Ольга Никулина
Дикарка или Замуж за лесника

Глава 1

В лесотехнический институт часто поступают романтики, не совсем понимающие, чем они будут заниматься после учебы. Некоторые из них живут в городе, но, ненавидя городскую суету, грезят лесом и всем, что с ним связано.

Света была как раз таким романтиком. Правда, она жила не в городе, а в поселке городского типа, но это не меняло сути, так как все равно о лесном хозяйстве она не имела ни малейшего представления. Ее отношение к лесу было трепетно-благоговейно-возвышенным, и потому, когда она узнала о лесотехническом институте в своем городе, то подумала, что умрет, если не поступит туда.

Поселок, где она жила с родителями и сестрой располагался, словно в чаше, в низине среди изрытых оврагами степей, окруженных лесистыми холмами. Летом на велосипеде, а зимой на лыжах она, еще школьницей, очень часто уезжала через степь в леса и путешествовала там по лесным тропам, рискуя нарваться на насильников или маньяков. Несколько раз ей приходилось прятаться от подозрительных мужиков. А однажды на нее, словно на лесного зверя, охотились молодые подвыпившие парни. Ее тогда спасла высокая трава, в которую она залегла и, трясясь в ней от страха, слушала, как парни рыщут совсем рядом. Она знала, что рискует собой, путешествуя в одиночестве, и потому, гуляя по лесу, напоминала самой себе дикого, настороженного зверька, прислушивающегося к малейшему звуку, готового в любой момент скрыться от опасности, но не находящего в себе сил отказаться от своих рискованных прогулок. Лес и степь были для нее источниками утешения и умиротворения. Ее раненная душа получала на природе что-то вроде душевного насыщения, которое позволяло ей жить дальше. И именно поэтому, узнав о лесном факультете, она решила, что это именно то, что ей нужно, и, если она туда не поступит, то сойдет с ума. Мать Светы очень скептически отнеслась к желанию дочери. Она советовала ей приобрести какую-то престижную профессию, позволяющую работать где-нибудь в офисе, в чистоте, чтоб сидеть там ухоженной и красивой. Сама она работала главным бухгалтером на одном из предприятий, получала хорошую зарплату и всегда выглядела просто шикарно.

– Я не понимаю, – допытывалась она у Светы, – кем ты будешь, когда окончишь свой лесфак? Где ты будешь работать? Я бы тебе посоветовала поступать на менеджера или юриста. Это хорошие профессии, а лесфак? Что это вообще за факультет такой?

– После него работают в лесхозах инженерами лесного хозяйства, или в городе инженерами паркового хозяйства… – Света и сама не представляла кто такие эти инженеры лесного и лесопаркового хозяйства. Ее просто завораживало то, что эти профессии связаны с лесом.

– А ты не боишься, что тебе дадут бригаду мужиков, и ты должна будешь ими руководить? Разве ты сможешь? Ты же одиночка! Дикарка.

Света не хотела руководить никакой бригадой мужиков. Ее это пугало. Но куда еще идти? В менеджеры или юристы ей совсем не хотелось. Сидеть целый день, словно в клетке, в каком-нибудь офисе, упакованной в красивый деловой костюм ее не привлекало.

– Ты девушка, – внушала ей мать, – и должна выбирать себе работу по силам, чтоб сидеть в тепле, в чистоте. Ты только представь, как ты будешь выглядеть в своем лесу! В штанах, в резиновых сапогах или кроссовках, с покрасневшим от загара лицом. Ты знаешь, что от солнца кожа быстро стареет? Лицо станет грубым, обветренным, появятся морщины. Подумай об этом! Это же реальность!

Света после ее слов долго разглядывала в зеркале свое нежное белое лицо с веснушками на носу, и ей не верилось, что оно когда-то обветреет и покроется морщинами. Есть же всякие кремы для лица с защитой от ультрафиолета. Всегда можно что-то придумать.

Отец тоже был недоволен выбором дочери и ни один раз говорил ей о грубости мужиков, с которыми ей придется работать в лесхозах. Он сам был заместителем директора по капитальному строительству и не понаслышке знал, что такое мужской коллектив.

– Придешь после института молодая и зеленая девчонка, и взрослые мужики будут игнорировать тебя! А ты ж у нас создание нежное, дикое – трудно тебе будет.

Свету доводы родителей пугали. Она не могла представить себя в окружении страшных грубых мужиков, которыми она должна будет руководить. Но, может быть, ей и не придется ими руководить? Почему родители рисуют ей именно такую картину? Старшая сестра Марина тоже не понимала ее. Это была совсем другая девушка. Невысокая, с ладной фигуркой, целеустремленная. Мать гордилась своей старшей дочерью, отец души в ней не чаял, а Света чувствовала себя в собственной семье какой-то чужой. Высокая, худая – она была похожа на модель, но ни родители, ни сестра не одобряли ее внешность, и потому она чувствовала себя гадким утенком среди лебедей. Вот Марина соответствовала чаяниям родителей не только внешне, но и внутренне. Она стремилась к престижу и высоким заработкам, а потому поступила после школы в экономический институт. К тому моменту, как Света окончила школу, Марина уже работала в банке и получала приличную зарплату.

– Иди в экономический! – советовала она Свете. – Тоже потом в банк устроишься. Что ты вечно придумываешь какую-то ерунду? У нас и лесхозов-то поблизости нет. Где ты будешь работать?

Но Света не представляла, как это она будет сидеть где-то в банке, и работать за мертвым компьютером. Ей хотелось работать на природе, где все живое, где поют птицы, а над головой не потолок с лампами, а живое голубое небо с облаками.

– Ну и пусть поступает на свой лесфак! – махнул рукой отец. – Только пусть не жалуется потом, что не может найти работу! Вечно она у нас какая-то не от мира сего. Со странностями!

– Хорошо, если поступит туда, то пусть учится, а если пролетит, то значит не судьба. Пусть идет работать, – мама сомневалась, что Света вообще сможет пройти по баллам и поступить даже в сельскохозяйственный институт. В отличие от отличницы Марины, Света училась средне, у нее были даже тройки в аттестате. Но, к удивлению матери, она все-таки поступила. Конкурс на лесной факультет был небольшой, и поступить туда не составило большого труда. Но как же Света радовалась, увидев себя в списке поступивших! Она поступила! Ура! У нее было такое ощущение, что сам лес взял ее под свое живое покровительство. Она бродила с благоговением по этажам сельскохозяйственного института, рассматривала на стенах большие плакаты с деревьями, травами и насекомыми-вредителями и у нее буквально перехватывало дыхание от восторга. Лес! Тут кругом все о лесе!

Абитуриентов после поступления направили в район на питомник на летнюю практику.

– И как там наша тихоня выживет? – недоумевал отец в разговоре с матерью. – Жить придется в общаге, а она дикая, людей сторонится. И пацанов у них там больше, чем девчонок. Будет реветь там по углам…

– Пусть едет, – отрезала мама. – Поживет месяц в общежитии, посмотрит какого это жить в глуши вдали от всякой цивилизации и, глядишь, пожалеет, что поступила туда.

Но Света приехала с практики веселая и загорелая. Она светилась от счастья и поначалу много рассказывала, как хорошо ей было жить среди леса в общаге. Родители и сестра смотрели на нее с недоумением, и девушка постепенно сникла и перестала с ними делиться своими впечатлениями. И как так получилось, что в собственной семье ее никто не понимает? Одиночество и потребность в утешении снова гнали ее в лес, и оставшееся лето она провела в постоянных разъездах на велосипеде по лесным тропам. Вдали от влияния родственников, наедине сама с собой она чувствовала себя прекрасно. Ее худое тело было ей по нраву. Руки и ноги длинные, талия узкая, шея изящная, лицо приятное. В семье ее худоба не одобрялась, но без семьи она чувствовала себя вполне привлекательной девушкой. Даже на практике, живя в общежитии, она чувствовала себя лучше, чем дома. У нее там и подруга появилась – Оля, так звали эту девушку. Света буквально влюбилась в невысокую немного пухленькую деревенскую простую девчонку. В отличие от Светы Оля была дочкой двух дипломированных инженеров лесного хозяйства и потому об этой профессии имела самые реальные понятия. Никакой романтики, ничего завораживающего она в ней не видела, и поступила на лесфак, потому что собиралась, как и родители, работать впоследствии в лесхозе. Свете нравились большие глаза Оли, ее длинные ресницы, непропорционально-маленькие розовые ушки и простой характер. Оля же в свою очередь с восхищением смотрела на Светину удлиненную фигуру и завидовала ее стройности. Это было взаимное обожание. А познакомились они по приезде на практику, во время заселения. Их, двадцать девчонок-абитуриенток разместили в одну большую комнату. Эта комната была пустой и грязной. Ни кроватей в ней не было, ни вообще какой-то мебели. Потом оказалось, что во всем общежитии во всех комнатах было то же самое. Ошарашенных абитуриентов отвели в пыльный сарай, где были разобранные старые ржавые кровати – отдельно каретки и отдельно решетки, там же пыльными стопками лежали и матрасы с подушками. Парни и девушки, отобрав каждый себе по две каретки и решетку, отнесли все это в свои комнаты, чтобы собрать кровати. Они были шокированы тем, что их привезли в такие условия, так как думали, что им предоставят комфортные комнаты, но никакого комфорта не было и в помине. В здании отсутствовали удобства, а кровати им пришлось самим себе собирать из решеток и кареток, причем решетки все были ржавые и продавленные. Но Света как будто не замечала ничего. Она собрала себе кровать, поставила ее в ряд с другими кроватями, и ее соседкой оказалась как раз Оля. У них была одна тумбочка на двоих, и они очень быстро нашли общий язык, а потом и подружились.

В их большой комнате было двадцать девушек и один парень. Парень жил у них нелегально – это был возлюбленный одной из них, а именно Машки, весьма любвеобильной девушки. Маша спала с ним в обнимку в одной кровати, и остальные девчонки скоро так привыкли к ее Пашке, что без стеснения переодевались перед ним.

– Он наша! – говорили они о нем.

По ночам в коридорах общежития происходили жуткие оргии. Абитуриенты вместе со студентами, почувствовав свободу, напивались и дрались между собой. А преподаватели даже ничего не знали об этом – они жили в отдельном домике, где им было спокойно и комфортно.

Иногда пьяные парни вламывались в большую комнату девушек, рассаживались по их кроватям и надоедали им своей болтовней. Некоторые дурочки, правда, были не прочь пообщаться с «женихами». Света же с Олей боялись такого вторжения. Они даже раздобыли ножи в столовой на тот случай, если особенно ретивые парни допустят по отношению к ним какие-то неприличные вольности. К счастью, большинству девушек было не по нраву нашествие парней, и они стали запираться на ночь.

Туалета в общаге не было, и приходилось по нужде бегать на улицу, где среди деревьев, на окраине леса были деревянные вонючие кабинки с дырками в полу. Дышать в них было невозможно, а Света с ужасом смотрела вниз в дыру, где в яме находилась зловонная жижа. Каждый раз, заходя сюда, она вспоминала мамин рассказ об одной женщине, сын которой, ровесник мамы, в пять лет упал в такую дыру и захлебнулся там. Эта трагедия повлияла на мать мальчика так сильно, что она до конца своих дней, пасла свою оставшуюся с ней старшую дочь и никуда не отпускала ее от себя. В школу за руку водила, из школы встречала. Та уж девушкой стала, а мать все охраняла ее. Даже потом в институт ее сопровождала. У этой несчастной девушки не было возможности замуж выйти, иметь детей. Она была словно привязана к матери…

Девчонки старались ночью не ходить в туалет. Во-первых, по ночам часто резвились пьяные парни, а во-вторых, если даже парней в коридорах не было, на улице стояла такая кромешная тьма, что стоило только немного отойти от общаги, где над входом горел фонарь, так вообще ничего не было видно. Но если кому-то среди ночи все-таки приспичивало в туалет, то тогда уж деваться было некуда – приходилось идти. До туалета впотьмах никто не доходил – все справляли нужду в ближайших кустах, а Света радовалась, что имеет возможность побывать в ночном лесу. Если в коридоре не было слышно криков, она вставала и шла на улицу, намеренно отходя от общежития подальше, куда не доходил свет фонаря, и смотрела в ночное звездное небо. Столько звезд она никогда не видела. Даже в их поселке, несмотря на отдаленность его от города, все равно свет от фонарей и окошек не давал возможности побывать в настоящей темноте. А тут можно было даже прогуляться впотьмах. Света каждую ночь, после того как в коридорах смолкали пьяные оргии, выходила в черноту ночи, слушала уханье сов в лесу, и душа ее замирала перед бесконечной звездной вселенной, частью которой была и она сама.

– Ты когда идешь ночью в туалет, буди меня, – просила ее Оля. – А то мне одной страшно.

Но Света, несмотря на свое обожание подруги, не будила ее. Ей всегда тяжело было прерывать чей-то сон, но, самое главное, ей очень хотелось видеть ночное небо и чувствовать таинственность рядом стоящего леса в полном одиночестве. Если она и хотела с кем-то разделить это таинство, так только с родной душой, со своей второй половинкой, с ее мужчиной. У нее была мечта – она хотела выйти замуж за лесника. Именно лесника, а не лесничего. Лесник он один, он подчиняется только своему руководству, и все свое время проводит наедине с лесом, а лесничему приходится отвечать за хозяйственную часть, общаться с подчиненными, решать с ними разные вопросы – он больше с людьми имеет дело, чем с лесом. О зарплате, о престиже Света совсем не думала – ее волновала только возможность уединенной жизни в лесу с любимым человеком.

Оля же всегда, когда шла ночью в туалет будила Свету. Часто было так, что Света, только что вернувшись с улицы, умиротворенная и довольная, едва засыпала у себя в кровати, как Оля прерывала ее блаженный сон, потому что ей как раз в этот момент приспичило.

– Иди одна… Там не страшно… – сквозь сон просила ее Света, чувствуя, что не в силах разлепить глаза.

– Ты что?! Я боюсь!

– Я там уже была. Ничего там не страшно…

– А почему ты меня не разбудила? Я же просила тебя!

Чтобы не обижать подругу, Света снова вставала и шла в ночную тишину теперь уже вдвоем с Олей. С ней тоже было хорошо под ночным звездным небом, но все же не так, как одной. Оля как будто вспугивала что-то таинственное, и ночной черный лес, и звездное небо над головой при подруге воспринимались как обычный лес и обычное небо.

После завтрака в столовой абитуриентов отсылали на питомник, где они пропалывали посаженные рядами сеянцы ив, кленов, дубков. Парни и девушки, приехавшие из сельской местности, в отличие от городских орудовали мотыгами споро – угнаться за ними было невозможно. Оля тоже быстро и чисто полола, и уходила от Светы далеко вперед. Но Света отставала не только из-за своей нерасторопности, но и из-за того, что постоянно отвлекалась на ящериц, жуков, на плывущие по небу облака. Однако и среди последних она не оставалась – пропалывала со средней скоростью.

Работали они до обеда, а потом шли в столовую, и до вечера были предоставлены сами себе. Бродили по лесу, купались в пруду за общагой, загорали.

Света с Олей часто уходили далеко в лес, ели там землянику и дикую малину, собирали грибы, которые сушили на газетах под кроватью и были счастливы. Свете не верилось, что все это происходит с ней. Она не могла нарадоваться поступлению на этот факультет. Работа в питомнике радовала ее, еда в столовой казалась необыкновенно вкусной и сытной, а саму себя, вдали от скептически настроенных к ней родственников, она воспринимала как вполне красивую и нормальную девушку. Однако все равно в душе ее была какая-то неопределенность, незавершенность. Казалось, на нее возложили что-то тяжелое, мешающее ей в полной мере наслаждаться жизнью, причиняющее ей боль. Ей как будто постоянно хотелось что-то сбросить с себя, освободится. Но что это? Она ощущала это что-то как какой-то груз, какую-то мешающую ей разогнуться тяжесть. Именно лес с его покоем освобождал ее от мучающего ее груза, и потому она снова и снова уходила вместе с Олей от общества людей в лесной массив и чувствовала, как способность жить снова возвращается к ней.

Парни по ночам продолжали бесчинствовать. Крики из коридора не смолкали иногда до двух часов ночи. Драки, вопли, матерная брань… Утром, выйдя из своих комнат, все с отвращением видели испачканные кровью стены и полы, перешагивали блевотину… Хорошо еще, что через неделю после приезда, парни перестали ломиться в большую комнату к девушкам. Местные девчонки, узнав о приезде студентов, стали приходить к общаге, и парни переключились на них.

Света, как ни странно, относилась ко всем этим безобразиям спокойно. Мало ли у кого что происходит? Главное, чтобы ее это не касалось. Она перешагивала утром через блевотину и размазанную кровь и шла себе умываться и чистить зубы к длинному уличному умывальнику. Когда она потом рассказывала родителям и сестре обо всех бесчинствах, какие тут были, и как спокойно она к этому относилась, те вообще ничего не понимали. Как можно было жить в таких условиях? Но Света и не ждала их понимания. Первые порывы восторга, когда ей хотелось делиться своими впечатлениями, быстро сменились ее привычной сдержанностью и молчаливостью. Снова она хранила свои чувства и мысли при себе.

Вернувшись с практики, она еле-еле дождалась сентября, чтобы с воодушевлением начать, наконец, учиться. Предметы, связанные с лесом, заставляли ее благоговеть. Особенно ей нравились ботаника и дендрология.

Каждое утро она отправлялась на электричку, чтобы уехать в шумный и загазованный город. От вокзала до института шла пешком. Выбирала тихие улочки, где было мало машин, и шла, разглядывая старые, порою еще дореволюционные одно- и двухэтажные постройки. Это была центральная, самая старинная часть города. Деревянные покосившиеся домики с верандами и мансардами, крепкие кирпичные, построенные еще купцами, дома в два и три этажа навевали на нее философские мысли. Сколько поколений людей уже сменилось, а эти домики все стоят и стоят. До института было тридцать минут ходьбы, и ей нравилось идти этими тихими улочками, где роняли листву тополя, и вдыхать в себя осенний воздух. Одна. Одиночество одновременно умиротворяло ее и тяготило. Она воспринимала его как собственную свободу и в тоже время глухоту и слепоту – ее никто не слышит, не видит, и она вроде как существует, а вроде бы ее и нет. Хотя, несомненно, она есть, ведь она чувствует, думает, но только когда все эти чувства и мысли внутри тебя, и никто о них не знает, то их как бы и нет. Если бы она могла раскрыть себя кому-то, то тогда бы точно почувствовала себя существующей, но так как раскрываться было некому, то и ее самой как бы не было. Это был такой парадокс. Она жила, но и не жила, думала и чувствовала, но ее чувств и мыслей вроде как и не было. Как будто не было какого-то подтверждения того, что она существует. Только в лесу к ней приходило ощущение собственного бытия. Она была уверена, что когда она встретит своего человека, когда почувствует его любовь, то тогда сразу же ощутит себя, свою душу, свою личность и, может быть, и лес ей тогда не так уж нужен будет… Лес… Сейчас он был для нее местом ухода в покой и жизнь. Именно в нем она обретала саму себя. На природе ее посещали такие возвышенные чувства и мысли, которые невозможно было выразить никакими словами, и она любовалась ими, приходя в восторг от собственного богатства души. Странная и никакая на людях, в лесу она, казалось, обретала глубину и значимость. Собственные чувства приводили ее в удивление и восхищение. Бродя по лесу, она чувствовала себя сокровенной ценностью и, словно некой драгоценностью, любовалась собственной душой. Но такое любование порою как будто раздирало ее на части, потому что всем этим не с кем было поделиться, и тогда она начинала бежать от безысходности. Она чувствовала, что устала хранить в себе свои богатые и глубокие чувства, и ей хотелось поделиться своим сокровищем с кем-то, кого бы она полюбила. Любовь… Когда же она придет к ней? Света ощущала, что в ней скопилось огромное количество нежности, теплоты, которые она могла бы излить на кого-то. Но на кого? Она никого не любила. Ей даже никто не нравился. Ни в школе, ни сейчас в институте. В ее душе прочно сидел образ сильного мужчины-лесника, и она уже любила этот образ. Но есть ли такой мужчина в реальности?

Во время лекций по ботанике она сидела с Олей у окна, слушала преподавателя, писала конспекты и временами посматривала за окно. С третьего этажа ей была хорошо видна проезжая часть и противоположный тротуар вдоль старинных каменных построек. На углу, на пересечении двух улиц находилась очень красивая небольшая церковь с множеством разноцветных куполов. Возле этой церкви стояло красивое, старинное здание духовной семинарии, и Света наблюдала, как по улице то и дело проходят семинаристы в своей черной форме и священники в рясах. Она чувствовала, что ее влечет к этим людям, ведь они такие же странные, как и она – не от мира сего. Они тоже бегут от обыденности в некий другой мир, где чувствуют себя. Им тоже нужно уйти в какое-то другое измерение, чтобы обрести покой, почувствовать какую-то точку опоры, твердь.

А когда после занятий она выходила на улицу, то сразу же возле института у фонтана, часто видела странных людей, одетых в белые одежды. Это были люди из секты «Белое братство». Они распевали прямо на улице свои песнопения, и Света и их причисляла к людям не от мира сего, и к ним тоже ее влекло. Она, вообще, тянулась ко всем, кто в той или степени был не от сего мира. Однажды она увидела на улице слепую старушку, с потерянным видом стоящую у проезжей части. Света помогла ей перейти дорогу, и та рассказала, что потеряла зрение из-за пьяного зятя, ударившего ее по голове, от чего у нее случилось сотрясение мозга, и она ослепла. Какой ужас! Света долго не могла прийти в себя после ее рассказа и очень четко представляла себе ее отчаянное состояние. Как же она живет? Как? Слепота – это очень страшно. Это просто ужасно. Воображение, казалось, вселяло саму Свету в тело этой старой женщины, и она чувствовал себя слепой, и понимала, что слепота уводит человека совсем далеко от сего мира, дальше, чем семинаристов, священников и сектантов вместе взятых.

А однажды утром на вокзале она увидела просящую милостыню бабушку. Старушка была худенькой, сгорбленной, и вид ее был совсем беззащитный. С протянутой рукой она подходила к людям и тихо просила ей помочь. Кто-то давал ей деньги, а кто-то игнорировал. Света полезла в свой кошелек, но лишних денег у нее с собой не оказалось. Ничего она не дала старушке, пошла в институт, но образ несчастной худенькой старой женщины потом неделю преследовал ее. Обед в тот день не лез ей в горло. Как можно спокойно есть, когда кто-то где-то страждет и вынужден униженно просить милостыню? Да лучше б она отдала свои обеденные деньги старушке, а сама в этот день съела бы просто дешевый пирожок!

Она как будто бы отождествляла себя и со слепой, и с несчастной, просящей милостыню старушкой, понимая их одиночество, отчаяние, боль. Их чувства были ей знакомы, хотя она никогда не была в их положении. Света считала, что все дело в ее слишком живом воображении. Ей ничего не стоило представить себе то состояние, в котором находились эти несчастные.

В институте Света училась гораздо лучше, чем в школе, получая только пятерки и четверки. Но она всегда знала, что может хорошо учиться. Просто в школе многие предметы были ей неинтересны, здесь же ее интересовало все.

Они с Олей сидели всегда вместе и на лекциях, и на практических занятиях, и как-то так получалось, что возле них всегда оказывался долговязый Генка. Это был хороший парень. На летней практике он не участвовал в ночных оргиях, так как относился к категории умных хорошо учащихся парней. Свете было с ним поначалу трудновато общаться, потому что она была замкнута, да и Генка не отличался особой открытостью, а вот Оля быстро нашла с ним общий язык. Постепенно и Света привыкла к Генке и тоже стала считать его другом. Вообще, в детстве, она больше дружила с мальчишками, чем с девчонками. Особенно в младших классах. Но к старшим классам постепенно совсем осталась без друзей. Как так получилось, она даже не поняла. Просто все выросли, характер у всех поменялся, потом влюбляться все начали, встречаться друг с другом, а она не влюблялась, с парнями не встречалась, на симпатию со стороны мальчишек реагировала замешательством и испугом. Ей тоже хотелось любви, но кого любить? Вокруг не было никого такого уж особенного, кто заставил бы ее сердце стучать. К тому же созданный ею образ сильного, такого же дикого, как и она, мужчины-лесника уже тогда прочно сидел в ее сердце. Она любила этот образ и, может, именно поэтому никого другого не замечала.

После первого курса весь поток снова отправили на практику на питомник при лесхозе в уже знакомую общагу. На этот раз Света с Олей заселились в комнатку поменьше, всего на пять человек. С ними вместе оказались две умные девушки Оксана и Лена, старающиеся учиться на одни пятерки, и еще одна очень красивая, с замечательной фигурой девушка Аня. Последняя оказалась любительницей парней – она в прямом смысле сходила по ним с ума. Как увидит группку пацанов, так и бежит к ним и всех их обнимает, виснет у них на шее.

– Мальчишки! Мои любимые!

– Как ей не стыдно? – каждый раз возмущалась Оля. – Ведет себя как шалава! Стыдоба!

А Света, к собственному удивлению, почему-то не чувствовала никакой неприязни к Ане. Ей нравилась эта легкая в общении, красивая, солнечная девушка. Все у нее было просто и весело. Она выросла в военных гарнизонах, так как отец ее был военным, и привыкла с детства к мужскому обществу. Для нее парни были привычной средой. Она с самого раннего возраста познала дружелюбное отношение к себе солдат, и сама относилась к ним, как к веселым и добрым друзьям. Зная себе цену, она понимала, что нравится мальчикам и пользовалась этим направо и налево. Ее непосредственность и веселость отдавали наивностью и очаровывали Свету.

– Мы ездили в Москву, и моего брата родственники хотели познакомить с москвичкой, – рассказывала Аня. – И вот встретили мы эту москвичку на улице, возле Москвы-реки, и обалдели. Она была одета в вытянутую кофту, лицо в прыщах, на носу очки, сальные волосы забраны в хвост на затылке… Диме она совсем не понравилась. Москвичка! Он потом сказал, что он лучше у себя в провинции найдет девушку: «Наша Аня вон, какая красавица, хоть и не живет в Москве. И подруги у нее все симпатичные!»

Глава 2

Свете в то лето во время практики снова стали сниться страшные сны. В детстве они часто ей снились, потом перестали, и вот почему-то снова это началось. Ей снился какой-то темный деревенский дом с печкой, в котором валялось грудами грязное тряпье. Она сидела в этом тряпье, и какая-то патлатая неприбранная тетка орала на нее и больно била. Света в этих снах воспринимала себя как еще маленькую беззащитную девочку, и ей было невыносимо страшно, когда щербатая тетка размахивалась и больно колотила ее по голове, по спине – куда рука попадет. От ужаса она громко верещала, от чего тетка приходила в бешенство и еще больше махала руками.

Откуда брались эти сны, Света не знала, но они всегда ее очень пугали. Особенно ей было страшно, когда во сне она видела пожар и слышала душераздирающие вопли той самой страшной тетки. В этих снах она ползла в ужасе по полу, а вокруг был едкий дым и шумел огонь, а потом она проваливалась в какую-то дыру и просыпалась от собственного крика. Когда она была еще маленькой, она своими криками будила всю семью, и родители с Мариной были очень недовольны, что она мешает им спать.

– Ну бли-и-ин! Опя-а-ать! – возмущалась Марина, с которой Света спала в то время в одной комнате. – Достала ты вопить по ночам!

Мать с отцом тоже просыпались. Отец еще ничего, быстро после этого засыпал, а вот мама нет. Она непременно вставала, заходила в комнату девочек, давала таблетку валерьянки Свете, жалела Марину, которой приходилось терпеть вопли сестры. После таких приключений уснуть маме больше не удавалось, и она лежала до утра без сна, а потом шла на работу с головной болью. Света чувствовала себя виноватой перед всей семьей, и стала каждый раз, ложась спать, заранее просить у матери валерьянку. Она очень верила, что таблетка поможет ей спокойно провести ночь, и она никого не разбудит своими криками. И в большинстве случаев это помогало, но не всегда…

А когда ей было одиннадцать, а сестре семнадцать, они получили большую, шикарную квартиру, и Света с Мариной стали жить каждая в своей комнате. Это было очень хорошо. Света теперь каждую ночь плотно закрывала дверь, чтобы, если что, никого не разбудить. Но кошмарные сны в то время совсем перестали мучить ее.

И вот теперь на практике ни с того, ни с сего ей снова стали сниться детские кошмары. Хорошо, что теперь она не кричала в ужасе, а просто просыпалась, вскакивая на кровати, и сидела так какое-то время, приходя в себя.

Никому никогда она не рассказывала содержание своих снов. Ей даже в голову не приходило, что кому-то можно было рассказать об этом. С детства она усвоила, что своими криками из-за кошмаров она нарушает покой семьи, мешает всем спать. Мама после ее снов ходила с головной болью, и Света чувствовала себя виноватой. Все ее старания были направлены на то, чтобы оградить семью от беспокойства. Досада охватывала ее каждый раз, если она просыпалась от собственного крика. И потому, когда здесь, на практике, ей неожиданно приснился давний кошмар, она порадовалась, что на этот раз вообще не кричала и никого не разбудила. Однако утром она встала подавленная, так как впечатления от сна оставались еще очень яркими.

– Слушай, Свет, пошли сегодня после практики в поселок на рынок, – попросила ее Оля во время утреннего умывания. – Не могу, как творога хочу деревенского, и еще сметану. Сходишь со мной?

– Угу, схожу… – Свете после кошмара хотелось плакать. В горле стоял комок. В своих снах, где она видела себя ребенком, она очень сильно чувствовала жуткое ощущение отчаяния и безысходности. Мертвящей, безнадежной безысходности, когда хочется какого-то утешения, но рядом только страшная тетка, а безжалостный огонь готов сжечь тебя заживо. Но почему ей снится все это? Откуда эти сны взялись? И это страшное, адское чувство безнадежия… Хорошо, что она не кричала сегодня.

Они втроем, Света, Оля и Генка чистили зубы у длинного умывальника, представлявшего собой длинную трубу с врезанными в нее кранами. Вода утекала по желобу на землю.

Прополоскав рот, Оля, еще раз взглянув на грустную подругу, не выдержала:

– Свет, а ты чего такая?

– Какая? – Света подняла на нее глаза.

– Такая! Как будто тебя приговорили к смертной казни.

Генка с интересом посмотрел на Свету, улыбнулся Оле. Света же с новой силой ощутила ком в горле и просто молча покачала головой, мол, все нормально… Сказать о том, что ей приснился страшный сон она не могла. Почему-то эти сны наполняли ее душу не только безнадежием и безысходностью, но еще и стыдом. В этих снах она была какой-то полураздетой, грязной, оборванной, в каких-то заскорузлых трусах, а то и вообще без них, и саму себя она ощущала как что-то грязное, плохое, достойное всякого презрения и побоев…

После умывания они отправились на завтрак в столовую, располагающуюся неподалеку от общежития. Столовая была просторная, большая и вместе со студентами здесь обедали и строители, строящие в местном поселке коттеджи.

На завтрак была пшенная молочная каша, с таящим в ней большим куском сливочного масла. Такой вкусной каши Света нигде еще не ела. Но на этот раз есть ей не очень хотелось, и она уныло ковыряла ложкой так любимую ею здесь кашу и горько вздыхала.

В столовой было шумно. Одни студенты, позавтракав и отодвинув с шумом табуретки, уходили, другие, еще голодные, приходили. Все ели за длинными столами. А у окон, не за таким длинным столом, как у студентов, ела бригада строителей. Мужики здесь были разных возрастов, от совсем молоденьких до старых. Света обычно с опаской смотрела на них, помня родительские слова о том, что ей когда-то придется руководить бригадой мужиков. Нет, никогда она не сможет руководить такими, как эти работяги. К ним подойти-то страшно, не то, чтобы что-то сказать, а тем более руководить ими. Но сегодня Света даже не глядела в сторону рабочих, чувствуя себя практически уничтоженной приснившимся кошмаром. Снова ей снился тот старый деревянный дом с тряпьем на полу, закопченная печка, полумрак, мутные стекла на окнах, и та самая страшная тетка с щербатым ртом, спутанными длинными волосами, орущая хриплым, переходящим на визг истеричным голосом… Света чувствовала себя перед этой жуткой бабой беззащитной, маленькой, грязной, забитой… Ненависть в глазах тетки убивала ее морально, но, кажется, эта баба хотела убить ее и по-настоящему, потому что в руках ее было что-то жесткое, чем она хотела ударить Свету. И вот тетка замахивается, вот она целится в голову… А-а-а! Света вздрогнула и с отвращением отодвинула так любимую ею пшенную молочную кашу.

– Да, Светка! Что такое? Ты болеешь что ли? – снова, не вынося унылого вида подруги, спросила Оля. – Не ешь ничего! А нам сейчас в лесу до обеда бегать за Петром Валерьевичем! Может, тебе в медпункт сходить?

Участие Оли показалось Свете чем-то оглушающим. Она в смятении взглянула на подругу, и, отодвинув с шумом табуретку, поскорее поспешила вон из столовой. Оля с Генкой переглянулись.

– Ничего не понимаю… – пробормотала Оля.

– Да ладно! Просто человек не с той ноги встал. И потом, она же девушка, а у девушек бывает такое, когда настроение меняется с минуты на минуту. Это все гормоны!

– Знаток нашелся! Гормоны вообще-то у всех, но никто не швыряется при этом тарелками. Она даже не поела ничего! Пошли к ней. Я у нее сейчас все узнаю. Пусть только попробует не поделиться со мной!

Света стояла в это время у домика преподавателей. Все места за длинным деревянным столом были заняты, и потому она встала у дерева в ожидании остальных студентов и преподавателя Петра Валерьевича.

Дуб, о который она опиралась спиной, казалось давал ей свои природные силы, и она чувствовала, что немного успокоилась. Однако, как только к ней подошли Генка с Олей, она, снова увидев в глазах подруги участие и сочувствие, снова испытала смятение. Лучше бы Оля сделала вид, что ничего не замечает. Неужели она не понимает, что, глядя на нее с жалостью, она усугубляет ее душевную тяжесть?

– Ну, давай признавайся, что с тобой случилось? – с разлету налетела на нее с вопросами Оля. – Если заболела, то так и скажи! Тебя освободят от практики! Нельзя в лес идти больной! Так, лоб вроде нормальный – температуры нет, – приложила она бесцеремонно ладонь к Светиному лбу.

Беспокойство подруги воспринималось Светой, как что-то болезненное и неуместное. Ну что она из-за ерунды всполошилась? Дома ее никто не трогал никогда, когда ей снились страшные сны, никто не выяснял причин ее подавленности. Все вели себя, как обычно, и она постепенно сама успокаивалась. Сейчас она тоже бы потихонечку успокоилась, но волнение в больших глазах подруги снова и снова заставляло ее чувствовать свой страх. Однако Света поняла, что Оля так и будет беспокоиться, если она не скажет ей причину своего подавленного состояния.

– Мне приснился страшный сон, – как можно обыденней сказала она, надеясь, что такой ответ удовлетворит подругу. Страшные сны ведь снятся многим…

– И все? Только страшный сон? – удивилась Оля и посмотрела на рядом стоящего длинного Генку. Тот только хмыкнул скептически, будто говоря: «Я же говорил тебе, что она просто не с той ноги встала!»

Ничего себе «и все»! Света с удивлением посмотрела на друзей. А ведь для них и для всех остальных ее сны не имеют никакого значения! То отчаяние, безысходность и стыд, какие она испытывала во снах, были известны только ей одной.

– Ты не понимаешь, – всхлипнув, произнесла Света. – Это очень страшный сон.

– Расскажи.

Как? Вот так взять и просто рассказать? Света влажными глазами посмотрела на Олю, на Генку, на студентов, окруживших длинный стол… Расскажи! Оля не понимает, какие тяжелые чувства вызывают эти сны, какие мрачные образы они воскрешают! Разрушительные, уничтожающие, мрачные, болезненные сны… И это все ворошить? Все это выносить наружу? Ни за что!

– Петр Валерьевич вышел! – с облегчением произнесла Света, увидев долговязую худую фигуру пожилого учителя, вышедшего из преподавательского домика.

Оля с сожалением посмотрела на Свету, и у той неприятно сжалось сердце. И зачем подруга теребит ее? Зачем растравливает ей сердце? Думает, что она такая добрая и внимательная, а на самом деле только мучает ее…

Вслед за преподавателем появилась толстая лаборантка с огромными папками для гербария и начала раздавать эти папки студентам. Петр Валерьевич, между тем, отправил нескольких ребят и девушек переодеваться – они были шортах и шлепанцах, а в лес можно было ходить только в длинных штанах и закрытой обуви. Это были меры предосторожности от нечаянного нападения гадюк.

Скоро большая группа студентов во главе с преподавателем отправилась в лес. Света, Оля и Генка шли в первых рядах, чтобы слышать и видеть все, что говорит Петр Валерьевич. Они еле поспевали за длинноногим пожилым преподавателем, который бодрыми, огромными шагами перемещался по лесу. Ему примерно было лет шестьдесят, но шагал он очень резво. При этом он не уставал и не задыхался. Студенты же за ним неслись чуть ли не бегом, но все равно отставали. Света боялась пропустить хоть одно его слово и потому неслась за ним, не отвлекаясь ни на что. Увидев новый вид, Петр Валерьевич останавливался, срывал один экземпляр, показывал его студентам и сообщал сначала русское, потом латинское название растения.

– Мятлик Луговой! Poa pratensis!

– Горец птичий! Polygonum aviculare!

– Тысячелистник обыкновенный! Achilleae millefolii!

– Сныть обыкновенная! Aegopodium podagraria!

Света едва успевала сорвать нужную траву, заложить ее между листами газеты, записать ее русское название, потом латинское, и снова бежать за преподавателем, рвущего в этот момент очередную траву.

– Генк! Что он сказал? – постоянно спрашивала она более расторопного парня. – Че там он сказал? Achilleae mil…

– Achilleae millefolii! – бодро отвечал парень и гнался дальше за Петром Валерьевичем.

Маленькая ростом Оля совсем обессилила догонять долговязого учителя, и, в конце концов, вообще махнула рукой.

– Вы высокие, ноги у вас длинные, особенно у Генки, вот и бегайте за ним! Потом я у вас спишу все травы! Вы только и на мою долю нарвите экземпляров!

Света покорно кивнула головой, но траву для подруги не собирала, так как знала, что это сделает Генка.

А некоторые студенты умудрились при такой гонке еще и грибов по пути нарвать! Света просто диву давалась, как они все успевают.

Выйдя на лесную большую лесную поляну, студенты увидели россыпи спелой земляники и стали наклоняться, чтобы сорвать хоть веточку спелой ягоды. А Петр Валерьевич, не замечая ничего, несся вперед. Света вместе с другими ответственными студентами, несущимися за ним, даже застонала от досады.

– Земляника! Спелая! – она с сожалением вдохнула в себя земляничный дух, стоящий над поляной.

Петр Валерьевич резко встал.

– Остановка! – объявил он. – Попаситесь немного! Запаситесь витаминами! – благосклонно сказал он, и все студенты с радостью принялись ползать на четвереньках, поглощая горстями ароматную лесную ягоду.

Такого количества земляники Света еще ни разу не видела, хотя лесные земляничные полянки были ей не в диковинку. Она набивала рот сладкой лесной ягодой и рада была немного посидеть после бешеной гонки за преподавателем.

– Попаситесь, попаситесь немного… – благосклонно повторял Петр Валерьевич, меряя длинными шагами тропу. Света то и дело посматривала на него, удивляясь его выносливости. Ему уже столько лет, а он такой подвижный! Студенты молодые, и то уже все устали, а он – ничего. Бегает, как живчик.

В ветвях деревьев пели птицы, по голубому небу плыли облака, а воздух был напоен запахами трав, земляники и леса. Хорошо… Тяжесть мрачного сна постепенно оставляла Свету. Но почему ей снова приснился этот мрачный тяжелый сон? Сколько лет уже не снился, и вот, пожалуйста! Опять!

– А я еще за творогом хотела идти на рынок! – подползла к ней на коленках, жующая землянику Оля. – После такого марафона у меня сил останется только дойти обратно до общаги и рухнуть на кровать!

– Да ладно! – подал голос, неподалеку пасшийся Генка. – После обеда сходим!

– Ой, Генка! Какой ты смешной! – засмеялась Оля. – Весь рот в землянике! Вымазался весь, как маленький!

– Да ты сама-то! У тебя не только рот, но и щеки в ягоде!

Света с замиранием сердца наблюдала, как ее друзья оттирают щеки друг друга от земляничного сока. Кажется, они оба влюбились. Генка даже приобнял одной рукой Олю, пока тер ее щеки, и девушке это явно нравилось. Что-то невыносимое охватило Свету, и она отвернулась от друзей, сжалась вся. Если бы у нее была любовь! Ей так нужна эта самая любовь! Где же ее лесник? Где вообще водятся эти дикие лесники? Где их искать? Ей уже восемнадцать, а любви все нет! Но почему? Ей так нужен родной человек рядом, а его все нет и нет! Где же он? Где он? Она бы ему смогла рассказать про свои сны, про свои страхи и боль. Он бы понял ее. Он бы ее понял, но его что-то нет и нет! Это несправедливо! Света невольно снова и снова косилась на Олю с Генкой, постоянно находящихся вместе, и ей хотелось плакать. Кажется, она возле них третья лишняя.

– Слушай, Оль, а у вас в лесхозе есть лесники? – приблизилась она к подруге, когда Генка в поисках ягод снова отполз от нее.

– Есть, конечно!

– А они в лесу живут? У них домики прямо в лесу?

– В каком лесу? Как там жить-то? Ни магазинов, ничего… В поселках они все, в обычных домах с удобствами, с женами и детьми. А в лес просто ходят на работу.

Свету такой ответ несколько разочаровал. Она не думала об удобствах, она желала жить посреди леса в избушке, чтоб печка была, чтоб вокруг ни души, чтоб еду брать не в магазинах, а питаться лесными ягодами и грибами.

– А я так хочу жить в лесу! – в сердцах сказала она. – Чтоб кругом ни души, чтоб домик посреди дебрей! Я думала, что лесники живут все в лесу, прямо на том участке, за которым они следят. Я бы с удовольствием пожила в таком домике!

– Ой, Свет, ты что придумала? Какой-нибудь маньяк набредет на твой домик, а там ты – молодая романтичная дева с венком ромашек и васильков в распущенных волосах. Вот бы он обрадовался!

– Но я же не одна бы там жила, а с мужем лесником! Он бы меня защитил.

– Ты такая дурочка! – улыбнулась подруга. – Ты, наверное, и учиться сюда пошла, потому что мечтала о леснике.

– Ну да… – у Светы от смущения порозовели щеки. – Я хочу выйти замуж за лесника, чтоб жить в лесу. Но ты говоришь, что они все живут в поселках в обычных домах…

– Конечно. У них жены, дети. Жены работают, дети в детсад и школу ходят. У нас как раз сосед обычный лесник. У него жена и двое сыновей. Но замуж лучше выходить за лесничего – у него высшее образование и он руководит лесниками и мастерами леса, то есть выше их по рангу, и зарплата у него больше.

– Да я знаю это все… Но я хотела просто жить в лесу…

– Это все романтика. На самом деле в лесу трудно выжить. И физически, и психологически. Одиноко там и страшно. Даже если бы ты нашла какого-нибудь любителя леса, и у вас получилась бы семья, то как же ваши дети? Им в школу надо ходить, общаться. Как они из леса будут добираться до школы?

Об этом Света вообще не думала и сейчас удивленно посмотрела на Олю. Какие-то дети, школы… Но ведь это реальность! А она только и думала о том, как она бегает по лесу красивая и стройная, как наслаждается умиротворением и любовью одного единственного человека. Но ведь от любви рождаются дети, и в лесных дебрях вряд ли найдется возможность предохраняться, и будет она размножаться, рожая по ребенку в год, и станет многодетной матерью… Нет, не о такой жизни она мечтала.

– А это Льнянка обыкновенная! – обратился к студентам Петр Валерьевич, подняв высоко вверх желтый цветочек. – Linaria vulgaris!

Всем сразу стало понятно, что перерыв закончился. Похватав свои папки, студенты ринулись срывать для своего гербария Льнянку, принялись записывать русское и латинское название растений.

– Обыкновенный, по латыни vulgaris, то есть вульгарный, – размышляла вслух на обратном пути Оля. – Это значит, что все, кто вульгарные, они обыкновенные! Ничего в них нет. А ты себя, каким цветком представляешь? – Оля посмотрела на Свету. Она была рада идти, не торопясь – Петр Валерьевич, показав им больше ста трав, угомонился и отпустил всех с миром. Длинная вереница студентов растянулась примерно на километр, бредя по лесной дороге в обратном направлении. Сам преподаватель, словно у него была нескончаемая энергия, снова был впереди всех.

– Я представляю себя… – задумалась Света. – Ромашкой. А если деревом, то березой.

– А я себя вижу целым букетом полевых цветов. Я разноцветная и во мне много всего. А если бы я была деревом, то… Ой! Спасибо! – Оля смутилась, потому что Генка в этот момент преподнес ей букет полевых цветов.

Света глянула с улыбкой на друзей, хотя улыбаться ей совсем не хотелось. Снова она почувствовала себя третьей лишней…

После обеда, немного отдохнув, они втроем отправились в поселок на рынок. Оля без конца говорила, как она хочет съесть целую тарелку творога со сметаной, и Света вдруг тоже очень сильно захотела такого творога, и Генка вместе с ней. Они шли по центральной дороге поселка, а кругом носились куры, важно шествовали гуси и утки.

– Боюсь, что уже поздно и там никого не будет! – сетовала Оля. – На рынок лучше с утра ходить!

– Как же ты пойдешь, если с утра у нас практика? – спросил ее Генка.

– Практика после завтрака, а до завтрака вполне можно успеть сбегать на рынок!

– Ты так совсем устанешь, – покачала головой Света, по пути заглядывая за заборы, где были сады, огороды и возвышались стога сена. – С утра сбегаешь на рынок, потом до обеда придется носиться за Петром Валерьевичем – он назавтра запланировал нам показать около ста видов деревьев и кустарников. Представляешь, какая нагрузка?

– Но я очень хочу творога! Такого крупнозернистого, свежего! И чтоб к нему была жирная сметана! – в отчаянии вскрикнула Света.

– Да будет тебе творог! – успокоил ее Генка. – Если сейчас не купим, то я с утра сбегаю на рынок и принесу тебе и творог, и сметану. Мне это ничего не стоит!

– Ой, Ген, и мне тоже! – обрадовалась Света. – Я дам тебе деньги!

– И тебе тоже возьму, и себе!

Они подошли к рынку и увидели пустые столы и лавки – все торговки уже давно ушли. Оля от отчаяния издала жалобный писк.

– Я до утра не доживу! Умираю, как хочу творога со сметаной!

– Да. Я что-то тоже его очень сильно хочу… – проглотила слюну Света, представляя целую тарелку творога вперемежку с густой жирной деревенской сметаной. – Сил нет, как хочется!

– Ну ладно, девчонки, что вы, маленькие что ли? В столовой пообедали, не голодные, что вы устраиваете? Завтра с утра принесу я вам этот творог! Пошлите лучше обратно – нам столько всего учить! Вы забыли? Сто названий по-русски и по-латыни! Сто! А завтра Петр Валерьевич нам еще столько же деревьев подкинет.

И они действительно, вернувшись обратно, до вечера зубрили названия трав. А утром Генка, как и обещал, принес им вожделенного творога и сметану. Оля чуть не придушила его в объятьях от счастья.

– Ты принес! Ты все принес! – повисла она на нем. – Проходи к нам! Сейчас все вместе наедимся! Да не бойся ты! Кроме нас со Светой тут никого нет – все ушли в столовую!

Света тоже была очень довольна. Втроем они не пошли в этот день со всеми на завтрак и объедались творогом со сметаной.

Вечера у студентов были свободными. Света с Олей и Генкой пристрастились гулять по вечернему поселку. Болтали, смеялись, наблюдали деревенскую жизнь. Вечером в поселок возвращались с поля стада коров и коз. Они шли все сначала вместе, а потом расходились по своим дворам. Умные животные. Коров Света немного побаивалась – слишком уж они огромные, а козы страха у нее не вызывали. Однажды она увидела, как позади стада коз плелся маленький больной козленок. Он отставал ото всех, старался бежать, но было видно, что он уже изнемогает. Оля с Генкой в это время весело болтали и смеялись, а Света не могла оторвать глаз от несчастного малыша.

– Смотрите, он больной! – пыталась она сказать веселым друзьям, но те, занятые собой ничего не замечали.

Маленький козлик скоро совсем отстал от стада, и Света плелась возле него, тоже отстав от своих друзей, не зная, как помочь несчастному животному.

Оля с Генкой удалялись, идя вровень с козлиным стадом, а она и больной козлик остались совсем одни. У нее возникло желание взять малыша на руки, но козлик испуганно шарахнулся в сторону, когда она протянула к нему руки. Так она и шла за ним, пока он не привел ее к открыткой калитке, за которой молоденький паренек загонял уже пришедших коз в сарай.

– А ты где ходишь, Бяшка? – увидел парень малыша. – А что это ты какой? Что с тобой?

– Он заболел у вас! – Света остановилась у калитки, глядя, как козленок, едва ворочая ножками, заходит во двор. – От стада отстал и еле-еле шел! Ножки дрожат, сам слабенький!

– Да? Надо отцу сказать. Он ветеринар… А вы студентка?

– Студентка, – кивнула Света. Ей понравился шустрый паренек. Невысокий, ниже нее, но простой и открытый. Света сразу же почувствовала к нему расположение.

– Я тоже в этом году в институт поступаю! – сообщил он. – Через неделю у нас выпускной. В ветеринары пойду, как мой отец.

– Молодец, – улыбнулась Света и, махнув ему рукой, пошла восвояси. Ей казалось, что она идет в обратную сторону, но скоро поняла, что зашла куда-то не туда. Незнакомые дворы, незнакомая дорога… Где она? Когда она шла сюда, то телевизионная вышка была справа, и сейчас она была справа. Неужели она пошла не в ту сторону? Но она же правильно шла! И что теперь? Куда идти? Как назло, на улице не было ни души, и спросить дорогу было не у кого. Начало темнеть, и она почувствовала страх. Что делать? К своей радости, она увидела вышедших из одного из дворов двух мужчин, но тут же передумала подходить к ним – оба мужика были пьяны.

– О, студентка! Привет! Гуляешь? – окликнул ее кто-то сзади.

Света быстро обернулась и увидела двух парнишек, в одном из которых узнала хозяина больного козлика. Второй парень был совершенно рыжий и отличался более крупным сложением.

– Привет! Хорошо, что я вас встретила! Я заблудилась! Не пойму, в какую сторону мне пойти, чтобы вернуться в общагу.

– Но ты правильно идешь, – сказал паренек, а его рыжий дружок с любопытством уставился на Свету. – Тут просто дорога по кругу идет, и если вовремя не свернешь, то так и будешь ходить кругами.

– Да? И где тут сворачивать? Уже темнеет, и я вообще ничего не найду!

– Пойдем, мы тебя проводим, – вызвался паренек, и его рыжий друг был не против.

Света пошла вместе с ними. Того, что был пониже звали Ваня, а рыжего Дима. Оба мальчика были одноклассниками, а Света, несмотря на то что была старше их на год, почему-то не чувствовала разницы в возрасте. Мало того, низкий Ваня ей нравился больше, чем высокий и крепкий Дима.

– У вас тут хорошо, тихо, – поделилась она с мальчиками своими впечатлениями. – Лес рядом, воздух чистый.

– Да что тут хорошего? – возразил рыжий Дима. – Глушь! Никакой цивилизации!

– Тут замечательно! – в сердцах воскликнула Света. – В городе дышать нечем, шум от машин, народ кругом, а тут так хорошо!

– Диман просто человек другого склада, – спокойно сказал Ваня. – Его тянет к электронике, машинам, компьютерам. В селе ему тошно, а мне здесь нравится. В городе я бы не смог.

– В городе вообще невозможно жить! – убежденно воскликнула Света, но тут мимо нее пролетело какое-то существо, задев ее руку крылом. – Ой! Кто это?! – подпрыгнула она с перепуга.

– Это летучая мышь, – улыбнулся Ваня. – Их тут много. Всю ночь летают. У тебя просто платье светлое, а они в сумерках, особенно в темноте, на светлое кидаются. Я стараюсь по ночам не гулять в белых футболках, а не то они буквально падают на тебя.

– Падают? Ну пусть падают. Я хоть поближе посмотрю на какую-нибудь мышку. Они такие милые!

– Мой отец один раз лечил такую мышь. Вернее мышонка, – поделился Ваня. – Я нашел его за сараем у себя во дворе – у него крыло было сломано. Отец вылечил его.

– И что? Он потом летал?

– Конечно. Отец умеет лечить. Он столько живности на ноги поставил! И Бяшку, ну, козленка нашего, вылечит.

Рыжий Дима в это время шел молча рядом и то и дело по пути прыгал к склоненным из-за заборов яблоням, чтобы сорвать кислые еще зеленые яблоки. Здоровенный такой, прыгающий детина. Свету его прыжки забавляли.

– Ну вот, вот здесь твой поворот! – Ваня показал на тропинку, уходящую в темноту деревьев.

– Да? – удивилась Света. – Первый раз вижу эту тропу. Она точно меня к общаге выведет? Там что-то темно…

– Ну пошли, мы тебя доведем прямо до дверей, если боишься! – Ваня решительно пошел вперед по тропе, и Света направилась за ним. Дима замыкал шествие. Пройдя совсем немного, они вышли из-за деревьев и перед ними внизу, словно на ладони, появилась общага с фонарем у входа, а напротив нее, за столом, сидели самые разбитные парни факультета и громко галдели между собой.

– Ну, дальше я сама дойду! Не надо, чтоб наши дураки видели вас, – она сделала несколько шагов вперед, потом оглянулась. – Спасибо, что проводили!

Хулиганье за столом начали ей кричать что-то, но Света поскорее забежала в общагу и поднялась к себе на второй этаж. В их комнате было темно, все уже лежали в постелях.

– Ой, как я волновалась! – увидев ее, с облегчением прошептала Оля со своей кровати. – Где ты ходила? Мы с Генкой шли, шли, а потом смотрим – тебя нет. Но мы сами только что вернулись. Не хотелось уходить с улицы – там так хорошо!

– Я заблудилась! – Света вкратце рассказала о козленке, о двух местных выпускниках.

– Девчонки, а давайте спать, а? – недовольно прервала ее рассказ Оксана. – Завтра снова полдня по лесу гоняться, потом сидеть учить до вечера…

Света прикусила нижнюю губу и, переглянувшись с Олей, выключила свет и легла спать.

Глава 3

Через день, они втроем, Света и Оля с Генкой, снова гуляли вместе по вечернему поселку. Оля с Генкой ворковали, словно голубки, а Света плелась у них за спинами и чувствовала себя третьей лишней. Может ей и не ходить уже с ними? Явно, что им вдвоем без нее будет гораздо лучше. Идут себе, разговаривают, глядят друг на друга и чуть не целуются… А она как будто и не с ними. Идет рядом неприкаянная.

– Привет! Опять гуляешь? – окликнул ее знакомый голос из-за калитки. – А чего одна?

Это был Ваня. Они проходили как раз мимо его дома.

– О привет! – обрадовалась Света и остановилась. – Но я не одна. Вон мои друзья, – она мотнула головой вперед, где, весело болтая, брели под ручку Оля с Генкой.

– А! Понятно, – улыбнулся Ваня.

Интересно, что ему понятно? Ей показалось, что он сразу понял, как ей не по себе быть третьей лишней возле влюбленной парочки.

– А ты на нашем кладбище не была? – неожиданно спросил он у нее.

– Нет. А зачем ты про это спрашиваешь?

– Хочешь сходить туда ночью?

– Ночью? – Света удивленно посмотрела на него, и вдруг поняла, что она, действительно, хочет оказаться ночью на кладбище. Она никогда не была ночью в таком месте. Темнота, могилы, на небе луна и звезды, и где-то далеко-далеко огни населенных пунктов…

– Никогда я не была ночью на кладбище. В лесу, вернее возле самого леса была, а на кладбище нет.

– Ну так пошли сегодня сходим!

– Пошли! Но мне надо друзьям сказать, а то они волноваться будут, и надо попросить, чтоб Оля ключ оставила мне в тайнике, а то они на ночь закрываются в комнате, и я не зайду…

– Ну давай, скажи!

Света побежала догонять Олю с Генкой.

– О! Да это же интересно! – обрадовался Генка, услышав о посещении ночью кладбища. – Может, и нам с тобой сходить? – он с энтузиазмом взглянул на Олю.

– На кладбище? – поежилась девушка. – Нет, я боюсь. Да и что там интересного? Ужас какой-то!

– Да ты что! – воскликнула Света. – Кладбище ночью – это же просто чудо! Сама таинственность! Кругом могилы людей, которые когда-то жили, от могил идет энергетика загробного, потустороннего мира, а вокруг темнота и звезд мириады, и луна, и далекие огни… Я очень хочу на кладбище! Ночью!

– Ой, Света, какая ты все-таки еще дурочка! В лесу хочешь жить, на кладбище собралась… А ты не боишься, что этот твой Ваня тайный маньяк?

– Ваня?! Да что ты! Он еще маленький, совсем пацан. Но мне с ним так интересно! Я как будто в детство вернулась!

– Да, это заметно. Но ты к двенадцати-то придешь?

– Наверно. Ты мне главное ключ оставь в нашем тайнике.

– Оставлю. Но ты все-таки смотри там… И к двенадцати возвращайся!

– Вернусь, – уверенно сказала Света, но сама вернулась в общагу только к часу ночи.

Очень довольная прогулкой, она пробежала опрометью мимо галдящих на улице полупьяных студентов, забежала в дверь общаги и столкнулась на лестнице с любительницей парней Аней. Та тоже как раз возвращалась с ночной прогулки.

– О! Вместе зайдем! – обрадовалась простодушная девушка. – А я с парнями гуляла! С Пашкой и Сережей с третьего курса. Они мне светляков в лесу показывали! Такие замечательные!

– Светляки?

– Паша и Сережа! Не знаю, кого из них выбрать! Вот у меня вечно так! И тот и другой в меня влюблены, и оба такие лапочки! А ты где ходила?

– Да я так, просто по селу гуляла, потом заблудилась… – Света и не думала рассказывать Ане о Ване, считая, что та ничего не поймет. Для Ани парни это влюбленность, флирт, а у Светы всего этого не было. Она не была влюблена в Ваню, хотя парень очень нравился ей. А его рыжий друг Дима вообще какой-то не такой – мечтает уехать из своего села в город, так как больше уважает все городское, и все его интересы сосредоточены на электронике. В такого невозможно влюбиться.

Уже лежа в кровати, Света в подробностях вспоминала сегодняшнюю вечернюю, а потом и ночную прогулку. Дима сначала тоже с ними пошел, но встретив по пути какого-то парня, разговорился с ним, отстал от Светы с Ваней и больше они его так и не видели.

– У меня фонарик мощный, – похвалился Ваня. – Мы будем разглядывать на кладбище фотографии умерших.

– Фотографии умерших? – у Светы буквально перехватило дыхание от страха и восторга. Почему-то кладбища еще с самого раннего детства завораживали ее. Она любила туда ходить, так как одновременно с тоской всегда ощущала светлое чувство освобождения.

До того, как совсем стемнело, Ваня показал ей в стороне от села, в лесу, местное озеро. Это было очень живописное место. Склоненные ивы и заросли рогоза отражались в воде, как в зеркале, а сама вода была очень чистой и такой прозрачной, что даже на глубине было видно дно.

– Прямо, как в сказке! – завороженно любуясь водной гладью, воскликнула Света.

– Красиво! – подтвердил Ваня. – Но купаться здесь невозможно – вода очень холодная!

– И что? Никто не купается?

– Купаются. Но только быстро, потому что тело немеет из-за ледяной воды.

– А я всю эту зиму обливалась ледяной водой и мне кажется, что я смогла бы сюда окунуться… Такая прозрачная вода… – Света присела на корточки у самой воды и погрузила в нее руку… – Ну и не такая уж она и ледяная…

– Может, искупаемся? А? Давай!

– Ну вообще-то я в купальнике и потому могу сюда залезть…

– Так давай искупнемся! Давай! – не дожидаясь ответа, парень стянул с себя футболку, штаны и, оставшись в одних плавках, полез в прозрачную воду. Крепкий и жилистый, он выглядел без одежды настоящим спортсменом, и Света вдруг подумала, что будь он повыше ростом, то она бы в него точно влюбилась.

– Ну и как? – она поднялась с корточек и, стоя смотрела, как он, весь подобравшись, втянув в себя живот и приподняв плечи, медленно входит в воду.

– Х-хо-лод-дно!

– Интересно, а я смогла бы так? – она быстро стянула с себя черный сарафан, и, оставшись в купальнике, тоже полезла в воду. – Ой! Ой! И правда, вода холодная! Ноги так и немеют!

– Я же говорил! А-а-а! – Ваня полностью погрузился в воду, проплыл немного и поскорее выскочил на берег. – Тело огнем горит! Я красный, как рак!

– А-а! Ааа! – Света тоже погрузилась в воду, проплыла чуть-чуть и, как бешеная, вылезла на сушу. – Мамочки! Какая холодная! У меня все онемело! Леденющая вода!

– Зато освежились! – Ваня с восхищением смотрел на ее стройное тело, и Свете понравилось, что он так смотрит на нее. В глубине души ей нравилось ее сложение, просто дома никому не была по нраву ее худоба, и она сама начинала сомневаться в собственной привлекательности. Родственники считали ее слишком худой и высокой, хотя рост ее был всего лишь 170 сантиметров. Разве такая уж она высокая? У них некоторые девчонки в классе были гораздо выше нее! «Фигура швабры», – отзывалась о ней сестра и родители не возражали, так как были с ней согласны. Сами они все были не высокие и по сравнению с ними Света вечно чувствовала себя какой-то дылдой.

– Ты такая красивая! – заявил Ваня. – Ты могла бы быть манекеном! Знаешь, в городе стоят в витринах магазинов…

– Манекеном? Пластмассовым? Может манекенщицей или моделью?

– Ну да! Да! Моделью!

Света глянула сверху на свое удлиненное стройное тело и осталась довольна собой. Если бы не родители и сестра, она бы, наверное, гордо жила бы в этом теле, но они постоянно осаждают ее самодовольство, внушая ей, что она длинная нескладеха…

– А что, я, правда, тебе нравлюсь? Я, правда, красивая? – увидев, что Ваня перестал смотреть на нее, спросила она. Ей снова и снова хотелось слышать слова о собственной привлекательности. Слишком долго она слышала совсем другое в свой адрес…

– Ты? – Ваня, надевающий в это время штаны, снова посмотрел на нее. – Да ты вообще очень даже! Тебе бы по подиуму ходить!

Света улыбнулась, но увидев, что теперь Ваня буквально впился в нее взглядом, смутилась и тоже стала поскорее влезать в свой черный сарафан.

– Это хорошо, что ты сегодня в черном, – похвалил ее парень. – Летучие мыши не будут кидаться на тебя.

– Да… Я специально так оделась.

После купания они чувствовали свежесть, и духота вечера теперь была им не страшна. Они вернулись в село, когда уже вдоль центральной дороги горели фонари.

– Ну что, теперь можно и на кладбище, – решил Ваня. – Ты еще не передумала?

– Нет.

– Ну, тогда идем. Я тебе могилу одной девчонки покажу – ее год назад похоронили. Она влюбилась в парня, а тот бросил ее ради другой, и тогда она взяла и повесилась. Ей было всего семнадцать, как мне сейчас. Ее мать у нас в магазине работает.

– И сейчас работает?

– Да. Куда она денется? У нее еще две дочки младшие подрастают, так что жить есть для кого. Но она болела, конечно, после смерти Люськи, а сейчас вроде отошла.

– Этой Люське сейчас было бы, как мне, восемнадцать… – Света подумала, что лучше уж совсем не любить, если любовь может так повлиять на человека.

– Я не знаю, чего люди боятся ночью на кладбища ходить, – рассуждал тем временем Ваня. – Что там такого страшного? Просто темно и все. А в могилах лежат те же самые люди, что и мы, только уже мертвые. Все мы там будем. И все родственники наши… У меня на этом кладбище две бабушки похоронены, дедушка, а знакомых вообще полно!

Они вышли за село и пошли по асфальтированной дороге по открытому пространству степи. Фонарей здесь не было, и потому они шли в полной темноте, и только луна с неба немного освещала все вокруг. В траве повсюду сверчали сверчки, и их звон действовал на Свету умиротворяюще. В воздухе витал горький запах полыни, на небе было бесчисленное множество звезд, и Света, почувствовав не передаваемый восторг, побежала по дороге, раскинув руки в стороны.

– Господи! Как тут хорошо! Как чудесно! Ты только посмотри, что творится кругом! – она закружилась на месте.

Ваня засмеялся и начал скакать вокруг нее. Какой он все-таки хороший парень! Жаль только маленький и ростом, и возрастом…

В своем восторге они чуть не проскакали мимо кладбища, но Ваня вовремя опомнился:

– Все, Свет, мы пришли! – он вытащил фонарик и посветил в сторону от дороги.

Девушка увидела ограды, памятники, кресты, овалы с фотографиями. Сердце ее тоскливо сжалось. И она, и Ваня когда-то обязательно будут лежать вот так же под землей, и другие люди будут ходить и смотреть на их памятники…

Вдвоем, они медленно бродили среди могил в ночной, звенящей от сверчания сверчков тишине, разглядывали фотографии, читали даты рождения и смерти.

– Вот могила Люськи! – Ваня посветил на фотографию на мраморном памятнике, и Света увидела красивое, веселое лицо юной девушки, удавившейся год назад из-за несчастной любви. Неужели эта веселая девчонка сейчас гниет в земле? Чувство непоправимости охватило Светину душу. Как глупо! Глупо умереть вот так!

– А тот парень? Ну, из-за которого она повесилась. Что с ним? – спросила она.

– Ничего. В институт поступил, с девчонками гуляет. То с одной, то с другой. О Люське и не думает.

– Обидно… Обидно за эту Люську.

– Она сама сделала то, что сделала. Никто ее в петлю не совал. Сама так решила… А вот тут, смотри, мальчишка лежит! – Ваня осветил фотографию мальчика. – Это Сашка. Его током убило на столбе. Полез туда зачем-то и все… Ему было всего одиннадцать.

Света прочла под фотографией дату его смерти и воскликнула:

– Так он в этом году умер! В апреле!

– Да. Вся школа провожала его до кладбища…

Они еще долго блуждали в темноте среди могил. Свете совсем не было страшно. Ей казалось, что они с Ваней приблизились вплотную к какой-то черте, за которой что-то такое бездонно-глубокое и безответное. Мертвые молча смотрели со своих фотографий и, казалось, присутствовали здесь. Безмолвные, тихие, несуществующие. Их нет. Но как будто они и есть. Смерть таит в себе глубокую тайну другого измерения…

Ваня неожиданно выключил фонарик, и они оказались в полной темноте.

– Ой, а что это? – испугалась Света. – Что-то с фонариком?

– Подожди-ка… Сейчас посмотрим, есть ли тут свечение над могилами или нет…

Они замерли впотьмах, глядя по сторонам. Однако скоро их глаза привыкли к темноте, и они прекрасно стали видеть очертания могил и силуэты друг друга – почти полная луна очень хорошо освещала все вокруг.

– Я не вижу никакого свечения, а ты? – Света разочаровано смотрела по сторонам.

– Я тоже ничего такого не вижу. Говорят, что свечение хорошо видно летом после дождя и только над свежими могилами.

– Понятно… Пошли обратно…

– Пошли… – Ваня снова включил свой фонарик.

Перед сном Света с улыбкой вспоминала всю их прогулку, а потом до утра проспала, как убитая, без всяких снов.

С того дня она стала почти каждую ночь гулять с Ваней по окрестностям села. Иногда к ним присоединялся и Дима, но с ним было не так свободно и комфортно, как наедине с одним только Ваней. Последний был простым, бесхитростным и относился к ней, как к интересному для него человеку, а возле Димы она сразу же чувствовала себя странной девушкой, которая ведет себя как-то не так. Ваня каждый раз водил ее, как на экскурсию, то в одно место, то в другое. Показал ей местный кинотеатр, школу, увел как-то в заросли ирги, где они вдвоем объелись спелыми ягодами. Все это было ночью, впотьмах, и Свете такие прогулки очень нравились. Так нравились, что когда она вернулась с практики домой, то заскучала. Укладываться спать в десять вечера она уже отвыкла – ее влекло в темноту и таинственность ночи. И однажды ей снова удалось погулять в темноте, однако все это было уже не так и не то…

Случилось это через неделю после ее приезда с практики. Она возвращалась из соседнего поселка – мама ее послала туда за готовым тестом в пекарню, так как собиралась нажарить пирожков. И вот, идя мимо прудов, Света услышала позади себя громкие шаги и обернулась. За ней шел солдат в кирзовых сапогах. Он шел именно за ней, не сводя с нее заинтересованных глаз, и Свете это понравилось. Ей всегда нравилось, когда кто-то замечал ее привлекательность. В тот день она была в коротких джинсовых шортах и майке и выглядела длинноногой стройной моделью. Ее темные пушистые волосы до плеч красиво обрамляли загорелое лицо, а большие светло-серые с зелеными вкраплениями глаза наивно смотрели вокруг. Она выглядела моложе своего возраста, хотя и была высокой. Ей даже в магазине иногда не давали сигареты, которые она покупала для отца, так как считали ее еще слишком юной.

Солдат шел за ней до самого дома, и она уж думала, что так и уйдет сейчас от него, но парень в последний момент, у самого подъезда, догнал ее.

– Девушка, а можно с вами познакомиться? – он встал перед ней, преградив ей дорогу, и Света улыбнулась. Если парни на улице знакомятся с ней, то, значит, она все-таки действительно хороша!

– А я думала, что вы просто идете по каким-то своим делам, просто вам надо в ту же сторону, что и мне.

– Не! Я за тобой шел! Как тебя зовут?

– Света. А тебя как?

– А меня Ваня. Пойдешь сегодня вечером гулять со мной? Часов в восемь?

Света удивленно посмотрела на него. Ей показалось, что ее практика продолжается, и ночные гуляния уже с другим Ваней вернулись к ней. Но этот Ваня был гораздо выше первого, да и по возрасту он ей больше подходил…

– А почему бы и нет? Пойду!

– Ну так я буду ждать тебя в восемь на этом месте, у твоего подъезда. Хорошо?

– Хорошо.

Света зашла в подъезд в приподнятом настроении. Она чувствовала себя красивой, привлекательной. Ее замечают! За ней идут, чтобы позвать погулять! Она нравится парням! Одно ее беспокоило – парень ей совсем не нравился. Вообще не нравился. Каким-то внутренним чувством она понимала, что он не ее человек. Но кто ее? Ей почему-то вообще никто не нравится. В школе одноклассники казались ей дураками, в институте тоже сердце ее молчало, с Ваней гуляла по ночам на практике, но не влюблялась в него. Может, с ней что-то не так? Почему ей никто не нравится? Хотя нет. Ваня с практики ей нравился, как человек, как друг, но вот чтоб влюбиться – нет. А солдат этот вообще не понравился. Но зачем же она согласилась с ним гулять?

Вечером, в восемь часов, она выглянула со своего балкона вниз и, увидев ожидающего ее у подъезда солдата, обрадовалась. Значит, прогулка все-таки состоится! Она быстро влезла в коротенькое платьице, подвязалась пояском, на ноги надела босоножки на небольшом каблучке и побежала на улицу. Увидев ее, Ваня удовлетворенно оглядел ее с ног до головы, и по его взгляду она поняла, что он доволен ею. Они пошли в сторону школы и в последний момент Света подняла голову и посмотрела на свои окна на пятом этаже, на лоджию… О нет!!! Она увидела, что на лоджии рядышком стоят мать с отцом и смотрят на нее. Ей вдруг стало неловко и стыдно. Она даже почувствовала, что краснеет. Что они о ней сейчас думают? Ой, как все плохо получилось… Лучше бы они не знали, что она пошла гулять с этим солдатом!

Настроение ее испортилось, но она все равно гуляла с парнем, показывая ему окрестности поселка. Ей хватило несколько минут, чтобы понять, что этот Ваня совсем не такой, как тот, что был на практике. С тем Ваней ей было легко и просто, и она чувствовала себя так, как будто вернулась в детство и с хорошим другом ходит по интересным местам. С этим же Ваней было скучно, неинтересно и даже вообще как-то плохо. В отличие от первого, который учился, мечтал, к чему-то стремился, второй был просто примитивным парнем. Если бы он попал к ней на лесфак, то, скорее всего, был бы среди тех разгульных парней, что по всем ночам устраивали пьяные посиделки с разборками и мордобитием.

– У меня дембель через две недели, – заявил солдат. – Поедешь со мной ко мне? Мы поженимся. Хочешь?

– Так сразу что ли? А как же любовь?

– Поженимся, и будет у нас любовь и все, что там надо.

Света сама себя не понимала. Она бродила по поселку с парнем, который ей совершенно не нравился, слушала его планы о женитьбе, и чувствовала, что просто хочет уйти домой, но почему-то не уходила, как будто ее кто-то привязал к нему. Солдат сыпал глупыми шутками, ржал, как дурак, над ними, и напоминал Свете ее тупых одноклассников, которых она презирала, учась в школе. А они действительно были тупыми, потому что кроме секса их ничего не интересовало и все их разговоры сводились только к одному – к сексу и пошлостям.       Вот и этот Ваня был таким же сексуально озабоченным и пошлым. Говорил сальности, Свету постоянно то толкал, то тянул за руку, то бесцеремонно обнимал. Она быстро устала от его общества и пыталась уйти от него, но он хватал ее за руку, просил остаться, и она оставалась. Ей казалось, что раз он не хочет, чтоб она уходила, то это потому, что она ему нравится. А ей очень хотелось нравиться, и она невольно старалась понравиться ему еще больше. Ей очень хотелось любви, и этот парень вроде симпатизировал ей, и, возможно, он по-настоящему влюбится в нее. Но чем дольше они гуляли, тем больше она разочаровывалась в нем и тяготилась этой прогулкой. Их разговоры были ни о чем. Вообще ни о чем. Одни шутки, да приколы. Света едва сумела выудить у него, что он живет в какой-то деревне вместе с родителями и старой бабушкой, что у них в доме два кота, а во дворе в сараях родители держат коров, коз, кур, что у них огромный сад-огород у дома…

Они посидели немного на трибунах стадиона, потом пошли делать очередной круг по поселку и, проходя в очередной раз мимо своего дома, Света, глянув на свои окна на пятом этаже, остановилась как вкопанная – во всем темном спящем девятиэтажном доме горели только три окна ее квартиры, а ведь была уже полночь!

– Ой, мне надо домой! – испуганно сказала она. Страх перед родителями тут же отрезвил ее. Она ведь не на практике, а дома! Родители беспокоятся и не спят из-за нее! В одно мгновение она как будто освободилась от плена, в который попала благодаря солдату.

– Родители не спят! Свет в окошках! Что будет?!

– Ну и что? Погуляем еще, – солдат взял ее за руку своей большой и влажной ладонью. Света попыталась освободиться, но парень крепко держал ее.

– Ну Ваня! Пусти! Родителя меня прибьют! Отпусти! – но Ваня не отпускал, и только когда она попыталась укусить его за руку, он ослабил хватку, и она смогла освободиться от него.

– Я теперь знаю, где ты живешь! – крикнул он в спину, убегающей девушке. – Завтра я приду к тебе в гости!

«Да иди ты!» – в сердцах подумала Света, несясь по спящему поселку домой.

Войдя с перекошенным от страха лицом в квартиру, она тут же наткнулась на пышущих злостью отца с матерю. Они стояли посреди коридора и смотрели на дочь, мягко сказать, не очень доброжелательно.

– Ах ты, дрянь такая! – тут же, словно змея, прошипела мать, и Свете показалось, что ей дали пощечину. Несмотря на свои ночные загулы, она ничего плохого не делала, и потому хлесткое обзывание матери мгновенно оскорбило ее.

– Ну зачем ты так? – тут же осадил мать отец, но взгляд его при этом нисколько не смягчился. – Возможно, она просто потеряла счет времени.

– Счет времени? Она у нас дура что ли? – прошипела мать, с ненавистью глядя на Свету. Она старалась говорить тише, чтобы не разбудить уже спящую Марину.

Света, словно прикованная, застыла на пороге, не в силах сдвинуться с места. Она покорно ждала над собой страшного приговора, который родители должны сейчас вынести ей. Как она могла так долго гулять, не подумав о том, что она дома, а не на практике? Что с нею случилось? Она ведь никогда не позволяла себе такого поведения!

Зачем ей нужно было так долго гулять и мучиться возле этого примитивного солдафона, если он даже не нравился ей? Ради чего все это?

– А ну пошла живо в свою комнату, чтоб глаза мои тебя не видели! – прошипела с ненавистью мать. Отец смотрел на нее с не меньшей ненавистью, и это совсем добило Свету. Опустив глаза, она поскорее скинула босоножки и опрометью кинулась в свою комнату. На душе было так тяжело, как никогда. Ненависть родителей просто убивала ее.

«Сейчас возьму и повешусь!» – подумала она, чувствуя, что смерть освободила бы ее от этого кошмарного состояния страха и полной ничтожности. Она вдруг ясно поняла, что чувствовала та Люська с кладбища, которая удавилась из-за несчастной любви. Ей было невыносимо плохо от того, что в глазах любимого она видела равнодушие. Ненависть и равнодушие убивают без слов и вводят душу просто в невыносимое состояние, от которого хочется освободиться любым способом, пусть даже самоубийством.

Однако Света дошла еще не до самого дна, потому что чувствовала, что все-таки хочет жить. Впереди у нее еще было возможное счастье с лесником, и ради этого стоило жить. Пусть сейчас все так, но дальше-то будет гораздо лучше!

На следующий день, в воскресенье, солдат, как и обещал, пришел к ней в гости. Света валялась у себя в комнате на покрытой розовым покрывалом кровати и читала книгу. Она боялась показываться из комнаты и потому с утра еще ничего не ела и не пила, а время уже близилось к обеду. Когда раздался звонок в дверь, она даже не шелохнулась. О том, что солдат придет к ней сегодня она и не думала. Ей хотелось стереть саму память о нем, так как от одной мысли об их прогулке ее начинало тошнить. Как она могла гулять с этим дураком? С этим тупым придурком с примитивными мыслями и желаниям?. Ваня из Березок, где она проходила практику, был совсем другим, и если бы она вчера бродила по поселку с ним, то это было бы понятно. Но зачем она терпела глупого солдафона? Что за наваждение такое? Она же не хотела с ним гулять, но гуляла как будто ее привязали к нему.

– Свет, к тебе пришли! – дверь в ее комнату приоткрылась, и девушка увидела несколько растерянное лицо матери. Кажется, мама уже немного поостыла… Света поежилась, вспомнив, как мать обозвала ее вчера дрянью… В их семье бранные слова были не приняты, и потому если уж кто-то и говорил что-то грубое, то только в крайней степени гнева и раздражения. Это до какой же степени мать была зла на нее, что смогла обозвать ее таким словом? Как будто в грязи ее выкупала, в шлюхи записала… При одном воспоминании об этом у Светы на глаза наворачивались слезы.

Мать посторонилась, и в комнату вошел тот самый вчерашний солдат в военной форме.

– Привет! – он довольно оглядел ее худую фигуру в халатике, возлежащую на кровати…

– О-о-о… Это ты?! – Света смущенно села, спустив длинные ноги на пол. – А зачем? Зачем ты пришел?

– Ну я же сказал, что приду к тебе в гости, и я пришел!

Света хлопала растеряно глазами, не зная, что делать. Но ей вдруг стало хорошо от того, что он к ней пришел. Одиночество и горькое страдание, терзающее ее с утра, тяжесть и боль из-за размолвки с матерью и отцом вдруг отошли на второй план. Она заметила, как мать сквозь щель между дверью и косяком подглядывает за ними, и ей стало противно. Как будто тут есть за чем подглядывать! Ничего тут нет, и не будет!

Заметив, что Света на нее смотрит, мама прикрыла за собой дверь.

– А я гляжу, ты меня совсем не ждала… – он бесцеремонно сел на кровать и взял ее руку в свои теплые влажные ладони. И чего они у него вечно такие влажные?

– Не ждала. Мне вчера родители такое устроили из-за моего позднего возвращения, что мне не до тебя было, – она потянула руку к себе, желая освободить ее от его липких ладоней, но он крепко держал ее.

– Ты меня чаем не угостишь? – его лицо было гладким, сытым, сам он был крепким, высоким, но совершенно не привлекательным для нее. Она снова вспомнила Ваню с практики. Тот, несмотря на то что был ниже ее на полголовы и младше на год, нравился ей. И телосложение его нравилось, и лицо, и вообще сам он нравился. А этот какой-то…

– И, если есть, еще пряники принеси…

Света, как послушная девочка, поднялась, чтобы принести этому солдафону чай. Он выпустил ее замусоленную в его влажных ладонях руку, и она тут же брезгливо вытерла ее о свой халат. Подойдя к двери, она с опаской выглянула в коридор. Вроде никого. Осторожно она вышла из комнаты, подбежала на носочках к кухне – там тоже никого не было. Поскорее согрев в чайнике воду она налила в большой бокал чай, достала из стола пакеты с печеньем и пряниками и поскорее кинулась обратно в комнату, но в коридоре столкнулась с отцом. Он, как и вчера, сурово смотрел на нее. Да когда же они уже успокоятся и простят ее? Когда же этот кошмар закончится?

– А че ты пряники и печенья на тарелку не выложила? – предъявил ей претензию солдат. – Прям в пакетах все принесла!

– Какая тарелка? – возмутилась Света. – Я из комнаты после вчерашнего боюсь выйти! Тарелка!

– А что вчера такого было? – он с явным удовольствием смотрел на ее вспышку возмущения, принимая ее за проявление темперамента.

Света удивленно посмотрела на него. Она ж ему уже рассказала о размолвке с родителями после ее позднего возвращения. Он ее вообще, что ли не слушает? И чего это он тут расселся? Чего это она его закармливает? Сама еще ничего не ела сегодня, живот к спине прилип, а этому принесла тут все…

– Ну-ка, дай-ка мне пряник! – она сердито выхватила у него пакет. Ей противно было смотреть, как он лезет своими немытыми, влажными руками за пряниками и цапает их там, выбирая себе пряник получше. После него, хоть выкидывай все…

– И печенье дай мне! – она отняла у него и пакет с печеньем.

– Эээ! Ты чего такая злая? Все у меня отняла… Дай хоть чего-нибудь! – солдат потянулся одной рукой за пакетами, в другой держа бокал с чаем.

– Да на! Жри! – она вытащила для него один пряник и одно печенье и сунула ему в руку. – Нечего тут грязными руками по пакетам шарить! Ешь после тебя потом все зацапанное!

– Так после меня ничего бы не осталось! Я все бы съел!

– Все?! Вас там не кормят что ли? Вроде не худой… Упитанный даже.

– Нас кормят, но я постоянно жрать хочу. Все время хочу жрать. Мне деньги, когда присылают из дома, я сразу в своей части иду в чайную и там покупаю всякие пирожные, пирожки и нажираюсь.

– Ну ты даешь!

– Даю! Я ж деревенский. Привык к калорийной еде. В деревне творог, масло, сметана – все такое жирное, натуральное. А яйца там, какие! А мясо! Какое там мясо… – он мечтательно подкатил глаза.

– У вас там, наверное, все толстые на такой-то еде.

– Ну, я бы не сказал. Мы же много двигаемся. Там знаешь сколько работы? Мы в четыре утра встаем, чтобы все успеть. И это при том, что родители у меня работают еще. Мать в местной библиотеке, отец механизатором… Да и я перед школой вставал вместе с ними в четыре, коров провожал в стадо, потом в школу шел. В деревне так. Но к этому привыкаешь. Когда в техникум поступил и стал жить в городе на квартире, то мне не привычно было без ранних подъемов.

Света уже знала, что он окончил перед армией техникум, но какой именно не интересовалась, так как вообще не интересовалась этим парнем. Да и он не спрашивал ее, где она учится, чем занимается. Единственное, что ей нравилось в нем, так это то, что он из деревни и буквально пышет здоровьем. Она с удивлением смотрела, как он один за другим поглощает пряники и печенья, большими глотками пьет чай… Пока она ела одно печенье и один пряник, он сожрал их все.

– Слушай, налей мне еще чаю! – протянул он ей пустой бокал и рыгнул.

– Ну ты и пить! Налей ему! Я ж говорю тебе, что у меня с родителями проблемы! Они вчера меня ругали за поздний приход, а сегодня я в комнате сижу и боюсь выйти отсюда!

– Ну давай я с тобой выйду! Заодно познакомишь меня с ними.

– Не надо! Я одна схожу! – Света забрала у него бокал и, подойдя к двери, выглянула в коридор – там было свободно. Она поспешила на кухню и нерешительно остановилась в дверях – за столом обедал отец. Он исподлобья глянул на нее и опустил глаза в тарелку. Света решила не отступать и вошла в кухню. Чайник был горячий, и потому она поскорее бросила заварочный пакетик в бокал, залила его кипятком и поскорее ретировалась из кухни обратно в комнату.

– Натерпелась я из-за тебя страху! На! – девушка протянула было парню бокал, но не успел он взять его, как она передумала, решив сама напиться чаю. – Подождешь! Я сама еще не пила! Кормлю тут тебя, пою, а сама голодная! И все из-за тебя!

Она сделал несколько глотков из бокала, и почувствовала приятное тепло в животе.

– Слушай, а ты мне нравишься все больше и больше! Ты красивая, темпераментная! С тобой не скучно будет ни в жизни, ни в постели. Может, действительно поедешь со мной? Привезу тебя к себе, мы поженимся. У меня дембель через две недели.

– Никуда я не поеду! На вон, пей! – она сунула ему бокал и села от него подальше, на другой край кровати.

Парень, отдуваясь, выпил второй бокал, вытер губы и с улыбкой посмотрел на нее. Света на его взгляд презрительно хмыкнула и отвернулась. Тогда Ваня встал, поставил бокал на стол и, подойдя, сел к ней вплотную. Он обнял ее, притянул к себе…

Света попыталась высвободиться, но он стиснул железной хваткой ее тело и свободной рукой стал расстегивать ей халат.

– Отпусти! Я кричать буду! – Света ужом извивалась, пытаясь высвободиться из его сильных рук, но он продолжал расстегивать ее халат, под которым у нее не было лифчика. И вот она уже с голыми грудями перед ним, и он своей потной влажной ладонью хватается за них, гладит. Он повалил ее на кровать, продолжая массировать ее грудь, и она от возмущения издала крик, подумав, что этот урод сейчас изнасилует ее.

Именно в этот момент раздался стук, и дверь в комнату отворилась. Ваня в одно мгновение отпрянул от Светы, а та даже не успела прикрыться, и в полуголом виде была застигнута врасплох матерью.

– Молодец! Я так и знала, чем ты тут занимаешься, дрянь такая! – в глазах матери снова была ненависть и просто уничтожающее презрение.

Света поскорее стянула халат на груди, поднялась с кровати и отошла подальше от солдата.

– Мама! Но я тут ни при чем! Это все этот придурок! Он накинулся на меня!

Но мать, видимо, не поверила ей, так как, прищурившись, с презрением посмотрела на нее, и, не удостоив солдата ни одним взглядом, закрыла за собой дверь.

– Пошел отсюда вон, урод! – Света схватила со стола дырокол, продолжая второй рукой стягивать халат на груди, и замахнулась на Ваньку. – Убью тебя! Убью!

Она действительно желала убить его. Все ее тело била нервная дрожь, губы дрожали, в глазах было отчаяние загнанного в угол человека.

– Да уйду я, дура! Нужна ты мне тощая сикельда! Подержаться не за что – одни кости кругом. Ни задницы, ни сисек…

Света с силой запулила в него дырокол, но он к ее сожалению не попал в цель – Ванька увернулся и, напоследок еще раз обозвав ее дурой, скрылся за дверью.

Глава 4

Он ушел, но Света никак не могла прийти в себя и ходила по комнате туда и сюда, чувствуя, как все в ней кипит от возмущения и отчаяния. И мама еще эта! С одной стороны она спасла ее от насилия, когда вошла, но с другой втоптала в грязь. Почему, спрашивается, она сразу напала на нее с обвинениями? Не разобралась, не спросила ничего, а сразу же обвинила, унизила, смотрела с презрением… Конечно, после вчерашнего, когда она заявилась домой за полночь, мать теперь думает о ней не понятно что, но все же! Ничего плохого она не делала! Ни вчера, ни сегодня!

До вечера Света просидела в своей комнате, словно в тюрьме. Голодная, истерзанная мыслями, она боялась выйти, чтобы поесть. Она знала, что теперь родители неделю не будут с ней разговаривать. Они с детства так наказывали ее – молчанием и игнорированием. Почему-то с Мариной они так не поступали. Хотя, старшая сестра всегда все делала правильно. Это со Светой вечно были какие-то проблемы. Сколько она себя помнила, ей всегда в пример ставили старшую сестру. Марина и училась хорошо, и одеваться умела, и порядок у нее, и красивая она, и танцует хорошо. Она до сих пор танцевала в одном из танцевальных коллективов и выступала на всех городских мероприятиях. Ей было уже двадцать четыре, но о замужестве и детях она и не думала. Жила для себя, в отпуск ездила отдыхать в экзотические места и мечтала со временем побывать во всех странах Европы. Невысокая, черноволосая, смуглая красавица со светло-зелеными глазами и длинными ресницами. Этой девушке и в голову бы не пришло гулять ночью с каким-то недалеким солдатом, а потом кормить его дома… Да она бы такого, как он, и близко к себе не подпустила! Она вообще парней к себе близко не подпускала, хотя те не раз пытались завязать с ней отношения. И в лес одна она бы никогда не пошла. Но вот тут Света подумала, что именно это и раздражает ее в сестре – Марина не любит природу, мечтает жить в городе, в самом его центре. Света этого не понимала. В их поселке было все, что нужно для жизни – магазины, школа, два детских сада, почта, несколько кафе, парикмахерские, аптеки, плюс тут был чистый воздух. Но Марина не раз просила отца купить ей квартиру в городе.

– Вот выйдешь замуж куплю! – с усмешкой говорил отец, но Марина замуж пока не хотела. Работала себе спокойно в банке, по вечерам ходила танцевать, и с каждой зарплаты откладывала деньги на путешествия. И родителям нравилось, как она живет. Их нисколько не беспокоило, что старшая дочь совсем не стремиться к замужеству. Они верили, что стоит только Марине захотеть, как она тут же найдет себе жениха. По крайней мере, на данный момент недостатка в мужском внимании Марина не испытывала. У нее много было друзей из парней, стремящихся закрутить с ней роман. Но Марина пока не собиралась ничего крутить. Света подумала, что она сама вообще-то тоже не собиралась крутить романы. Просто противный солдат сам приперся и полез к ней. Но это же не роман, а черт знает что! Мать теперь отцу все расскажет, и они оба будут презирать ее, не будут разговаривать с ней… Свете нестерпимо захотелось уйти из этого дома, где ей так тошно и плохо, где никто не понимает ее. Но куда уйти? В лес? А как же учеба в институте? Там так интересно!

Света до вечера просидела в комнате. То спала, то размышляла, то пыталась читать. Она чувствовала себя изгоем, слыша, как в квартире разговаривают родители, как Марина что-то напевает, проходя по коридору. Никто не заходит к ней, никто не интересуется, как она тут голодная, несчастная, хотящая в туалет… Повесься она сейчас, так они бы сразу и не обнаружили ее. Они лезут к ней только когда не надо. Вот зачем мать полезла к ней в комнату, когда этот придурок приставал к ней? Хотя если б не мать, то этот осел и не то бы сотворил с ней. Но это вряд ли. Она бы заорала, и он бы отстал.

Когда на улице стемнело, а в квартире все стихло, Света осторожно сбегала в туалет, потом проникла на кухню, наелась там потихоньку колбасы с хлебом, запила все это сладким компотом. Ну вот, теперь можно было жить дальше. А завтра все упруться на работу, и она будет свободно перемещаться по квартире. С утра уберется, а потом поедет на велике в лес. После всех потрясений ей просто необходимо побывать в лесу. От одной мысли о лесе ей уже стало легче. Из кухни она вышла на лоджию, покосилась опасливо в сторону родительской спальни, откуда тоже был выход на лоджию. Но, кажется, родители уже спали, так как в их комнате было темно и тихо. Вздохнув, она оперлась о перила и замерла, любуясь ночной панорамой. В соседних многоэтажках горели окна, а за домами, вдалеке, виднелись огни соседнего поселка. Света посмотрела в сторону железной дороги, за которой горели редкие огоньки воинской части – как раз оттуда и был этот несносный солдат. Какой он все-таки противный! Козел какой-то! Вот именно с такими козлами она и училась в школе. Но почему ей так не везет? У Марины был класс, как класс. Все учились, старались, мальчишки все нормальные, девчонки дружили между собой. У нее же было совсем все не так. Мальчишки у них были либо забитые тихони, либо сексуально-озабоченные придурки, девчонки же все сплошь хабалистые, наглые. Сейчас в институте у нее совсем все по-другому. В их группе есть, конечно, разгульные парни, предпочитающие пьянствовать, драться и бегать за девчонками, но их меньшинство. В основном ребята у них хорошие, а девчонки вообще все нормальные…

Из комнаты родителей послышались голоса и Света, вздрогнув, замерла. Надо уходить отсюда! Она сделала шаг по направлению к кухне, но поняв, что никто не собирается сюда выходить остановилась.

– Я всю жизнь боялась проявления ее наследственности, – услышала она голос матери. – Но я надеялась, что воспитанием можно как-то сгладить проявление плохих генов. И что же? Все насмарку… Меня все это просто выбило из колеи. Голова весь день трещит. Как увидела ее полуголую на кровати, так… Да я просто видеть ее теперь не могу!

Света поняла, что мать говорит о ней и почувствовала, как ее ноги вмиг ослабли. Она опустилась на корточки у стены, а на глаза ее навернулись слезы. Ну зачем мама так о ней? За что? Она ведь ни в чем не виновата! И при чем тут ее наследственность?

– Дааа… Это все неприятно… Но мне все же жаль ее. Неплохая девчонка-то. И ведь она весь этот год хорошо проучилась – у нее одни пятерки. В школе такого не было.

– Не было, и она действительно хорошо теперь учится, но меня настораживает ее практика. В общежитиях такое творится! Мы-то думали, что она там плакать будет, что ей будет плохо, а ей там понравилось! В общежитии, где творилось сплошное бесчинство! Наверняка там ее наследственность и стала проявляться. Ее мать та еще шалава была! И эта посмотри, что творить стала! Как приехала с практики, так сразу же с каким-то солдатом связалась, шлялась где-то ночью, потом дома с ним разврат устроила!

Какая еще «ее мать»? Света вся напряглась, горло ее сжал спазм.

– Но это только один раз было. Может, она влюбилась? Ей всего-то восемнадцать!

– Восемнадцать! Что-то мне подсказывает, что дальше только еще хуже будет. Вот во сколько ее мать начала гулять? А? Вспомни! Она же твоя сестра!

– Ну Юлька еще с четырнадцати лет по ночам пропадать начала. Родители с ума сходили. Как вспомню…Замучила она их своими ночными гуляниями. Ей было семнадцать, когда отец со злости взял и сжег все ее наряды, которые она сама себе пошила, а она, как пришла с очередного загула, как увидела все это, то такую истерику устроила! На следующий день она ушла из дома. К бабушке в деревню переехала. Но она ни к чему не стремилась, ничего ее не интересовало кроме выпивки и парней. Света хоть увлечена учебой…

– Я видела сегодня, как она увлечена учебой! – в голосе матери послышались слезы. – И за что мне все это? Ты даже не спросил меня пятнадцать лет назад, хочу я принимать чужого ребенка в дом или нет… Просто привел после смерти Юльки девчонку к нам в дом и все – вот вам моя несчастная племянница. А у той лишаи по всему телу, вши… Как же я боялась, что она Мариночку заразит! Ты такой добрый привез ее с пожарища, но не ты, а именно я лечила ее, выхаживала, жалела…

– Да, ты много для нее сделала…

– А что толку? Она же не наша. Я пыталась ее принять всем сердцем – не получается… А теперь она еще и парней водить в дом стала, по ночам гуляет… – мать совсем расстроилась и заплакала.

Света таращила глаза в темноту, слушая всхлипы матери, и никак не могла осмыслить услышанное. Так она не родная им? У нее была другая мать? Та самая сестра отца Юлька, которая сгорела в прабабушкином доме? Света много раз слышала о непутевой Юльке, старшей сестре отца, рано начавшей встречаться с парнями, и окончательно ушедшей в семнадцать лет из дома. Юлька поселилась в деревне у бабушки и своим поведением свела старушку в могилу, а после ее смерти сгорела вместе со своей нагулянной неизвестно от кого дочерью в доме. Они сгорели, но кто же тогда она, Света? У Юльки было две дочки? Одна сгорела, а другая выжила?

– Ну не плач, успокойся, пожалуйста… – утешал тем временем отец маму. – Я не думал, что тебе так тяжело будет… Я сам, когда узнал о Свете, был в шоке, а потом увидел ее и понял, что не могу сдать ее в детдом. Она была копией моей матери, и на Юльку совсем не была похожа. Юлька, она больше в бабушку – мать нашего с ней отца… А Света… Она была испуганная, грязная, истощенная, вся в багровых синяках, лишаях… В свои три года она была запугана, шарахалась ото всех, почти не говорила, не ходила. Юлька, зараза, издевалась над ней, как могла. У нас Света ожила, быстро восстановилась, стала смеяться… Ты очень много сделала для нее.

– Я вынуждена была это делать. Ты не оставил мне выбора. Пятнадцать лет я строю из себя хорошую мать для нее, но больше не могу. Ей восемнадцать и пусть живет, как хочет. Пусть водит к себе кого угодно, гуляет по ночам, учится не пойми на кого… Все. Моя миссия выполнена. Ты обещал мне, что купишь ей однушку в городе, так что ж ты медлишь? Купи ей квартиру неподалеку от института и пусть она переедет от нас.

– Да… Я помню… Просто мне казалось, что она еще недостаточно взрослая… Девчонка ведь совсем. Как она будет одна?

Свете захотелось ворваться в этот момент в комнату и закричать, что она уже достаточно взрослая, что она сможет запросто жить одна! Неужели отец купит ей квартиру?! Да он Марине всегда отказывал в этом! Ну, правильно, с Мариной им обоим не хочется расставаться, потому что она их родная дочь, ну и пусть целуются со своей ненаглядной, а ей пусть купят отдельную квартиру!

Света потихонечку ушла с лоджии, чувствуя и боль, и освобождение одновременно. Все встало на свои места. Теперь понятно, почему среди этих людей ей было так некомфортно, так не по себе. Да она им просто чужая! Они все отторгали ее, не принимали, не понимали! Скорей бы! Скорей бы отец купил ей квартиру, чтоб она могла уйти от них! И какой он ей отец? Он ей просто дядя, а мать ей вообще никто. Чужая тетка. Света подумала, что никогда не чувствовала к этим людям привязанности. Она жила с ними, чувствуя постоянный холод в душе… Господи, как же ей было постоянно плохо с ними! Ну почему она с рождения погружена в этот душевный холод? Почему рядом никогда не было кого-то любящего и понимающего? Даже родной дядя, воспитывающий ее как отец, всегда оставался где-то в стороне. «Дикарка», – так он ее называл с первых дней появления у них.

В ту ночь Свете снова приснился страшный сон. Ей снился пожар, языки пламени вокруг, оглушающий, гудящий шум огня, душераздирающий женский крик. Света знала, что это орет та самая щербатая нечесаная тетка, и боялась, что она сейчас выпрыгнет из огня и начнет ее избивать. Света в ужасе отпрянула, когда перед ней упала горящая балка, попятилась назад и провалилась куда-то вниз. Ощущение падения было таким реальным и страшным, что она, как всегда, в этот момент проснулась. С бьющимся сердцем она уселась на кровати.

Все теперь встало на свои места. Она поняла, что снится ей тот самый пожар, в котором сгорела ее мать, а она сама, видимо, провалилась куда-то в подпол и потому осталась жива. Но кто тогда сгорел с ее матерью? Разве была еще одна девочка? Никогда Свете не снилось никаких других девочек. В ее кошмарах была только она одна наедине со страшной теткой.

Света снова легла, и перед глазами ее возникли сцены из ее снов. Груды тряпья, мутные, засиженные мухами окна, закопченные стены, грязная посуда… С детства ей снилась мать-алкоголичка, а она не понимала почему ей снится какая-то страшная, щербатая, нечесаная, старая тетка… Но теперь все было понятно. Ей снилась ее настоящая мать. Но почему же во снах она выглядела такой старой? Света знала, что сестра отца, Юлька, была всего лишь на год старше его. Неужели она так постарела из-за алкоголизма? А еще мужики… Возле Юльки то и дело появлялись жуткие мужики… Они тоже часто присутствовали в кошмарных Светиных снах, но Света их не так боялась, как мать, потому что они вообще не обращали на нее внимания. Громко разговаривали, орали, и смотрели мимо нее, будто она была пустым местом.

Пролежав до утра без сна, Света встала, когда все еще спали, и вошла в комнату сестры. Марина спала. Света какое-то время смотрела на ее порозовевшее от сна лицо. Итак, Марина ей не родная, а двоюродная сестра – девушка с хорошими генами, рожденная в браке… А кто она, Света? Мать алкоголичка, отец неизвестен… Свете стало жаль себя. Разве она виновата, что ее родила какая-то алкашка? Ну в чем ее вина?

Марина, почувствовав присутствие постороннего, открыла глаза, потянулась, но заметив Свету, перестала потягиваться.

– Ты что? – в ее глазах даже страх возник, и Свете понравилось, что она испугала свою самодовольную сестрицу.

– Марин, ты мне, оказывается, двоюродная сестра. Твоя мать мне никто, а твой отец мне родной дядя. А я никак не могла понять, почему я не вписываюсь в нашу семью, почему я будто чужая… И фотографий моих нет до трехлетнего возраста… Твои есть, а моих нет. Мама сказала, что они все потерялись во время переезда, а на самом деле их не было. Моя настоящая мать – страшная тетка. Она мне снится по ночам и пугает меня. Она сгорела вместе с какой-то девочкой. Кто эта девочка? Ты не знаешь? Я не видела в своих снах никакой другой девочки…

– Ууфф… – Марина села на кровати, потерла глаза, откинула темные волосы назад. – Откуда ты это все узнала? Неужели родители догадались признаться?

– Я нечаянно вчера вечером услышала их разговор и все поняла, – Света присела на край кровати. – Ну так кто эта сгоревшая девочка?

– Никакой сгоревшей девочки не было. Была только ты. Тебя нашли в погребе. Мокрую, простуженную, всю в синяках… Папа принес тебя к нам. Мы с мамой были в шоке… Ты почти ничего не говорила и испуганно вздрагивала от каждого шороха.

– Но я слышала, что с папиной сестрой Юлькой сгорела какая-то девочка!

– Подожди, это все было специально. Как будто с Юлькой сгорела ее дочь, а ты вроде как наша девочка, еще одна дочка. Понимаешь?

– Но зачем? Сразу бы сказали мне, что я не родная… Зачем надо было придумывать? Я же все равно чувствовала, что не вписываюсь в вашу семью.

– Да откуда мы знали, что там надо или не надо?! Когда ты появилась у нас, мы все впали в ступор. Мы сами долго не могли прийти в себя после случившегося, и не знали, что с тобой делать. Нам пришлось привыкать к тебе. У меня возраст начался подростковый сложный, у мамы трудности были на работе… Ты свалилась к нам как снег на голову, и мы должны были тобой заниматься. Но мы привыкли к тебе. Правда. Даже несмотря на то, что ты совсем другая, не такая, как мы – мы старались, чтобы тебе с нами жилось хорошо. И мне кажется, нам это удалось. Ты ведь была совершенно диким, забитым, запуганным созданием, когда папа привел тебя к нам. Ты вздрагивала от любого громкого звука, шарахалась в сторону, если кто-то поднимал руку расчесаться или взять что-то с полки. Твоим любимым местом стал угол между кроватью и шкафом, куда ты засовывала комом одеяло и сидела на этом коме.

Света бросила на нее удивленный взгляд.

– Мне снятся до сих пор сны, как я сижу в грязном доме на куче тряпья…

– Ты не рассказывала.

– Рассказывать? Нет, это слишком страшно, чтобы рассказывать. Но я помню, что в детстве я своими ночными криками из-за кошмаров мешала тебе спать. Мама жалела тебя. Она тебя жалела… Ей-то я никто, а ты дочь.

– Ты ей тоже никто, но она о тебе заботилась.

Света пристально посмотрела в глаза сестре. Марина считает свою мать доброй, та, наверное, тоже считает себя доброй. Приютили чужого ребенка, старались, чтоб ей было хорошо.

– Она вынуждена была это делать. Ей ничего не оставалось, как принять меня. Против воли. И тебе пришлось возиться со мной, выслушивать мои крики по ночам, когда меня мучили кошмары. Но, думаю, в детском доме мне было бы еще хуже… – Света отвернулась, чтобы скрыть слезы. Ей нестерпимо захотелось прибиться к чему-то или кому-то родному и теплому, чтобы почувствовать любовь, а не вынужденное терпение себя…

На прикроватном столике зазвонил будильник. Марина выключила его – ей пора было вставать и собираться на работу. Ну что ж… Света встала, криво, сквозь слезы улыбнулась сестре и вышла вон из комнаты.

В коридоре она столкнулась с матерью. Та удивилась, увидев, что Света выходит из комнаты Марины, и на лице ее появилось беспокойство – Света с Мариной никогда не были близки и держались особняком. Так что же делала Света у сестры?

Света скрылась в своей комнате, и тут же через щель посмотрела, что будет делать мать. Увидев, что та зашла в комнату Марины, девушка усмехнулась. Как предсказуемо! Теперь мать и дочь у нее за спиной обменяются информацией. Интересно, как отреагирует мать на то, что Света теперь знает все? Улегшись на диван, девушка стала ждать прихода к ней матери или отца. Она была уверена, что они захотят с ней поговорить, но время шло, а никто к ней не заходил. Света слышала их шаги и тихий говор на кухне. Они собирались на работу, завтракали, потом Света услышала стук входной двери. Значит, кто-то из них уже ушел. Она подошла к окну и скоро увидела, как из подъезда вышел отец. Потом дверь снова хлопнула и скоро из подъезда вышла Марина. Света ждала, что сейчас мать точно войдет к ней, но ничего подобного! Входная дверь хлопнула в третий раз – мать тоже ушла на работу. Итак, с ней никто не собирался разговаривать… Вместе с горечью, Света почувствовала и облегчение. И почему она решила, что мать или отец захотят с ней разговаривать? С чего бы это?

Оставшись одна в квартире, она вышла на кухню, сама себе наделала сырников, наелась ими, и на душе ее повеселело. Да ну их всех! Сейчас она уберется и поедет в лес. Сдались ей все эти родственнички! Приютили сиротку! Добрые какие! Но ее волновал сейчас другой вопрос. Правда ли отец купит ей однушку в городе? Это было бы просто замечательно! Если они все считают ее обузой, если она им как кость в горле, то должны купить. Дураки! Если бы они знали, как они все со своей вынужденной добротой надоели ей!

Убравшись в квартире, Света облачилась в спортивные штаны и майку, спустилась вниз к гаражам, вывезла велосипед и отправилась на нем в лес.

Глава 5

Отец действительно купил ей квартиру. Еще в сентябре она жила вместе с семьей в поселке, а в октябре уже имела собственную квартиру в новой девятиэтажке в самом центре города. До института теперь ей было всего лишь полчаса ходьбы. Света просто не верила своему счастью. С самого рождения ее окружали чуждые ей, мучающие ее люди. Сначала родная мать-алкашка над ней издевалась, потом, в три года, она попала в семью дяди, где ее вынуждены были терпеть. Но наконец-то возле нее не было никого нелюбящего, и можно было расслабиться! Одна! Она совершенно одна, без чуждых ей людей! Без их постылого влияния!

Маленькая однокомнатная квартирка стала для нее прибежищем, ее настоящим домом. Первое время она обустраивала ее, отмывала, наводила уют.

– Я буду заезжать к тебе! – пообещал ей отец, помогавший перевозить ей вещи, но Свету его обещание не обрадовало. Зачем ей это надо? Вот еще! Она с содроганием вспоминала последние недели, которые жила вместе с семьей. Мать, почувствовав свое скорое освобождение от девчонки, которая всегда была для нее обузой, совсем перестала себя сдерживать и постоянно раздражалась на нее. Марина же будто отгородилась от нее невидимой стеной, а отец, тщетно пытающийся найти подходящий вариант квартиры, постоянно был на взводе. Света кругом чувствовала себя виноватой и практически не выходила из своей комнаты, стараясь не попадаться никому на глаза. Никто с ней так и не поговорил о ее происхождении и о том, как она появилась в их семье. После того случая с солдатом мать совсем отвернулась от нее. Свете было очень тяжело. Если бы она хотя бы знала, что отец подыскивает ей квартиру, то это наполнило бы ее надеждой, но родители не посвящали ее в свои планы. Они, казалось, вместе с Мариной взяли и отрезали ее от себя, объявили ей бойкот. Их молчание убивало Свету. Она постоянно пребывала в мрачном состоянии и не хотела жить. Если бы не частые отлучки в лес да начавшаяся в сентябре учеба, она бы не выжила.

– Свет, посмотри, у нас в институте дискотека будет на Новый год! Ты пойдешь? Мы с Генкой идем, – Оля показала на большое объявление у входа.

– Пойду, – кивнула Света. – Я теперь живу рядом и потому могу позволить себе такое удовольствие.

– Может, ты там себе кого-нибудь найдешь…

Света только улыбнулась в ответ, но подруга попала в точку – она действительно надеялась познакомиться на дискотеке с каким-нибудь парнем. Пожив немного одна, осмыслив всю свою жизнь, Света поняла, насколько одинокой и несчастной была все годы своего существования, несмотря на то что жила все-таки с родственниками, а не в детдоме. С самого рождения она была лишена любви и ласки. Ее никто никогда не любил, никому она не была нужна. Родная мать растила ее в нечеловеческих условиях, дядя и его жена просто терпели ее, двоюродная сестра тяготилась ею. Сейчас она ушла от них, и ей хотелось создать с кем-то теплые, любящие отношения, чтобы наконец-то чувствовать свою принадлежность кому-то, найти приют своей душе, почувствовать любовь.

Она не звонила своим родственникам, не приезжала к ним, и мать с Мариной как будто забыли о ней. Один только отец, то есть дядя, иногда заезжал к ней, чтобы снабдить ее деньгами. Света деньги брала – надо же ей было на что-то жить, но неизменно при этом чувствовала неловкость. Скорей бы уже самой зарабатывать, чтобы ни от кого не зависеть…

Когда первые восторги по поводу отдельного проживания немного улеглись, Света начала понимать, что ей не хватает леса, не хватает открытых свободных пространств степей. Ее дом находился в центре города, и в открытые окна постоянно доносился шум дорог. Магазины, рынки, институт, парки, скверы – все было рядом, но, выйдя на балкон, она с содроганием смотрела со своего девятого этажа на бесконечные дома, на вереницы машин на дорогах и людей на тротуарах. Она осознала, что стала заложницей этой квартирки и никуда ей не деться от окружающего ее со всех сторон шумного города. Пойти некуда, кругом одни дома, дороги и люди. И даже если отправиться погулять в парк или сквер, то будешь ходить там кругами по асфальтированным дорожкам, как цирковая лошадь. Такие прогулки казались ей какими-то искусственными, и она с тоской смотрела со своего балкона вдаль за дома, на горизонт, где виднелись покрытые лесами холмы и открытые участки степи. Город, казалось, лишал ее жизненных ресурсов. Она чувствовала себя в плену у окружающих ее со всех сторон шумных, наполненными ядовитыми выхлопами каменных джунглей. И даже учеба на так обожаемом ею лесном факультете не совсем освобождала ее от тоски по свободе. Часто она думала о том, что наличие любимого человека могло бы спасти ее от этой тоски. Она с замиранием сердца наблюдала за развитием отношений между Генкой и Олей, и ей тоже хотелось, чтобы в ее жизни появился какой-то человек, который бы так же преданно и нежно, как Генка Олю, любил ее. И вообще ей хотелось узнать, какого это, когда тебя любят. В ней с детства сидело это безграничное желание любви, чтоб кто-то всегда был рядом, чтоб заботился о ней, выслушивал ее, чтоб она могла рассказать о себе кому-то все-все, поделиться и чувствовать при этом, что ее понимают… В большом многолюдном городе она чувствовала свое одиночество гораздо острее, чем в поселке, где имела возможность бывать на дикой природе. К новому году, когда она прожила в своей квартирке уже несколько месяцев, она поняла, что если в ее жизни не возникнет любви, или у нее не будет возможности бывать на природе, то она сойдет с ума от одиночества и безысходности в этих каменных загазованных джунглях.

Новогодняя дискотека приближалась, и Света ждала ее с большой надеждой. Она чувствовала, что ее просто переполняет желание любить и быть любимой. Это желание буквально разрывало ее на части, и она не находила себе места. Откуда это все вообще в ней взялось? Еще летом, когда она гуляла на практике с Ваней, а потом у себя в поселке с солдатом, ничего в ней такого не было. Но сейчас в ней все невыносимей разрасталось желание любви. Казалось, что она уже кого-то любит, и что ее кто-то любит. Но где он, объект ее любви? Кто он?

Она осознавала, что вся ее жизнь похожа на сплошную задержку дыхания, постоянное подавление себя, сдерживание, уход от жизни. Только в лесу или в степи она начинала дышать, раскрываться, расслабляться полностью и получала неизменное утешение и вновь могла жить дальше. Она как будто впитывала в себя бесстрастие природы, и сама становилась бесстрастной. Но сейчас ни леса, ни степи рядом не было, и она задыхалась без них. Вот если бы в ее жизни была взаимная любовь, то тогда бы все было бы по-другому, тогда бы она не тосковала в этом ужасном шумном городе.

За неделю до дискотеки Света не выдержала и отправилась на вокзал, чтобы сесть на какую-нибудь электричку, которая бы увезла ее из города в пригород. Ей было все равно, в какую сторону ехать – лишь бы выехать за пределы давящих на нее каменных джунглей. Она села в первую попавшуюся электричку и долго ехала, глядя с облегчением в окно, за которым городские улицы и дома постепенно сменялись сначала поселками, потом дачами. Она вышла на конечной станции под названием Серебряная Речка, и сразу же ее окружила тишина. Повсюду искрился снег. Чистый воздух, яркое солнце, а за станцией виднеются пятиэтажные дома поселка. Но Света не пошла в сторону поселка, а отправилась через степь к дачам, стоящим на краю замерзшей, покрытой снегом речки. Она шла по утоптанной тропинке, и никак не могла надышаться чистым воздухом, не могла наглядеться на безлюдное, открытое пространство степи. Наконец-то она на природе! И как же тут тихо… Вот окончит она институт и обязательно обменяет свою городскую квартирку на квартиру в пригороде. Обязательно это сделает.

Небо над головой было огромным – в городе такого неба не увидишь. Тишина, огромное небо, искрящиеся, покрытые снегом просторы… Она чувствовала, как тишина и бесстрастие безлюдной природы наполняют ее, а тоска и невыносимая жажда любви покидают. Наконец-то в ее душу снова входит покой. Наконец-то…

Грохот музыки оглушал, от него даже закладывало уши, цветомузыка мигала – новогодняя дискотека была в самом разгаре. Огромный зал был полон танцующих студентов. Оля, Генка, Света вытанцовывали в одном кружке с отличницами Леной и Оксаной, а любительница мужского пола Аня зажигала поодаль среди группы больших накаченных парней.

Света заметила, что Оля то и дело обеспокоенно посматривает на нее. Подруга с недавних пор как будто стала опекать ее. У Оли был Генка и она чувствовала что-то похожее на вину перед Светой из-за того, что та все еще одинока. Света удивлялась Олиной опеке, считая, что подруга ведет себя по отношению к ней, как заботливая и даже несколько навязчивая мамаша. И это Оля еще не знала, в каких условиях ее подруга жила до трех лет, что ее родители, так охотно купившие ей квартиру на самом деле ей не родные. Но Света и не думала делиться с Олей своей тайной. И так подруга ведет себя с ней почему-то, как с маленькой. Опекает ее, жалеет, и даже в последнее время не по имени ее зовет, а просто «Малыш».

«Малыш, ты в столовую пойдешь с нами?»

« Генка, помоги Малышу донести сумку!»

«Малыш, ты что это опять загрустила?»

– Малыш? – удивилась Света, когда Оля назвала ее так впервые. – Мы с тобой ровесницы, и я ростом тебя выше. Это ты у нас маленькая, а я высокая. Это тебя надо называть Малышом!

– Нее, Светик! Ты посмотри на меня и на себя! Я выгляжу гораздо взрослее и уверенней тебя, а ты еще наивная, глупая девчонка. В лесу хочешь жить, о леснике мечтаешь. У меня все гораздо прозаичней и реальней – я крепко стою на ногах, а ты еще нет.

– Это, наверное, из-за того, что ты самая старшая в семье. Тебе приходилось нянчиться со своими младшими сестрами, а я сама младшей была.

– Не, тут другое. Ты в принципе малышка… Как будто тебя не донянчили, не дорастили.

Если бы Оля знала, как она была права! Ее слова будто открыли Свете глаза на себя саму. Недонянченная, недорощенная, не согретая любовью, ищущая утешения не у людей, а у природы… Интересно, а способна ли она сама на любовь? Или ей теперь всю жизнь будет хотеться, чтоб кто-то дорастил ее, и донянчил, любя при этом безгранично? А ведь именно этого ей и хочется! Хочется кого-то сильного рядом, жертвенно и самозабвенно любящего. Материнской любви она не получила, и теперь уж и не получит никогда, но если появится в ее жизни любящий мужчина, то… Но разве можно встретить такого мужчину, чтобы он нянчился с женщиной?

За размышлениями Света не заметила, как заиграла медленная музыка. Генка тут же обнял Олю за талию, и они вдвоем закружились в парном танце. Оля, несмотря на довольный вид, беспокойно посматривала в ее сторону, как будто она оставила маленького ребенка и занялась собой. Вот еще! Света растерянно посмотрела по сторонам. Медленная музыка застала ее врасплох. Вдруг ее сейчас пригласят на танец? Вон Лену с Оксаной уже пригласили, и Аня, конечно, тоже медленно кружится с очередным ухажером…

Одна среди танцующих пар, Света чувствовала себя неловко и решила отойти к стене, чтобы не так бросаться в глаза. Но в этот момент кто-то молча потянул ее за руку, приглашая, таким образом, на танец. Это был крупный парень с бычьей шеей и литыми, выпирающими из-под рубашки мышцами. Он притянул Свету к себе, хотя она и не дала согласия на танец, и стал медленно, как и все вокруг, кружиться с ней. Девушка чувствовала под своими ладонями его мощные мышцы, чувствовала, как он плотно прижимает ее к себе, к своему животу, бедрам. Он смотрел ей в глаза, он дышал ей в лицо. На мгновение ей показалось, что она попала во власть любящей силы, что она достигла прибежища… Что-то твердое упиралось ей в промежность, но она не сразу поняла, что происходит. Но это непонимание длилось недолго. В самой середине танца, она уперлась в грудь похотливого парня руками, сдвинула свои бедра в сторону, чтобы тот не смог тыкаться в нее своим членом, и со всей злостью, на которую была способна, перекрикивая музыку, проорала ему в ухо:

– Убери свои руки с меня! Отпусти!

Она была готова к сопротивлению, но парень тут же выпустил ее из своих железных объятий и с сожалением сказал:

– Очень жаль! Мы с вами могли бы продолжить знакомство!

Все вокруг танцевали, и Оля с удивлением смотрела, как ее подруга, оттолкнув большого парня, с расстроенным лицом идет среди медленно кружащихся пар к выходу. Оставленный студент, поскорее ушел в сторону, чтобы не «светиться» среди мирно танцующих парней и девушек.

На следующий день Света пришла в институт с заплаканными глазами. Оля уже сидела на своем месте и обеспокоенно смотрела, как она, похудевшая за ночь, приближается к ней.

– Светик, что случилось? Почему ты так рано ушла с дискотеки? – словно заботливая наседка, кинулась она с вопросами, когда Света уселась возле нее. – Тебя тот парень обидел? Да?

– Да это какой-то козел, а не парень! Извращенец! – Света в двух словах рассказала о том, что произошло вчера.

– Фу, какой придурок! Просто гад! – возмутилась Оля.

– Ага! А я еще надеялась познакомиться с кем-нибудь на дискотеке. Познакомилась, называется… У тебя с Генкой совсем все по-другому, у вас любовь… А это что такое? Так противно! Ты не представляешь, как это противно! – у Светы на глаза навернулись слезы. – И почему мне везет на каких-то мерзких дураков? Нет, чтоб встретить нормального парня, типа такого, как Генка, так нет же! Кстати, что-то твоего жениха не видно… Где это он?

– Да мне с утра захотелось что-то пахлавы – просто умираю, как хочу! Ну и он вызвался сбегать в булочную…

– А что это такое – пахлава?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Это такая восточная сладость в виде слоенного пирога с орехами и медом. Она пропитана маслом и очень вкусная, сладкая! В булочной продается на углу, где памятник.

– Пахлава… – Свете даже название показалось вкусным, и она почувствовала, что тоже хочет поесть этой самой пахлавы. У нее даже в животе заурчало. Конечно, она ведь даже позавтракать не успела сегодня.

– А как Генка доехал вчера? – поинтересовалась она. – Или вы не до конца были на дискотеке? Вы раньше ушли?

– Не, мы до самого конца там отрывались, а потом ко мне ночевать пошли, – ответила Оля, и Света сразу представила, как они спят у Оли в комнате на разных кроватях и долго разговаривают перед сном.

– А как же его родители? Они не волновались, что он всю ночь где-то пропадает?

– Так он предупредил их, что останется ночевать у друзей.

– А-а… А о тебе его папа с мамой не знают?

– Нет. Зачем им знать? Еще их нам не хватало…

Из коридора послышался звонок на пару и тут же в аудиторию вошел Генка с сумкой через плечо и пакетом в руках, в котором, видимо, была та самая сладкая пахлава. Света почувствовала, как у нее потекли слюнки, а живот снова свело от голода. Вечно Оля соблазнит ее какой-нибудь едой! Если бы не подруга, то она бы о еде вообще не думала! Света покосилась на невысокую пухленькую подружку и подумала, что если та будет постоянно жрать, то со временем растолстеет. Она уже сейчас выглядит пышкой, а что дальше будет? Однако в большую перемену Света тоже сбегала в булочную на углу и купила себе две пахлавы, вкус которых показался ей с голодухи просто божественным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.