставил невыпитый стакан на стол и поднялся.

Яшка с керосиновой лампой в руке осторожно спустился в подземелье. В пятно света попал окровавленный Никола, лежавший на полу, и наполовину засыпанный кирпичами и камнями. Он с трудом открыл глаза и еле слышно произнес.

– Вот…

Кошельков присел на корточки перед ним. – Я же тебе говорил, что подвал теперь мой? Ты же мне его продал?

– Помоги мне, Яша… Бес попутал…

– Поживиться хотел? Вот только у меня такие фишки не проходят. Убедился?

– Убедился…

– Кому еще говорил про подземелье?

– Никому, ей богу! Даже Настене ни гу-гу… Помоги…

Яшка достал наган. – Бог поможет.

Когда Кошельков вернулся в дом, он сел за стол и сразу же залпом выпил стакан водки. Настена, стараясь держаться через стол от мрачного сожителя, сообщила ему о своем решении. – Если папаша не вернется, я одна здесь жить не буду…

Яшка остудил ее пыл, сказав сквозь зубы. – Будешь… Попробуешь свалить, из-под земли достану. – Он налил себе еще водки, выпил. – Ты мне здесь нужна.

Декабрь 1918 год. Москва.

Елизавета Николаевна, подложив дощечки в топившуюся печь-голандку, оглянулась на звук открывшейся двери. В комнату зашел запорошенный снегом Андрей с котомочкой в руках и радостно сообщил. – Я картошки немного достал, правда, подмороженная, но ничего, сойдет.

– Хорошо, а то на ужин совсем ничего нет кроме хлеба.

Андрей разделся и спросил у Елизаветы Николаевны. – А Оля где?

– На квартиру пошла за гравюрами. Может, удастся обменять на еду.

– Ничего, немножко осталось продержаться.

– Это немножко тянется уже полгода. Кошельков бандитствует, и не прежняя власть, и не нынешняя ничего с ним сделать не может…

– Я не про то. Нас с Сашкой Малышевым на службу взяли. Правда, пока стажерами. Паек теперь буду получать.

– Это куда же ты устроился?

– В Ч.К.

– Ой, господи…

– Ничего, служба, как служба. Мы с Сашкой еще Кошелька поймаем.

В комнату зашла грустная Ольга. Мать заметила ее состояние. – Оля, что-то случилось?

– Весь дом реквизировали анархисты.

– Что значит весь дом?

– Всех выселили. И Коршуновых, и Полетаевых… Всех…

– Что же за жизнь такая пошла… Ничего не осталось, ни жилья, ни вещей…

Ольга обняла мать и попыталась утешить. – Ничего, мама… Продержимся. Рано или поздно все нормализуется.

– И от Мити ни слуху, ни духу. Как уехал к этому старцу… И с чего его туда потянуло? Ведь еще и здоровьем слаб после того…

Андрей неумело попытался прервать неприятный разговор и перевести его на другую тему. – Картошку будем варить?

– Будем…

Кошельков и Сережа Барин сидели в трактире, среди клубов табачного дыма, в углу за столиком, рядом с дверью на кухню, откуда время от времени выбегали официанты. На эстраде гармонист в алой рубахе исполнял. – Мы ушли от проклятой погони, перестань моя крошка рыдать. Нас не выдадут черные кони, вороных им теперь не догнать…. Публика в заведении была колоритная и самая разношерстная. По большому счету, в основном, уголовники. Среди одной, из гулявшей тут кампании возникла драка. Один из дерущихся выхватил маузер, но ему вовремя задрали руку вверх и выстрелы ушли в потолок.

Яшка и Барин не обращали внимания на происходившее. Сережа вальяжно крутил в руках стопку с коньяком. Кошельков с жадностью налегал на еду, одновременно продолжая разговор. – Не пойму я тебя, Сережа. Зачем нам нужен этот Ковалев? Фарт катит, сармака хватает.

– Фарт не вечен. В Москве ЧК уже многих фартовых ребятишек к стенке поставили.

Кошельков философски заметил, – все под богом ходим.

– Я с ним в пятнадцатом в Варшаве пересекался. Очень серьезный господин. Он весной с правительством из Питера сюда перебрался.

– Так он что, с красноперыми?

– В совнаркоме крутится. Нам то какая разница. Ему нужны деловые. Послушаем, с нас не убудет.

– По мне, так он сто лет не нужен нам.

– Фартовое время заканчивается. Я к чему все это говорю? Надо сделать несколько толковых дел и рвать отсюда…

– Куда?

– В Париж. А он нам в этом поможет. И добро туда переправить, и самим свалить… А вот и он.

К ним через зал уверенной походкой шел Ковалев. Подойдя, он присел за столик и внимательно оглядел налетчиков

– Добрый вечер, господа… Или товарищи?…

Кошельков в свою очередь, тоже оценивающе осмотрел Ковалева. – Ты давай фу-фу не разводи. Толкуй, что надо от нас?

– Ну что же, перейдем к делу. Меня интересует нож византийской работы. Он Вам господин Кошельков хорошо знаком.

Кошельков с появившимся интересом вопросительно посмотрел на Ковалева, который, выдержав паузу, продолжил. – Да, да. Именно тот самый, который вы должны были доставить барону Корту.

– Тот ножичек тю-тю.

– Бесследно он исчезнуть не мог. Я так думаю, он осел в чьей-то коллекции.

– Предлагаешь мне расклеивать объявления на столбах?

– Чувство юмора это замечательно, но есть и иной вариант. Я даю вам наводки на антикваров. Все ценности ваши, а, меня интересует только нож.

– Ты думаешь, что без тебя не найдем, где рыжье и капуста есть?

– Думаю, найдете. Но кроме информации, я обеспечу возможность вам уехать с добычей в Европу.

Барин поддержал предложение Ковалева. – Ну, что? По мне, так в цвет… Чем в слепую тыркаться…

Но его грубо одернул Кошельков. – Помолчи.

Он спросил у Ковалева. – И что в том ноже такого, что всем он нужен?

– Нравится мне старое холодное оружие.

– Особенно, если оно из склепов… – Добавил Яшка с сарказмом.

– Но хочу вас, милейшие господа разбойнички, сразу предупредить, что обо мне, кроме вас двоих, не должен знать никто из вашей шайки.

– Фраерок! А ты не слишком ли нагло себя ведешь? Ты знаешь кто я такой?

Ковалев с полным равнодушием, глядя в сторону эстрады, произнес. – Знаю. Ты бандит и налетчик.

Кошелькова все больше и больше раздражало полное равнодушие к его персоне и отсутствие страха у Ковалева. Он наставил свой наган на него. – Сейчас я продырявлю тебя. Уж больно ты борзый, мне такие не нравятся.

Ковалев брезгливо отодвинул в сторону тарелку с селедкой, облокотился одной рукой на столик и преувеличено спокойно, глядя в упор на Кошелькова, произнес.

– Господин Кошельков, Вы же проходили обучение у барона Корта. Вы за последнее время забыли, что профессионалы готовятся к встречам. Особенно, если ее итог непредсказуем.

– Ну и…

– Ты не успеешь нажать на курок, как со своим стулом взлетишь к потолку. Заряд там небольшой, но полетать придется.

В это время в кабак ворвались чекисты и красногвардейцы. Два матроса с винтовками остались у входных дверей. По залу быстро стали рассредоточиваться человек десять в шинелях и кожанках. Среди них огромным ростом выделялся чекист в кожаной куртке, перетянутой портупеей. Немного запоздало раздались визги и крики.

– Облава! Шмон!!! Лягавые!!!

Чекист, пытаясь перекричать гвалт, охрипшим голосом крикнул. – Всем приготовить документы! При сопротивлении будем стрелять без предупреждения!

Ковалев, заметив, что Кошельков настроен агрессивно, и готов стрелять, что бы прорваться, тихо произнес. – Сиди спокойно и не дергайся… Робин Гуд…

Яшка, подумав, убрал пистолет. Мимо них под прицелом наганов два чекиста вывели мужика со свирепым лицом и поднятыми вверх руками. Кошельков заметно нервничал и косился по сторонам. В это время к ним подошли матрос, перепоясанный пулеметными лентами и здоровенный чекист, который обратился к кампании.

– Попрошу предъявить документы.

Ковалев достал из внутреннего кармана бумагу, и, протягивая ее чекисту, сказал.

– Вот мой мандат, а эти товарищи со мной.

Чекист, ознакомившись с документом, вернул его назад и заметил.

– Вы, товарищ Ковалев, как работник Совнаркома, нашли не лучшее место для посиделок, здесь, как правило, собираются бандиты и налетчики.

Ковалев не стал спорить и, улыбнувшись, согласился, – хорошо, мы это учтем.

В это время недалеко от них началась драка. Чекист и матрос бросились в ту сторону.

Кошельков не обращал внимания на происходящее вокруг, он находился под впечатлением от действия мандата на чекистов и уже более благожелательно обратился к Ковалеву. – Мне тоже хотелось бы иметь такую бумагу.

Тот продолжил разговор, как будто между ними не было никаких разногласий. – Я постараюсь вам сделать удостоверения сотрудников ЧК. Ну, так, что? Договорились?

Яшка, выдержав паузу, через силу произнес, – договорились.

– Вот и чудненько…

Когда Ковалев, не попрощавшись, встал и ушел, Кошельков, раздраженно выпил рюмку коньяка и обратился к приятелю. – А он мне теперь еще больше не нравится! Как он мог узнать, что я буду за этим столиком и сяду именно на этот стул?

Потом, посмотрев вниз, Кошельков встал, перевернул стул и внимательно его осмотрел. С удивлением обнаружив, что под стулом ничего нет, он со злом ухмыльнулся. – Блефанул, а я и повелся.

5 января. 1919 год. Москва.

Сообщение об ограблении профессора университета Трифонова Матвея Григорьевича поступило рано утром. Дежурный по ЧК разбудил Кравченко, остававшегося ночевать в кабинете, чтобы не тащиться домой, в Хамовники, когда еще было темно.

–Семеныч, вставай. Звонила баба, ее хозяина грохнули и вроде как все вынесли. Надо ехать.

– Куда? – Кравченко совсем не хотелось вылезать из под овчинного тулупа, которым он был укрыт. Он как мог, старался расспросами оттянуть время.

– Это на Остроженке, дом Коновалова, двухэтажный, почти рядом с монастырем.

– А что, кроме меня никого нет? Я собирался с утра в Сыромятники на лабазы ехать.

–Дежурная бригада еще из Алексеевского не вернулась, там ночью налет на артельщика был.

– Так все равно еще никого нет. Что я один туда поеду?

– Стажеры в дежурке сидят, Чернышев и Малышев. Забирай их и дуй на место, или будешь ждать, пока Мартынов появится?

– Иду, иду,… разнылся.

Кравчук сел, старый диван, обитый кожей, жалобно застонал под ним. Как же не хотелось вставать и тащится по морозу на Остроженку. Киморнуть бы еще хотя бы полчасика, досмотреть сон про родную Полтавщину, утопающую в садах. Да и с женой Катенькой до конца в этом сне не доворковали.

Мрачный Кравченко в дежурке рыкнул на стажеров Малышева и Чернышева, которые горячо спорили, когда наступит окончательная и бесповоротная победа мировой революции, в следующем году или буржуи смогут пожировать еще пару лет. Уже на выходе им встретился Попов Мишка, как и Кравченко, бывший балтийский матрос. Его тоже взяли с собой, уже от дверей, предупредив дежурного, чтобы того не искали.

Так с плохим настроением Кравченко со своей компанией прибыл к дому с лепниной на фасаде. У крыльца уже толпились любопытные граждане из соседних домов, обсуждавшие творящиеся в Москве беззакония и полную беспомощность нынешних властей. Они замолчали и расступились перед прибывшими представителями власти в бушлатах и потрепанных тужурках. По лицам граждан было видно, что они достаточно скептически относятся к надежде, что вот такие обтрепанные, полуграмотные представители смогут навести порядок не то, что в стране, даже в городе.

После ограбления в квартире все было перевернуто вверх дном. На полу валялись разбитая посуда, книги, иконы без окладов. На стенах светлыми квадратами выделялись места, где висели иконы и картины. В глаза бросалась лишь одна икона, продолжавшая висеть на стене. Труп хозяина лежал лицом вниз посреди просторной комнаты. Вокруг головы натекла лужица крови.

Пока Кравченко с Малышевым бродили по комнате, внимательно все осматривая, Попов допрашивал сорокалетнюю бабу, работавшую у убитого Трифонова кухаркой. Ему помогал Чернышев, который за столом старательно заполнял протокол допроса.

– Значит, когда пришла, дверь была открыта?

– Ну, да… А с вечера я выходила вместе с барышней и хорошо слышала, как Матвей Григорьевич запер дверь и на щеколду, и на ключ.

– С какой барышней?

– Так от властей приходила, с мандатой. Проверяла, как хранятся ценности. А то, мол, говорит, если плохо, стало быть, лежат, заберем, говорит. Власть, говорит, лучше их хранить будет.

– А как эта барышня выглядела?

– Молоденькая, и на лицо приятная. Ей Матвей Григорьевич все показал, а потом они чай в столовой пили. Я уж домой собиралась, а пришлось самовар ставить.

– А когда подходили к дому, никого подозрительного не встретили?

– Только дворника Мустафу, очень подозрительный татарин. Завсегда все вынюхивает, выспрашивает…

– А что он делал?

– Как что? Снег чистил. Только кто так чистит? Одна видимость…

К ним подошел Малышев и спросил у кухарки.

– Теть,… гражданка, а что за икона осталась висеть?

– Какая икона?

– Да вон та…. Все иконы посрывали, оклады повыломали, а ту не тронули.

– А-а, та,… так эта Преподобного Аркадия образ…

Попов раздраженно обратился к Сашке. – Стажер, как тебя?… Малышев, хватит про иконы расспрашивать, дуй на улицу, найди дворника Мустафу и сюда его…

– Как я его приведу, у меня даже нагана нет.

– А зачем наган?

– Вдруг он не пойдет, окажет сопротивление…. А так, – руки вверх и ваши не пляшут…

Попов оборвал паренька, который явно придурялся.

– Хватит языком молоть! Марш за Мустафой!…

Подошедший Кравченко, слышавший их перепалку, неожиданно поддержал Малышева

– И правда, надо бы выдать им оружие, а то мало ли…. Попов, вернемся, напомни мне… – выдержав паузу, он сделал свой вывод по убийству. – Это работа Кошелькова.

– С чего ты взял? Может это банда Косого?

Кравченко кивнул головой на подкову, висевшую на гвозде, на котором, по-видимому раньше висела одна из икон.

– Кошелек,… его работа. Это он своим жертвам головы подковой пробивает. Его фирменный знак… Да и та барышня. Перед кошельковским налетом всегда появляется девица и все вынюхивает. Найти бы ее…

Глухая московская улочка, занесенная снегом. Порывы ветра с противным скрипом раскачивали единственный на всю улочку фонарь. Мел снег. В редких окнах был виден тусклый свет. У одной из подворотен стоял Ковалев с поднятым воротником шинели. Из подъехавших саней выскочил Кошельков и подошел к нему. Они не поздоровались, и даже не подали друг другу руки. Ковалев сразу перешел к делу. – Ну что, у Трифонова?

Кошельков протянул ему пухлый портфель. – Вот бумаги, которые были в тайнике. Ножа среди цацек не было.

– Значит, и у Трифонова нет…. Плохо.

– Что плохо?

– Плохо то, что нет результата. В Совнаркоме подготовлен декрет о национализации частных коллекций. Если он вступит в силу, то нож может попасть в гохран…. А это все…

– Пяток адресов успеем отработать, да и шабашим.

Ковалев, не обращая внимания на мнение Кошелькова, стал рассуждать вслух.

– Документы по коллекциям у Ульянова. Он с ними не расстается, изучает. Надо бы их у него изъять, тогда и решение с национализацией затянется…

– Предлагаешь замутить налет на кремль?

– Было бы неплохо…. Я буду прослеживать все манипуляции в Совнаркоме. Будь готов к работе в любую минуту.

6 января. 1919год. Москва, Кремль.

После заседания Совнаркома в кремлевском кабинете продолжали обсуждать наиболее острые вопросы председатель Совнаркома Владимир Ильич Ульянов-Ленин, и его соратники по партии председатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский и Иосиф Сталин.

Внутри Ленина, казалось, находилась пружина, которая раскручивалась, по только ей понятной амплитуде. Владимир Ильич то стремительно ходил по просторному кабинету, непрерывно жестикулируя, доказывая свою точку зрения, то внезапно садился за письменный стол, вальяжно развалившись в кресле, закинув ногу на ногу. Но его хватало ненадолго, и он вновь начинал метаться по кабинету, то жестикулируя руками, то засовывая их глубоко в карманы брюк. Его, словно, всего распирало от идей, от желания перестроить не только страну, но и всю вселенную. Его желания и витания в облаках опережали существующие реалии. Периодически Ленина опускали на землю лишь те события, которые касались его лично.

Первое время, после прихода к власти в октябре семнадцатого года, Ленин был глубоко убежден, что все приверженцы старого режима, проникнутся идеей построения социалистического общества, рано или поздно встанут под кумачовые стяги власти рабочих и крестьян. Ни Сталин, ни Троцкий не могли его переубедить в необходимости ввести жесткие меры, вплоть до расстрела по отношению к враждебно настроенным офицерам и сторонникам буржуазного строя. Тогда на землю Ильича опустило покушение на него эсерки Фани Каплан, когда она несколькими выстрелами ранила его. Только после этого он согласился с объявлением красного террора. А ведь до этого белогвардейских офицеров и явных врагов Советской власти наказывали лишь привлечением на несколько месяцев к принудительным работам.

Вот и сейчас Дзержинский пытался убедить Ленина, что страну захлестнула волна разнузданного бандитизма.

– Владимир Ильич, необходим декрет о борьбе с бандитизмом. В стране, особенно в Москве и Питере учащаются грабежи и разбои! Люди, не то, что ночью, днем – боятся выходить на улицу.

Но Ильич жил в своем измерении, в отличие от людей, живших вне кремлевских стен. Для него бандиты и налетчики были чем-то эфемерным, потусторонним. Ему казалось, что распущенные с царских каторг матерые уголовники на самом деле были заблудшими ангелами, которым только то и осталось, что объяснить о начале новой жизни.

– Мы не можем уподабливаться царским жандармам! Кто такие бандиты? Это люди, загнанные в угол нищетой и бесправием! После октябрьского переворота все изменилось, но они этого еще не поняли! Им надо это объяснить! Ведь часть налетчиков перешла на нашу сторону. Возьмите Нестора Махно, Григория Котовского…. Да что далеко ходить! Вот, товарищ Сталин, совсем недавно промышлял на Кавказе разбоями…Одно ограбление в 1907 году в Тифлисе Имперского банка, что стоит!

Ленин протянутой рукой указал на Сталина, которого несколько смутило подобное упоминание, которое, как он посчитал, абсолютно неприменимо к сегодняшней ситуации.

– Но Владимир Ильич, я это делал для партии.

Ленин вышел из-за стола, начал энергично ходить по кабинету, и, азартно жестикулируя, развивать свою мысль.

– Но суть одна, это были разбои!… Я к чему все это говорю, Нужно проводить работу среди уголовных элементов. Ведь многие из них безграмотны и не понимают, что сейчас происходит в России. То, что к власти пришли рабочие и крестьяне! А ведь корни большинства уголовников именно из этих сословий. Им просто надо объяснить, что к чему.

Дзержинский попытался опустить вождя на землю из заоблачных высот философских рассуждений.

– Владимир Ильич, я боюсь, что вы сильно заблуждаетесь, все не так просто…

– А я и не говорю, что просто. Необходимо с этим работать, работать, работать…. Но сегодня для нас важнее навести порядок в буржуазных слоях населения. У товарища Луначарского есть информация, что многие несознательные элементы переправляют культурные ценности, представляющие мировое историческое значение за границу. Этому необходимо положить конец окончательно и бесповоротно. Все ценности должны принадлежать трудовому народу, рабочим и крестьянам! Товарищи Свердлов и Луначарский уже подготовили проект декрета о национализации частных коллекций. Я сейчас с Марией Ильиничной уезжаю в Сокольники к Надежде Константиновне. Заодно там ознакомлюсь с проектом о национализации частных коллекций. Для республики он архиважен, пока буржуазия не вывезла за границу все национальное достояние.

Автомобиль ехал по темным, заснеженным улицам Москвы. За рулем был бессменный водитель председателя Совнаркома Гиль С.К., рядом с ним сидел Чабанов И. На заднем сиденье В.И. Ленин и его сестра. Рядом с Лениным лежал саквояж.

Свет фар автомобиля осветил нескольких человек, которые с револьверами в руках бросились наперерез машине.

Гиль резко вырулил в сторону и прибавил газа, пытаясь быстрее миновать опасное место. Его одернул Ленин. – Товарищ Гиль, надо остановиться, это, наверное, патруль!

– Владимир Ильич, какой там патруль, наверняка бандиты!

– Вам, как и Феликсу Эдмундовичу, везде мерещатся бандиты! Остановитесь! Может быть им нужна помощь…

Уже миновав вооруженных людей, Гиль вынужден был остановить машину. К ней подбежали пять человек с оружием в руках. Среди них был Кошельков. Они распахнули двери автомобиля. Двое из налетчиков приставили к головам Гиля и Чабанова стволы револьверов. Кошельков распахнул заднюю дверь машины и заглянул внутрь.

– А ну, вылазь! Давненько я товарища Ульянова не держал на мушке.

Кошельков за шиворот вытащил Ленина из машины и сильно отпихнул в сторону так, что тот едва не упал в сугроб, но все же с трудом удержался на ногах. Ильич в негодовании стал возмущаться.

– Кто вы такие? Как вы смеете? Я Ленин, председатель Совнаркома!

Мария Ильинична, вылезшая следом за братом из машины, тоже попыталась образумить бандитов.

– Это же Владимир Ильич Ленин – Вождь мирового пролетариата! Как вы можете?…

Кошельков со зловещим смехом ответил. – Это он днем вождь, а ночью я!

Бандиты забрались в машину, и она уехала.

Мел снег. Со скрипом качающийся фонарь тусклым светом освещал сугробы, темные провалы окон и стоящие посреди улицы четыре унылые фигуры.

У Кравченко настроение так и не улучшилось до позднего вечера. Словно туча он шел по коридору ЧК, который больше напоминал Ноев ковчег, чем государственное учреждение. На скамейках вдоль стен сидели разномастные мешочники, негодующие старорежимные служащие с жалобами в руках. В конце коридора сразу три сотрудника не могли справиться и образумить доставленного сюда пьяного анархиста. Огромный детина, перепоясанный поверх бушлата пулеметными лентами, после не меньше, чем недельного запоя, упирался и никак не мог понять, куда он попал, и что от него хотят. Он грозно повторял одну и ту же, одному ему понятную фразу. – Пусть Чернецкий попробует! Пусть!… И все!

Кравченко, предварительно постучав, зашел в кабинет к Мартынову. Федор Яковлевич разговаривал по телефону и жестом показал Кравченко, что бы тот присел и подождал. Тарас Семенович не стал присаживаться, а с напускным любопытством начал изучать плакат «Ты записался добровольцем?», который висел на стене у двери. Чувствовалось, что Мартынов был раздражен разговором и был готов вот-вот перейти на крик.

–… Товарищ Луначарский, у меня не хватает людей, что бы заниматься налетами и убийствами, а Вы хотите, что бы я создавал агентурную сеть в церквях… Да, я знаю, что завтра Рождество… Я Вам еще раз повторяю, что не в состоянии приставить к каждому попу сотрудника… Значит, надо к чертям собачьим позакрывать все церкви, что бы им негде было агитировать.

Мартынов со злом бросил телефонную трубку и, наконец, обратил внимание на Кравченко.

– Тарас, что у тебя?

Кравченко с трудом сдерживал свое раздражение и поэтому говорил сухим официальным тоном. – Товарищ Мартынов, Вы обещали, что в наш отдел придет пополнение! – Но самообладание все-таки изменило ему, и он перешел на повышенные тона. – А кого прислали?

– Тарас Семенович, давайте поспокойнее!

– Какое уж тут спокойствие!

– Так кого прислали?

– Детей!

– Так уж и детей?

– Ростом то они, как взрослые, а разумом сущие дети.

– Кто?

– Ну, это пополнение, стажеры, Чернышев и Малышев. Они чуть не передрались из-за того, что одному выдали наган, а другому маузер. Малышев, видите ли, тоже хочет маузер! Как с такими можно работать?

– Из какого они сословия?

– Из какого? Из какого?… Из семей рабочих. У Малышева мать с трехгорки, а у Чернышева вся семья со скотобойни,…

– Вот видишь из рабочих! А это главное. Главное преданность революции, а умение придет.

– По мне, так лучше иметь одного старорежимного профессионала, чем десяток преданных революции бестолочей…

Мартынов от подобных рассуждений чуть не потерял дар речи. – Ты,… товарищ Кравченко, говори, да не заговаривайся! От твоих слов за версту контрреволюцией несет!

Неизвестно до чего бы договорился Кравченко, если бы в кабинет не забежал запыхавшийся Попов и не сообщил. – В Сокольниках Ленина ограбили!

– Как ограбили?

– Как ограбили? Как всех грабят! Гоп-стоп и ваши не пляшут! Звонили из Сокольнического Совета. Бандиты отняли машину, документы и оружие!

– Сам Ильич жив?

– Самого не тронули. По всему видать, это Кошелек, его банда в Сокольниках орудует. Самое плохое, что они захватили списки московских антикваров и коллекционеров, там все их адреса… Теперь жди налетов…

Встревоженный Мартынов схватил было телефонную трубку, затем зачем то положил ее на стол рядом с аппаратом и обратился к продолжавшему стоять Кравченко.

– Тарас, бери своих недоумков и туда!…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПО ЛЕНИНСКИМ ДОКУМЕНТАМ.

Две недели поисков, облав не принесли никаких результатов. Кошельков был неуловим. Он, словно куражился над новой властью. Даже после ограбления Ленина не залег на дно, как должен бы был поступить здравомыслящий человек. Ежедневно в сводках фигурировала его шайка.

Мартынов нервно прохаживался по кабинету. За столом сидели с унылыми лицами Кравченко, Попов, Малышев и Чернышев. Мартынов подвел неутешительные итоги.

– Шесть налетов и все с трупами. Что, так до бесконечности?

Кравченко пытался объяснить причины плачевных результатов работы. – Людей мало. Мы на ночь устроили засады по адресам, а они явились средь бела дня. Мы физически не в состоянии все охватить.

– Так надо определиться с одним фигурантом и бить только в эту точку.

– Еще бы знать эту точку…

Малышев не выдержал и высказал свое мнение. – Для Кошелька понт дороже денег. Нужно пропечатать в газете статью про него с фото. И еще написать, что один из наших антикваров плевать хотел на Кошелькова.

Неожиданно Мартынов поддержал молодого сотрудника. – А что? Это мысль, может сработать.

Кравченко с сомнением пожал плечами. – Только, сколько ждать, пока сработает?

Чернышев дополнил предложение приятеля. – Так надо указать, что он собирается на днях переехать с коллекцией в Питер. И, мол, вовсе не из-за страха… Мол, плевать он хотел на бандитов.

Мартынов тоном, не терпящем возражений, отдал распоряжение Кравченко.

– Тарас, эта статья должна быть уже в завтрашней газете. И с момента выхода там должны дежурить человек пять. Два внутри и три снаружи.

Кравченко, не желая смириться с тем, что начальник больше прислушивается к предложениям сопляков, начал перечислять нерешенные проблемы.– А на железке пусть дальше уголь растаскивают, в Елоховке листовки раздают…

Мартынов вынужден был согласиться с этими доводами. – Ладно, хватит перечислять все свои дела… Пара серьезных сотрудников должна уже завтра быть у… Иванова. Он ближе всего от нас находится. Если, что, поможем.

Малышев радостно, словно им уже доверили проведение такой серьезной операции, сообщил. – Мы с Андрюхой будем бить по ногам, живым возьмем. Его революционный суд будет судить.

Но Кравченко с раздражением тут же остудил его боевой пыл. – У тебя контры из церквей, а у Андрюхи саботаж по бронепоезду.

Мартынов поинтересовался у Тараса. – Кого думаешь послать?

– Зустера и Караваева. Мужики серьезные, не подведут.

Малышев, словно ребенок, обижено зашмыгал носом и недовольно пробормотал.

– Мы придумали с газетой, а брать банду другим…

Кравченко его сурово одернул. – Еще заплачь… Детский сад, ей богу… Вот, как с ними работать?…

Мартынов уточнил детали предстоящей операции. – А с антикваром этим лично договорись, убеди.

– Попробую.

– Что значит, попробую? Кровь из носа, убеди. Да он и сам должен быть заинтересован, в конце концов.

Лютые морозы внесли свои коррективы во внешний облик Елизаветы Николаевны. Еще совсем недавно изящно одетая, теперь она была похожа на простолюдинку. На ногах были стоптанные валенки, на плечах большой шерстяной платок. Что бы хоть как-то сохранить тепло в комнате, нужно было практически без перерывов топить печку, но дров катастрофически не хватало. Приходилось топить всем, что могло гореть. Елизавета Николаевна подложила обломки полугнилых досок от забора в топящуюся печку и села передохнуть. Ольга помешивала похлебку в кастрюле, которая стояла на примусе. В комнату зашел Чернышев. На куртке, которую он снял, был разодран рукав. Андрей, вынув из кармана две воблы, положил их на стол. – Во, достал. Только две воблы делить на троих… Оль, раздербанишь?

– Не раздербанишь, а разделишь. Ты где рукав порвал?

– А-а… В депо контрик один стал свинчивать. Он через щель в заборе проскочил, а я за гвоздь цепанулся. Ерунда. На следующей неделе должны Алексеевские лабазы экспроприировать. Там говорят, рухляди полно.

Андрей, принюхиваясь, сунул нос в кастрюлю – Что пошамать? А че не на кухне варишь?

Ольга, вздохнув, была вновь вынуждена поправить Андрея. – Не пошамать, а поесть! Когда ты начнешь разговаривать по-человечески. Подожди еще минут десять. Картофельные шкурки еще не сварились.

– Почему шкурки? Я же вчера пять картофелин припер.

– Не припер, а принес.

Андрей с подозрением стал настаивать в ответе на свой вопрос. – Где картошка? И почему варишь не на кухне? Что опять побрехали?

– Ни с кем никто не ругался. Просто мама на кухне готовила ужин, а кто-то в кастрюлю плеснул керосина.

Мать с грустью начала оправдываться. – Я только на одну минутку отошла печку посмотреть. Все из-за того, что я не такая,… как они…

Ольга добавила. – Пришлось вылить. Даже Шарик во дворе не стал есть.

– Это Луниха! Ее выходки…– Взбешенный Андрей решительно направился на общую кухню. – Тварь! Щас я ее пришибу!

Мать попыталась его остановить. – Андрюша, не надо! Не надо ругаться, может это вовсе и не она…

Андрей на секунду заглянул назад в комнату и со злым азартом уточнил. – Не пожурю, а пришибу.

Андрей забежал на кухню, где у шипящего примуса стояла Луниха, желчная тетка неопределенного возраста. Чернышев без лишних предисловий налетел на нее.

– Луниха, твоя работа? Спокойно не живется?

Луниха обернулась. Опытная в кухонных разборках, она сразу же перехватила инициативу и перешла в атаку. – Для тебя, сопляк, не Луниха, а Авдотья Кузьминична!

– Не сопляк, а Андрей Семенович!

– Прилетел… Андрей Семенович! Ты еще наган достань! Что, за буржуек своих прибежал лаяться?

– Ты зачем в кастрюлю керосина плеснула?

– А ты видел?

– Мне и видеть не надо, кроме тебя на такую гадость никто не способен! Людей голодными оставила!

– Людей? Они, что, раньше, когда жировали, переживали сильно, что тебе и Паньке, твоей матери жрать нечего?

– Причем здесь моя мать?

– А при том. Забыл, когда похоронка на отца твоего пришла, Паня слегла, кто вам по крупинке харч собирал? Что бы с голоду не сдохли…Почитай все, кто, что мог…

– Да помню я все, только не дело людям гадости делать только потому, что они раньше жили лучше.

– Это сейчас им хвост прижали, деваться некуда. Вернется старая власть, они сразу и забудут, как тебя зовут.

Так ничего не доказав Лунихе, Андрей обмяк и пошел назад в свою комнату. Да и что он мог доказать? У каждого была своя правда, причем не книжная, а выстраданная годами, десятилетиями,… веками.

Угрюмый Андрей, вернувшись в комнату, молча сел за стол. Ужин, если так можно назвать безвкусную похлебку, проходил в полной тишине, если не считать громкого схлебывания с ложки Андреем. Ольга не выдержала. – Андрей, ты же обещал, что будешь стараться правильно кушать.

– Так горячо… Какая разница?

– Горячо, подуй. А разница есть. В средневековье ели вообще руками, кости под ноги кидали. Отрыгнуть или… извини, пукнуть, было в порядке вещей. Давай вернемся к тем привычкам.

Мать, не выдержав, поддержала дочь, стараясь выражать свои мысли, как можно тактичнее. – Вы же строите новый мир, в котором должно быть все красиво…

Ольга продолжила развивать мысль о новом мире. – Вот пошлют тебя через несколько лет в Париж…

– Меня в Париж?

– Ну, это, когда мировая революция победит. Придется тебе обедать с французскими чекистами. Они будут в шоке от твоих манер.

Андрей, представив себя в Париже среди чопорных французов в кожанках, фыркнул.

– Да ну тебя, бред какой-то несешь.

– Чего ты злой такой сегодня? Случилось что?

– Да-а… Мы с Сашкой все придумали, как Кошелька взять. А как брать его, поручили Караваеву и Зустеру. Получается, что мы сбоку, а они…

– Что, значит, взять? Объясни толком.

– Чего объяснять? Кранты Кошельку. Все продумано. Еще день, ну два и конец его банде.

Ольга посмотрела на мать. – Мам, ты слышала?

Мать, вздохнув, выразила свое мнение. – Никто никого не возьмет.

Андрей даже задохнулся от возмущения. – Это почему же?

– Вы берете в расчет, что Кошельков, человек со стандартным мышлением, а у него явно выраженная психическая патология. Что бы просчитать его поведение, сначала нужно составить психологический портрет, определить связь между ярковыраженной агрессией и ее причиной.

– Это по буржуйски, слишком заумно, а у нас все проще. Определиться с местом и устроить засаду.

– С Вашим простым подходом, он уже который год гуляет по Москве. До войны я помогала Могилевскому, профессору психиатрии в написании трактата об использовании психологического портрета в раскрытии преступления. Я ему делала переводы из подборок о преступниках с психическими отклонениями. Подборки были не только по России, но и по Европе.

Ольга прервала лекцию матери об основах психологии в криминалистике.

– Мам, да какая разница, каким образом его уничтожат? Тогда мы сможем вздохнуть свободно и не прятаться. Домой вернемся.

Мать вздохнула обреченно. – Никуда мы уже отсюда не вернемся. К тому же, ты сама видела, что там, дома – анархисты…

Ковалев прогуливался в сквере с газетой в руке. Рядом затормозила пролетка, из нее выскочил веселый Кошельков. Посмотрев по сторонам, он с глумливой улыбочкой подошел к Ковалеву. – Вызывали, Ваш сиясь?

– Что за привычка, постоянно ерничать? – Ковалев протянул газету и в тон спросил. – Грамоте обучен?

– А как же. Одна беда, с детства ять с веди путаю.

Кошельков развернул газету. Ковалев ему пальцем показал нужное место.

Тот с интересом начал читать, время от времени комментируя. – Даже портрет мой…. Не боится… Ай, молодец! Ай храбрец… Просто безбашеный джигит…

– Не суйся туда, там засада.

– Дураку понятно. На – слабо берут, как недоумка дешевого. Только мне ох, как хочется купиться и посмотреть, кто из нас недоумок.

Ковалев, стараясь не поддаться соблазну одернуть обнаглевшего бандита, как можно спокойнее сказал. – Иванов конечно сладкий клиент, но придется несколько дней переждать.

– А пока пусть походит в героях? Никого не боится, никого не признает! Орел!

– Да пусть думают, что угодно. Пусть думают, что ты обоссался лезть к такому отчаянному антиквару.

От этих слов лицо Кошелькова, словно каменеет.

В квартире коллекционера Иванова, в комнате, заставленной высокими книжными стеллажами, находились сам хозяин и его пятнадцатилетняя дочь. Иванов с лупой за рабочим столом любовался бронзовым складнем. Бронзовая вековая патина тускло отсвечивала, и казалось, что в руках он держит не просто изделие, а тайну, которая за несколько веков своего существования впитала в себя боль, веру и надежду всех тех людей, которые когда то соприкасались с этими небольшими бронзовыми пластинами. Лизонька, его дочь, укутав ноги пледом, сидела на диване с книгой в руках. В буржуйке, установленной на кирпичах рядом с окном, весело потрескивали горящие доски от старого ящика.

Нормальных дров для отопления Иванов не мог достать уже второй месяц. Ордера на дрова и уголь полагались только семьям рабочих и служащих. Иванов ни в одну из этих категорий не попадал. Приходилось выкручиваться, надеясь только на себя. В топку шло все, что могло гореть. Деревянного забора хватило лишь на декабрь. Затем пошли в дело старые ящики и бочки из подвала. Удалось договориться с дворником Мустафой, что бы он на следующей неделе за два фунта гречки, еще остававшейся от старых запасов, распилил на дрова старую липу, стоявшую во дворе. По подсчетам липы должно было хватить до марта. Вероятно, незавидная судьба ожидала и мебель.

Отложив книгу в сторону и, косясь в сторону кухни, Лизонька нарушила тишину.

– Марфа Никитична, когда приходила обед готовить, рассказывала, что на Страстном бульваре вчера опять перестрелка была. Вроде, как несколько человек убили. То ли бандитов, то ли чекистов… Жуть!

Иванов повернулся к дочери. – Надо было бы тебе отсюда вместе с матерью, да с Лешей тоже в Париж уехать.

– Папенька, вы ведь не уехали? Как же можно Вас одного оставить?

– Я, это другое дело. Нельзя же все бросить и уехать. Приедешь потом, а ничего нет. А смутное время рано или поздно кончится. В России уже были восстания и бунты, но потом все улаживалось. Так и сейчас…. Все будет хорошо.

– Все будет хорошо, тянется несколько лет…

– Да и на барахолках только в такие времена можно найти поистине уникальные вещи. Посмотри, это складень пятнадцатого века. Я на Сухаревке обменял его на фунт пшенки. За последнее время я на толкучках столько ценных вещей купил и обменял…. Один только нож, византийской эпохи, что стоит…

Девочка кивнула головой в сторону кухни. – Интересно, а долго они у нас жить будут?

Иванов после паузы неопределенно пожал плечами. Раздался звук разбившейся чашки. Хозяин с лампой пошел на кухню, где в темноте находились чекисты Зустер и Караваев. Зустер смущенно держал в руках осколки от разбитой кружки. – Вот… Вы уж извините. Попить хотел… Темно…

Иванов тактично успокоил чекиста. – Да, что уж… Ничего страшного…

У входной двери раздался звук колокольчика. Все на мгновение замерли. Чекисты достали наганы и жестами показали, что бы Иванов шел открывать дверь, но тот медлил. Было видно, что он боится. Жестами Зустер показал, чтобы тот не волновался. Иванов вышел из кухни и направился к входной двери, у которой вновь зазвучал колокольчик. Антиквар, собравшись с мыслями, охрипшим от страха голосом спросил. – Кто?… Кто там?

Из-за двери девичий голос произнес. – Фрося Репина из Мытищ.

– Какая еще Фрося?

– Федот Матвеич сказывал, что Вы стариной любопытствуете. Он Вам в прошлом годе монетки еще сменял… Ну, те, что в огороде нашел… маленькие такие.

– Монетки?… Не помню… А Вам, что угодно?

– Ковшичек я сменять хотела. Старенький, из серебра.

Иванов сразу проявил любопытство и открыл дверь. – Что еще за ковшичек.

В квартиру зашла Настена и, достав из узелка древнюю серебряную братину, протянула ее антиквару. Тот сразу же преобразился и с азартом начал рассматривать предмет.

Иванов с напускным равнодушием, косясь в сторону кухни, оценил принесенную братину.

– Состояние конечно плачевное.

Настена, округлив глаза, играла свою роль. – Бабка Глафира сказывает, что ему тыща лет.

– Возраст сильно преувеличен. Рядовая вещица. Скорее всего, медь с серебрением.

– Как же так? Я из Мытищ сюда специально перлась… Как же так?

– Только из жалости… Что Вы, барышня за него хотите?

– Так, думала сальцем разжиться.

– Ну, Вы, барышня загнули! За мятый медный ковшик… сальце… Все, что могу предложить – фунт пшенки.

– Так мало?… Ну давайте, хоть пшенки…

Иванов, вспомнив, что пшенка находится на кухне, где и чекисты, замялся, покосился в сторону кухни. Наконец желание приобрести ценную вещь пересилило, и он решился на обмен.

– Постойте, барышня тут, я сейчас.

Зустер и Караваев стояли на кухне сбоку от двери. Туда зашел Иванов. На молчаливый вопрос Караваева он тихо произнес.

– Это не то,… это не бандиты. Так, барышня знакомая. Я ей крупы немного обещал.

Иванов начал копаться в серванте, открыв застекленную дверцу. Он достал небольшой кулек и вышел.

Караваев с подозрением посоветовался с напарником. – Может это та, наводчица?

Зустер с некоторым сомнением успокоил его. – Сказал же, знакомая… Нам в первую очередь Кошелек нужен. Даже если наводчица, ее не надо трогать.

Пока Иванова не было, Настена успела увидеть в отражении застекленной дверцы серванта чекистов с наганами в руках.

К вышедшей из дома Настене сразу же подошел Кошельков и нетерпеливо поинтересовался. – Ну?

– Как ты и говорил.

– Сколько их?

– Двое… Вроде… Я двоих видела.

Кошельков в нетерпении облизал пересохшие губы. – Ну, давай, как договаривались. Потом сразу свинчивай, что бы мои тебя не видели.

Иванов, меняя освещение, с восторгом начал рассматривать братину. Он радовался словно ребенок. К нему подошла дочь, с которой антиквар поделился своей радостью.

– Грандиозно… Как минимум, начало шестнадцатого века. Скорее всего, эпоха Ивана 3!

– Ценный ковшик?

– Ценный? Да ему цены нет! Подобная братина есть только у Либермана…Подумав, антиквар поправился, – была…

– Это, которого убили?

Иванов на мгновение задумался, но не успел ответить. Раздался настойчивый звон колокольчика у входной двери. Антиквар направился в прихожую. Подойдя к двери, он насторожено спросил. – Кто там?

Из-за двери ему ответил встревоженный голос Настены. – Дяденька! Это снова я, Фрося! Там на улице дядька какой-то лежит, весь в крови.

Иванов не торопился открывать дверь. – А я здесь причем? Я не врач.

– Он говорит, что из ЧК, какой-то Кравченко. Просит позвонить в Чеку.

К двери подбежали чекисты. Они оттолкнули Иванова и выскочили к Настене. – Где он?

– За углом, в кустах. Там кровищи – жуть!

Выбежавшим вместе с ней из дома чекистам Настена рукой показала на дальний угол двора. – Вон там, в кустах, у забора.

Чекисты побежали в указанное место, а Настена быстро ушла в противоположную сторону.

Караваев и Зустер, утопая в глубоком снегу, начали раздвигать кусты, пытаясь там что-то разглядеть. Они окликнули Кравченко. – Тарас, ты где? Тарас!

– Тарас! Свои…

Чекисты не заметили появления сзади трех темных фигур. Несколько ударов ножей заставили Зустера и Караваева с хрипом осесть на снег. Окружив неподвижные тела чекистов, бандиты стали обсуждать, что с ними делать.

– Пусть тут валяются, темно уже. До утра никто не увидит.

– А если кто наткнется? Нам раньше времени шухер не нужен. Нужно в кусты их закинуть.

Два бандита начали затаскивать трупы в кусты, но их остановил подошедший Кошельков.

– Погодь, обшманай их сначала. Нам их ксивы пригодятся.

Иванов нервно прохаживался по кабинету, за ним наблюдала дочь, которой передалось встревоженное состояние отца. – Пап, мне страшно. Знобит даже.

Иванов, не смотря на то, что у самого дрожали руки, успокаивал ее. – Не бойся. Ты же видишь, нас охраняют. Да и ЧК ихнее совсем рядом. Не бойся, не надо…

Их разговор прервал громкий стук в дверь. Лизонька от страха закрыла руками рот. Иванов вышел из кабинета, прошел мимо дочери, успокаивающе погладив ее по голове. Антиквар пытался держаться уверенно, но его беспокойство выдавал голос. – Не бойся, детка…

Он пошел к входным дверям. Дочь встревожено смотрела ему вслед. Стук продолжался. Из комнаты был слышен голос Иванова.

– Кто там?

– Ч.К. Кто еще? Давай открывай быстрей!

Лизонька с дивана услышала, как из коридора раздался грохот. Затем в комнату втолкнули ее отца с окровавленным лбом. От толчка он завалился на диван рядом с дочкой. Следом за ним зашли Кошельков, Сережа Барин и еще три бандита. Они сразу же начали обыскивать комнаты. На пол полетели книги, вещи, посуда. Одна ваза разбилась. Лизонька, косясь на налетчиков, бережно вытерла у отца кровь.

В отдельную кучу бандиты складывали то, что, по их мнению, представляло ценность. Сверху на шубы накидали канделябры, столовое серебро и разные безделушки. К награбленному подошел Кошельков. Покачиваясь на носках, он сквозь зубы недовольно спросил. – Это, что все?…

Кошельков вплотную приблизился к сидящим на диване антиквару с дочкой, и, приподняв подбородок девочки, не глядя на Иванова, ласково поинтересовался. – Где рыжье и камушки?

У окна, обращаясь к своему главарю, засмеялся Сережа Барин. – Он тебя не боится! Плевать он хотел на тебя! Газеты читать надо.

Иванов попытался оправдаться, наивно полагая, что бандиты ему поверят и уйдут.

– Это не я! Это все чекисты, это они меня заставили!

Но Кошельков упрямо настаивал в ответе на свой вопрос. – Ты не ответил, Где рыжье?

– У меня больше нет ничего!

– Ну, нет, так нет…. Я сейчас потешусь с барышней, а ты пока постарайся вспомнить!

Антиквар дрожащим от ужаса голосом взмолился. – Не трогайте ее, она же еще ребенок!

– Отдашь сам все, я ее не трону. Мало того, сделаю тебя счастливым!

– Хорошо! Я все отдам, только обещайте, что вы ее не тронете…

– Честное благородное слово, я ее пальцем не трону.

Иванов обреченно встал и направился к двери. – Пойдемте…

Кошельков, выйдя из квартиры, следом за Ивановым спустился по темной лестнице в подвал. Там антиквар поставил лампу на ящик, с трудом отодвинул старый шкаф и вынул трясущимися руками кирпичи из кладки. Он сначала достал из своего тайника большой саквояж, затем продолговатые предметы, завернутые в холстины, и протянул их бандиту, а сам обессилено опустился на грязный ящик. – Это все, что у меня есть!

Кошельков развернул один из свертков. В нем были сабли и шпаги, отливающие при тусклом освещении золотом, в эфесах сверкали драгоценные камни. Затем бандит открыл саквояж, и, светя лампой, заглянул внутрь. Там среди драгоценностей лежал хорошо знакомый ему нож с двуглавым орлом на рукояти. Он достал его, внимательно рассмотрел и с удовлетворением подумал. – Вот он родимый.

Налетчик закрыл саквояж, а нож убрал во внутренний карман шинели. Затем он с саквояжем в руках пошел назад в квартиру. Следом за ним уныло поплелся Иванов со свертками. Вернувшись в квартиру, антиквар через плечо Кошелькова увидел бандитов, стоящих полукругом спиной к ним. Из-за их спин была видна лишь голова Лизоньки. Глаза у нее были широко открыты, в них ужас и боль. Нижнюю губу девочка закусила до крови. Только тут до Иванова дошло, что бандиты насилуют его дочь. Он уронил свертки, и, оттолкнув Кошелькова, бросился на насильников. Антиквар попытался их растолкать.

– Что же вы делаете, сволочи?

Барин, оглянувшийся на напавшего сзади Иванова, ударом кулака сбил его с ног. Тот с трудом поднялся и обратился к Кошелькову. – Вы же обещали не трогать ее!

Тот, немного полюбовавшись раздавленным и униженным человеком, рассудительно ответил. – Я и не трогал, а про них уговора не было. Так, что я слово держу. Еще я обещал сделать тебя счастливым….

С этими словами Кошельков подошел к сидящему на полу Иванову и несколько раз ударил того подковой по голове. Затем окровавленную подкову он по-хозяйски аккуратно повесил на гвоздь, торчавший над дверью. – Теперь в этом доме поселилось счастье!

Андрей догнал Елизавету Николаевну, подходившую к крыльцу с ведром воды. Он забрал ведро из ее рук. – Давайте, я донесу.

Мать с надеждой сразу же поинтересовалась. – Ну, что с вашей засадой?

Андрей, нехотя, через силу ответил. – Ничего… Сорвалось… Двое наших погибли.

– Кроме желания, нужен опыт. У вас есть старые специалисты?

Андрей запальчиво произнес. – Ничего. Мы его все равно поймаем!

Елизавета Николаевна попыталась иносказательно объяснить упрямому парню элементарные, как она считала, вещи. – Когда у тебя глаз нарывал, ты ко врачу пошел, а не к Сашке Малышеву… А он ведь переживал, искренне хотел бы помочь…

– Это совсем другое.

– Да не другое…

1919 год. Июнь.

Несмотря на открытое окно, в кабинете было душно. Легким сквозняком через окно заносило тополиный пух, который, немного попарив в воздухе, по-хозяйски укладывался по всему кабинету, жеманно вздрагивая и перелетая с места на место, если кто нибудь открывал дверь.

Мартынов внимательно изучал сводку происшествий, время от времени машинально смахивая легкий пух с исписанных страниц мрачных сообщений. Налет, убийство, ограбление, опять налет… Н-да, безрадостная картина… Несмотря на все прилагаемые усилия, бандитизм продолжал процветать. На место одной уничтоженной банды появлялась другая, еще более жестокая и многочисленная. Сотрудники ЧК в большинстве своем были неопытны, и им было сложно противостоять матерым уголовникам, прошедшим хорошую школу каторг и тюрем. Нужны были грамотные профессионалы по борьбе с преступностью, на одних лозунгах и напыщенных агитках далеко не уедешь.

В кабинет, к Мартынову, предварительно постучав, но, еще не услышав ответа, стремительно зашел Кравченко.– Можно?

– Дурацкая привычка, сначала зайти, а потом спрашивать…. Может, я с барышней

– Х-м-м…

– Что х-м-м? Как у тебе продвигаются дела с Кошельковым? Почему нет результатов? Уже лето! Ты это понимаешь? За пол года мы не смогли выйти на эту банду!

Не дождавшись ответа, Мартынов продолжил разгон. – Что молчишь?

– Попов только этой бандой занимается, его больше никуда не дергаем.

– А где результаты? Где?…

Кравченко, понимая справедливость обвинений, уныло промямлил. – Несколько раз садились ему на хвост, но его кто-то предупреждает…

Мартынов задумчиво уточнил. – Думаешь от нас утечка?

– Организуем засаду, а он о ней знает. Караваев и Зустер на Ваганьково, а Кошелек дальше гулять.

– Ну и что думаешь делать? Только за последние полгода за Кошельковым числится двадцать три трупа… Ты хоть представляешь?

– Вторую неделю по Кошельку тишина. Может, он свинтил из Москвы…

Мартынов со злом продолжил выдвигать утешительные для них предположения.

– А может просто отдохнуть решил или подковы закончились… Иди, думай, что делать…

К идущему по бульвару Сереже Барину сзади незаметно подошел Ковалев.

– Здравствуй, Сережа.

Барин вздрогнул от неожиданно раздавшегося голоса и обернулся. – Добрый день.

Ковалев приветливо поздоровался за руку. – Я хотел с тобой переговорить.

– О чем?

– У меня складывается впечатление, что Кошельков не выполняет наших договоренностей. С моей помощью он уже стал богаче арабского шейха, а вещицы, которая меня интересует, все нет… Странно…

– Так это к нему. У меня нет желания журить его за это.

– Мне тут случайно удалось покопаться в архивах. Оказывается, в четырнадцатом году Лунев признался лишь в том, что вещи из ограбленного особняка к нему принес Кошельков. А вот его местонахождение полиция узнала от…

Барин нервно оборвал Ковалева. – Что надо?

– Приятно иметь дело с понятливыми людьми. Меня интересует нож с рукояткой в виде двуглавого орла.

– Я такого не видел.

– Я переживаю, что Кошельков может утаить его, даже если и найдет.

– Самое ценное он забирает в общак. Где он его хранит, не знает никто из наших.

– Нужно постараться узнать.

– В это я играть не буду. Если Кошелек почувствует, что я его пасу, то…

– Мне тут случайно удалось покопаться в архивах…

Сережа, понимая, что Ковалев просто так от него не отстанет, был вынужден поделиться с ним хоть какой-то информацией. – Гусь говорил, что видел его с какой-то барышней рядом с Андроньевским монастырем.

– Рядом с монастырем? Это интересно… Частенько под монастырями подземелья таятся… Сережа, ты уж по старой памяти, поимей в виду, что мне интересно все о Кошелькове. Присмотрись, куда он все прячет. Договорились?

Барин с явной неохотой согласился. – Договорились. Только для этого нужно ищейку нанимать.

Ковалев на секунду задумался и довольный дельным предложением Барина, уже весело произнес. – Ищейку? Мысль интересная.

Барин смотрел вслед уходящему Ковалеву и со злом сплюнул себе под ноги.

Ковалев подошел к двери квартиры филера, адрес которого узнал, несколько часов прокопавшись в бумагах, оставшихся от управления царской жандармерии. Прокрутив ручку звонка, он через минуту услышал голос из-за двери.

– Кто там?

– Я хотел бы переговорить с Артемом Ивановичем. У меня для него есть работа.

Дверь открылась. На пороге стоял филер, с интересом оглядывающий неожиданного гостя.

– Я Артем Иванович. Чем могу быть полезен?

– В прошлые времена Вы числились в охранном отделении одним из лучших агентов.

– Извините, домой не приглашаю, у меня не прибрано.

Ковалев протянул ему фотографию. – Я хочу, что бы Вы проследили передвижения этого человека.

Увидев знакомое лицо, филер ни минуты не сомневаясь, сразу же отказал в исполнении заказа. – Кошельков. Увольте. Голова дороже. Всего хорошего.

Филер попытался закрыть дверь, но Ковалев попридержал ее плечом и раскрыл протянутую ладонь, на которой лежали десять золотых монет. Словно змей искуситель он вкрадчиво предложил явно испытывавшему материальные затруднения филеру.

– Десять червонцев до, и еще десять по окончании.

Филер замер в раздумье. Ковалев, между тем, словно уже получил согласие, уточнил детали. – Меня в первую очередь интересует его передвижения в районе Андроньевского монастыря. Там по моим сведениям обитает некая барышня, к которой он наведывается. Вы даете мне ее адрес и получаете остаток. Всего делов то. Идет?

Филер с явной неохотой выдавил из себя. – Идет.

За проходящим вдоль двухэтажных домиков Кошельковым, на достаточно приличном расстоянии следовал филер. Но даже на таком расстоянии Яшка звериным слухом уловил звук шагов за спиной. Его насторожил идущий следом по пустой улице человек.

Решив проверить свои подозрения, Кошельков свернул в ближайшую подворотню и замер. Через некоторое время в этом месте остановился и филер. Выждав несколько секунд, он зашел в подворотню, где сразу же Кошельков приставил к его виску наган. – Голубь, я второй день замечаю тебя за своей спиной.

Филер, стараясь говорить спокойно, попытался усыпить бдительность Кошелькова.

– Ошиблись Вы, господин хороший. Спутали меня с кем-то. Я к куму своему иду. Именины у него сегодня.

Но Яшка был битый волк, и на мякине его было сложно провести. – На кого работаешь? Ну?

Филер упрямо твердил свое, одновременно судорожно прикидывал в уме, как выбраться из смертельной ловушки. Успеть бы выхватить браунинг из-за пояса. – Ни на кого я не работаю. К куму иду. Вот и подарок у меня для него.

Филер засунул руку под пиджак и резко выхватил пистолет, но Кошельков успел выстрелить первым. Филер по стене сполз на землю. Кошельков, посмотрев по сторонам, быстрым шагом удалился. Он пошел к Настене не привычной дорогой, а, наворачивая круги и постоянно проверяясь. Для Кошелькова самым плохим было то, что он не понял, на кого работал топтун.

Чернышев старательно заполнял журнал вызовов, находясь за стойкой дежурного. Он бодро поздоровался с зашедшим Кравченко. – Здравствуйте, Тарас Семенович.

– И тебе не кашлять. С облавы с Сухаревки не возвращались?

– Нет. Звонили из Совнаркома, спрашивали по убийству этого, который из охранки. Спрашивали, мол, где точно нашли труп? Начали искать убийцу или нет?

Взяв из рук Андрея журнал, Кравченко бегло просмотрел последние записи, одновременно разговаривая с ним.

– Нам больше нечем заниматься. Я бы всех бывших к стенке ставил, чтобы воду не мутили. А кто звонил то?

– Ковалев. Кто же еще… Въедливый… Что, да как?… В каком точно месте?

– Ответил ему?

– Ответил.

– Ну и ладно. Попов с облавы появится, пусть сразу ко мне.

– Хорошо, передам.

Ковалев стоял на улице, у подворотни, в том месте, где был убит филер. Озираясь по сторонам, он пытался восстановить картину убийства. Собственно говоря, его интересовало одно, откуда и куда направлялся Кошельков. А то, что это было его рук дело, у Ковалева даже не возникало сомнений. Услышав шум мотора, Ковалев сразу же спрятался в подворотне. Мимо проехала машина, за рулем которой находился Кошельков. Даже не веря в такую удачу, Ковалев, немного выждав, выскочил из подворотни и устремился вслед за машиной.

Свернув с улицы в сторону Яузы, откуда был хорошо виден Андроньевский монастырь, запыхавшийся Ковалев остановился и из-за старой липы стал наблюдать, как из машины вышел Кошельков. Ему навстречу из дома показалась Настена. Они о чем-то поговорили и вместе зашли в дом. Ковалев довольно потер руки и, подождав еще десять минут, напевая незамысловатую песенку, отправился в обратную сторону. Все, что его на данный момент интересовало, он узнал.

Пронька сидел у своей будки и, не торопясь, латал старый ботинок. Рядом с ним пристроилась на ящик стандартная обитательница Хивы, Глашка Паленая. Определить ее возраст было невозможно, да она и сама его толком не знала. Дни и годы беспробудного пьянства с малолетства слились в одно безликое целое. Они для нее различались только степенью побоев на лице и теле. Неделю назад ей удалось упереть у заснувшего рядом с ней домушника Фильки хорошо пошитое платье из голубой парчи. Нарядившись, Глашка даже изъясняться старалась на благородный манер. Теперь в нем она выглядела, как дворянка, потрепанная жизнью. Эту потрепанность усиливали появившиеся бурые пятна на платье и лиловый синяк под левым глазом. Глашка безрезультатно пыталась выклянчить у непьющего Проньки немного денег. Она сама понимала, что зря тратит время, но идти было некуда, нигде ее не ждала живительная влага. Глашка, выглядывая в людской толчее своего потенциального спасителя, в большей степени для полезного времяпрепровождения, канючила. – Пронька, если не дашь на похмелку, я буду вынуждена на тебя обидеться.

Но Проньку сложно было пронять подобными доводами. Он лишь усмехался.

– Тяжко будет пережить такое горе, но я сдюжу.

– Пронечка, миленький, мой Петя вернется с дела, и я сразу отдам. Он у меня, знаешь какой фартовый?

– Знаю, второй месяц не просыхает… Только вчера во-н в той луже пол дня валялся босой. Даже свои дырявые штеблеты пропил. Идите, Глафира Сергеевна, с Богом, не мешайте работать.

Глашка с неохотой отошла на несколько шагов, соображая, где бы раздобыть опохмелку. В это время к Проньке подошел Митяй, сын мельника. – Ты, что ли Пронька будешь?

Пронька сурово одернул хлыща с его запанибратским тоном. – Для кого Пронька, а для кого Прон Матвеич.

Митяй поправил картуз с лакированным козырьком и был вынужден обратиться хотя и с ухмылкой, но уже с большим почтением. – Мне бы, Прон Матвеич, Кошелькова Яшку повидать.

Пронька, не глядя на Митяя, с явной издевкой ответил. – Если охота, то и повидай. Считай, я разрешил.

– Дык… Это… А где?… Где мне его найти?

Пронька, наконец, удосужился поднять голову и оценивающе посмотреть на Митяя.

– А с чего ты взял, что я знаю? Ты вообще-то кто мил человек?

Под пристальным взглядом Митяй несколько стих и начал сбивчиво объяснять.

– Я? Митяй Рыков из Вязьмы. Яшка знает меня. Мне бы с ним свидеться. Он раньше у Вас в подмастерьях был.

– О-о-о, у меня столько подмастерьев было, всех и не упомнишь. И адресов ихних у меня нет. Иди мил человек, не мешай работать.

Разочарованный Митяй отошел в сторону. Глашка наметанным взглядом оценила хромовые сапоги, атласный жилет под пиджаком и тут же взяла красавчика в оборот.

– Кошелек нужен?

Митяй заинтересовано обратил внимание на помятую даму. – Ты знаешь, где его найти?

– Яшенька мой лучший кореш. Только этой ноченькой расстались. Говорит, жди ненаглядная, я не долго, к вечеру обернусь. Жить, говорит, без тебя не могу.

Митяй недоверчиво оглядел барышню сомнительной свежести. – Без тебя?

– Любит меня и чтит он мое благородное происхождение. Папенька мой, князь Голицин-Шимаханский, слышал наверно, в Париж утек. А я вот здесь. Все из-за нашей с Яшенькой любви неземной и страстной.

– Так, где мне его найти?

– Так сказала же я тебе, ко мне он вернуться должен, в место укромное. Только не велел мне Яшенька про то место никому сказывать. Разве только состоятельному господину, который сможет скрасить ожидание княжны, угостить ее…

Глашка настолько убедительно играла свою роль, что Митяй, сомневаясь в глубине души, все же подумал, – Как же революция может судьбу человеческую изломать.

Вслух же он сказал. – Дык, я не босота приблудная и угостить могу.

Княжна Голицина-Шимаханская тут же, пока Митяй не пришел в себя, зацепила его под руку и потащила в сторону, расталкивая людей. Вслед им смотрел Пронька, но без усмешки, а очень серьезно.

В кабинете Чернышев допрашивал мешочника, мужчину в поношенном пиджаке и косоворотке неопределенного возраста, заросшего нечесаной бородой. Мужик то ли придуривался, то ли на самом деле был на редкость бестолковым, но только он за время допроса довел Андрея до белого каления. Юный чекист, стараясь не сорваться, заполнял протокол. На краю стола лежали семь буханок хлеба, два больших куска сала. А на полу находились изъятые пустые мешки и двадцать подков, нанизанных на веревку.

Чернышев поднял голову, посмотрел на мешочника и, стараясь, как можно строже, в очередной раз спросил. – Значит, гражданин Суров, Вы хотели обменять эти продукты на что-нибудь? Что-нибудь – это что?

– Че это?

– Я спрашиваю, что-нибудь это что?

– Дык, кто ж его знает…

– Как же так, хотел обменять, а сам не знаешь на что? Что мне писать в протоколе? Пошел туда – не знаю куда, поменял на то, не знаю на что…

– Дык, запиши, как надо…

– Надо, как есть! Так, на что ты собирался поменять?

– Ты начальник, тебе лучше знать….

– Откуда я могу знать, на что ты собирался поменять?

Когда в кабинет зашел Малышев, Андрей ему пожаловался.

– Сань, допрашиваю четвертого мешочника, и у всех одно и то же – не знаю, не помню, не понимаю…. Дурачками прикидываются. В стране голод, а эти живоглоты наживаются.

Малышев дополнил выводы Андрея. – Попов утром рассказывал. Поехали к одному спекулянту домой в Салтыковку с обыском, а у него дома картины, столовое серебро… У буржуев на хлеб и картошку наменял…

Малышев обратился к мешочнику. – Тоже картин и серебра захотелось, морда спекулянтская. – Он посмотрел на приятеля, – так и запиши в протоколе, что, мол, хотел нажиться на бедах трудового народа, хотел завести картины с голыми тетками….

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.