Александр Горохов
Купейные рассказы

От автора

Эти очень странные истории рассказали мне попутчики в купейном вагоне поезда, следовавшего из Княжьего Погоста в Сольвычегодск поздней осенью 20**года. Дорога была дальней, переговорив о всяких житейских безделицах, политике, экономике, ближе к ночи, когда за окном завыла вьюга, речь зашла о вещах странных, необычных и необъяснимых. Способствовала тому и остановка поезда по причине заноса снегом, вначале рельсов, потом и паровоза с вагонами, разыгравшейся метелью. Задремали мы только под утро, а когда проснулись, после почти бессонной ночи, оказалось, что поезд наш стоит посредине бескрайнего пространства, залитого водой. Вокруг, по колено в растаявшей жиже, выискивая ягель паслись северные олени. На небе сверкало северное сияние. Начальник поезда успокоил, объяснив, что такое на этом маршруте случается постоянно и, как только вода высохнет, и станут видны рельсы, поедем дальше. А еще сообщил, что завтрак, обед и ужин будут приносить проводники из ресторана и что будет эта еда, бесплатно, за счет Железных Дорог. К тому времени, когда показались рельсы, запас угля, дизельного топлива и других источников энергии закончился. Пришлось машинисту, его помощникам и пассажирам ловить оленей, запрягать их, чтобы тащили состав а для ускорения, подгонять длинными шестами, с названием толи ХОРЕЙ, толи ОСТОЛ.

Когда, почти к международному женскому дню, поезд прибыл на конечную станцию, каждый их моих опытных попутчиков успел рассказать по одной истории. Мои однокупейники, при расставании попросили не упоминать настоящих имен, фамилий, а также мест работы и событий, героев повествований. Вдобавок, каждый из них, отозвав меня в тамбур и убедившись, что никто не подслушивает, строго-настрого предупредил, чтобы, если надумаю публиковать, придерживался в точности того, о чем они рассказывали, без приукрашиваний и фантазий. А не то, мало ли чего может случиться, не дай-то Бог. Я, пообещав так и поступить, теперь выполняю.

Перед Рождеством

1

В первых рядах блистали парадными мундирами, искрились звездами и медалями дорогие коньяки и марочные вина. Пониже толпилась гражданская шпана типа «Алиготе». Совсем внизу, почти на земле, бомжевали портвейны «Агдам» неизвестно какого разлива, предлагали свои услуги не первой свежести «Изабеллы» и «Лидии».

– Мадам, – вкрадчиво начал я, – нам бы чего прозрачного, помягче, но подешевле на единицу объема и чтобы утром голова не болела, и керосином не отдавало.

– А колбаску и сало, не откажите в любезности, порезать, – продолжил мой друг и показал движеньями ладони, как это надлежит сделать.

Мадам оценила наши внешние данные, сообразила про возможности, на всякий случай фирменный фартучек на бюсте на секунду напрягся, потом богиня расслабилась и предложила емкость из среднего ряда:

– Вот это, вам подойдет. Мы пробовали. Достойный, приятный, напиток.

Слово «Вам» было произнесено именно с большой буквы. Цена напитка еще более расположила к вдумчивой женщине. Мы кивнули, и на мраморном прилавке сверкнула золотой фиксой пробки пышных форм двухлитровая красавица. Потом еще одна. Потом на всякий случай к двум предыдущим флаконам, как сказал мой опытный товарищ, «чтобы потом второй раз не бегать», прибавилась «полулиторвая красноносенькая перцовочка».

– Из Союза художников, что ли? – спросила продавщица.

Мы кивнули, сказали: «Почти» и покраснели от вранья. Женщина в белом, но не медицинском халате понимающе улыбнулась, застучала ножом, нарезая шпик, колбасу, копченое сало, а мы отправились, разглядывая ряды полок, не отгороженных прилавком, за другой снедью.

Настроение и серьезная сумма, выделенная на покупки, не способствовали рассуждениям на тему бренности бытия, и оранжевая пластиковая корзина постепенно тяжелела, наполнялась кабачковой икрой, маринованными грибами, оливками, хлебом, огурцами величиной с пистолетный патрон девятимиллиметрового калибра, прочим не очень дорогим, но полезным для закуси. Мы толковали о своем, и не заметили, как почти уткнулись в коренастого мужика.

Грязно-зелено-желтого цвета куртка, вызывающе лоснилась антисанитарией и хрустела на сгибах. Штаны, гармошкой стояли на рыжих ботинках. Со лба, из-под вязаной шапки, выползал пот.

– Я, гляжу, вы интеллигентные люди, – зачем-то сказал он и показал пальцем на очки моего коллеги.

Розовая чистенькая холеная рука, с аккуратно постриженными ногтями, резко контрастировала с заскорузлой одеждой. Я от несоответствия замешкался.

– Наличие оптики, не показатель, – отреагировал Михаил с высоты своих двух метров, повел плечами такой же ширины и спросил: – Чего надо?

– А ничего, просто интересуюсь, – проделал то же со своими плечами мужик, но страшно у него не получилось.

– А вы откуда будете? – Я пришел в себя, и перевел беседу в мирное географическое русло.

– Вообще-то, я здешний. Тут такое дело, граждане, – начал мямлить он.

– Поиздержался, что ли? – Михаилу охота было скорее закупить провизию и вернуться туда, где томились в ожидании наши дружки, начать вечерние предрождественские посиделки с закусоном, поддатием, интересной беседой.

Ему этот бомж был на фиг не нужен. Мне тоже, но нежелание посылать подальше кого бы то ни было тормозило.

– Нет, деньги у меня есть. – Мужичок залез под куртку и вытащил из нагрудного кармана пачку тысячных купюр.

Мы удивились.

– У меня другое. Мне поговорить надо. Рассказать, объяснить, чтобы самому понять.

– Чего понять? – сбавил напряг Михаил.

– Может, отойдем, а то здесь неловко?

Мы отошли, и мужичка прорвало. Говорил он негромко. Вроде бы спешил, но получалось неторопливо.

– Меня Юрой зовут, в смысле Георгием, но можно Жорой, я привык.

– Он же Гога, он же Жора, – процитировал Михаил оскароносный фильм.

Юра не услышал и продолжал:

– Работал я охранником в одном здании. Примерно в это же время. Год назад. Погода была мерзопакостная. Холод, ветер, жуть! Шел я на дежурство…

2

…Жорик шел на дежурство и размышлял: «И какая чудная погода у нас бывает зимой. Три дня валил снег, да такой, что дворник Белялетдинов, как утром глянул в окошко, так в запой, а не на работу ушел. А другие дворники, заявление про увольнение написали и в очереди выстроились к домоуправу. Так три дня и стояли, покуда снег на дождь не сменился, и за сутки все потаяло. А вчера, опять мороз под тридцать шандарахнул. Чудна́я погода. Видать, верно говорят, будто ось Земли сдвинулась, или покривилась от экологии. Так, и до конца света дожить можно, не дай-то Бог».

Было начало седьмого. Часы электронные на руке, любившего точность Жорика, показывали восемнадцать ноль шесть. Обычно, Георгий ворчал, глядя на уже идущих с работы граждан. Но сегодня, улыбался. Намечалось дежурство с Еленой Михайловной. И, как он надеялся, не только дежурство.

Жорик служил охранником. Как в армии попал на КПП, так и прилепилась к нему эта деятельность. Денег больших она не приносила, но и особых потребностей у Жорика не имелось. Семьи у него не было по причине того, что не встретилась та единственная и неповторимая. А те, которые попадались, всеми своими действиями убедили, что этих самых неповторимых вообще не встречается. Хотя душа эту самую единственную ждала, хотела и мечтала о ней. На еду и одежду Юрию хватало, а корячиться и гробить здоровье за длинный рубль он желания не испытывал. Поэтому сидел днем у входа в здание, все замечал, смотрел на пропуска снующих туда-сюда служащих, знал (или догадывался) про них все, а по ночам, когда никого не было, глядел в окошко да прогуливался время от времени по пустым коридорам, размышлял о жизни. А еще любил Юрий качаться и, когда надоедало глазеть в окно, начинал отжиматься от пола, поднимать пудовые гири, подтягиваться на турнике, который когда-то привинтил к стене в дежурке. За годы стал крепким коренастым атлетом с редкостной красоты мускулатурой, которой, однако, не хвастался, и мало кто про это знал.

Почти никогда Жорик не спал, как другие лодыри-охранники, на диване, а только дремал и то вполглаза. Начальство об этом знало и ценило. Сам начальник службы безопасности сказал про него на собрании:

– Такой не подведет, не проспит вражину или бандюгу. Всегда на посту!

Холод был собачий. Под башмаками хрустел снег. Сообщал опытному городскому следопыту, что ночью будет еще морозней. Редкие автомобили осторожно, чтобы не заскользить, спешили домой, в гаражи, мечтали закончить дневную суету, освободиться от водителей, охладить двигатели и наконец расправить смятые сиденья, успокоиться, отдохнуть.

Узкий краешек месяца освещал черную бездну. Был он повернут так, что казалось, будто никакой это не месяц, а горящие дивным светом рога не то быка, не то неведомого чудища, морды которого не видать, но слышно, как из ноздрей валит дым, превращается в такие же черные, как бездна, тучи и заполняет с каждым выдохом промерзшее небо, вымораживает землю, а невидимые глаза этого чудовища заковывают в холод, леденят не только все живое, но и самую человеческую душу. Но улица была пуста. Жорик семенил по льду и глядел не вверх, а под ноги. И хотя первые звезды уже маячили в небесах, подмигивали сквозь дырявые облака и завлекали шального путника, но ветер срывал с гололеда песок, швырял в глаза, и рассматривать месяц, звезды и прочие астрономические бесконечности не было никакой возможности.

«У, разъерепенилась вьюга! А месяц-то, ну прямо как рога у беса», – подумал Жорик, поежился и перекрестился на всякий случай, вызвав этим особую неприязнь глядевшего оттуда.

Потом охранник похлопал себя по боку и улыбнулся. Там глубоченный наружный карман полувоенного цвета кацавейки приятно оттягивала и грела не столько тело, сколько помыслы литровая бутылка заграничной горилки «Немирофф».

«Леночка», – нежно подумал Жорик и вздохнул.

Глубокоуважаемый читатель, Леночка, это, как вы уже знаете, никакая не бутылка, это девушка лет тридцати шести. Георгий обхаживал ее с осени. Дежурили они в одном здании, но в разных его половинах.

Здание было когда-то государственным НИИ, и Жорик уже тогда, сразу после армейской службы, работал там вахтером. Потом академик, директор научного института, начал этот НИИ приватизировать, но внезапно умер, и непонятно как помещение оказалось в собственности у двух бугаев. Ходили они по институту осторожно, рассказывали, что внучатые троюродные племянники зятя сестры жены академика. Что академик их сильно любил и, когда помирал, отписал в завещании это здание. На собрании обещали продолжить дело академика. Но вдруг как появились, так и сгинули. Говорили, что их посадили, а может, и убили. После них здание долго делили, то появлялись приставы с женами бандитов, то люди в погонах, то гражданские, но строгие мужчины в черных галстуках. После хитрых и неведомых Жорику комбинаций трехэтажный сталинской постройки научный особняк размежевался на две половины. Стеклянную вычурную дверь, соединявшую эти половины, заменили железной и заперли. Нынешние собственники друг другу не доверяли и свои части некогда единой недвижимости крепко охраняли. Жорик числился в охранном предприятии «Анаконда», а у второй половины дома крышей была «Мангуста».

В этой конкурирующей фирме и появилась молодящаяся, приятно полноватая разведенная Елена. Заметил Георгий Елену Михайловну сразу и положил глаз. Влюбился. Три месяца обхаживал. Дамочка выслушивала комплименты, кивала, томно хлопала ресницами. Жорик два раза осенью дарил хризантемы, провожал после дежурства до дома, но дальше не допускался. Отчего страсть его только крепла. А месяц назад Ленкин сожитель запил и пропил телевизор. После скандала вещички его были выставлены. И у Георгия появился шанс.

Через неделю затосковала красавица без мужика и дополнительных средств к существованию, огляделась и на всякий случай разузнала про Юрия, который выказывал ей симпатии. Заметила у него много достоинств. Во-первых, своя квартира. Небольшая, но двухкомнатная. Не курил, да и пьющим не видели. Мужики из тех, которые в доме Георгия бывали, отзывались с уважением. Рассказывали, что ремонт сам сделал, а значит, прикидывала красавица, можно попросить и ей с этим хлопотным и затратным делом помочь. Одно смущало – здоровый мужик, а занимается самым что ни на есть простым и неденежным делом. Сторожит. Однако, поразмыслив, Елена Михайловна решила, что если сладится, то Жоркину квартиру она сдаст внаем, его перевезет к себе. Сделают приличный ремонт, а после заставит подрабатывать. И получатся приличные деньги. С жильцов квартиры – раз, зарплата охранника – это два и плюс Жоркина подработка – три. На том и успокоилась. Оставалось, чтобы все придуманное сбылось. Но в этом уверенная в себе красотка не сомневалась и, поболтав с женихом перед прошлым дежурством, вздохнула, вроде бы как поддалась мужскому обаянию и согласилась вместе отметить на службе Рождество. Жорик, не ведавший обо всем замышленном, летал на крыльях любви. Радовался своему успеху. За неделю подобрал ключ к железной двери, проверил. Все было чин чинарем – открывалось и закрывалось. Помещения, разделенные недоверием, соединялись любовью. И вот сегодня в предвкушении приятного времяпрепровождения прикупил Георгий бутылку дорогой и солидной, чтобы не ударить в грязь лицом, водки себе и, если захочет Елена, то и ей, а если не захочет – то будет наготове для дамочки полусладкое вино. Его же, если не хватит водки, может употребить и он. Жорик гордился своей продуманностью и кроме вина в сумке тащил закусь, коробку конфет «Чаровница», четыре яблока, хлеб и блины с мясом из полуфабрикатного киоска. В здании имелась микроволновка для разогревания подобной снеди.

В обшарпанной дежурке стояла жарища, и с мороза Жорика пробил пот. Он снял кацавейку, потом фирменную анакондовскую куртку с эмблемой почему-то кобры на рукаве и отправился проверять пластилиновые печати на дверях кабинетов. Потом вернулся, распрощался со сменщиком, включил чайник, разложил на столе еду и пошел проверить заветную железную дверь в конце коридора. Постучал. С той стороны протопали знакомые сапожки и тоже постучали. Жорик полез за ключом в карман куртки, вспомнил, что снял и повесил ее на стул, и побежал назад. Куртка висела на спинке старого засаленного венского стула. Но куртка не его! Засранец-сменщик перепутал и ушел в его форменной одежде. Естественно, с ключом от железной двери.

Сменщиком у Жорика был отставной капитан Твердоусов. Мужчина грузный, по виду рохля, но на самом деле редкостной шустрости проныра и шельма. Пока иной тощий увидит на земле оброненный кем-то рубль, сообразит: нагибаться или не очень-то это ловко делать при людях на улице, потом решится, рубль этот давно будет в кармане Твердоусова. По увольнении из вооруженных рядов Твердоусов получил квартиру, на радостях (свалившаяся свобода, приличная пенсия и дармовое жилье) крепко запил и очнулся, когда ушла жена, а квартиру разменяла. Сама получила хоромы, а ему уготовили комнатенку в ободранной и загаженной квартире на четырех хозяев. Тогда Твердоусов протрезвел, обозвал жену сукой и устроился в охрану. Пить завязал, но появилась новая страсть. Охранник стал воровать. Нагло, бессовестно. Воровал из опечатанных кабинетов, подбирая и подделывая ключи и печати. У секретарей таскал чай, кофе и чайные ложки, у директоров – дорогие ручки, отливал, усмехаясь и самому себе подмигивая, из распечатанных бутылок коньяк, виски, текилу. Но воровал капитан по-умному. Понемногу. Так, чтобы не бросалось в глаза, не было заметно. Вроде и не поймешь, то ли украли, то ли само потерялось, то ли и не было. Ни разу не попался, даже когда спер у собственного начальника травматический пистолет. За трезвость был уважаем этим же руководством. А через год бывшему капитану подфартило. Дом задрипаный твердоусовский, вернее, не дом, а земля понадобилась строительной фирме, и Твердоусов, вызнав все юридические тонкости, затеял тяжбу и получил не однокомнатную, как другие жильцы, а двухкомнатную квартиру, которую поменял тут же на однокомнатную в центре, да еще получил приличную доплату.

Начальству своему охранному и нескольким правильным сменщикам Твердоусов устроил новоселье, на котором все поняли, что человек он ушлый и с ним лучше дружить.

Вот этому самому сменщику Жорик и стал названивать на сотовый телефон про свою фирменную куртку.

Твердоусов откликнулся и резонно предложил Жорику походить в его куртке до следующей их смены. Тогда назад и разменяют.

– Не, надо сейчас. Без своей куртки никак не могу, – говорил Жорик, догадавшись, что сменщик нарочно вроде бы перепутал по той причине, что его, Жоркина, была новей, и после будет тянуть, забывать в нее одеться, приходить в других одеждах, покуда не замылит окончательно. Но даже не это было главным, а то, что в ней оказался ключ. Можно сказать, к сердцу возлюбленной.

– Устал я сутки не спавши, да и дорого, Жор, туда-сюда мотаться, – ненавязчиво намекал капитан, покручивая действительно твердый ус и ухмыляясь.

Жорик нудил, упрашивал, вспоминал, как подменял Твердоусова, когда тот по судам таскался. Договорились на сто рублей, хотя проезд стоил двадцать, да Твердоусов еще по дороге домой вытащил у Жорика пятьдесят, подменив десяткой. Через полчаса куртки были разменяны.

Мудрый Твердоусов, как бы между прочим, заметил:

– Там у тебя какие-то ключи были. Весь бок мне искололи, пока ехал, так я их выложил. После, когда буду тебя менять, привезу.

– Чего? – взвился Жорик. – Да я только из-за этого ключа и просил тебя привезти куртку.

Ловелас понял, что сболтнул лишнего, и прикусил язык.

В ответ Твердоусов сделал вид, что ничего не понял, пожал плечами и сказал, что не мальчик после дежурства мотаться туда-сюда по десять раз. Но речь свою стал гнуть в сторону ключа.

– Да зачем тебе на работе ключи от квартиры? Тут ими нечего открывать.

– Это я, что ли, не свою куртку напялил и утащил, а потом из нее ключ вытащил? – начали сдавать нервы у Жорика.

Твердоусов вторично пожал плечами.

Капитан давно смекнул, что дело у Жорика с ключом нечистое, давно догадался, но виду не подавал и хлопал удивленно глазами.

Пришлось Жорику посвящать его в намечавшуюся историю с Еленой Михайловной. Тут Твердоусов изобразил восхищение способностями некоторых к знакомству с прекрасным полом, вздохнул, полез в карман, потом снова вздохнул, вытащил ключ и вручил Жорику со словами: «То-то, а то „не могу без куртки, зябну“, – друзьям надо правду говорить, тогда и они придут на помощь!»

Забрал сто рублей, потом подумал, полтинник вернул, сказал, чтобы выпили за его здоровье, пожал руку и ушел.

Жорик набрал номер своей пассии и объяснил, из-за чего была задержка встречи.

Леночка томно вздохнула и сказала, чтобы Георгий не спешил, что у них вся ночь впереди, еще налюбезничаются. А еще захихикала и добавила, что приготовила ему интересный сюрприз, и чтобы приходил он к ней через два часа.

Жорик чмокнул телефонную трубку, повеселел и посмотрел на часы. Шесть ноль шесть показывал электронный циферблат.

– Черт, сломались.

– Не поминал бы ты всуе, – тоненьким голоском заметил совсем захмелевший перчик, вынырнув из «немироффки» на поверхность поближе к горлышку, чтобы глотнуть воздуха.

– Я чего, я ничего, – оправдался Жорик и подумал: «А чего это я, вроде еще не пил?»

Глянул на стручок – тот спокойно кайфовал на дне бутылки и признаков разговорчивости не проявлял.

Жорик подумал: «Померещится же, – и почти одновременно: – А как ему бедолаге на дне говорить – водяра вмиг в рот зальется. После не откашляешься, – и чуть позже окончательно сообразил: – Да у него и рта нету. Ни пить, ни разговаривать нечем».

Георгий вспомнил про свой рот, раскупорил пакет с блинами, куснул один, понял, что так не проглотить, и отправился разогревать в микроволновке, дабы подкрепиться перед застольем, не захмелеть и не опозориться потом перед девушкой Еленой.

В коридоре было темновато. Хозяева здания экономили электричество. Вечером отключали основной свет и оставляли специальные ночники, которые еле мерцали зеленоватым светом, не освещая, а лишь обозначая, куда идти. Жорик бодро топал, думал, что два часа пролетят быстро и окажется он за столом с Еленой, пусть не столь прекрасной, как в Древней Греции, но тоже весьма аппетитной и привлекательной.

«Родит же природа-мать такую красоту, как женщина, – размышлял Жорик, – и грудь, и фигура, и волосы. То светлые, как пшеничное поле, то длинные черные, будто грива вороного ахалтекинца. А к этому пшеничному полю как продолжение, словно синее июльское небо или черные, чернее восточной жаркой ночи, глаза. Глаза! Разве у мужиков глаза? Так, две дырки, чтобы сканировать окружающие ландшафты. А вот у женщин глаза! Это же уму непостижимо, это целое море, целый океан, целый космос – женские глаза! И стоит чего не по ее случиться, вмиг нахмурится, и не поймешь, то ли молния из них сверкнет, а после гром разразится и обрушится на тебя, то ли заблестят, влагой переполнятся берега, и выкатится из них слезинка, и тогда, при виде этой детской беспомощности, растает сердце самого бессердечного мужлана и сделает он все, как захочет женщина. Все будет по ее, все как она пожелает. А надо ей для этого всего-то навсего – захотеть!»

Однако высокопарные поэтические рассуждения закончились вмиг. Жорик споткнулся, еле устоял, подвернул ногу и треснулся о косяк, да так, что крякнули оба.

– Мужик, ты чего! – завопил косяк.

– Споткнулся я. Извините, – ответил Жорик и уставился на дверной проем.

Дверь, скрипя, открывалась. Жорик поглядел на нее и подумал, что снова показалось. Включил большой свет, запихнул блин в микроволновку, поставил таймер и присел дожидаться. Печка жужжала вентилятором с минуту, потом в ней щелкнуло, заискрилось, закашляло, дверка распахнулась, блин вылетел. Печка отплевывалась.

– Что же ты такую гадость жрешь, Георгий! Себя беречь надо, а ты пихаешь внутрь организма невесть что, как будто это не твое собственное нутро, а помойное ведро.

– «Блины с мясом. Говядина. Сорт высший. Перец пряный, молотый. Соль», – процитировал Жорик надпись на коробке.

– Ты, Жорик, внимательней прочитай. Там написано не «говядина высший сорт», а «гов. высший сорт», – все на кухне захихикало, засмеялось, затыкало, заржало.

– Сорт высший! Гляньте на высшую говядину с перцем! – хихикали стулья.

– Я бы, господа, даже сказал не «гов. с перцем», а «гав», – хохотнул басом старинный, стоявший здесь со времен основания буфет.

Блин на полу развернулся, из-под него действительно выглянул тоскливый глаз, потом другой, потом показалась собачья морда, а уж после и весь щенок. Отряхнулся, заскулил, зарычал и тявкнул на Жорку за укушенную еще в дежурке ногу.

– Я же не знал про тебя, – непонятно зачем сказал охранник, – извини.

– Еще встретимся! – зло зыркнул рыжий щенок и, похрамывая, бросился наутек, а сам блин свернулся в начальную форму, пожал плечами, мол, извините, не я клал, а в меня, так что я лично ни при чем, и полез назад в печку.

Жора сидел. Молчал. Смотрел на знакомый пищеблок и не соображал. Мозги закаменели, не работали. Зазвонил таймер. Печка отключилась. Дверка открылась. Внутри на поддоне, как обычно, лежал блин. Жорик по инерции достал его. Развернул. Внутри было пусто.

– Надурили! Вечно у нас недоклад. Типичная история. Одних дурят, обвешивают, обворовывают, а другие на этом целые состояния сколачивают. На чужой беде. Вот, к примеру, в тысяча девятьсот семьдесят э… – начал комментировать стол.

Его перебил буфет:

– Тихо ты! Видишь, Георгии очумел от избытка нетипичной информации. Не гони лошадей. Пусть очухается. Мужик-то он неплохой. Свойский. Работает давно. Мебель не портит, помещение тоже. Раньше, бывало, промахивался, мимо унитаза отливал. Я, господа, помню, тот жаловался. Так и этого в последний год за ним не замечалось. Старается. Попадает. Пусть оклемается. Помолчим.

Жорик и вправду слегка очумел. Крутил шеей. Глазами хлопал, пытался осмыслить происходящее, и постепенно складывалось в его голове, что ничегошеньки ему не кажется, а все это есть на самом деле здесь и сейчас.

Он вспомнил, что еще по дороге, когда глянул первый раз на часы, почудилось ему, что дрожит от холода красный «немироффский» перчик. И он ему посочувствовал:

– Еще бы тебе не дрожать. Запихнули в бутылку, залили сверху литр сорокаградусной, на мороз выставили, и еще неизвестно, что дальше сделают!

– А чего сделают? – тогда жалостно глянул из бутылки перчик.

– Не боись! Праздник сегодня будет! Водку выпью, а тебя отпущу на волю и пропуска не спрошу.

– Чего за праздник-то? – опасливо шмыгнул перчишка.

– А завтра Рождество Христово! А вдобавок мы с Ленкой дежурим!

Жорик тогда думал, что это он сам с собой шуткует. Ан нет! Эта вся камарилья уже тогда начиналась, да он не знал и подозревать не мог подобного! Вот и дошутковался.

Георгий снова по привычке взглянул на часы. Нет, они не были поломанные и никакие не шесть ноль шесть показывали, а шесть шестьдесят шесть!

– Э, да вот тут в чем дело, – сообразил наконец охранник.

А в педантичном мозгу не соглашалось, говорило, что шесть шестьдесят шесть это всего-то семь ноль шесть, а значит, часы идут, и вообще, дела в порядке и ждать ему встречи с возлюбленной осталось всего-то один часочек.

3

А к Елене Михайловне в это время заявился проверяющий. Сам заместитель начальника «Мангусты» подполковник Колытайло. Занудный и упертый, как ржавый шуруп в еловой доске. Колытайло симпатизировал полненькой Леночке, но и симпатия эта была такой же занудной, как все у него. Для начала прошелся по зданию, проверил печати на дверях, потом огнетушители и песок в пожарном ящике, потом начал листать журнал приема и сдачи дежурств. А там… то недоучки охранники записывали с ошибками, то вообще ничего не писали, а только ставили закорючку, мол, сдал-принял, происшествий не было. Отставной милицейский канцелярист вздыхал, качал головой, но на лице его при этом ничего не выражалось. Красновато-серое, неподвижное, оно напоминало сдувшийся резиновый шар с нарисованными глазами, к которому приделали уши и нос. И пахло от подполковника чем-то резиновым. Замечания подполковничьи Елены не касались, потому она поддакивала, вздыхала вслед за его вздохами и выражала согласие и возмущение, какое обычно высказывают умные женщины, чтобы понравиться начальству.

И Колытайло растаял. Улыбнулся. Сверкнул золотыми зубами и взял Елену за руку.

– А вы знаете, уважаемая Елена Михайловна, – начал он, – как это важно, чтобы все было правильно.

– Как, Вениамин Ефремович? – лукавая Ленка вся превратилась во внимание, разве что ручку не взяла записывать, чтобы после на ночь вместо «Отче наш» повторять.

А Колытайло распузырился. И начал он от Адама и Евы или, как еще говорят, от печки, и затрындычил, занудил, загундосил. Уж Ленка десять раз пожалела, что спросила, хотя чего бы это изменило? Да ничего.

Подполковник гундел, а Елена соображала, как бы этак ненавязчиво его выпроводить.

– Ой, Вениамин Ефремович, – сказала она, – никак сигнализация на машине вашей сработала, как бы бандиты какие не угнали. Я слыхала, в прошлое дежурство угнали неподалеку иномарку, так до сих пор не нашли.

Колытайло прислушался. Во дворе и вправду завыла сигнализация. Он быстренько надел фирменную фуфайку с каракулевым воротником и побежал проверять. Машина стояла нараспашку, но около никого не наблюдалось. Только щенок маленький, рыжий забился внутрь и дрожал от холода. Морда у него была жалостная и тоскливая, а на здоровенных коричневых глазах слезы наворачивались от счастья, что вот нашелся хозяин и спаситель. Щенок радостно вилял грязным хвостом, отчего предмет гордости подполковника – меховое, из оленьей шкуры, сиденье вымазывалось. Колытайло схватил гаденыша и попытался вышвырнуть на двор. Тот уперся, завизжал, завыл, будто его пилили на куски и оставили целой только глотку, для того чтобы та орала на всю окрестность.

– Заткнись! – скомандовал Колытайло.

Щенок завизжал еще громче, истошней, самозабвенней. Мол, пусть народ знает, какие в руководстве охраны изверги, выгоняют несчастных животных на мороз. Колытайло пытался схватить, щенок не давался, уворачивался, вырывался. Наконец подполковник уцепил грязную тварюгу за шиворот, выволок из кабины, поднял повыше, потряс, прошипел: «Заткнись!» и перчаткой смазал по морде. Не больно, а так, чтобы заткнулась и не позорила его. Псина действительно замолчала. Потом выставила короткую окоченевшую штуковинку и пустила струю.

– Ты чего делаешь? – заорал мангустовский замначальник.

– А не дерись! – ответил щенок. – А то привыкли руками махать да по мордам перчатками. Я вас отучу ручонками-то дрыгать!

Колытайло разинул рот, и вредный кобелек очередную струю направил прямо в образовавшееся в подполковнике отверстие. Что не попало внутрь, потекло по обмундированию. «Мангуст» захлебнулся, закашлялся, выпустил животное и стал отплевываться. Возвращаться к обворожительной Елене не представлялось возможным. Вениамина Ефремовича трясло от унижения, злости и обиды. Он прополоскал рот жидкостью для помывки стекол, вытер сиденье, потом одежду, сел за руль и умчался. А за ним, покуда не выехал со двора, скакал и тявкал щенок.

Когда автомобиль укатил, Рыжий замолк, самодовольно ухмыльнулся и проворчал:

– Вот так-то! А то привык с незамужними женщинами в рабочее время трепаться! У меня быстро угомонишься!

Елена Михайловна не поняла, что приключилось с начальником. Чего это он не прощаясь укатил.

«Ну, прямо по-английски, как денди какой», – подумала она.

Решила, что и слава богу, а то нудил бы еще невесть сколько. Закрыла парадную дверь и принялась распаковывать еще горячую жареную курицу размером с гуся, которую приготовила дома и вытащила из духовки прямо перед выходом на дежурство, чтобы угостить и произвести впечатление на Георгия. Потому что давно вычитала в старинной книге, да и по своему опыту знала, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Потом задумалась, может, у замначальника сердце заплохело или давление, и лежит он сейчас в сугробе, помирает. Выглянула на улицу, но не увидела ни подполковника, ни его машины, а только симпатичного веселого щенка у двери. Запричитала:

– Ах ты, маленький, замерз, изголодался, заходи, согрею тебя, накормлю.

Щенок не заставил ждать, шмыгнул в здание и сгинул в длинных коридорных закоулках. Женщина не стала разыскивать и звать животину. Решила, что как проголодается, сам придет.

4

А Жорик сидел в говорящем пищеблоке на говорящем стуле возле говорящего буфета, смотрел на такую же микроволновку и не мог душой своей принять того, что происходило. Умом начал понимать реальность, а вот душой не получалось. Все эти фантасмагории не укладывались. Человеком Юра был не впечатлительным и особо ничего не боялся. Дежурил и ночами, и без света. В детстве не пугался ни молний, ни грома, ни страшилок, а наоборот, сам доводил малявок в школе, девчонок у костра в ночных посиделках до икоты жуткими рассказами.

Не боялся он и сейчас. Он не понимал, как такое возможно, ведь не кино, не ужастик по телику, а место работы, нормальное здание, бывший НИИ. Раньше тут в актовом зале политзанятия антирелигиозные проводили. Про опиум для народа объясняли. Вот он и вылез, этот опиум.

Жорик открыл кран. Умылся над раковиной. Кран как обычно журчал водой. Остальное тоже молчало. Охранник огляделся. Вспомнил, что говорят, будто затишье бывает перед бурей. Постоял. Бури не начиналось. Выглянул из кухни. Там тоже было тихо. Громко угугукнул. Отозвалось только эхо. Выключил свет в замолчавшей кухне и отправился назад, в дежурку.

Было тоскливо и противно от непонятностей. Георгий шел по темному длинному коридору. Казалось, на стенах не зеленые светодиоды ночников, а следящие за ним глаза. Стало не по себе, и Жорик, сбиваясь, начал читать: «Боже Святый, Боже Крепкий, Боже бессмертный, помилуй нас». После третьего раза успокоился, даже начал напевать «буду я точно генералом, стану я точно генералом, если капрала, если капрала переживу!». Лампочки выключились. Осталось две. Далеко-далеко, в самом конце, перед дверью в дежурку.

«Опять пробки выбило!» – подумал охранник.

Такое случалось. Проводка в сталинском здании никогда не менялась. А те две дальние лампочки были от другого предохранителя. Жорик зашагал быстрей, чтобы посмотреть, чего там в электрощитке надо пощелкать, повключать, и если дымом воняет или, как главный электрик говорит, «жареным запахло», то вызывать аварийку.

Он шел минут пять, но почему-то не приближался.

Подумалось: «Чего это я как будто на месте топчусь?»

– А ты, Жорик, всю жизнь на месте топчешься. Как из армии пришел, так и топчешься. Другие институты окончили, делом толковым занялись, а ты в окошко глядишь, наблюдаешь, как люди работают, – ответило ему.

– Охрана – это тоже работа.

– Нормальные люди землю пашут. На заводах работают, изобретают полезное, книжки пишут. А ты не то что писать, ты читать разучился! Ты какую и когда последнюю книжку читал?

Жорик задумался и не вспомнил.

– Вот то-то же.

– Да тут все здание учеными да писателями забито, а толку-то! Бумажки пишут, деньги к себе в карманы перекачивают. Экологией занимаются. А толку-то нуль! Или заводских обманывают, деньги за работу берут и туфту потом им впаривают, или по знакомству гранты вроде как выигрывают, а после чушью всякой старой отчеты забивают.

– Как это гранты по знакомству?

– А вот так! Какой-нибудь академик или чин знакомый в комиссии по грантам сидит и своим гранты эти раздает, а потом они назад ему откатывают. Только ученые эти умные, по-хитрому все делают – не подкопаешься! Я слышал, они в курилке между собой каждый день разговаривают.

– А как же наука?

– Наука! Вот раньше старый академик, директор здешний, делом занимался. Почти за интерес. А теперь нынешним ни к чему. У них другой интерес.

И тут информированного охранника прорвало:

– Или на третьем этаже страховая компания денежки за страховку берет, а ежели чего, так не выплачивает! Они договоры придумали составлять мелкими буквами. Которые граждане подписывают, шрифт этот и не видят. На словах красиво рассказывают, завлекают, а проглядел – все, крышка! Ваша подпись стоит! До свидания, адью! Или на втором – редакция. Писатели, журналисты. Такое печатают, даже мне стыдно. Да вдобавок врут, и все за деньги. Кто заплатит, про того и пишут, или наоборот! Тут, если знать хотите, на самом деле работает дворник да уборщицы. А остальные тунеядцы, ворюги и проходимцы! – закончил Жорик.

– Эку тебя наболело! – посочувствовал голос. – Вот и шел бы в милицию или налоговую, чтобы бороться с этим.

– В милицию! – Жорик захлебнулся от возмущения.

А оно захохотало. И захохотало все вокруг. Стены – басом, светильники тонким писком, старый мрамор на полу закашлялся от смеха.

– Или в… – Но тут все затихло, а светильники на стенах сами собой включились, и наш охранник оказался возле дежурки.

Дверь в дежурку была приоткрыта.

«Опять начинается», – подумал Жорик и вошел.

На его стуле возле стола сидел молоденький рыжий милиционер и травил анекдоты. Напротив, на засаленном диване, развалился другой, постарше. Ноги в форменных ботинках у обоих лежали на столе. Растаявший снег с грязью стекал на старое поцарапанное стекло, образовал там лужу. В этой луже захлебывался и рыдал маленький красный перчик из его, Жориной «немироффки». Половина стручка была откушена, изжевана и выплюнута на это же стекло. Оба мента ржали над глупыми анекдотами из забытой Твердоусовым газеты.

– Явился! – встрепенулись они одновременно и строго посмотрели на охранника.

«Легки на помине», – подумал Жорик и спросил: – А как это вы проникли без разрешения на охраняемую территорию частной собственности?

– Охраняемую! Тобой, что ли, охраняемую? – менты опять заржали.

– Мной! – многократно проинструктированный за долгие годы дежурств Жорик знал свои права.

– Да у тебя все двери входные нараспашку. Мы дворы объезжали, глядим – непорядок. Подошли, двери открыты. Никого нет. Охранничек. Сейчас будем протокол составлять.

Жорик отлично помнил, что дверь закрывал, и не просто на замок, но и на дополнительную щеколду. Понял он и то, что эти двое неспроста тут развалились, нагличают и ржут. Намечается очередная подлянка. Его не тронула брехня про открытую дверь, хотя не понятно, как типы проникли в здание, запертое изнутри. А вот то, что хамы жрут приготовленную для разлюбезной Леночки еду и пьют его дорогую водку, да еще гадят на столе грязными башмаками, взвинтило.

Охранник поглядел на окно и сообразил. Окно было неплотно закрыто, проветривалось. Эти влезли, потом, чтобы подставить его и оправдать себя, открыли входную дверь, напились, нажрались, а теперь еще хотят содрать с него денег за то, что не станут составлять протокол про якобы открытую дверь и халатное отношение к служебным обязанностям. Жорик был миролюбивым и почти всегда спокойным человеком, но в момент сообразив все это, взбесился, выбил стул из-под рыжего, всей массой наступил на него, придавил к полу, схватил опустевший стул и саданул по башке другого наглеца. Сидушка проломилась, оказалась у того на шее, а Жорик для верности добил его бутылкой по голове. Мент рухнул. На удивление, бутылка не разбилась. Охранник саданул ногой в бок младшему, перевернул мордой вниз, заломил руку, потом вторую, снял с пояса ремень и накрепко связал рыжего. Потом то же сделал и со вторым. Сбегал и запер входную дверь, а уже после позвонил на ноль два дежурному и заявил, что через окно в охраняемый им объект проникли бандиты, переодетые в милицейскую форму, а он их обезвредил.

Минут через шесть, сверкая мигалкой, примчалась ПМГ. Жорик побежал открывать дверь. Впустил группу в касках, бронежилетах и с автоматами, доложил старшему и повел в дежурку показывать задержанных.

На полу, под столом, из опрокинутой бутылки лакал пролитую водку здоровый черный пес, а рядом икал и качался рыжий щенок. Он встретил вошедших пьяным взглядом, передернулся, тявкнул, проскочил между ног в дверь, оглянулся, подмигнул Жорику и скрылся, а черный зло зарычал, оскалил зубы и, пока опергруппа рассредоточивалась и перегруппировывалась, спокойно вышел вслед за щенком.

– Ну? – прогудел старший группы. Снял каску, хотел положить на стол, передумал, глянул на Жорика, показал на бардак и продолжил: – Как это понимать?

Жорик все понял. Даже укушенного щенка из блина узнал. Но не рассказывать же капитану, начальнику оперативной группы, об этой чертовщине.

Пожал плечами, помолчал и сказал:

– Как говорил, так все и было. Бандиты, видать, в окно сбежали, пока вам открывать ходил. – Жорик ткнул пальцем на приоткрытое окно и добавил: – Хотите, я с вами на экспертизу поеду? Проверите, что не пьяный.

Он подошел к старшему, дыхнул. Капитан убедился – не пахнет. Сказал: «Пошли, ребята, упустили», и они уехали.

А Жорик подумал: «А черный-то откуда взялся?» – почесал затылок и стал наводить порядок в разгромленной дежурке.

Бутылка полусладкого вина осталась нетронутой. Конфеты и другое – тоже. Уничтоженной оказалась только водка, да и то наполовину. Жорик вспомнил про оптимиста, у которого, в отличие от пессимиста, стакан наполовину полный, а не пустой. Ухмыльнулся. Увидел на полу свой ремень, поднял, сказал сам себе: «Нет, это не кажется, это так и есть». Покрутил в руках стул с проломленным сиденьем, поставил в угол, прикрыл газетой и снова подумал: «А черный-то откуда взялся? Это не щенок. Это матерый зверюга. Как я его! Главное – неожиданность! А так бы не справился».

Посмотрел на часы. Они показывали шесть шестьдесят шесть.

«Летит время», – уже не удивившись, подумал Георгий, отхлебнул из «Немирофф» глоток и, почувствовав страшную усталость, прилег на диван.

Диван обнял его, как в детстве мама обнимает намаявшегося малыша, прижал к своему нутру, скрипнул пружинами и успокоил. Жорик забылся. Ничего ему не снилось. Здоровый организм вспомнил о своих защитных реакциях и отключился.

5

«Проспал! – закричало в мозгу Георгия. – А как же Леночка? Как Рождество?»

Жорик вскочил с дивана, схватил пакет с вином, конфетами, другими приготовлениями. Даже половину перчика зачем-то запихнул назад в бутылку и помчался к возлюбленной.

Тяжелый ключ прыгал в нагрудном кармане, а ему казалось, будто это выпрыгивает из груди его любящее сердце.

Жорик бежал мимо офисов. Мелькали блестевшие золотом цифры и надписи табличек. Заветная, разделяющая две половины здания грубая, выкрашенная коричнево-красной охрой стальная дверь приближалась. Оставалось несколько шагов. Георгий уже вытащил ключ, чтобы побыстрее отпереть, но вдруг последняя кипенно-белая дверь с надписью «Стоматология» распахнулась, встала поперек, растянулась на весь коридор в улыбке и сообщила:

– Не проходите мимо. Починяем зубы в присутствии заказчика!

Жорик со всего маху вмазался в нее. Дверь толкнула, подхватила, захлопнулась, щелкнула замком, и охранник, пролетев через весь страшный от сверкающей белизны кабинет, оказался в зубоврачебном кресле.

Кресло плотно схватило его и ослепило прожектором.

– На что жалуемся? – спросил зубодер, не глядя на Жорика, включил бормашину и пощелкал щипцами.

– Мы, конечно, как настоящий мужчина, предпочитаем без наркоза. Что ж, просьба клиента для нас закон! – продолжил он, снял марлевую маску, и охранник увидел рыжего щенка-мента.

– А! – заорал Жорик, хотел вырваться, но кресло крепко держало, и он только затрепыхался в его тисках.

– А? – издеваясь, спросил Рыжий. – А кусаться за ногу было не «а»?

– Я блин кусал! – заорал Жорик. – А потом, когда узнал, извинился! Ты же слышал.

– Помолчите, пациент, и не ругайтесь, это ни к чему. Я понимаю, что страшно, но ведь не настолько, чтобы опытных стоматологов обзывать.

– Это когда я ругался? – возмутился охранник.

– А кто только что сказал «блин»?

– Блин – это блин, который я укусил, а не ругательство. Ты чего не слышал, что ли?

– Да я и сейчас ничего не слышу, техника гудит, – прокричал через шум бормашины Рыжий и мило улыбнулся. – Вежливость – половина успеха в лечении зубов. А вот кусаться ты больше не будешь.

Огромная фреза бормашины с бешеным визгом приближалась. Жорик зажмурился и вжался в кресло.

Вдруг этот визг прекратился и раздался другой, щенячий. Кресло ослабло, отпустило. Охранник открыл глаза и увидел, что щенок визжит, удирает, а за ним гонится надкусанный красный перчик, обгоняет, тычет жгучей горечью в глаза, нос, под хвост.

– Будешь знать, гаденыш, как перцы жрать, будешь знать!

Жорик вскочил и тоже погнался за щенком, но тот забежал за поворот и непонятно где спрятался.

Охранник поднял старого знакомого, отер от грязи, потом задумался и сказал:

– Да!

Перец тоже задумался и ответил:

– Да!

– Ты, дружище, куда теперь? – продолжил разговор Жорик.

– Куда? – перец безысходно ухмыльнулся: – Мне одна дорога, в бутылку. – Добрый малый тоскливо вздохнул: – Сам знаешь, некоторым стоит раз-другой приложиться к окаянной и становятся алкашами, а я вон сколько из нее не вылезал. Моя песенка спета. А ты-то куда?

– Я к Леночке, мы договаривались Рождество вместе отметить. Ты помнишь, я рассказывал.

– Помнить-то помню, да не ходил бы туда.

– Это почему?

– Да потому. Не та она, которая тебе нужна. Не ходи. Иди в свою дежурку. Вина выпей. Я «немироффку» докушаю. Так и скоротаем дежурство, а завтра новая жизнь начнется.

– Не, – мечтательно не согласился Жорик, – я с Еленой Михайловной Рождество буду встречать.

– Ну, гляди, мое дело предупредить, а ты как знаешь. Бывай! – Перчик булькнул в бутылку, глотнул немного, пьяненько ухмыльнулся и задремал.

А Георгий, памятуя обо всяких возможных пакостях, осторожно подошел к двери, достал ключ, вставил в скважину, со скрежетом повернул в давно не смазанном замке. Толкнул. Дверь поддалась и со скрипом открылась.

Любовь, что это за штуковина? Почему разрывает сердце Жорика, влечет к предмету обожания, будто к другому полюсу магнита? Почему кажется ему, что уж если эти полюсы притянутся, то не разорвет их никакая на свете сила? Единство ли это противоположностей, подслушанное Гераклитом у Логоса? Те ли это слезинки Инь и Ян восточного бога, что если сливаются, то в океан? И ни переплыть, ни познать, ни заглянуть до неведомого дна смертному невозможно? Что же это за штуковина такая? В самом ли деле правду говорят люди про лебединую песню? Про то, как высоко-высоко поднимается птица, плачет в отчаянной тоске последнюю песню о погибшей лебедушке небу и не хочет жить без нее, складывает крылья и разбивается насмерть? Правду ли писал Гоголь про Андрея, несчастного сына Тараса Бульбы, позабывшего из-за этой самой любви и братьев своих казаков, и честь, и отца родного? То ли говорил монах Банделло, а после пересказывал Шекспир про Ромео и Джульетту, или брехня? Кто знает? Разве что умудренный годами поэт Лев Петрович Вахрамеев покрутит седой ус, покачает головой, вспомнит про былое, лукаво улыбнется, вздохнет, а после и он ничего не скажет. Промолчит. И я вот тоже не знаю. Но, наверное, есть она, окаянная, раз столько из-за нее бед, столько войн было, столько хороших парней жизни свои молодые переломали, а то и вовсе их лишились. А сколько по тюрьмам сгинуло! Какие герои! Наверное, есть, да никто на всем белом свете не знает, когда она счастье, когда бессмысленная и пустая ветреность, а когда мука адская.

Не знал и Жорик. Но тянул его этот самый магнит к Елене, объединились в душе его и белая, и черная слезинки, слились в океан. И не ведал он уже, что творил. И никого не слышал, а коли услыхал бы, так не послушал, даже если сам Господь Бог, а не перчик из «немироффки», сказал:

– Остановись, Жорик! Вернись в дежурку! Охолонись!

Не было ему уже пути назад, и скрип двери, словно марш Мендельсона, настраивал на счастливые ноты.

6

И Елене не сиделось. Прокручивала она разные варианты обогащения и додумалась уже до продажи Жоркиной квартиры, поездки в Турцию за дешевым товаром, сбыта его втридорога. Раз десять смотаться, а потом можно и квартиру на первом этаже в центре купить, магазин в ней открыть. Часть в аренду сдавать, а в другой свой отдел. Или кафе. И так это у нее складно выходило, что года через три становилась она солидной бизнес-дамой с молодым красавцем шофером в «мерседесе» и с собственным банком. А Жорика, уж так и быть, оставляла при банке ночным сторожем или дневным охранником. Но кем, пока не определила. И так она размечталась, что не сразу услышала щенячье тявканье.

«Проголодался бедолага маленький», – подумала «банкирша», вспомнив рыжика, и в голове ее тут же возникло, что в свободное от преумножения богатств время будет она заботиться о бездомных щенках. Откроет питомник.

Сердобольная альтруистка отломила куриное крыло и было отправилась кормить. Но перед этим подошла к трельяжу, прихорошилась, подкрасила губы, подвела брови, огляделась придирчиво, не нашла изъянов и похвалила себя:

– Ай да я, ну до чего хорошенькая. Кому как не мне быть при деньгах и богатстве.

Рассердилась на миг, что еще не в пентхаусе, а здесь, надула губки, топнула ножкой, но спохватилась, засмеялась, а уж затем пошла искать щенка.

Женщина прошла по коридору, завернула за угол, но Рыжего там не оказалось. Звук доносился со второго этажа. Она поднялась по лестнице, пошла дальше, но и там его не было. Звук удалялся.

– Куда же ты, несчастненький, убегаешь? – спрашивала Ленка и так добралась до третьего этажа, потом еще выше, до чердака, увидела приоткрытую дверь и тусклый свет оттуда.

Ленка никогда раньше на чердаке не была. Она и на третий-то редко поднималась, потому почувствовала себя неуверенно, но женское любопытство взяло верх, и решилась заглянуть.

Свет мерцал далеко, в самом конце чердака, захламленного ящиками с битыми колбами, мензурками, бюретками, другой стеклопосудой, стопками старых папок с ненужными отчетами о былой научной деятельности, древней мебелью.

«К чему мне туда переться, – подумала женщина. – Пойду-ка я назад, к своему окошку, а то придет Жорка, не найдет меня и…»

Домыслить она не успела. Дверь захлопнулась, и оказалась она запертой среди пыльного старья.

Елена подергала, потолкала, попыталась поддеть плечом, но дверь правильно выполняла задуманную сталинскими архитекторами роль и не выпускала.

– Да эдак можно и счастье семейного очага проворонить, – разозлилась красавица, поднапряглась и так двинула в негаданное препятствие, что вылетел косяк, а за ним и дверь сорвалась с петель.

Разведенка быстрехонько сообразила, чьи это козни, погрозила кулаком, и те, которых поминать всегда не ко времени, не рискнули в дальнейшем связываться с дамочкой, ковавшей ячейку общества.

А Жорик летел на крыльях любви. Он уже видел Леночку в белоснежном длинном платье, фате за дежурным столом. Видел, как она перелистывает страницы журнала. Видел каждую складочку на расправленном шлейфе, усыпанном изумрудами и бриллиантами. Последние шаги. Она грациозно поворачивается лицом и…

Матерый огромный черный пес, оскалив пылающую пламенем пасть, испепеляет невинную его влюбленную душу! Выжигает до самых дальних и бесконечных глубин нежность из любящего сердца! И перед глазами предстает такой ад, такие неведомые прежде ужасные подробности о любимой Елене, такие страшные картины возможного бытия с ней, что рушится весь мир, рушится вся жизнь, сознание прозревает, но разум и воля не выдерживают. Жорик падает под хохот, вой, грохот, визг и в беспамятстве каменеет.

Когда Елена вернулась, все уже случилось. На полу лежал бездыханный Юрий. Возле него валялась разбитая бутылка красного как кровь вина, а смазливая девица с коробки рассыпанных по полу конфет «Чаровница» презрительно кривила пухленькие капризные, не знавшие любви губки, но втайне, кажется, завидовала Елене Михайловне.

Скорая констатировала: кома.

Юрия положили на носилки и увезли.

Ленка посокрушалась с неделю, а потом подцепила Твердоусова.

7

– Короче, глядели на меня разные врачи, консилиумы собирали, затылки чесали, умные слова говорили, толку не было никакого, и попал я в конце концов в областную клинику. Лежал, как сказал ихний главный врач, как растение, – рассказывал нам Жорик. – Месяц лежу, два, толку никакого. Никому не нужный. Пролежни стали образовываться. Немытый, небритый. Наверное, и помер бы так от грязи всякой и подобного. Но пожалела старушка санитарка, Анна Ивановна.

Сама она уже слабенькая была, могла только побрить меня да мокрой тряпицей протереть, но придумала выход. Распустила слух, будто кто меня в порядок приведет, а потом поспит рядом, тот замуж вскорости выйдет. Не поверили. Но одна дежурная сестра лет сорока, неказистая старая дева, потихоньку в ночное дежурство искупала, отмыла, побрила, постригла и, когда народишко заснул, рядом улеглась. И надо же – совпадение: сразу после дежурства ехала домой в троллейбусе и познакомилась с мужичком. А через месяц женились. На радостях по секрету подружкам рассказала. И началось.

Дежурные сестры, которые незамужние, потом их знакомые очередь на меня установили. Потом завели моду: искупают, причешут, побреют, ноготочкам – маникюр-педикюр, самого парфюмом обработают, всякими лосьонами, кремами смажут. Прическу модную заделают. Забавлялись, как с игрушкой. Обхаживают, ухаживают, за детьми так не следят. И массажи, и мази самые редкие полезные. Я лежу кукла куклой, ничего этого не чувствую. Не соображаю. Ничего у меня не болит. Точно как этот доктор сказал – растение. А они моду взяли, как поспят, утром в тумбочку прикроватную сто рублей кладут. Ну как бы на память, чтобы сбылось. А что самое удивительное, кто через неделю, кто через две, ну, не больше чем через месяц, знакомятся с приличными людьми и потом замуж выходят. Анна Ивановна, когда я в себя пришел, рассказала, девицы, как в церкви к иконе прикладывались и крестились. А я ни гугу. Кома. И так почти год.

Анна Ивановна сотенные из тумбочки забирала, меняла на крупные бумажки и складывала у себя дома. Потом, когда я очнулся, на ноги встал, соображать стал, мне отдала.

– Вот они, – Юрий снова залез в карман и показал толстую пачку купюр. – Удивительная женщина, себе ничего не взяла. Я брать отказывался, так она силой в карман запихнула.

– Ты, парень, не очень-то деньгами размахивай. Спрячь, не светись. Проходимцев тьма. Облапошут или по башке треснут, и снова в кому уйдешь. А второй раз можно и не выкарабкаться, – предостерег проникшийся Михаил.

– Точно, он правильно говорит, не светись. Будь поосторожней, – добавил я.

Юрий махнул рукой, как отмахнулся от незначимого пустяка, и рассказывал дальше:

– Тридцать свадеб сыграли, а сколько с хорошими парнями перезнакомились, даже не знаю. И тут произошло чудо! – Юрий поднял палец кверху, чтобы зафиксировать значимость момента: – Одна девушка, Танюшка, влюбилась. В меня. В полумертвое растение! Всерьез, ей-богу. Анна Ивановна рассказала. Пришла к подружке, молоденькой практикантке, медсестре из училища, зашла поглядеть на меня и влюбилась.

– Стала нянечкой работать и выходила меня, дурака! – Жорик перекрестился. – Ей-Богу, выходила! Не верите?

– Верим, такое не придумаешь! – закивали мы.

– Правда! Тогда пошли к нам с Танюшкой! Я сюда зашел, собственно, чтобы шампанского и торт для нее купить, к Рождеству. Да вот встретил вас и захотелось рассказать, поделиться. Увидел, что вы люди хорошие. А мы с ней уже день, как вместе живем, – обрадовался Юрий, должно быть, тому, что не считаем его брехуном или бомжем, а верим в невероятное, которое приключилось. – А меня из больницы отпускать не хотели. Я там как реклама брачная стал. Кое-кто на этом деньги стал приличные срубать. Выставили у палаты санитара, быка двухметрового. Круглосуточно. Ну и пришлось бежать. Опять Анна Ивановна с Танюшкой все подготовили, и я, того, слинял. А зима, холодно. Одежду хорошую принести они не могли, боялись, что заподозрят, повели в подвал вроде бы помыться, ну и нашли вот это, – Юрий объяснил, откуда у него куртка и прочая одежка. – Еще не успел сменить. А вообще-то я не только одежду, я всю жизнь свою теперь поменяю. Я теперь как будто заново родился! Ну чего, пошли, мужики, к нам с Танюшкой? – снова предложил Жорик.

Мы сказали, что не можем, потому, что нас ждут, показали корзину с покупками. Он понял. Распрощались. Пожали его мягкую розовую руку и, выбитые из привычной колеи рассказом, отправились в студию.

Когда выходили, нас догнала фраза:

– Я не понимал. Я только теперь понял. Сердцем понял. Оказывается, есть настоящая любовь!

А может, это был ветер и нам послышалось?

Маршрутка

1

Полина в заводском поселке считалась красавицей. И мужа себе под стать выбрала. Крепкого, высокого. Основательного. На четыре года старше.

Николай отслужил в армии, был помощником сталевара. Поговаривали, что вскоре мог стать сталеваром. С самой свадьбы жизнь у них заладилась. Построили домишко на краю поселка. Небольшой, на две комнаты, но красивый. Построили быстро, споро. Пришла в выходные бригада Николая. С друзьями друзей, подругами, женами за два дня сделали то, что другие и за месяц не сделают. Потом на следующие выходные, и еще, и еще. Через два месяца так же весело, как строили, отпраздновали новоселье. Осенью посадили сад, все остальное, что положено, и через три года маленький двухлетний Николенька бегал босиком под деревцами, срывал малину, смородину, а через семь лет, когда пришла ему пора в школу идти, на высоких деревьях красовались красными боками яблоки, радовали глаз груши, сливы.

Николай к тому времени был уже сталеваром. И теперь говорили, что скоро станет бригадиром. Полина работала в соседнем цехе крановщицей. Чтобы сынок не был дома один, договорились так, что когда Николай был в первую смену, Полина – во вторую, и наоборот. Зарабатывали хорошо, купили холодильник, стиральную машину, телевизор и даже мотоцикл. С коляской. И жили дружно. Весело. В выходные с друзьями на двух, а то и трех мотоциклах ездили за город на озера, в лес. Ловили рыбу, купались, жарили шашлыки, собирали грибы. Делали заготовки на зиму. Радовались сыну, друг дружке, друзьям, жизни. А вскоре и вправду Николай стал бригадиром.

В тот день Полина пришла из ночной смены, отправила сына в школу и прилегла. Заснула легко, быстро.

Когда тряхнуло кровать, проснулась. Потом громыхнуло. Сразу все поняла и помчалась на завод. У проходных уже толпился народ. Гудели пожарные машины. Санитарные. Люди говорили, что взорвался снаряд. Старый, военный. Привезли с металлоломом. Вроде бы и осмотрели все, кому положено, проверили, да, видать, недоглядели. И рвануло. Кто оказался рядом, погибли, а это почти половина бригады. И бригадир. Николай.

Говорят, что называть сына так же, как отца, плохая примета, что не к добру это. Что кто-то из двоих на земле не задержится. У Полины так и получилось.

На кладбище хоронить Николая не дала. Похоронила в дальнем конце любимого им сада. Первые недели не отходила от могилы. Не плакала. А возвращалась с работы, сразу шла к нему, к Николаю, садилась на скамеечку и смотрела на сделанную уцелевшими после взрыва друзьями пирамидку. Не плакала, не вспоминала, как жили, а просто смотрела и смотрела на эту железяку и не хотела понимать, что под ней, под земляным холмиком, покрытым зеленым дерном, ее Николай. Не хотела понимать, что его, самого родного, любимого, нет и никогда не будет. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но однажды, почти ночью, подошел Николенька, обнял Полину, и так от него пахнуло Николаем, что она зарыдала. Впервые с того самого дня. Рыдала взахлеб, долго, сама удивлялась, что не может остановиться. И, видать, отплакалась. Облегчила душу. К жизни вернулась.

И стали они жить вдвоем. Парень был в отца. Толковый, добрый, правильный. Быстро повзрослел, и стала Полина звать его, сперва с улыбкой – Николай Николаевич, а потом и всерьез. Конечно, чего и говорить, тяжело было без Николая, но с Николенькой не одиноко. Учился хорошо, по дому ничего просить не надо. Сам все видит, делает. Как отец.

Медленно, тяжело, а оглянуться: так быстро пролетело время. Закончилась школа. Призвали Николая в армию. А тут проклятая афганская война подоспела. Был слух, будто их призыв туда не заберут. Когда провожали, возле военкомата поддавший казак, должно чей-то дед, загорланил:

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется.

И сердце девичье забьется

С восторгом чувств – не для меня.

На него матери зашикали, чуть не с кулаками накинулись, чтобы не каркал. Полина прижалась к своему Николеньке, почувствовала его тепло, как сердце у него бьется ровно, не спеша, не торопясь, как у Николая, и почувствовала, что в последний раз… И потому, когда через год в выходной день в дом пришли военные, сразу поняла. Говорили слова, дали коробочку с медалью, сказали, что сын ее получил за отвагу месяц назад. Полина об этом знала из письма, сказали, что посмертно Николай Николаевич награжден орденом, но его вручат позже, когда пришлют из Москвы. Сказали, что сына будут хоронить торжественно, с оркестром, на центральной аллее кладбища. Она покачала головой, повела их в глубь сада, показала могилу мужа и сказала, что надо здесь. Чтобы рядышком были.

Что же это за гадина такая костлявая с косой ходит и самых лучших, самых родных отнимает? Почему? За что?.. И потянулась другая, уже третья жизнь у Полины. День до вечера. Безрадостная, бессмысленная.

А недавно пришел какой-то шпендрик из администрации, принес бумагу, что дом будут сносить, что будут строить на его месте не то многоэтажку, этажей в двадцать, не то комплекс с коттеджами, магазинами, саунами, бассейнами, а ей вместо дома и сада дадут квартиру.

Полина сказала, что не хочет никуда уезжать, что тут похоронены родные. Этот пожал плечами, хмыкнул, что могилы или перенесут, или сроют бульдозером. И теперь Полина ездила и ездила в администрацию, чтобы отстоять дом, сад, могилы.

Я со школы дружил с Николаем. Сперва, потому что в классе было только два Николая – он и я. Потом не знаю почему. Просто так, дружили и все. Вместе после школы призвались. Вместе попали в Афган. Вместе радовались первым медалям. Обмывали их. А потом меня зацепило осколком мины и убыл я в госпиталь в Ташкент, а Николая через неделю не стало. Когда комиссовали, стал приходить к тете Полине. Сначала потому что не к кому больше было. Потому что раньше сюда ходил к дружку. Потом, когда родителей не стало, потянуло к ней. Как к матери. Рассказывал про свои дела, помогал чем мог. Вот и теперь, когда понадобилось, стал вместе с ней ездить по разным чиновникам, добиваться, чтобы не трогали ее домишко, могилы мужа и сына, моего друга. Героя. Привинчивал свой орден, медали в надежде, что помогут отстоять дом, участок с могилками. Но чего-то не очень пока помогало…

Вот и теперь, допоздна проторчав на приеме у депутата, лениво покивавшего, зевнувшего, пообещавшего помочь и, должно быть, тут же забывшего про нас, возвращались восвояси. Промерзли и промокли на остановке, еле дождались маршрутку. Слава богу, места оказались. Втиснулись. Тетю Полину я усадил возле окошка. Она повздыхала, прислонилась к стеклу и стала смотреть в ночь. Я оклемался, обвыкся, огляделся.

2

Водителя от остальных отделяла занавеска, скроенная из бархатного красного знамени. Верхняя половина изображения Ленина была отрезана и, должно быть, висела в другой маршрутке, а шелковая золотая бахрома осталась тут. Сквозь нее проглядывалась нижняя часть бритой головы. Голова на ухабах подпрыгивала, бахрома тоже, они на секунду сливались, и казалось, будто водила не горец, а голубоглазый парубок с пшеничными волосами. Половина народа, измученная работой и дневными дрязгами, дремала, остальные после каждой кочки скрипели зубами и повторяли молча давно заученное: «Не картошку, сучок, везешь! Принесла тебя нелегкая на нашу погибель!».

А джигит, должно быть, думал, что он лихой абрек, классный наездник.

Левая часть его башки трепалась по смартфону. Правая – тоже не следила за дорогой. И все это прыгало, скрежетало, материлось, но ехало.

Иногда после короткой остановки из кабины высовывалась ладонь, в нее вошедшие вкладывали монеты, и рука исчезала.

Каждый раз после этого сухощавый жилистый старик, сидевший передо мной, говорил соседу:

– А вот при социализме в СССР в автобусе проезд стоил шесть копеек, в троллейбусе пять, а на трамвае три копейки. И так было всегда и не менялось. Никогда не менялось. Потому что была стабильность. В войну были карточки, а потом, с пятидесятых годов, страна восстановилась, и цены на все только снижали! А все почему?

– Почему? – спрашивал от нечего делать сосед, возрастом несколько помоложе.

– А потому, что в стране был хозяин! Сталин. Если какой начальничек проворуется – он того к стенке или в лагерь. На перевоспитание. На лесоповал. Пользу Родине там приносить. Теперь-то либерасты визжат: «Репрессии, ГУЛАГ», а тогда эти козлы тихохонько сидели, а страна вперед шла. Кто атомную бомбу сделал, кто в космос первый полетел? Мы! А теперь нам в уши вдувают, будто мы на двести лет от Европы отстали. Брешут. Нету на нынешних ворюг Сталина! И порядка нету!

– Нету, – соглашался сосед и вздыхал.

После очередного повтора старик тоже вздохнул и спросил:

– А вы чем по жизни занимаетесь?

– Я-то? Раньше был у нас колхоз. Потом колхоз разогнали при помощи рыночных экономических мер. Народ кто куда разбежался, а нам с женой и дочкой деваться было некуда, пришлось продолжать заниматься тем же, чем и всегда. Был я зоотехником, жена агрономом в колхозе, стали фермерами, будь оно неладно. Вот этим всю жизнь и занимались.

Старик уважительно кивнул:

– Правильная у вас работа. Полезная. Для всех.

– Ага, кто не знает, тому, может, и полезная. Да вот только эта польза никому не нужна. Еле-еле в плюс выходили. Дочку в институте выучили, думали, назад вернется, будет помогать, а она умней оказалась. Осталась в городе. Обосновалась, замуж вышла. Парень, муж ее, оказался нормальный. Дочку в ветеринарную службу устроил. А сам работает каким-то начальником в ветеринарной клинике или как теперь их там называют, не знаю. Купили квартиру. Прошлым летом приехали к нам в гости, поглядели, как мы с матерью надрываемся, и Виктор, муж дочкин, говорит, что у него такой специалист, как я, в десять раз больше зарабатывает на собаках и кошках, чем мы вдвоем с матерью на коровах. А работают с десяти до пяти, а не с пяти до десяти, как мы в деревне. Вот дочка с мужем и убедили. Говорят: «Хватит корячиться, никто за это спасибо не скажет». В общем, уговорили, чтобы мы с бабкой в город переехали. Прошлой осенью скотину с грехом пополам продали, остальное имущество тоже, здесь квартиру маленькую на эти деньги прикупили, а чтобы не скучно было, еще и дачу. Вот этим теперь по жизни и занимаемся. Пенсионерствуем на теле общества. Практически тунеядствуем.

– Понятно, – протянул сталинист.

Они замолчали.

Мимо прогремела фура, так обдав грязью, что досталось и мне. Я увидел, что стекляшка в окне от тряски сдвинулась, образовалась щель, в которую дуло и залетали брызги. Уговорил тетю Полину поменяться местами. С трудом задвинул эту пластину. Дорога стала поровней. Подпрыгиваний и скачков поубавилось. Снаружи темень и ливень. Ливень и темень. Встречные машины на секунду ослепляли, обдавали грязью и пропадали, оставляя тоску беззащитности. Резиновые полоски на лобовом стекле, попискивая, смахивали ее, даже не смахивали, а размазывали, оставляя ровные дуги из грязи, отчего беззащитность становилась безразличной, всеобщей.

Глаза от монотонности движения стали слипаться, и я, как и большая часть пассажиров, давно бы задремал под урчанье мотора и мотание дворников. Мешал тощий скуластый мужичишка в черной куртке с надписью «охрана», нудивший в ухо своему соседу. Сидели они напротив меня. Этот хмырь то и дело поправлял наискось стриженную сивую челку, скалился прокуренными до черноты редкими зубами и втолковывал голубоглазому крепышу в такой же охранной куртке:

– А я считаю неправильным, что в армию не берут инвалидов и больных. Должно быть не так. В первую очередь надо брать именно граждан этих категорий, а то получается глупость. Здорового можно убивать, а больного нет. Самая настоящая глупость, – тощий говорил вроде бы приятелю, но косил глазами на остальных, чтобы понять их мнение. – Не только глупость, а даже вредительство, – продолжал он, поправляя очередной раз чуб, – здоровые и в тылу больше пользы принесут. Работать могут в полную силу, в отличие от инвалидов. И ухода за ними никакого не надо. Сами себя обслужат. И пенсий им не надо платить. А также лекарства бесплатные не требуются. А из инвалидов надо собрать отдельные команды, например роты, обвязать их гранатами и пускать на врага. Двойная польза! Во-первых, врагов поубивают, а во-вторых, меньше инвалидов станет, что с экономической точки зрения целесообразно. А именно: пенсии по инвалидности не надо платить и тому подобное.

Его визгливый шепот влезал в мозг, заставлял слушать, и я познавал, что он в нынешней жизни считал неправильным. Например, что пенсионеры бессмысленно получают от государства деньги, а пользы Родине никакой не приносят. Надо пенсии не выдавать, а стариков и старух собрать в специальные команды, например, роты. Построить для них казармы в сельскохозяйственной местности. Пусть работают на огородах, высаживают в теплицах помидоры, огурцы, всякое другое и сдают в магазины. На зиму в овощехранилищах избытки складируют и перерабатывают в консервы. Хорошая закусь будет для молодых и здоровых.

За теми, которые болеют, ухаживают пусть старушки из тех, которые уже не могут работать в полях или теплицах. Ну и так далее. Все будут при деле, и государству экономия и польза. Сразу две проблемы решаются. Первое – экономия денег из пенсионного фонда. Второе – продовольственная программа выполняется. В-третьих, квартиры от стариков освободятся.

– Думать надо по-государственному! Тогда любой вопрос можно решить! – вроде бы закончил сивый охранник и гордо уставился на соседа.

– Дурак ты, Витек. А вот Леонтьевич, твой отец, был умный мужик, – коротко ответил второй.

– А ты чего считаешь, что у нас все правильно?! – взъерошился тощий.

– Иди в жопу, – меланхолично ответил крепыш и зевнул, – отвали. Дай подремать, а то еще сутки дежурить.

Наступила пауза.

«Сложно втюхивать здоровому нормальному мужику бредятину», – подумал я и улыбнулся.

– А ты чего лыбишься? – сообразил про меня этот сивый охранник. – Сильно умный?!

– Заткнись, Витька. Еще вякнешь, скотчем пасть твою поганую заклею. Ты знаешь, у меня не заржавеет, – осек крепыш.

Сивый обиженно надел вязаную шапку. Наступила тишина, но мне стало не до сна. Этот говнюк перебил. Захотелось заклеить ему скотчем пасть.

За меня это сделал крепыш. Отвесил тощему подзатыльник и натянул шапку до самой шеи.

– Перебил-таки сон, балабон гнусавый.

Пока тощий вытягивал шапку на должное место, крепыш ворчал, потом снова натянул тощему шапку и сказал: «Сиди так, гаденыш. Начнешь снова гундеть, в рот шапку заткну».

Сивый пожал плечами, сказал: «Да я че, я ниче» и притих. Обитатели маршрутки давно вполглаза следили за ними и теперь, когда представление окончилось, разочарованно отвернулись, уставились в черные слепые окна. Наступила тишина. Народ стал задремывать.

– Да, при Сталине был порядок, – вернулся к мыслям о безвременно почившем Хозяине старик, видать, удрученный образовавшейся тишиной, и показал соседу на шофера, – водители тогда делом занимались, а не точили лясы по телефонам. За нерадивое отношение к работе и длинный язык этот давно бы рулил на Колыме.

Водила действительно безостановочно трепался. Родные слова в болтовне постоянно перемешивались с нашими. Видать, или в горском языке таких слов не было, или водила и сам не очень-то владел родным языком, а может, просто подзабыл его за годы обитания на чужбине.

– Правильно говоришь, батя! – тут же встрял сивый. – Всех этих гастарбайтеров надо на зону. Во всех дырках, куда ни сунься, как тараканы. Русскому человеку уже не продыхнуть. Всюду эти. Ты, отец, это верно предложил, всех давно надо отловить и на Колыму. Поддерживаю! Давай краба, пожму!

– Тебя, сынок, самого надо на Колыму! – осек ветеран. – Ручонки-то свои подбери, а то быстро укорочу.

– Ты чего, я же тебя поддержал. Не врубился, что ли? Или чего? – не понял старика сивый.

– А того! – строгий старик продолжил наступление. – Чего-то я не пойму, ты фашист, что ли? Рот тут раззявил, хрень всякую молотишь. «Стариков поротно, лишить пенсий, на сельхозработы». Я тебя сейчас самого лишу. Сучок недобитый. Правильно тебе твой кореш шапку в пасть засунуть обещает. Еще раззявишься, я сам засуну!

– Ну, вы даете! Я че, для себя, что ли, стараюсь? Я правду говорю. Говорю, как должно быть. Глядите, опомнитесь, когда поздно будет, когда эти с мавзолея: «Аллах Акбар» кричать будут, а вместо церквей минареты понастроют! – Сивый отвернулся от старика, сам натянул шапку и сделал вид, что спит.

Маршрутка снова задремала, и только два тинейджера в полутьме светили смартфонами и время от времени хихикали. Должно быть, переписывались с кем-то из соседней маршрутки, а может, друг с дружкой. Вдруг машина подпрыгнула выше обычного, чего-то в ней грохотнуло, ухнуло и замолкло. Джигит выскочил, обежал вокруг, залез под авто, вылез, обхватил руками голову. Причитал, стенал, как пятнадцатилетняя вдовица на похоронах богатого столетнего мужа. Лживо и неубедительно.

Дождь резко оборвался, будто там, на небе, тот, кто поливал землю, решил разглядеть, чего этот абрек начудил. Мы посидели-посидели, поворчали и тоже решили глянуть. Стали выходить.

Холодная ночь обожгла лицо, бросила ледышки в рукава и осветила луной. Были мы ни в каком не в городе, а посреди не то степи, не то пустыни. Асфальт, как и положено, тянулся в обе стороны. Вдалеке виднелась синяя табличка на полосатом столбе. Должно быть, на ней значилось место, где оказались.

– Ты куда нас завез, чудила?! – неугомонный сивый охранник почуял, что может побузить, а то и покомандовать, и снова оживился.

– Во-во, – поддержал его крепыш, а потом и остальные.

– Я ехал по городу, Аллах свидетель! – не к месту помянул своего бога абрек. – Делал все, как надо. Потом повернул на Баррикадную, там яма, я руль крутнул, машина подпрыгнул, я головой в крышу, потом все вниз полетел, потом не знаю чего, потом бабах, я поглядеть выскочил, масло разлитое под машина увидел, значит, коробка пробитый и еще шаровой опора выскочил. Как такое получился, я не понимаю, мамой клянусь, Аллах свидетель. Я ехал по городу. Потом повернул – там яма, я руль – машина подпрыгнул, голова болит – шандарахнул о крыша, потом вниз «газель» маршрутка полетел, потом бабах – коробка пробитый, шаровой опора выскочил, я выскочил, как здесь получились, не знаю, мамой клянусь…

– Мамой, говоришь? – в ехидной задумчивости, как будто того и ждал, спросил сивый охранник, нагнулся, рукой провел по пробитому колесу, поглядел на грязный палец, обнюхал его, от чего под носом зачернела узкая полоска, и снова спросил: – Аллах, говоришь, свидетель? Подлетел, потом бабах и тут?

– Да, подлетел, потом бабах и тут, – пробормотал водила.

– Значит, бабах, говоришь? – В голове сивого сложилось, он резко мотнул чубом, вроде как отбрасывая сомнения, залез на ящик, валявшийся на обочине, ткнул пальцем в сторону водилы на манер плакатного: «А ты записался добровольцем?», обвел взглядом переминавшихся, глазевших на сломанную машину и зевавших пассажиров, набрал воздуху в грудь и завопил:

– А мамочка твоя случаем не шахидка?!

Народ дернулся, на секунду замер, поглядел на водителя, прикинул, оценил что тому слабо́, что никакой тот не моджахед, а так, обыкновенный невезучий парень, приехал подзаработать, да, видать, не очень получается.

Сивый не отчаялся из-за неудачи, стараясь все же возбудить неактивных граждан, задрал вверх палец и сообщил:

– Гексогенчиком ото всего этого попахивает! Я давно приметил. Еще когда ехали по городу. Как сел, так и приметил, что чего-то тут не так! И вправду, только не что-то, а все тут не так! Небось с минуты на минуту банда твоя подойдет брать нас в заложники? – Сивый ехидно уставился на водилу, который приноравливался откручивать пробитое колесо. – Отвечай! Сколько человек? Чем вооружены? Какие условные сигналы?

Водитель оторвался от домкрата, тоже уставился на тощую истеричную личность в черной куртке. Видно было, что он не все понял из взвизгиваний мужичонки, зачем-то залезшего на полусгнивший ящик.

– Какие сигналы? Зачем сигналы? Что такое условный сигналы? Я же тебе говорю, сам ничего не соображаю, как тут получился. Я не понимаю, зачем ты шумишь, зачем кричишь? Я же тебе говорю: бабах, машина подпрыгнул и оказался здесь.

– Ты мне зубы не пудри! Время тянешь? Своих ждешь? Так мы их встретим во всеоружии!

Витек резко потянул молнию на теплой куртке. Под ней была тоже черная форма. На штанах на ремне висела кобура. Он выхватил пистолет и навел на водилу.

– Отвечай, сволочь! Кончать тебя надо! Отвечай!

Водитель испугался, от страха онемел, стоял, не знал, чего делать, как быть.

А сивый охранник окончательно впал в раж и начал ораторствовать:

– Великий доверчивый русский народ дал этим приют, работу, а что получил взамен? Их пустили в страну с тысячелетней историей, страну, в которой поколения, десятки поколений создавали инфраструктуру, дороги, мосты, города, все такое прочее и что получили взамен? Коварство и ненависть, бандитизм, террор, изнасилование наших сестер, убийство невинных детей! Вот что мы все получили взамен за добро и ласку. Но терпение народа не беспредельно! И это порождение мракобесия и ненависти должно получить законную кару. Получить возмездие! Отомстим за всех невинно погибших, погребенных под взрывами шахидских взрывчаток!

Мстить водиле обитатели маршрутки не кинулись, но закивали дружно и одобрительно: «Понаехали! Прав понакупили, а умение водить не купили! Всю дорогу как по кочкам прыгал. Душу вытряс! Не картошку возишь, засранец, привыкли в своих аулах на ишаках по горам скакать, а тут тебе не аул, тут не ишаки, тут люди!».

Вдохновленный сдвигом в настрое народа сивый охранник продолжал распаляться, с высоты ящика доводя скопившихся зевак до нужного градуса. Народ и вправду медленно, но начинал свирепеть.

Сивый в истерике резко выкинул руку вперед, в сторону водилы, челка свалилась на лоб, грязь под носом дополнила картину. Луна осветила оратора, и сошлось: тощий охранник превратился в бесноватого фюрера. А этого у нас пока еще не любят. И у него обломилось.

– Ты, Витек, с ящика-то слезь, а то, не дай бог, сломается. Так и покалечиться можно. И пукалку свою газовую спрячь, – вступился за водителя крепыш-охранник. – Никаким гексогеном тут и не пахнет. Обыкновенная грязь. Ты ее, кстати, под носом-то вытри.

Народ, скопившийся было вокруг фюрера, юмор оценил, заулыбался, смекнул, что его дурили, разочаровался, хмыкнул и от психованного вождя отошел.

А крепыш подошел к оторопевшему горцу:

– Не боись, парень. Мы не позволим крутить нам мозги. И тебя в обиду не дадим. На Витька́ не гляди, у него авария была. Еле оклемался. И теперь сам не знает, чего мелет. Короче, с пулей в голове у нас Витек. А ты с чего решил, что картер коробки пробило?

– Масло, – водитель показал на лужу под «газелью».

Крепыш не поленился, встал на колени и поглядел на днище, туда, где должна быть коробка передач. Потом окунул палец в лужу.

– Ты, пацан, масло-то хоть раз видел? Горе луковое. Коробка в порядке. Была бы пробита, так масло и сейчас в пробоину вытекало бы или капало. А там, – толковый охранник показал на коробку передач, – там нету ни капли. А в луже фиг знает чего, только не масло. Понял? А вот с колесом непорядок. Минимум пробило, это точно. А может, и с шаровой непорядок. У тебя запаска есть?

– Нету, – вздохнул тот, – хозяин жадный, не выдает запаску.

– А ремкомплект с клеем или клочок сырой резины есть, чтобы заклеить камеру?

Парень смотрел на толкового пассажира, как на иностранца, и видно было: не понимает, о чем тот говорит. Слова «сырая резина», «ремкомплект» горе-водила слышал, должно быть, впервые.

Крепыш-охранник покачал головой, вздохнул и без всякой надежды спросил:

– А насос, чтобы потом колесо накачать, есть?

Насос оказался в наличии.

– Ну, ты все равно откручивай колесо. Толку от него никакого. Будем думать, чего делать.

Водитель кивнул:

– Я знаю. Я ее два раза менял на другой маршрутке. У меня камера есть.

– Камера, тогда живем, – ободрил крепыш, – тогда ты молодец. Значит, не так уж и страшно то, что приключилось. Поменьше паники. Снимай колесо, ну и так далее. Как снимешь, поймем, что с шаровой. А там сообразим, чего дальше делать. Понял?

– Понял. Я так и хотел, да этот, который твой знакомый, пистолет вытащил. Орать стал. Зачем пугать? Я менять колесо хотел.

– Ну, ладно, не бери в голову. Давай вперед.

Водила успокоился, занялся делом.

– Мамой клянусь, все сделаю. Все заменю, – причитал он.

Однако остаться в одиночестве джигиту была не судьба. Подошел жилистый старичок, который сидел передо мной. Старик помолчал, поглядел, что работа по отвинчиванию гаек движется, и решил вставить свое слово:

– Мама – это святое! Мама – святое. Об этом наша церковь всегда говорила. Русь, она под покровом Богородицы во все времена жила. Даже Сталин, когда немец к Москве подошел, велел на самолете иконой Богородицы столицу освятить. И теперь Русь живет! И будет жить!

Мужик перекрестился, отвесил земной поклон и спросил:

– А у вас в магометанстве существует подобное, почти божественное отношение к матери? Как вы, например, относитесь к матери пророка Магомета?

Водила, видать, не сильно разбирался и не особенно задумывался об отношении к родительнице пророка, потому сказал первое, что пришло в голову:

– Мама – святое у всех.

Старик одобрительно кивнул, покачал головой.

– Правильно говоришь, а чего же ты ее поминаешь всуе? Клянешься ей всуе по пустякам, олух?

Водитель посоображал, вздохнул:

– Правильно ты сказал, уважаемый ага. Не надо. Не буду.

– Ну, вот и ладненько. Надо в мире жить. Так все нормальные религии учат. А Бог он один для всех. Об этом тоже каждая религия говорит.

Ветерану надоело учить, и он начал прохаживаться вокруг подбитой машины и время от времени глядеть на ночное небо.

Женщины, будучи от природы умней мужчин, знали, что машина или починится, или нет, но при любом раскладе суетиться ни к чему. Или на своей развалюхе уедут отсюда, или какая другая подберет. А потому, поглядев по сторонам, посмотрев на звезды, оценив друг друга и вообще поняв, что ни джентльменов, ни соперниц не просматривается, будто одиночные капли, постепенно притянулись друг к дружке и образовали, нет, не лужу, но, как бы это сказать, да чего там голову напрягать, образовали общество. И заговорили.

– Тут мне, – начала одна, – рассказали диету новую, по ней Пугачева за месяц тридцать кило сбросила.

– Да ты че! – сказали остальные. – Чепуха это! Такого не бывает.

– Бывает! – сказала первая. – Вот послушайте.

И пошло-поехало. Слово зацепилось за другое, треп про диету сменился болтовней про еду, про рецепты кексов, оттуда, следуя за рифмой – о сексе, потом о детях, потом о мужиках вообще и мужьях в частности. Говорили одновременно все, никто никого не слушал, но отвечала каждая каждой тоже одновременно. Куда делись природный ум, рассудительность и практичность. Цепь тем удлинялась и удлинялась, будто телевизионные передачи перетекали одна в другую, такую же бессмысленную и ненужную. Давно было забыто начало разговора, никто не знал, чем закончится, но процесс, будто тысячетонный железнодорожный состав, набирал скорость и мчался, сметая на своем пути здравый смысл, логику, а потом и приличия.

Мужикам женские разговоры слушать не положено, можно сбрендить, а понять все равно нельзя. Потому, повинуясь закону сохранения видов, чтобы быть подальше от пустой болтовни, не рехнуться от нее, а главное – посмотреть, как там тетя Полина, я заглянул в маршрутку. Тетя Полина спросила:

– Чего там, Коля? Скоро поедем?

– Колесо пробило. Водитель поставит запаску и поедем. Работы на полчаса.

– Тогда, пожалуй, на улице посижу, а то тут чего-то воздуху мало.

Вздохнула, поднялась, тяжело прошла к выходу. Я помог ей выйти, выбрал из кучи валявшихся на обочине деревянный ящик покрепче, смахнул с него пыль. Тетя Полина улыбнулась, сказала «спасибо», присела.

– Коля, ты занимайся чем надо, не отвлекайся, я тут посижу, а замерзну, так назад в машину пойду.

Я кивнул и пошел поглядеть, как там с колесом.

Толковый охранник будто дожидался меня:

– Надо бы разобраться, где это мы приземлились. Как думаешь, где?

Я показал на столб с табличкой:

– Пошли глянем.

– Не, нам нельзя. Боюсь, Витек опять начнет чудить. Чего хочешь натворить может. За ним глаз нужен. Его без присмотра оставлять нельзя. У него, когда попал в аварию, клиническая смерть была. И видать, крыша слегка поехала. Но выкарабкался. Их с отцом в госпитале в мою палату положили. Я потому и знаю. Отец его перед смертью просил, чтобы я за ним приглядывал. Да и тебе к столбу этому ноги бить ни к чему. Чуйка мне говорит, что тут надо пока оставаться. Давай глянем, кто в машине сидит. Помнится, два пацана были, если нормальные, их и пошлем.

Пока «газель» прыгала по городскому асфальту, они перестукивались на смартфонах и хихикали. Теперь прижались друг к другу, погрустнели, съежились и молчали. Видно было, что стали беззащитными, беспомощными.

– Вы чего притихли, молодежь?

Пацаны молчали. Я улыбнулся и продолжил:

– Не бойтесь, тут народ нормальный, не обидим. – Помолчал и добавил: – Если вы, конечно, тоже нормальной ориентации.

– Мы нормальные, – тихо проговорил тот, который был с темным смартфоном. – Только тут связи нету, ни Интернета, ни телефона. Только что была, а теперь нету. У нас все зависло.

– Без связи – это хреновато, – вступил заглянувший в машину вслед за мной крепыш-охранник, – помню, у нас в разведке однажды пробила пуля рацию. Было хреново. Ни вертушку запросить, ни доложить, что к чему. И вообще, без связи нельзя. Никак нельзя. Это у нас тут, как тогда там, получается.

– Меня Николаем зовут, – сказал я, – а то тремся тут боками, а как зовут друг друга, не знаем.

– Тимофей, – ответил крепыш.

– Меня зовут Коля, – сказал пацан, который казался постарше, – а он Санек.

– Вот что, пацаны, – не растекаясь по-пустому, скомандовал Тимофей, – тут в километре столб с надписью стоит. Там должно быть написано, где мы очутились. Сгоняйте по-быстрому. Узнайте. Тогда сообразим, куда нам двигаться. Пока вы обернетесь, мы колесо починим. Договорились?

Пацаны кивнули. Вышли из маршрутки. Были они в одинаковых теплых толстовках, таких же одинаковых спортивных штанах и кроссовках. Одинаковыми движениями накинули на головы капюшоны.

«Ну, близнецы-капуцины или двое из ларца – одинаковы с лица. Наверняка от армии косят, а сами в униформу наряжаются. Зачем? Чтобы спрятать непохожесть, не выделяться из стаи, не прослыть белой вороной или еще зачем? Одни так, а другие, наоборот, раскрашиваются, наряжаются шут знает во что, делают ирокезы или наголо бреются, чтобы выделиться, показать так свою индивидуальность», – ухмыльнулся я и подумал, что, должно быть, старею.

Мы пошли проводить их. Тимофей, как он сказал, «на всякий пожарный случай», дал старшему парню черенок лопаты, оказавшийся в маршрутке.

Пока шли, я узнал, что Тимофея, капитана-десантника, несколько лет назад ранило. Почти неделю валялся без сознания. Чудом выжил. Потом комиссовали по ранению. Он помотался по госпиталям, подлечился и теперь занялся нехитрым делом – подрабатывает в охране и восстанавливается. Хочет полностью выздороветь. Делает специальные упражнения и всякое такое.

Я рассказал, что после армии окончил институт, увлекся наукой, защитил диссертацию, работаю в закрытом НИИ. Рассказал, что раньше делали серьезные вещи, а теперь директора поменяли на блатного, хотят НИИ приватизировать из-за площадей, а до нас и науки дела никому нет. Не сильно распространяясь о научных делах, сказал, что сидим на бюджете, живем, как в анекдоте: начальство делает вид, что платит зарплату, а мы делаем вид, что работаем. Потому все толковые, которые не разбежались, подрабатывают. Так и перебиваемся.

Поняв, что пацаны настроились, что не пропадут и не подведут, мы повернули назад и скоро услышали ветерана.

Он объяснял Витьку:

– Раньше зайдет какой пожилой человек в трамвай, молодежь тут же место уступит. Без напоминаний, как пружиной из сиденья выстреливали. Без напоминаний. А которые делали вид, будто не заметили, так их народ пристыдит – хоть из вагона убегай. На всю жизнь запомнят! А теперь? В уши вставят эти штуковины. Наушники. Музыку-бубниловку на полную мощность врубят и ничего не видят и не слышат. Это у них, как они сами говорят, «отмазка такая». Для этих теперь тормозов нету. Все равно, старик или женщина беременная. Им по фигу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.