# Пеликан. Расплата за милосердие

Джек Гельб

Долгожданное издание продолжения истории о мореплавателях от популярного блогера и фикрайтера Джек Гельб! Вторая книга пиратской дилогии о мести и возмездии!

Видео Джек Гельб в Tik Tok набирают больше двух миллионов просмотров, а фанатская база растет в геометрической прогрессии. Джек Гельб пишет в жанре альтернативной истории, берясь за описание целого пласта человеческих судеб в разные века. Ее первый роман «Гойда» стартовал с 10 000 экземпляров и вошел в список финалистов премии «Эксмо. Дебют»! «Пеликан. Расплата за милосердие» переносит нас в «золотой век» пиратства, расцвет кругосветных путешествий и военных завоеваний! Любовь, ненависть, вражда, трусость и храбрость переплетаются в один тугой узел на корабле величайшего из всех пиратов.

Обложка для книги нарисовала прекрасная Selann, популярная российская художница. Ее неповторимый авторский стиль точно передает все грани триумфа и отчаяния героя, побуждая нас заглянуть в его прошлое и переживать за его будущее.

> © Джек Гельб, 2024

> © Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

> Чем ярче пламя, тем чернее тень.


## Глава 1. Затишье


Ничто не смело шевельнуться. Ровное море безукоризненно разгладило поверхность. Самый пристальный взгляд не увидел бы вдалеке ни пятнышка. Рыбачить в такую погоду – скверная затея. Лучше всего – в начале мелкого дождя. Рыба, укрытая рябью, будет считать себя в безопасности, а есть ли более желанная добыча, чем самонадеянное и глупое создание? Но сейчас даже последней тупоголовой рыбешке было ясно – она как на ладони, ведь стояло мертвое безветрие. Чего бы ни ждал Финтан, вглядываясь в это монолитное темно-серое зеркало, он не увидел ничего. Ни благословений, ни проклятий. Казалось, этому застывшему серому миру просто не было никакого дела до происходящего.

Финтан развернулся, заложив руки за спину. Капитан стоял прямо напротив него. Между ними то и дело проходили тени моряков, таскающие туда-сюда тюки невесть с чем. Видимо, это были необходимые материалы для возведения построек лагеря – им предстояло зимовать в этой мрачной бухте. Если верить подсчетам капитана Брайта, отправляться раньше марта было бы опрометчиво.

Но Финтан не загадывал так далеко. Для него ничего не будет иметь значения через месяц, через день, через несколько мгновений. Холодная рука не дрожала, сжимая рукоять тяжелого меча. Песок тихо скрипел под сапогами. Никто не говорил ни слова, видя, как Финтан беспрепятственно пересекает весь лагерь, приближаясь к капитану. Даже сам Френсис не смел пошевелиться.

Не задумываясь ни на миг, Финтан замахнулся и обрушил зверский удар, рубанув по шее. Осознание запаздывало, что, впрочем, не впервой. Куда поспеть за пылающим импульсом, за темным пламенем сердца? Финтан стоял и смотрел, как грязный песок вот-вот примет хлынувший поток горячей черной крови, но почему-то этого не происходило. Глубокая рана, едва не отделившая голову от тела, не кровоточила, лезвие меча оставалось чистым, будто бы только-только вынутое из ножен. Смрад смерти заставил затаить дыхание.

Что-то шло не так. Финтан оглядел толпу, снова и снова, и встретил один и тот же безжизненный взгляд безликого ничтожества. Пустые усталые лица не шевельнули ни единым мускулом при виде падения капитана замертво. Запах сгущался, удушливо поил воздух ядом. Безветрие не позволяло разогнать смрад, не несло соленого дыхания океана. Финтан закрыл нос рукавом. Отчаянная и ничтожная попытка была лучше, чем ничего. Воздуха не хватало, и пришлось вдыхать яд.

– Ты удивлен? – раздался голос где-то совсем рядом.

Финтан вздрогнул и выронил меч. Оружие глухо упало в песок.

– Ты удивлен? – переспросила Рейчел.

Она стояла в нескольких метрах от него. Финтан растерянно бегло огляделся по сторонам. Рейчел подошла вплотную, взяла его за руку. Ничего не оставалось, как повиноваться правилам какой-то игры, в которую Финтан уже был вовлечен если не против воли, то, во всяком случае, без ведома. Он положил руку на талию Рейчел, протянул левую руку, и они принялись вальсировать. Берег не был подходящим местом, песок постоянно норовил схватить ногу и утянуть вниз. Но Финтан не мог противиться музыке, что звучала в его голове и, судя по тому, что они до сих пор ни разу не сбились, в голове Рейчел.

– Удивлен, как сильно везет на пути? – спросила она.

– Удивлен, – согласился Финтан, мрачно улыбнувшись.

Именно в этот момент они широкими ровными шагами обходили бездыханное тело капитана. Кровь так и не выступила. Тело казалось давно усопшим, обескровленным и ветхим.

– Теперь ты убийца, а не жертва, – произнесла Рейчел, уводя Финтана за собой прочь от трупа. – Удача навсегда отвернулась, Шеймус.

– С чего это? – Финтан приподнял брови.

– Она всегда на стороне ничтожеств и слабаков, – ответила Рейчел. – Вспомни, каким тебя нашли в Данлюсе? Жалкий ободранный крысеныш.

– Замолчи, – пресек Финтан.

– Без родни и дома, – продолжала госпожа Норрейс. – До чего же было бы славно умереть тогда со всеми в Ратлине…

– Заткнись! – огрызнулся Рыжий Лис.

– Я говорю твои же слова! – срываясь в закипающем бешенстве, рявкнула Рейчел.

Голос как будто пытался перекричать шум и ветер, но на побережье не было ни единого движения, ни единого звука, кроме этих жестоких слов да глухих шагов на песке. Лицо Рейчел наполнилось яростью, губы, разделенные наверху шрамом, разошлись кривой ухмылкой. Рейчел не давала ни малейшего шанса вырваться, и танец продолжался.

– Я повторяю то, что ты глухо бормочешь каждую одинокую ночь перед сном и каждое утро по пробуждении, – шептала Рейчел. – Дай тебе выбор – ты бы все закончил тогда, в Ратлине.

– Но выбора у меня не было, – ответил Финтан. – Я выжил, и теперь это ваше проклятие. Да-да, сука с рваной пастью, я буду проклятием тебе, твоему братцу, вашему старику и, конечно же, Дрейку.

– И самому себе, – добавила Рейчел.

Финтан прикрыл глаза, чувствуя у виска что-то холодное. Это было долгожданное и желанное прикосновение, как будто он мучился несколько дней лихорадкой, раскалившей голову до невообразимого жара, едва ли совместимого с жизнью. Голова запрокинулась назад. Он продолжал вальсировать, желая довести эту партию до конца. Каждый шаг мог стать последним. Волнение накатывало на мятежное сердце вновь и вновь. Эта сила, неведомая и могущественная, овладевала разумом. Взгляд Финтана скользил по шраму от края носа вниз, по верхней губе. Увечье бесчестно ворует все внимание на себя, кричаще рассекая бледное лицо. Что-то в этом уродстве было особенное, пробуждающее жажду. Порыв, после которого остаешься уверен: падение будет стоить всего, даже жизни, но сил устоять нет. Финтан поддался этому порыву и припал губами к ней, к этой царственно-безобразной Саломее-Юдифь. Сколько мгновений длился поцелуй, Финтану было неведомо. Восприятие исказилось, невозможно было отмерять секунды, сменяющие друг друга, – они будто затаились, предвкушая нечто великое и необратимо роковое. Финтан тоже это чувствовал, и вот холодный ствол пистолета прильнул к его виску. Мгновение, и очистительная живительная вспышка пороха освободила от мира грез.

Холодный пот скатывался крупными каплями по вискам, а губы горели гадкой горечью. Порыв ветра заставил полы палатки встрепенуться, заклохотать под натиском морского воздуха. Финтан поднялся с места. Оно напоминало скорее гнездо, которое разворотила подлая куница, нежели человеческое ложе.

Вырвавшись на свежий воздух, Финтан вдохнул полной грудью. Отголоски мира грез стояли за спиной призрачными тенями, но быстро рассеивались. Тихий шум моря ласкал слух. Здешние птицы не привыкли к частым гостям, оттого не было такой кучности, в которую сбиваются голуби или чайки на площадях и улицах больших городов. Крылатые властелины бухты величаво расхаживали по угодьям, то и дело презрительно гаркали на офицеров ее величества, как бы лишний раз напоминая, что на этой земле все участники экспедиции лишь нежданные пришельцы.

Сырой песок проседал под ногами, когда Финтан приближался к берегу. Море тихо ворчало. Финтан зашел по колени в воду, окатил лицо и шею водой и, встряхнувшись, повторил это, точно стараясь смыть остатки мрачных видений. Наконец он выпрямился и провел тыльной стороной ладони по губам, не в силах ничего поделать с горечью.

«Водой это не смыть…» Рыжий Лис оглянулся на берег и почти сразу увидел капитана. Дрейк разговаривал с кем-то, вернее, выслушивал доклад, заложив одну руку за спину, а второй держа трубку. Как назло, вокруг цели скопились офицеры, и подобраться незамеченным не вышло бы. Более того, даже стоя в нескольких метрах от капитана, Рыжий Лис обратил на себя внимание – двое длинноруких матросов, сидящих на ящиках и чистящих стволы, поглядывали то друг на друга, то на Финтана. По жестам и переглядкам Рыжий Лис сразу понял, что сейчас время не пришло.

Разговор между капитаном и офицерами доносился прерывистыми отголосками.

– Королева поручила нам… – требовательно возмущался какой-то господин в глухом черном бархате.

– Королева приказала мне, – отрезал капитан Дрейк тоном, не терпящим возражения.

Оттого-то никакого возражения и не могло вырваться. Ни сейчас, ни через минуту ответа не будет. Советники не будут услышаны. Безнадежная ясность с упрямой жесткостью твердила это. Глаза опустились на серый песок.

Джонни едва различал мутные пятна. Как утопает тяжелый камень, брошенный в песок, так же утопал вопрос, заданный генеральскому сынку. Финтан, как терпеливый наставник, ждал, когда Джонни все же вспомнит, где проходят конские широты, эти заколдованные полосы молчаливых штилей. Ужас молящегося, оставшегося без ответа на свои молитвы, ничто по сравнению с отчаянием мореходов, попавших в конскую широту. Это название очень позабавило Финтана в детстве, когда он впервые его услышал. Однако веселость как рукой сняло, когда отец, будучи в особенно скверном расположении духа, поведал, что конские широты так прозвали оттого, что с кораблей сбрасывали лошадей за борт, не в силах прокормить. Это название и обозначение на карте вбилось в голову и уже никогда не будет стерто. Как будто до сих пор Финтан мог слышать крики несчастных животных, которые бьются в морской пене. От этого стыла кровь.

Но сейчас Джонни был занят другими мыслями. Все учение, которое давалось эти полгода таким трудом, вмиг обернулось в труху. Точно по щелчку джинна с лукавыми влажными черными глазами, сокровище обратилось пыльными черепками. Все было бесполезно. Джонни не быть благородным Норрейсом. Он так и останется генеральским сыночком, брошенным и бесполезным. А теперь еще и слеповатым.

Так он и сидел на сухой коряге. Финтан стоял перед ним, скрестив руки на груди. Рыжему Лису нетрудно было догадаться, что гнетет Джонни, отчего плечи опустились и какая незримая ноша тянет его вниз. Но подыскать подходящего слова утешения или поддержки Финтан не мог, а скорее всего, и не хотел. Быть толковым и усердным наставником еще терпимо, но на большее, увы, ни сил, ни желания не хватало.

Угрюмое молчание нарушилось приближением Рейчел. Она прошла мимо Финтана и села подле брата. Джонни чуть вздрогнул, когда ощутил прикосновение к руке. Финтан отвел взгляд и глубоко выдохнул. На этом приходилось заканчивать. Бестолково проведенное время зачастую саднило, бесило Финтана. Так было и сейчас, ведь битый час юный Норрейс мучил себя и наставника безо всякого результата. Оставив негодование при себе, Рыжий Лис ничем не выдал раздражения – разве что сжал кулаки, оставив руки скрещенными на груди, да сплюнул наземь.

Близнецы, делившие одну душу на двоих, общались меж собой, не проронив ни слова. Что было в том прикосновении, неизвестно. Рыжий Лис не упустил из виду и то, как лоб Джонни плавно разглаживался, глубокие морщины медленно расходились. Чем дольше Рейчел сидела подле брата, тем более он возвращался к жизни, постепенно пробуждаясь от гнета собственного разума. Наконец Джонни поднял голову. Притом не он один услышал звонкое бряцание – и Рейчел, и Финтан обратились взглядом куда-то вдаль, в ту часть берега, где расположилась команда корабля «Мэриголд».

Зимовка в бухте Сан-Хулиан не столько сблизила людей экспедиции, сколько дала время Рыжему Лису на разведку. Ночь, милосердная покровительница, позволяла затаиться, прислушаться. Он воровато срывал отрывки и фразы, не предназначенные для его уха. Особенно тщательно прислушивался к капитанам всех кораблей.

Проще всего заслышать было Эдварда Брайта. То ли он сам тянулся к громким матросам, то ли они к нему, так и осталось неясно. Но то, что подле «Мэриголда» песни звучали громче – того не отнять. Второй капитан, который начал вызывать какой-то интерес у Финтана, – Джон Винтер. В его кругу была принята латынь и испанская речь. Рыжий Лис отнесся с подозрением к этому. Но, разумеется, больше всего была охота следить за капитан-генералом Френсисом Дрейком. К слову, подслушивать последнего и впрямь была задачка отнюдь не простая. Френсис стал мнителен, и нрав его, под стать погоде в бухте, становился день ото дня более суровым. Никто не осмеливался называть имени покойного мастера Томаса Даунти. В речи пытались обходить стороной все, что касалось казненного, и только в самых безвыходных ситуациях употребляли оборот вроде «тот советник».

Рыжий Лис не сблизился с Эдвардом, нет. Хоть лишения и тяготы экспедиции все сильнее и сильнее с каждым днем сгущались над ними, Финтан не спешил заводить «друзей по несчастью».

«У капитана друзей не бывает», – однажды услышал Рыжий Лис, и до того сильно слова вбились в голову, что выветрились давно все обстоятельства сего наставления, но сам посыл остался. Так Финтан и помнил сейчас – дружить с капитанами не выйдет. Что еще отнимало всякую охоту знаться с Эдвардом Брайтом, так это шум. Подле «Мэриголда» всегда царил шум, как будто нарочно устроенный для отпугивания диких зверей и птиц. Просто не укладывалось в голове, как же Эдвард поддерживает вокруг себя подвывания, бойкие трещотки, гудки и переливы невесть каких звуков, от которых Финтан хотел попросту отрезать уши. Виновники не были наказаны. Более того, гремящие на все лады пройдохи поощрялись миской похлебки, которая становилась день ото дня все более пресной и разбавленной. И если скудеющий рацион и прозрачный суп и нагоняли уныние на участников экспедиции, то подле «Мэриголда» это отчаяние заглушалось музыкой. Пели громко, как будто наперебой той беде, которая всепрожорливым червем истачивала и без того скупые припасы, как будто пройдохи пытались силой своего голоса сделать неправду правдой, распевая о прекрасных женщинах и щедрых радостных застольях. Эти люди сразу не понравились Финтану, еще в Плимуте. Зачем брать этот суетливый гомон на край света?

Но иногда этот шум возвращал из Ратлина. Порой посреди кошмара какой-то гудок мог так пронзительно гаркнуть посреди ночи, что рассеивал тот мрак, который вновь и вновь снился. Единственное, что хоть как-то оправдывало этих людей в глазах Финтана. Единственное спасение от того, что перед взором вставал облик безумного старика Сорли Макдонелла, вновь и вновь проклинающего сына за то, что тот выжил. Конечно, Финтан бежал, спасался от такой тишины и находил успокоение в шуме моря, крике чаек и, что бывало довольно редко, в раскатах грома, свирепого и беспощадного, великого и слепого в своей ярости. За этот переход через Атлантику Финтан не раз и не два видел бушующее море, как пенящаяся бешеная пасть разевается, глодая корабли, как кости, как смыкались волны и как раскалывался надвое черный небосвод. Но сейчас вместо этого величественного и ослепительно-божественного рыка небес бухта наполнилась шумом музыкантишек. Будь на то воля Финтана, их оставили бы в сырых переулках далекой Англии.

Зимние дни тянулись грузно, неподъемно, как булыжники в каменоломне, где невольники-каторжники изнывают, страдают от потоизлияния, а меж тем работы как будто не убавляется. Цельный монолит темно-серого гранита заслонил весь небосвод, и тяжелое небо угрожающе нависало над бухтой. Рыжий Лис уходил в мыслях все дальше и дальше. Неожиданно для самого себя Финтан как будто бы пробудился, вновь обрел себя в густых сумерках.

Повинуясь зверской и даже какой-то подлой привычке, он наблюдал из невольного укрытия. Невольным оно стало оттого, что не было приложено ни одного усилия, чтобы скрыться от чужих глаз. Хоть ночные сумерки быстро загустели, как жирное масло, и обволокли пушистым мраком бухту Сан-Хулиан, Финтана легко было заметить. Он сидел рядом с огнем на земле, поджав одну ногу к себе, вторую вытянув вперед, и, если бы близнецы Нор сидели прямо перед ним на сухой коре давно мертвого дерева, они бы заметили этого пройдоху. Но близнецы не смотрели вперед. По правде сказать, они вообще не смотрели никуда конкретно. Для них, деливших одну душу на двоих, деливших один взгляд на двоих, сейчас не существовало ничего, кроме прикосновения. Руки сплелись крепким замком. Ни брат, ни сестра не обмолвились ни словом о том сне, что посетил их единовременно накануне: крутой утес и холодные волны внизу. Они горбятся и дыбят холки, клацают и воют, ударяясь о камни, голодные и злые. Бездна зовет, и зов этот силен, как и гром, раскалывающий небо надвое. Мир содрогается от отголосков беспощадной кузни. Бездна зовет, и противиться зову сложно. И близнецы борются с течением, они держат руки друг друга так крепко, так крепко! И когда силы уже на исходе, рука выскальзывает. Пережив в холодном поту этот ужас, близнецы ни за что бы не позволили воплотиться этому кошмару наяву. Они крепко держали руки друг друга, не давая упасть туда, к волкам со вздыбленными пенными хребтами, к глазам цвета бездонной морской бездны.

Таким образом, Рыжий Лис, не прилагая к тому абсолютно никаких усилий, сидел прямо напротив близнецов Норрейс и оставался незамеченным. Догадывался ли он об истинном значении этого прикосновения? Знал ли он такую связь, которая роднила близнецов? Понимал ли он, в конце концов, что Норрейсы делят одну душу на двоих? Об этом Рыжий Лис ни с кем не обмолвился. Но положа руку на сердце, кто бы поверил, что этот зоркий проныра не видел никаких знаков особой связи между близнецами. Конечно, он все видел и не мог отвести взгляда, когда внутри скреблась мерзкая гнусь.

Если бы Финтан и хотел (а он не имел ни желания, ни доброго слушателя) описать это чувство, которое он особенно часто стал испытывать именно за эту зимовку в холодной голой бухте, то заняло бы это немало времени. Вероятнее всего, Рыжий Лис сказал бы простое и понятное слово – «ревность», а оттуда бы уже и сплел окаймляющий узор словесности. «Ревность» – простое и понятное слово, близкое каждому сердцу, которое познало хоть каплю горького дегтя обидного поражения, мнимого или подлинного. Как мог Финтан, лишенный навеки дома, семьи и покоя, смотреть на то, как история играет с ним? Если посмотреть на жизнь Рыжего Лиса, остается только пожалеть ту несчастную тень, обреченную, обезумевшую от скитаний. Что же до близнецов? Они были когда-то такой же, по сути, тенью – одной, двухголовой, ведь они делили одну душу и тень на двоих. Сейчас они шли по тому же пути, по которому шел Финтан, но в обратном порядке: им предстояло воссоединение с родной кровью, признание и возвышение. Что же ждало Финтана? В лучшем случае радость отмщения – последняя отрадная вспышка в его по-жалкому короткой жизни. Более того, Финтану пришлось проходить свой путь в одиночестве, и, когда его душа и разум окутывались тьмой, ничья теплая рука не обхватывала его, не выводила на свет, как сейчас делала Рейчел с Джонни. Как мог Финтан спокойно смотреть на то, как его судьба так жестоко и откровенно намекает ему, сует эти линии, так и приговаривая: «Смотри же! То сокровище, те кровные узы, спасающие от безумия в час зверя, то сокровище сокрыто от тебя и только от тебя! Другие же одарены, и одарены будут и более!» Как тут сохранять хладнокровие? Финтан сам задавался этим вопросом, вернее, пытался разгадать, отчего его сердце… спокойно. Он знал, на какое стенание способна его мятежная душа. Он знал, как пронзительно сердце может кричать, срываться, биться, рвать само себя, топтать и вновь рвать. И сейчас оно не испытывало ничего более, нежели мерзкую гнусь. Какая-то досада, неудобство, раздражение от камешка, попавшего в ботинок, или укус комара, который зудит и зудит.

На что еще способно его сердце, Рыжий Лис боялся гадать. Он помнил и ту «ревность», которую он испытывал от мысли, что капитана Дрейка ждет его супруга в Плимуте. Финтана тоже ждали, но на иной стороне. Он знал, что, если и вернется к своей возлюбленной, больше врата Аида не выпустят его в мир живых. Его не пугали оковы царства мертвых, как и не пугала участь навеки обратиться тенью и исчезнуть. Просто пока что не время. Очень большая часть его еще кипела горячей кровью, нуждалась в пище, дыхании, возмездии и сне. Пока эта часть не умерщвлена, о покое нечего было и мечтать.

Тут, очевидно, судьба тоже смеялась над Финтаном, и он лукаво улыбался, угадывая эти намеки. И сейчас, в этот вечер, так похожий на все остальные бесцельные и пустые зимние вечера в проклятой закольцованной бухте, Финтан пытался понять, отчего две его ревности так неравнозначны. Утраты, конечно, нельзя сравнивать одну с другой. Это такой товар, который, попав на чашу весов, тут же обращается в бесполезные черепки. И тем не менее чем дольше Финтан смотрел на близнецов, тем отчетливее в его голове звучало странное откровение.

Финтан не скучал по братьям. Не оплакивал их. Может, в тех обезумевших припадках отчаяния в Данлюсе, среди развалин и падали он пролил так много огненно-горячих слез, что душа, сердце и память ослепли? По крайней мере в отношении братьев. Может, ангелы услышали этот безутешный крик, пронзающий непробудный туман Портраша, и, возможно, этот крик тоже расколол небо надвое. Неизвестно. Известно лишь то, что по крайней мере одна рана затянулась. Если вообще когда-то была.

Сердце Рыжего Лиса, изгнанника и скитальца, уже столько раз захлебывалось в накатывающих волнах безумных и неправедных чувств, что уже устало искать оправдания. Упрек в том, что кто-то неверно скорбит, неверно оплакивает потерю, чудовищен сам по себе. Как могут здоровые телом и духом люди говорить о правильной или вовсе кощунственно – о красивой скорби? Раны не бывают красивыми, не бывают правильными. Так Финтан и сидел со своими «неправильными» мыслями напротив близнецов, детей генерала Норрейса.

Этой ночью Рыжий Лис был в дозоре. Холодный воздух лег, свернулся в бухте, как огромный медведь в спячке. Морозное сырое дыхание доносилось с моря. Если что-то и навеяло покой на душу, то эти часы единства с великой ночью, а эта ночь была по-настоящему великой. Спокойное холодное море не пустословило, не бросалось мелкими брызгами в бестолковой суетливой попытке заполнить воздух шипением. Гладь мирно колебалась, как грудь могучего великана, который спит мирным праведным сном.

Вечером рядом с шатром капитана двое играли в карты, а четвертый подглядывал за ними все той же лисьей украдкой. И если сразу понятно, кто же был четвертым наблюдателем, то с игроками дело обстояло немного сложнее. Играли действительно двое – стол, то есть перевернутая бочка, стала полем столкновения двух сторон. Но, раз Рыжий Лис был негласным четвертым участником сцены, значит, за столом сидели трое и все участвовали в игре. Поскольку близнецы делили одну пару глаз на двоих, то они были одной стороной в этой партии. Джонни был в состоянии раздать карты, и мутная пелена все же снисходила до того, чтобы шепнуть, где лицевая сторона колоды, а где рябая рубашка. Иной раз милосердие было так широко, что генеральский сынок мог угадать масть, но это при ярком дневном свете и только ценой довольно серьезного усилия.

После того как Джонни был отравлен, причем так до сих пор и не выяснили, каким же способом, генеральский сынок перестал быть плутом. Может, если его лукавый ум и тешился надеждой подтасовать, выдать свою ловкость рук за улыбку судьбы, то тело его подводило. Самому Джонни нравилось думать, что отныне он стал честнее, но отнять саму возможность обмана не является обращением плута в праведника. Впрочем, этот вечер не был занят такого рода прекраснословными беседами. По большому счету поболтать с капитаном вообще редко кому удавалось.

Так они и сидели, играя в карты до ночи, после чего обменивались пожеланиями добрых снов. В общении меж близнецами и капитаном было однозначно больше тепла, чем Дрейк позволял себе проявлять по отношению к другим подчиненным. Но говорить о нарочитом фаворитизме, непременно вызывающем зависть, не приходилось. При взгляде на близнецов вообще было сложно позавидовать их участи. Едва ли во всей экспедиции нашелся бы хоть кто-то, чье присутствие было столь же чужеродно, как эти двое Норрейсов. Так что их игры в карты или короткие беседы с капитаном не вызывали ничего дурного в сердцах матросов.

В четыре часа утра в лагере случилось то, чего Рыжий Лис ждал и, скорее, намного сильнее бы удивился, не увидь он капитана. До четырех часов Френсис Дрейк еще искал в себе силы сомкнуть глаза, но после того выходил на свежий воздух. Трубка всегда была с ним, но курил редко – скорее попросту крутил в руках. Рыжий Лис внимательно наблюдал за фигурой, бродящей вдоль побережья. Этот распорядок был разучен давно и не нарушался ни разу. И именно в эту ночь случилось то, чего Финтан не ожидал.

Финтан честно нес свой караул, стоя у деревянного столба, на самом верху которого горел огонь. Ветер то и дело по-дружески трепал пламя, ероша и гладя против шерсти. Света было немного, но его хватало, чтобы Рыжий Лис заметил, как капитан замер во время очередной ночной прогулки. Руки капитана, как и обычно, были заложены назад. Расхаживая из стороны в сторону, Дрейк замер и обернулся. Их взгляды с Рыжим Лисом встретились. Вернее, говорить о взглядах сейчас приходилось скорее для удобства речи. Они не столько видели друг друга – старина ветер все же знатно трепал факел, и не стоит преувеличивать яркость картины. Финтан и, скорее всего, Френсис больше обращались к чутью. Они скорее чуяли, что сейчас в этой бухте они единственные живые души. Это была откровенная неправда, ведь на другом посту стоял дозор, и его было видно отсюда. Но нутро уж такое по природе своей – упрямое, непоколебимое. Они чуяли, что сейчас есть лишь капитан и Рыжий Лис, есть два сердца, и они оба бьются, гонят живую горячую кровь, и одному из них уготовано остыть до того, как совершится полный оборот, до того, как их путь будет пройден.

Они не обмолвились ни словом, ни кивком, ни жестом. Этого вовсе не было нужно. Какие слова могли бы сказать больше, чем глаза? Они оба знали, что, когда отведут взгляд и продолжат нести свою по-разному тяжелую службу, никто со стороны не заметит перемены вовсе. Экспедиция продолжится, как и следует, как и было уготовано. И вот они отвели взгляды. Может, со стороны казалось, что они сделали это одновременно. Пусть кажется – чего только не привидится в мрачной бухте?

К шести утра капитан вернулся в свою палатку и, скорее всего, так и не нашел сил сомкнуть глаз. Когда к восьми утра лагерь начал просыпаться, капитан уже был готов принимать доклады, а намного чаще – самолично осматривать корабли и отдавать распоряжения относительно ремонта. Была у Дрейка какая-то «ревность» к такого рода делам, первый же докладчик был прерван на полуслове, и Френсис предпочел сам осмотреть корабли. Взгляд, усталый и потухший, немного взволновал бригаду плотников, но они терпеливо ждали вердикта. Среди замеревших выжидающих фигур был и Финтан. Он стоял, прислонившись к стене. Бледный лоб блестел от пота, а дыхание не восстановилось от затачивания топоров.

– Где-то падаль, – вдруг произнес капитан.

Прошелся шепот.

– Что-то гниет тут не первый день, – повторил Френсис.

– Вчера выгребли клубок, кэп, – доложил Эдвард Брайт.

От этих слов у Финтана замерло сердце.

– Клубок? – переспросил Дрейк.

– Крысы, – пояснил Эдвард. – Видать, одна из них перепачкалась в смоле или в какой-то дряни. Гад пополз к сородичам спать вповалку, они и склеились, запутались. Хотели разбежаться – только сильнее завязали узлы. Ну и так вповалку и подохли с голода.

Френсис презрительно скривил губы и сплюнул.

– Воняет до сих пор, – произнес Дрейк.

– Они давно сдохли. А мы просто не заметили, – пожал плечами Эдвард.

Дрейк кивнул.

– К весне корабли должны двинуться дальше, – приказал Дрейк. – Я в вас верю, капитан Брайт.

– Будет исполнено, капитан-генерал, – ответил Эдвард.

Они обменялись короткими кивками, и Дрейк покинул судно. Финтан же так и стоял в полутени. Руки тряслись, но не от усталости. Совладав с собой, Рыжий Лис обратился к Эдварду.

– Кто обнаружил? – спросил Финтан.

– Кого? Этих крыс? – удивился Брайт. – Да кто-то из наших. Меня не было на месте, пришел и получил уже доклад, мол, выкинули падаль. Хоть ясно, откуда вонища стояла.

– Куда выбросили? – спросил Финтан.

Эдвард приподнял бровь и прыснул под нос.

– Дружище, у меня самого кишки воют зверем, но на такую-то падаль рановато поглядывать, – мотнул головой Эдвард.

– Глянуть все равно любопытно, – пробормотал Рыжий Лис, пряча взгляд, низко наклонив голову.

Эдвард тяжело вздохнул и помотал головой. Очевидно, что плотник ни на мгновение не разделял любопытство Рыжего Лиса.

– Дурной знак. – Финтан тряхнул плечами и потер глаза.

Рассчитывал ли Рыжий Лис внести тем какую-то ясность, неизвестно. Но точно можно сказать, что, если такая цель и преследовалась, достигнута не была. Эдвард подозрительно глянул – не розыгрыш ли это?

– Да ну, правда, что ли? – спросил Эдвард. – Боишься, что чума уже у нашего порога?

– Что-то намного хуже уже переступило его, – ответил Финтан, поднял точило, лежавшее под ногами, сел на корточки и продолжил точить топор.

Настал час обеда. Финтан получил плошку пищи, которую даже монахи назвали бы пресной. Но вкус давно не имел никакого значения, и Рыжий Лис не ел, а по-звериному жрал, глотал все, что ему давали. Мысли клубились, сгущались, закладывая морщины на влажном лбу, когда знакомый образ оказался пред ним.

– А где Джонни? – спросил Финтан, оглядевшись по сторонам.

Непривычно было видеть сестру без ее братца.

– С капитаном, – ответила Рейчел, подсаживаясь к Рыжему Лису и украдкой протягивая ему полоску вяленого мяса.

Воровато и дико Финтан урвал подношение и вгрызся в него.

– Капитан благоволит нам, – зачем-то добавила Рейчел.

Финтан скрипел зубами, жадно пожирая мясо, самое что ни на есть истинное и верное доказательство слов Рейчел.

– Ты не удивлен тому, как сильно нам везет на нашем пути? – спросила Рейчел.

Тут кусок пошел не в то горло. Он было насилу проглотил, рискуя травмировать горло. Подняв взгляд на Рейчел, Рыжий Лис пытался вспомнить, почему же его так поразили эти слова. Сомнений, что с ними что-то не так, не было, но нужно было что-то вспомнить, какой-то кусок мозаики отпал, и восстановить его не было возможности.

– Удивлен, – кивнул Рыжий Лис.

Рейчел с доброй улыбкой глядела на Финтана, пока тот совершал странные жевательные движения, хотя пища уже была насилу проглочена.

– Подкрепился? Есть просьба, – не дожидаясь ответа, молвила Рейчел.

Финтан скривил губы в насмешке, развел руками.

– Внимаю, – протянул он.

– Переговори об одной, в сущности, бесполезной безделице с капитаном, – просила Рейчел, заглядывая в глаза.

– Погоди, кто кого тут прикармливает? – спросил Финтан. – Не ты ли, госпожа Норрейс, проносишь мне в рукаве мяса, чтобы верный и молчаливый слуга не сдох от голода и чтобы рука его не дрогнула в тот час, как занесется меч над головой врага?

– Все так, все так. – Рейчел слушала его с нескрываемым удовольствием.

Откинув голову чуть назад, она прикрыла веки и прикрыла рот рукой, едва-едва касаясь кончиками пальцев губ.

– Тогда, полагаю, ты на лучшем счету у капитана, нежели я, – пожал плечами Финтан.

– Все верно говоришь, – продолжила она. – Да я на хорошем-то счету отчего? Оттого, что не докучаю его ничем.

– Я видел капитана этой ночью, – протянул Рыжий Лис. – Он нынче скверный.

Вдруг слова стали звучать как-то странно, как при рассказе сна. Когда чувство, пророческое, живейшее и истинное, вдруг обличается в слова, все иссыхает, картина блекнет, пока не превратится в слегка подкрашенную пыль на облупившейся штукатурке. То же самое сейчас испытывал Рыжий Лис. Как будто снова стоял под факелом и снова смотрел на капитана. Что-то было тогда ночью, что стояло незримым стражем подле Финтана и велело ни словом, ни жестом не отвечать капитану Дрейку, или же той одинокой потерянной тени, которая так походила на капитана и каждую бессонную ночь бродила вдоль моря и советовалась с пенящимся ворчливым стариком. Рыжий Лис, притом что носил вполне заслуженно кличку красноречивого хитреца, все же не был в силах подобрать нужных слов, но точно знал – нынче у капитана ничего просить нельзя.

– Более того, – добавил Финтан, – я был бы в ужасе, если бы после убийства того советника кэп пребывал бы в славном расположении духа.

– Но ведь советника убил не Дрейк, – по-змеиному улыбнулась Рейчел.

– Палач лишь воплощение воли капитана. – Рыжий Лис сжал кулак и стукнул в сердце. – И раз уж вы, госпожа, решили припомнить мою скромную роль в этом дельце, не забыли ли вы, что казнь была милосердна? Один короткий удар, и лицо преступника даже не успело исказиться никакой мукой. Так что, если вы и в самом деле хотели намекнуть на жестокость, это попросту глупость. По крайней мере, в этом случае.

– Тебя послушать, так кровь советника на руках капитана? – уточнила Рейчел.

– Именно так, – согласно кивнул Финтан.

– Тогда на чьих руках кровь генерала Норрейса? – спросила она, еще больше подобясь в улыбке смертоносной хладнокровной змее.

Рыжий Лис не мог не ответить этой улыбке. Горячей живой кровью наполнилось сердце, и благотворный дух утробно замурлыкал, как сонный верховный хищник. В голосе госпожи, а слова Рейчел были произнесены голосом царственной, по-восточному жестокой госпожи, звучала непоколебимая уверенность. Тот неотвратимый рок, который Финтан лишь собирался свершить, звучал как приговор, притом уже исполненный, и исполненный безукоризненно. Как будто кровь уже освятила руки, Рыжий Лис опустил взгляд. И хоть глаза не видели черных пятен, сердце билось живо и пылко.

– На его собственных, – ответил Финтан. – Да будут свидетели ангелы Рая и Ада: у него был шанс расправиться с нами обоими, и он его упустил. Нынче грядет не справедливость, но возмездие. Если госпожа спрашивает, чья кожа и одежда испачкается в крови Норрейса, то это буду я. Если госпожа спрашивает, кто нас троих подвел к такому исходу, что кровь этой свиньи должна быть пролита, то это был Норрейс.

Несколько мгновений назад душа Финтана воспряла ото сна благодаря словам Рейчел, от ободряющего напоминания, которое может дать лишь верный соратник. Сейчас же пришла очередь Рыжего Лиса открыть душу, объятую тем же страшным пламенем, той же ненавистью к общему врагу. Рейчел слушала, прикусив губу. Очень хотелось сказать, что глаза наполнялись безумием – они блестели, но не от счастья и боли, а от их безумного и даже неправедного союза. Есть час большой радости и большой скорби, и не безумие ли идти под руку одновременно с каждым? Все же не было слова ближе, чем безумие. Отринув тот благоговейный трепет, который охватывал Рейчел, раздувал ноздри и волнительно вздымал грудь, отринув прочие неуловимые, неописуемые преображения облика, все же, говоря о взгляде, кроме безумия, ничего на ум и не приходило. Но ум, при всем высокомерии и претенциозности, никогда не мог охватить вещи такого великого порядка, как жизнь и смерть, и уж как часто путал этот хваленый разум праведное от преступного – тут и вовсе смех берет. Да и сейчас смех слетал с уст, рассеченных шрамом. Рейчел смеялась, радостно видя, как много запала в душе Финтана. Когда много лет проводишь в одинокой борьбе, как же сладка отрада видеть верного слугу и соратника, который связан с твоей судьбой не страхом и принуждением – до этой грубой меры всегда можно дойти, а внутренним пламенем собственного сердца. И этим пламенем Финтан был наполнен, соткан из него.

– Мне радостно видеть, с каким участливым восторгом ты смотришь на меня, – произнес Рыжий Лис. – И так же мне радостно самому смаковать этот упоительный час, до которого, увы, предстоит еще дожить.

– И остаться в своем уме, – добавила Рейчел.

– А вот это вовсе не обязательно, – пожал плечами Финтан.

– В самом деле… – виновато призналась мисс Норрейс.

Почесав висок, девушка убрала кудрявую прядь за ухо и перевела дыхание.

– Я хотела просить тебя поговорить с капитаном, – собравшись с духом, молвила Рейчел.

Рыжий Лис недовольно поджал губы, но кивнул, готовый дальше внимать.

– Твой сон все еще подобен пугливому зверю? – спросила она.

Ответом был короткий кивок.

– Теперь мы понимаем, о чем ты говорил, – с тяжелым вздохом призналась Рейчел. – Мы не спим, и мы слышим, что в лагере есть жизнь. Даже сейчас, когда от дома отделяет чертов океан, тут есть жизнь, я вижу и слышу ее каждый вечер. Она поет и играет в лице этих вороватых пройдох. Они избрали себе в покровители Великана-плотника, этого громилу Эдварда. Вечерами они веселятся, пока мы с братом сидим и напрягаем слух, чтобы уловить отзвуки тамошней забавы. Так и сидим подле «Пеликана», гадая, над чем на этот раз смеется команда «Мэриголда».

– И вы как собаки цепные сидите у «Пеликана», понять не могу? – спросил Финтан. – Кто из нас с ним перекидывается в картишки? По мне, так твое слово всяко приятнее капитану и имеет больший вес.

– Поэтому я не хочу терять расположение капитана, – ответила Рейчел и положа руку на сердце добавила: – Ради нас обоих.

Финтан поджал губы и закатил глаза.

– И как же мне отпросить вас с братцем погалдеть со здоровяком Эдом? – спросил он.

– Кто из нас Рыжий Лис? – прищурившись, спросила Рейчел. – Ты всегда умел подбирать слова, пока замахиваешься.

– Но ты же подбираешь их так, что и замахиваться не приходится, – парировал Финтан. – Какой-то очарованный ублюдок сделает все за тебя.

Рейчел приподняла подбородок. Прищуренные, ее глазки сделались совсем змеиными.

– Ты не ублюдок, – коротко заметила она.

Не спросила, не уточнила, а заявила с твердой и спокойной уверенностью. Как будто перед этой заявленной истиной она привела долгую и разъяснительную речь, собрала всю цепочку, где факт цепляется за факт и в общей сложности куется даже не цепь, а звонкое неуязвимое полотно кольчуги. С такой броней и впрямь под стать не говорить, а заявлять, просто ставить перед фактом, не оставляя и проблеска возражения.

Финтан повел бровью. Было неожиданно, но слова не повергли в оцепенение.

– Нет, – выдохнул наследник Макдонеллов.

Впервые ли он вспомнил о своем роде? До этого момента не было позволения, с того рокового отречения и проклятия Сорли. Что-то резануло в памяти, и Рыжий Лис никак не мог назвать старика Макдонелла отцом. Яд отречения первым делом разит ум – и только сейчас дошел до сердца. Финтан глубоко вздохнул и кивнул, смирившись с тем, что сейчас выпало на его долю в безотрадной бухте Сан-Хулиан.

Наступил еще один день. Время осторожно шагало, как будто по свежему тонкому льду, и как будто первый устрашающий треск уже дал о себе знать, и время сразу же замедлило свой ход, боязливо оглядываясь по сторонам, прицениваясь, куда же безопаснее держать путь. Но путей было не так уж и много.

В этот очередной наступивший день, абсолютно без разницы, какой именно, Финтан отправился к капитану. Дрейк встретил в своей палатке, в тени которой хранился мрак вечереющего неба. То был особенный полуприглушенный и умирающий свет, еле тлеющий, но все еще способный внимать аудиенции.

– Кэп, – поклонился Рыжий Лис.

Френсис сидел за столом. Он недовольно выдохнул, как будто гость отвлек от чего-то важного. Может, за тем, как капитан глядел в непробудный сумрак, и таилось что-то важное, и в тот миг вершилось решение, которое наконец пробудит экспедицию от зимней спячки. Если такое решение и зрело, то не успело достаточно напиться соком и спряталось куда-то подальше в закоулки разума, видимо, смутившись вошедшего. Удручающий вид капитана не сулил ничего доброго. Предвкушая непростую задачку даже для Рыжего Лиса, Финтан начал говорить после того, как Дрейк подал знак. Взгляд капитана оставался рассеянным, фигура полуотвернута.

– Пока я стоял в дозоре, нечто смутило меня, – доложил Финтан.

Резкий удар о стол. Круто повернувшись, капитан уставил глаза, полные мрачной ярости, на Финтана.

– Чего ж не подождал неделю-другую? – сквозь зубы процедил капитан.

– Оттого, что надеялся, что к вам все же придет добрый сон, – спокойно ответил Финтан.

Голос его не дрожал. По внешнему виду явно читалось искреннее и участливое волнение. Плечи Френсиса опустились, из груди вырвался глубокий выдох.

– В сиделки записаться вздумал, Лис? – спросил капитан.

Финтан пожал плечами.

– Из осторожности поглядываю, что творится в лагере, – ответил он. – Осторожность с мудростью родные сестры, едва ли не близнецы.

Дрейк откинулся на спинку кресла. Пальцы ритмично стучали по подлокотнику.

– Осторожность с мудростью… – протянул капитан.

Рыжий Лис не подал вида, до чего ему приятно слышать отзвук собственной речи в устах капитана. Дело оставалось мрачным, но не настолько уж безнадежным.