Евгений Алехин
Фоторужье

© Алехин Е. И., 2023

© ИД «Городец», 2023

* * *

1. Апероль

Вечером не было света, зато удалось найти идеальный массажер для стопы. Для устранения зажима подошла рифленая крышечка от фумигатора, которую можно было придавить и катать подошвой вместо резинового шарика. Понемногу увеличивал давление, поворачивая ногу, приближаясь к очагу. Вот оно – между костями плюсны большого и указательного пальцев. В эпицентре мясо затвердело до консистенции замороженного полуфабриката. Сидя на кровати, подсвечивал телефоном – так процедура приобретала мистический антураж. Шел плотный, тяжелый ливень, гремела гроза, раз вспышка молнии совпала с приятным и болевым ощущением: попал в самый нерв. Из кондиционера в пластиковое ведро текла дождевая вода. Проблема с коленями иногда переходит в зажимы мышц на подошвах. На этот раз тревожила левая нога – психосоматическое последствие любовных переживаний.

* * *

Выспался хорошо, второе января. День, когда смотришь вдаль и начинаешь планировать жизнь на год. Вышел на балкон вдохнуть утро после дождя и вспомнить сон, чтоб сделать по нему конспект в телеграм-канале. Балкон издавал странный запах. То ли это так пах промокший насквозь коврик, то ли сладкая вонь исходила из прогнившего дома. Запах напоминал о каком-то алкоголе, который пил слишком давно и редко, чтобы точно определить. То ли абсент, то ли самбука. Сладкое, навязчивое ощущение, как влюбленность. Вернулся в квартиру, заварил растворимый кофе, умылся, посидел за работой, но опять потянуло выйти. Запах работал с сознанием не напрямую, пробуждал не воспоминания и ассоциации, но будил дремучие чувства.

Вчера был выходной, а на сегодня несколько дел, за которые не удавалось взяться в полную силу. Занимался ими несколько часов. В десять не выдержал, взял телефон и открыл аккаунт Д. в «инстаграме»[1]. Неоконченное дельце ушедшего года и размазанной любовной истории.

Пролистал все посты за последние недели, дошел до публикации, где Д. унизила и унизилась. Все было попрежнему. Обвинения в супружеской неверности, в том, что возвращал ее путем обмана и симуляциями психических расстройств; о собственном равнозначном поведении и неверности Д. умалчивала. А еще до кучи нелепый лайк друга Кирилла Рябова под этой публикацией. («Хаха, бля, вот я лох, придется теперь посты читать, чтобы не лохануться так опять!»)

Такие разборки ощущаешь всем телом, ток проходит от кончиков пальцев в сердце, где возникают разряды омерзительной щекотки. Чтобы не исчезнуть от обиды, написал Д. с вопросом, где пост-извинение?

Д. оказалась онлайн и сразу ответила, что она извинилась в личке.

– Но ты же сказала, что напишешь пост. Зачем было говорить?

Д. записала голосовое сообщение:

– Какая разница? Всем насрать, что я написала. Сколько там у меня подписчиков? Тыща? А сколько раз ты про меня писал?

– Никогда не писал про тебя такое. Обвинения плюс твое реальное имя, ты чего?

– А песни? Разве по ним что-то неясно? Или книги?

– Это другое. Это все-таки не жизнь.

– А что, «инстаграм» – это жизнь?

Через несколько минут переговоров заблокировал Д., лег на кровать хлебать обиду. Тысячу раз понимал: просто игнорировать, другого не дано. Но держать это в себе не мог, потекло. Написал свой ответ. Но не в «инстаграме», а в «телеграме» (чтобы подписчик не мог поставить лайк или прокомментировать) – про неуловимый запах алкогольного напитка и обиду на Д., замаскировав ее в подробностях утра. Читатель откроет канал, прочтет злой короткий текст о какой-то бабе, а затем наткнется на рекламу «только для тех, кто знает, в чем разница Мане и Моне…», которую никак не убрать.

* * *

Запах. Коктейль с аперолем пил единственный раз в жизни, пять с половиной лет назад. Через пару месяцев после женитьбы, и чувства были на пике. Летняя прогулка по Петербургу. В гости приезжал друг.

Таврический сад, приятный вечер после жаркого дня. Очень не хотелось их покидать, но пришлось отскочить на работу (фотографировал в клубе). Вернулся к ночи.

Купили ингредиенты для коктейля «Апероль-шприц».

– Как с бабками? Неужели хватает? – спросил друг. Выпивали прямо на улице Восстания, рядом с коммунальной квартирой, комнату в которой снимали с Д.

– Почти. Вроде бы издательство начинает приносить, плюс тысячу платят за фотки одного концерта. С издательства на жилье, получается, идет, с клуба – на подножный корм.

– Так ты отлично устроился. Хотя мне нравится моя работа.

Приятель был товароведом в «Магните».

– А он все время жалуется, все ему не так. Да, песик мой? – сказала Д., потрепав по щеке, самый нежный из ее жестов.

– Любая реальность заслуживает критики.

– Смысл жизни в том, чтобы не работать или полюбить работу! – сказал друг.

– За это и выпьем.

Такое письмо из прошлого, вот что таится в этом запахе. Поэтому и психанул и полез ворошить ее аккаунт. Найти смелость для контактов с людьми и сходить в парикмахерскую, тогда равновесие восстановится.

Уже два дня, как закончил прошлую книгу, но до сих пор не сбрил ее с головы. Это ритуал.

* * *

Мужички, которые там работают, разгребали последствия непогоды. Мыли швабрами тротуар, стряхивали воду и грязь со всех предметов. Встал рядом, чтобы не мешать им.

– Что хотел, брэт? – спросил модный бородач порусски.

Растерялся, замешкался, ответил:

– Ай вонт ту шейв май хеад, – и снял капюшон, провел рукой по голове.

Парикмахер показал большой палец:

– Тэн минэт.

– Охуенно.

Парикмахер протянул сигаретку. Давно не курил, и тут аж пришпилило.

– Кайф. Кул.

Сел на бордюр и решил ждать, сколько бы ни пришлось. Так надо побрить свою башку, так надо все сбрить с нее, весь этот прошлый годик. Парикмахер и его товарищ из табачного ларька счистили грязную воду с тротуара, вытряхнули коврики, отмыли витрину.

С собой был фотик, достал его и сделал несколько кадров лужи для видеоклипа. Мусор, листья, бычки красиво двигались по воде в зернистом ч/б. Погода была хорошая, как конец апреля или начало мая в России.

Парикмахер просто сидел и курил. Время шло.

Вспомнив о посетителе, парикмахер предложил кофе.

Отказался. Кажется, прошел целый час разглядывания улицы и наблюдения за туристами и местными. Ладно бы убирались, нет, парень теперь просто сидел, чего-то ждал, курил, курил еще, потом взял себе завтрак. Досчитал до ста, потом еще раз, посчитал количество квадратов плитки между парикмахерской и тротуаром, посчитал столбцы пачек в табачной лавочке.

Выгадав момент, когда парикмахер куда-то отвернулся, встал и пошел оттуда. Ладно, завтра, ладно, не в этой парикмахерской.

– Сэнк ю фо сигарет! – крикнул ему с другой стороны дороги.

* * *

Добрался до скал, в любимое место – там почти всегда никого. Скакал по камням, несколько раз едва не свалившись в воду. Добрался до любимого каменного выступа и нырнул, желая оставить в море все былые обиды. Сколько раз нырял в морскую воду, каждый раз это работает. Вода слегка мутная после грозы, но все равно красивая, было приятно смотреть сквозь ее пыльную голубизну на пузырьки и просветы от солнца, что, как мечи, отрезали от собственного опостылевшего опыта.

Греясь на камнях, опять разминал стопу и думал: «Иначе нельзя, нужно было написать Д. и написать о Д. Не надо себя винить за это». Теперь есть шанс, что судорога отпустит.

Война с бабами никогда не закончится, любовь не раздавить колесом времени. Какая я молодец, что сама себе помогла и додумалась до этого, на-на-на-на! О, я поняла, что любовь к себе важнее всего, оп-оп-оп-оп! Да, а токсичные абьюзеры идут на хуй! Тысяча лайков, слова поддержки в личку, чик-чик-чик-чик. Ворочу носик, если ты токсик. Стоп! На чей донат построена история твоих веганских сырников? Поддержали тебя ненастоящие друзья, так как ты искала поддержки в своем пиздабольстве! Вычисляй медвежью услугу по их гнилым, чмошным лайкам. Это все шелуха, накипь, крысы, а не люди!

Спрятал всю свою морду в просторный капюшон. Не загорать же? Солнце грело через толстовку, было приятно лежать лицом вниз на утесе, посмеиваясь и слушая шепот моря: «Прости меня, прости нас, боже».

* * *

Запрыгнул в аккуратную синенькую маршрутку спереди. Водитель спросил что-то по-арабски. Это был хороший знак.

– Нема бэй, – ткнул в прейскурант и протянул ему пятерку.

Водитель дал сдачу, два фунта. Отлично, ведь такая цена – для местных, и если удается получить сдачу, то день точно сложится. Первое время драли втридорога. На следующей остановке маршрутку тормознули русские туристы – компания из трех человек. Они спросили, сколько стоит проезд до их отеля.

– Пять доллар! – сказал водитель.

– Это как вообще? Какие пять долларов?

– За всех! Все – пять доллар.

– Нет, мы не едем.

– Хорошо, три доллар. Пятьдесят фунта.

– Сорок пять! – сказала женщина. – Сорок пять за троих.

Они сели. Смотрел в окно: пальмы, пустырь, море вдалеке. Никто, кажется, не находится так далеко от понимания сути денег, как мы, русские. С одной стороны, это печальный факт, но с другой – повод для странной гордости.

Сказал Д.:

– Когда ты украла у меня деньги, даже это было не такое зло! Не такая подлость, как соврать мне, что будет этот пост! Пообещать извиниться – зачем тебе это надо было?!

– Какие деньги украла? – опешила она.

Стало больно, как будто с силой швырнул камень и теперь видно, как он разбивает незримый барьер. Что-то, о чем нельзя вспоминать и говорить, пустоту, которую заполнить можно только предательством и болью.

После этого заблокировал ее.

Зачем вспомнил опять? Видимо, все-таки немецкие корни дают о себе знать. Слишком мелочный для русского. Вечные эти мысли о долгах и ярость из-за чужой беспечности, из-за того, как люди их могут не закрывать. Как они спят, если кинули кого-то по мелочи, если не вернули долг? С другой стороны, как спать спокойно, если на счете много денег? Обязательно нужно просадить их, избавиться. Быть рядом с нулевым балансом. Обязательно избавиться от квартир и шкафов, оставив только минимум одежды и инструменты для творчества: ноутбук да фотоаппарат.

Почему сказал, что украла? Что имел в виду? Все это было уже пять лет назад. Но не мог простить, не мог избавиться от этой детали. Ведь тогда из-за нее процессор и перегрелся; тогда впервые попал в психбольницу.

Ведь когда ты расстаешься с человеком – ты не можешь брать у него деньги, не можешь оплачивать свое жилье и пропитание деньгами того, кого бросаешь? Не можешь расстаться с ним за его счет, так ведь? А она смогла.

Тогда и сейчас. В тот раз кинула на деньги. В этот раз, насрав на имя и фамилию в своем дурацком «инстаграме». Неужели иначе, по-хорошему, никак было не расстаться окончательно?

– Зис плейс, мэн.

* * *

Указал водителю, где остановиться, перебежал дорогу. Проезжающий мимо таксист просигналил, зазывая воспользоваться его услугами, хотя видел, что я только что вылез из маршрутки. Прошел мимо пункта охраны в свой модный квартал. Взял в маленьком магазине быструю лапшу, питу и банку бобов в тахине. Полосатый кот, один из величайших красавцев, сидел на мусорке и цепко смотрел глаза в глаза. Попробовал его погладить, но он свалился в бак, уронив его и тут же выпрыгнув с визгом.

Квартира встретила приятным сквозняком и максимально возможной для арабского мира чистотой. Запах выветрился. Бывшие равны друг другу. Год закончился, и слава богу. Оставалось еще две недели в полном одиночестве.

Но это не рассказ о том, какая Д. сволочь, а я – молодец.

2. Маленькие боги

Лета издала грудной вопль и швырнула в меня телефоном. Я был пьян, был в эйфории наших безумных ночей; был между двумя безднами и поэтому легко поймал крутящийся айфон SE двумя пальцами левой руки.

Там показывали какое-то мерзкое видео.

– Ты что, крошка?

Попытался обнять ее, голую, на матрасе. Электричество мигало всеми лампами, такое случалось, когда Лета злилась. Котик забрался на шкаф и оттуда панически шипел и попискивал. Я дотрагивался ладошкой до матовой кожи жопки Леты, и меня пронзало ее отвращение.

– Какой ты мерзкий, мерзкий, мерзкий, озабоченный, и гнусный, и грязный!

Тогда я всмотрелся повнимательней в видос на телефоне, что ставился мне в упрек. Да, это была плохая идея – поручить Лете вести мой «инстаграм». Первым делом она отписалась от всех баб, с которыми я некогда кувыркался, за исключением бывших жен. Как она их всех вычислила, непонятно! Может, есть какой-то плагин? Но тут жена моего друга скинула в личку ностальгический видос, как я лижу пальцы ног одной шлюшке на праздничной кухне в Перми.

Поэтому Лета и заартачилась:

– Не трогай меня, не трогай!

– Да я, на хуй, даже не посмотрел ни на кого за эти три месяца! – заорал я и выбежал на улицу.

Это был город Воронеж, падал снег, от меня шел пар. Мы были в туре. Поэзия, видео, концерты, книги, поклонники/цы, и Лета работала моей музой. А я – ее музой. Я писал стихи, она писала картины; я снимал видео, она монтировала; она сделала слепок моего хуя и планировала запустить мерч. Лучшая пара: красивый, испитой 35-летний ребенок и греческая богиня-подросток. Она родилась на Кипре меньше двадцати лет назад, а меня воспитывали духи Сибири.

Все на улице существовало в своем сонном ритме, и необходимо было немного разогнать реальность. Я набросился на старую кирпичную стену и начал колошматить ее кулаками и коленями. Такое бывает, когда ты влюблен и обижен. Я выбил несколько кирпичей из кладки, проделав работу, с которой справился бы не каждый экскаватор. Победив стену, успокоился, стрельнул сигу у ошалевшего от такого шоу пьяного бродяги и пошел обратно.

– Что с тобой?

Лета прильнула ко мне горячими поцелуями, так что я упал на пол.

– Почему ты в крови, малыш?

Я заорал:

– Ты злая! Шея, потрогай шею! Ниже, плечи, они рваные! Лечи, дура ты маленькая! Из-за тебя связки все порвал!

– Ты чего, любимый? Что ты с собой делал, идиот ты?!

Я мычал и сучил ногами.

– Как больно. Тварь ты тупорылая, это из-за тебя. Я порвал связку, мырка ты ебаная!

– Ну зачем ты лизал ноги этой… какой-то конченой проститутке? Зачем ты это делал? Ты кто – просто хуй на ножках? Почему ты это делал? Почему было не подождать!

Она ударила меня несколько раз, сидя на спине, как в седле. Было очень больно, но плевать, лучше уж так, чем никак.

– Да потому что я тогда не был с тобой знаком! Не было меня, считай! Призраком был.

Я взял зубами какой-то предмет. Не важно, наверное, игрушка, с которой ебался кот организаторши сегодняшних чтений. Будь я без Леты – и ей бы присунул, это как пить дать, я узнаю своих по первому жесту. Простые святые бляди скромных способностей, видевшие 100+ мужиков, – они дают тебе энергию жить, продлевают здоровье на несколько лет, мне с такими необходим периодический обмен бациллой. Маленькая баба (Лета-а!) же не ведала своей силы и могла меня уничтожить. Лежал лицом в пол, а она сейчас должна была освоить потаенную медицину. Эта процедура была очень болезненная.

– Поворачивай вспять, – сказал я.

Вернее, хотел это сказать, но сказал:

– А-аваячайявпат-т-т-т.

Лета трогала меня, и я знал, что у нее получится. Нет, я не знал, но верил, что только с ней это в принципе возможно. Я видел, как поезда задерживаются на вокзале, чтобы она успела в них запрыгнуть. Я нюхал ее, когда она злилась, и наблюдал вагинальные выделения в эти страшные моменты. Она была и впрямь как мертвая, как река покойников. А в следующую секунду она превращалась в прекрасный цветок, и ветер вслед за запахом помойки приносил аромат чистого берега Средиземного моря. Люди интуитивно боялись перечить ей, ее воля подчиняла мир, дорисовывала или уродовала. Для нее я нащупывал верлибры, которые помогали цветам не завянуть без воды или спасали людей от похмелья. Лета подплыла ко мне в Черном море и поссала мне на ногу под водой ровно через год после того, как жена отказала мне в таком подарке на день рождения.

Лета попала пальцем в то место, где я порвался, воюя со стенкой.

– Жопа ты с волосами! Говно раздавленное! – завопил я.

Через минуту я был невредим.

– Как это случилось? – спросила она.

– А то ты не знаешь? Давай спать.

– Ты мухлюешь.

– Нет. Давай спать.

– Мы и так во сне. – Она повалилась, как от хлороформа.

– Вот и спи.

Сам я спать не мог. Сидел над Летой: ребеночек после горьких слез и криков. Будто ничего не было. А мне теперь несколько дней не спать, пытаясь замедлиться и сжать покадровую память в глубинное понимание природы вещей.

Хуя замахнулся!

Я ходил по квартире, мычал басовую ноту. Кот шарахался по углам. Лета свернулась как младенчик, а я не мог лечь рядом, так хорошо она спала, дура психованная. Я любил ее, но не во всю силу, я не был готов принадлежать маленькой девочке с замашками монстра. Она чувствовала, что я всего лишь аферист-полукровка. Рано или поздно ее гнев обратится против меня на все сто процентов. На полу валялась калимба, я уселся над своей бабенкой и забренчал примитивную песенку, замедляя скорость ударов в минуту, успокаивая сердце в ожидании нового дня и еще одного маленького безумного приключения.

3. Прогресс и кал

Хорошо было вечером и ночью с Ж., до некоего момента. Обнимались, закидывали друг на друга ноги-руки, говорили ласковые вещи, что говорят только в первые дни после полного приключений запоя. Похоть и страсть в этих отходняках открывают новые границы, а звон нежности обретает глубину и полифонию. Смотрели сериал «Клан Сопрано», плакали и смеялись. Все не мог надышаться ее кожей, ощупывал волосы и спрятанные в них уши. Но позже, когда уже отложили ноутбук и укутались в одеяло, Ж. напомнила:

– Ты завтра установишь фотошоп. На свой ноутбук. Ты не забыл?

– Не забыл. Пункт номер три. После поликлиники и массажа, аккурат перед встречей с Тиссераном. Я обязательно постараюсь… Или, может, давай возьмем оба ноутбука? Они же не такие тяжелые.

– Ты меня дрочишь за каждую лишнюю вещь! Берем только самое необходимое! Ноешь из-за своих коленей, и тут мы берем еще один ноутбук? Не видишь тут противоречия, а?

Ж. вдруг начала плакать:

Как так можно, я же тебя выхаживала, делала афиши и рисунки, пыталась есть по твоей диете, покорила самую красивую промоутершу в мире, с тобой соблазнила ее, а ты мне фотошоп этот идиотский не можешь поставить, вносишь его в список после встречи с Тиссераном, с которым вообще встречаться не надо по большому счету!

– Да хорошо, хорошо, хорошо! Тем более перед встречей с ним! Ты все переврала!

– Да ты так говоришь об этом.

– Хорошо, хорошо, хорошо!

Залез в ночи с ногами на табурет. Закурил сигарету, оставшуюся от гостей. От страха трясло, реальность ходила кругами, бесы ночи веселились во тьме. Паническая атака на четверку по десятибалльной шкале. Ладно, вспомнить бы, какая иконка – торрент-клиент, открыть «эпсторрент» в браузере (наверняка даже сохранен в закладках), найти версию, совместимую с macbook air 2020 на чипе m1, прочесть инструкцию и следовать ей. Простейшее дело, когда ты в форме.

Комната шептала, что фотошоп все равно не встанет. Предметы интерьера: старые стулья, картины и фотографии на стенах, шторы и расстроенное пианино – недоумевали над процессом установки среди ночи.

Треть сигареты, затошнило, Ж. встала рядом, чтобы докурить бычок. Пустая форма «прогресс» начала наполняться цифровой жизнью. Пошло-поехало.

За шесть минут установки футболка промокла насквозь. Выбритая макушка нагрелась и, остывая, мерзла в луже липкого страха. Выключил ноутбук. А вдруг он не включится?

– Чего мы ждем?

– Хочу дать ему отдышаться.

Прости нас, идиотов, дорогой властелин мира, – открыл крышку, запустил ноутбук. Вот оно, надкусанное яблоко, вот он, фотошоп, создал проект, закинул фотку.

– Ну все, работает же?

– Прости меня за мой страх.

– Это ты меня прости, что заставила!

– А с чего это она самая красивая в мире? Это ведь ты.

Ополоснулся. Легли на пол, почему-то так решили той ночью. Ну прости, и ты прости, прости, и ты прости, прости, ладно, еще раз прости. Мне же в больничку завтра, волнуюсь.

Последнее, что Ж. пробормотала:

– А мне уже снится дурацкий сон, что мы снимаем кино, как сын Байдена приехал учиться в русскую школу. Ой, он уже умер.

На этих словах и сам умер.

Встать было очень тяжело. Но когда еще получится? Раз уж взялся обследоваться, нужно это доделать. Потом придется уехать, и три недели будет не до этого.

Выпил стакан воды, спустился, и вот она – Петроградка. А приятно! Морось, свежесть, осень, не так много людей. Проверил, точно ли оба направления лежат в кармане: вот они, на кровь и копрограмма, сложены аккуратно. Вернул их во внутренний карман красивого бирюзового бомбера. Больница хороша, более-менее опрятна, корпусов много. Пришлось дать страховой липовый адрес, чтобы прикрепили к данной поликлинике, до этого уже пробовал три в Петербурге. Обычно, пока к врачу попадешь, уже вылечишься голодовкой или забудешь недуг. Но на этот раз недуг не проходит.

Очередь в аптеку. Купил бахилы и баночку для кала. Такая она теперь, ложка как бы вырастает из крышечки. Вспомнил, что последний раз сдавал говно двадцать семь лет назад в пригороде города Кемерово. Сонным утром над унитазом при помощи спички отламываешь небольшой кусочек говна и кладешь в коробок. Перед школой идешь по морозу, думаешь: как ты там, коричневый дружок, не заледенел ли?

Ба-а-а.

Анализ крови приняли быстро, почти безболезненно. Поблагодарил их максимально сердечно и пошел к окошку лаборатории, там взял резинку. Чтобы сразу, уже в туалете, с ее помощью прижать направление к банке, укутать ее так, чтобы никто, не дай бог, не увидел смущенного коричневого пассажира через прозрачный пластик. Вошел в кабинку после мужчины в халате. Шпингалет еле функционирует, повозившись, удалось-таки закрыться. Зеркало, раковина, и вот, собственно, унитаз. Туалетной бумаги тут нет. Зато есть марлевая маска в кармане, взял на всякий случай – в больницах еще отдают дань коронавирусной моде, хотя уже не особо требовательны.

Возникла проблема: за последние годы в ходу почти не осталось унитазов, в которые вы срете на специальную платформу, пролет, как между этажами в подъезде. В детстве еще недоумевал, зачем говну эта остановка? «Вдруг драгоценность уронишь», – ответил отец. Ну и вот, теперь ты доволен? Батончик прыгнет в воду и будет там бултыхаться. И что же делать с этой ложечкой? Пихать ее себе в зад? Каждый, видимо, тут рассчитывает на свои творческие способности, выкручивается как-то. Наверное, наименее брезгливые хватают свой продукт голой рукой.

Взобрался на корты – сбросил бойца. Нулевенький вариант: плотный, цельный, после такого и вытирать нечего, так что не может быть и речи, чтоб насиловать свое очко этой ложечкой. Хорошо, что анализы сдаются натощак: подавляя холостой рвотный позыв, закатал рукава своего красивого бомбера. Наклонился, запустил руку в это маленькое прозрачное озеро и марлевой маской прижал каловую конфету к бортику. Вторая рука с ложкой уже наготове. Коричневый заключенный в капсуле и готов к этапу!

Долго мыл руки, глядя на себя в зеркало, прежде чем покинуть кабинку.

Как внимательный читатель мог заметить, здесь скорее два этюда, и связь между ними на первый взгляд может показаться надуманной. На что автор ответит, что эта связь – важнейший вопрос: «Существует ли прогресс?» Изменилась ли жизнь и само время за последние четверть века? И «да», и «нет». Установить программу, даже такую сложную и профессиональную, стало очень просто, гораздо легче. В нашем случае даже в ночи и тревоге справился среднепродвинутый пользователь. А вот в случае с говном, с калом, с его сдачей в поликлинику – если и есть какая-то динамика, то скорее в сторону Средневековья.

4. Текстовые редакторы

Четыре человека мчатся по трассе через осенний лес. В данный момент музыка не играет, разговоры не ведутся. Автор сидит спереди, поставив ноутбук на колени, плотно придерживая его ладонями. Сглаживая тряску на кочках, постоянно заботясь о балансе, не так легко набирать и формулировать. Чтобы не позволить дорожной лихорадке унести в сон праздности, приходится быть как никогда сконцентрированным. Но у автора нет возможности отложить свой танец одержимого – нужно жать на клавиши, а то вместо книги придет психосоматика.

За рулем – молодой и похудевший с прошлого тура на двадцать кило Сергей Зиллион, сзади жена и напарница автора по многим авантюрам Ж. (вроде бы читает книгу с телефона), а также ближайший долгоиграющий другколлега К. Сперанский, репер, лентяй и писатель (сейчас он либо читает, либо смотрит в окно). До Нижнего Новгорода еще примерно часов пять, в багажнике – пачки и пачки книг для продажи на концертах. Даже если вычесть личные отношения, череду историй, что связывает этих людей, все равно невозможно вообразить, что руки, рабочий ноутбук, зелено-желтая прокрутка природных массивов под серо-голубым навесом, гудение покрышек и пустой кофейный стаканчик в дверной ручке на периферии зрения имеют четкие границы и оторваны от приложения «Пэйджс», в котором автор привык набирать текст.

Последние шесть, а то и восемь лет автор пользуется связкой приложений «Заметки» и «Пэйджс» настолько плотно, что эта привязанность уже близка к мещанской или даже сентиментальной. Если в какой-то момент придется пользоваться, например, ненавистными «Вордом», «Гугл-доком» или «Оупен-офисом», автор вряд ли потеряет рабочую энергию, но уж точно скривится и несколько раз произнесет производные от слова «ебать».

Остановка – купить кофе – поссать. Затем завязавшаяся беседа между Ж. и К. Сперанским. Все отвлекает, все возвращает в повседневность, и то, что секунду назад казалось поэтичным вступлением, интимным и чувственным, вдруг предстало подобием какой-нибудь шутливой оды бутылке пива или «И тебя любит даже Вовка, а зовут тебя морковка…». Автор оторван от текста, что теперь для него как ненужный ублюдок, и тоже становится участником диалога.

Спрашивает К. Сперанского:

– Ты текст про Ярославль прямо в телефоне написал?

– Да.

– И как тебе? На заднем сиденье? Не укачало?

– Ну лучше на ноутбуке, конечно.

– Давай и ты с ноутом сядешь! Да, уже совсем перестанем отрываться от труда.

Ж. добавляет:

– Ага, и Зиллион пусть ведет и печатает одновременно.

– Далеко мы тогда не уедем.

Зиллион говорит:

– А Жука предлагал мне заплатить за то, чтобы я угробил всех. Но я пока не придумал, сколько это стоит.

– Сто тысяч получит твоя вдова! – отвечает автор. – У меня на карте НЗ.

Автор показывает К. Сперанскому изображение с рабочего стола. Это один из любимых снимков, «классических».

– Опять поставил твою хату на обои!

– Ну все, скоро мы оттуда съедем.

На секунду – автор в том дне. День рождения, исполнилось 35 лет, проснулся в гостях у К. Сперанского. Пока тот спал, сфотографировал часть комнаты: окно, стену, отклеивающиеся обои, постер, похищенный коллегой в варшавском хостеле, с рекламой романа «Серотонин», портреты Беньямина и Бодлера, пришпиленные на канцелярские кнопки.

К. Сперанский спрашивает:

– А ты в «Пэйджс» печатаешь?

– О да, в «Пэйджс»! Как раз пытаюсь сейчас описать, почему именно в нем. Но суть этой любви неуловима. Наверное, в дизайне дело и связке «Пэйджс» – «Заметки». А еще в том, что при большом желании сразу можно сделать под верстку книгу. Пару раз мне это удавалось, хотя и с ограничениями. Но полюбуйтесь, как в нем выглядит моя будущая книга, как приятно скроллить, на эти линии, расстановку блоков.

Остальных как будто эта реклама не трогает.

– А ты в чем? – спрашивает Ж.

– В «Гугл-доке», – отвечает К. Сперанский.

– О, у нас на работе обязательно кто-нибудь испортит что-нибудь в «Гугл-доке», и потом все на ушах ходят. И как тебе он? – спрашивает Ж.

– Мне нравится. Ну я же один, иногда Жуке вот расшариваю, чтобы поправил. – К. Сперанский обращается к автору: – А покажи заметки? Ты удаляешь лишние?

Автор показывает.

– Порядок. Ты настоящий редактор.

– Ну да, я же издаю книги.

Ж. начинает рассказывать:

– Да я иногда, засыпая, слышу: чш, чш, чш, так он все лишнее чистит. Спать не ляжет, пока там порядок не наведет. И сразу из корзины удаляет.

На этом комплиментарном отзыве автор (он же редактор) приходит к выводу, что можно закончить запись и немного поспать до приезда в город. Эта идиллия гаснет, она все тусклее с каждым часом дороги, которая длится и длится, а потом эта пробка на въезде в город, и уже темно. Автор, открыв багажник, смотрит на эти книги. «Это невозможно», – говорит он себе. Придется чекаться при слушателях, раскладывать книги. «Я их ненавижу», – говорит автор.

– Ебаные книги!

– Да что с тобой?

Очень хочется есть. Но в то же время тошнит после дороги.

– Под этим темным небом! Клянусь! Что я перестану их печатать! Писать! Да, сделаю перерыв. В них, блядь, даже смысла нет. Год за годом я пишу их, издаю, продаю, оформляю, таскаю по городам. Порчу свои колени. Зачем? Это же просто набор знаков, просто все равно вот, что я бы сейчас писал вот такую важную и великую литературу хаха00123к4нахуй![!!!!!!!!! афывпжфпалжпо фалып фошфгпрнсшгрмтжфшойцзшупоКЖШАРОИАЖЛПТЬМЖЫ ВШ ТАПжвылтмргыурапныжщвшпроэшоЫЭВПшо2. 7…

… 937589427568914г5еозорфвпош;.109384218466543№ %:,Ш09э/эюэюэжюэжю жюэбэдьфжлвыоащжшфоцшуог

5. Правило первой рюмки

«Ни при каких условиях не пей первую рюмку!» Это правило хорошо известно анонимным алкоголикам, тем, кто в ремиссии, и тем, кто отмеряет минуты и дни, оставляя запой все дальше позади. Если ты бросил, просто иди на свет, за медалями, лучше не развязывать, ква-ква, хрю-хрю. Что значит «лучше»? Знаю, что тяга сильнее меня. В то же время слово «зависимость» не совсем понятно. Я зависим только во время запоя, зависим от крепкой выпивки и тяжелого куража, от сексуального желания и чувства прекрасного; от магии, момента, когда мысль обретает волю и та высвобождается в вечер. Во время трезвости, будто не моргая, наблюдаю, как крутится мирная, скучная, иногда тревожная и отвратная, скупая на события или дребезжащая и денежная, суетливая, с болезнями и выздоровлениями, мелкими делами и предательствами, временами творческая и стремительная и в то же время тормознутая, оглушительно чужая жизнелента конвейера, в конце которой обманчивый туман всех оттенков сразу.

Загадка-пустышка.

* * *

Жара стояла невыносимая, и студентка из Ростова позвала погулять.

– Выпей, ты слишком скучный!

– Я посмотрю, как пьешь ты. Мне нельзя.

– Почему нельзя?

– А то ты не знаешь!

Она сидела на теплых камнях с банкой пива, заманчивой и в то же время отвратной жижей. Купили ей во «Вкусвилле», с ароматом манго, а себе я украл гранатовый сок. Внимательно смотрел на горло студентке, ощущая механическую связь с ее кадыком и представляя вкус напитка. Зная, что стоит нам выпить вместе, похоть или даже страсть снова возникнет. Мои ноги омывали воды цвета чая. Берег Невы в районе Рыбацкое. Зайдя в реку, я отделил в кадре свою трезвость от ее готовности выпить.

– Ты помнишь, что я посвятила тебе стих? – Она швырнула в мою сторону несколько камешков.

– Нет, зато я помню, что ты просила тебя душить во время ебли.

Студентка закрыла один глаз, видимо, чтобы четче меня увидеть в этом зное:

– Не было такого!

– Да, такого, кажется, не было. Но было здорово.

Как-то раз я проснулся с ней в Ростове после чтения стихов. По многокомнатной квартире бегали дети разных возрастов; этот мужик, владелец культового клуба «Подземка», был чрезвычайно плодовит. Мне выделили хорошую отдельную комнату, где я развлекался со своей студенткой, и это была редкая чувственная радость, на той грани, когда ты трезвеешь, но остаешься страстным, и это длится и длится. Может быть, утром студентка, тихонько пробираясь к выходу через завалы игрушек, вешалок с одеждой, колясок и велосипедов, осталась незамеченной. Легко могла сойти за одну из дочек или их подружек. Упреков со стороны владельца клуба не последовало, в конце концов, он производил вид человека, который повидал многое и не был ханжой. Мы еще встретились позже, чередой баров студентка проводила меня на поезд. Она потеряла телефон и одновременно спешила и не спешила оставить меня на перроне, но, отрубаясь на верхней полке, я успел прочесть СМС, что таксист вернул ей телефон. Ничего бы это не значило, но эти штучки, такие женские, такие милые и однообразные, с годами трогают все сильнее, а выглядишь ты сам, в них увязший, все нелепее. Я ничего не ответил, и она прислала еще одно сообщение: «Не могу не улыбаться. Шутка про пописать на руку до сих пор смешит». Тур продолжался еще несколько дней, городов и интрижек, а закончился сексом в туалете бара с бывшей женой и рехабом под Петербургом. Там я провел полтора месяца, читая книги о наркотиках и алкоголе, читая классику и чуть ли не каждый день дроча на воспоминание об этой студентке, ее кудрях, грудях, голосе и непосредственности.

На днях она написала, что несколько часов проведет в Петербурге. Будто сон ожил, и можно было все, но ничего толком не происходило.

– Ты меня заблокировал. Почему?

– Не помню. Но как только вышел – разблокировал же?

Я вылез на берег, сел к ней, поцеловал в шею, она отстранилась.

– Слишком жарко.

– Согласен. Смочи ноги.

– Не хочу.

Она показала свой телеграм-канал. Я долистал до того стиха, первого, он был посвящен мне.

– Удивительно, у тебя родился телеграм-канал. От меня.

– Я в тебя влюбилась вообще-то.

Смутно припоминал какой-то дурацкий телефонный разговор, но так и не понял, отчего заблокировал ее: потому что надоела или чтобы избежать искушения ответных чувств? Шо то хуйня, шо это хуйня. Нужно было еще два часа провести с ней, а что говорить? Становилось скучно настолько же, насколько было жарко.

– Давай я скатаюсь с тобой до центра, – предложил я.

«Оставаться трезвым внутри своего опьянения», – говорил один приятель. Так он стоически решил проблему алкоголизма. Такое мне недоступно. В метро было приятно, прохладно. Студентка достала наушники, общаться со мной, видимо, и ей надоело. Я достал карманный фотик, попытался ухватиться за черноту туннеля, какие-то трубки там, жилы-сплетения, стены несутся мимо в дверном окне, и чтобы «не прислоняться» постепенно размывалось по ходу моего видео вместе с отражением человеческих фигур. Видео длится секунд тридцать, и в конце двери раскрываются – а я вдруг выхожу, поворачивая камеру на сто восемьдесят градусов. Студентка смотрит на меня как на чудного дальнего родственника, с легкой тревогой и сомнением, и нас отрезает друг от друга.

Поезд уносит ее обратно в прошлое. Появилась радость, что творчески я преодолел этот день. Никому показывать такое я, конечно, не стану, этот артхаус личного пользования. Но обязательно сохраню, такая находка ничем не уступает хорошему верлибру, миниатюре или песне. Спасибо, что трезвый. Спасибо, что ничего не возникло, спасибо дням, спасибо зною.

Впервые становится покойно за долгие-долгие дни.

* * *

Это случилось через два часа. Я сидел в баре «Харатс» на Невском, где работала Камилла, моя давняя подруга, у которой иногда ночевал. Просто так можно было и покувыркаться с тоски, но ведь мы любили друг друга иначе. Как сводная родня. Камилла радовалась мне, как старшему брату, хоть и целовала в губы. Я брал у нее скейт или кепку, приносил ей ужин из «Фалафель-кинга», она же наливала мне воду со льдом, безалкогольный сидр, если я заходил в ее смену. Отказывалась брать деньги, просила встретить водопроводчика, если сама не могла из-за работы. В общем, была моим спасением в это лето.

Передо мной стоял американо и лежала раскрытая книга «Возможность острова», читал я ее раз седьмой или восьмой. На середине едва заметно заплакал и понял, что не прощу себя, если не напьюсь за здоровье старика.

– Это невозможно! Бедный автор! – крикнул я Камилле.

Она оторвалась от клиента и спросила:

– Что, мой поросеночек?

– Я хочу выпить с тобой самого дорогого рома, какой у вас есть!

– Это твое решение?

– Это мое решение. Правило будет нарушено!

– Поддерживаю, – сказал постоялец, который до этого болтал с Камиллой у стойки.

– Ему тоже налей, этому розовощекому молодцу!

Камилла улыбнулась постояльцу так, чтобы тот понял – нет смысла обижаться.

– Когда я пью, деньги тают!

Скука месяцев трезвости и мучительность запоя ничего не значат. Есть миг, когда берешь холодную рюмку, или стакан, или бутылку, или пластиковую стопку, – зазеркалье разбивается, и впрыгиваешь в тело, которое покинул. Он прыгает одновременно с тобой, и вы становитесь одним целым со своим двойником, у которого есть все то, чего нет у тебя, и отдаешь ему все свое взамен, оживляя развалины ойкумены.

6. Тайфун

Каждый день – бесконечное при ключение. Пошли на пляж, который недалеко от дома. Все не мог нахвастаться, как там кайфово. Вчера там купался, было очень хорошо, чисто и пусто, но сегодня приплыли ебаные в рот медузы. Их было очень много, как шаров для боулинга в рассказе «Океан, полный шаров для боулинга». Было страшно заходить, пару огромных медуз приметил, прямо размером с голову и с красно-залупным ядром в центре, такая если тебя ужалит – наверняка карачун наступит. Смешно, что эта медуза с ядром была один в один пластинка одного из альбомов музыкальной группы, где я пою реп. Но ладно, все-таки занырнул и задел некоторых малюток. А потом не выдержал – схватил одну здоровую тварь и кинул на берег. Она была очень мерзкая и склизкая. Короче, это исповедь (худший жанр всех времен и народов) – сегодня я убил медузу, древнейшее животное, живучее, как мусор.

* * *

Сидя на кровати, разминал икру и хлебал кофе с тумбочки. Мысленно составлял список дел на день. Переключился на разминку стоп, пытаясь отвлечься от одной из навязчивых мечт. С чашкой в руке стоял за шторкой (не доверяя этому балкону и виду): поочередно на левой и правой ноге. Вот так и увидел с восьмого этажа во дворе женщину. Она шла через сопку под плотно-серым небом по своим делам, но остановилась, чтобы секунд пятнадцать балансировать на одной ноге на тропе, ведущей к парковке. Так и застыла, аккурат между мусоркой и детской площадкой. Потом – сменила ногу. В руке у нее была бумажная чашка, а во рту сигарета. Вот так день начинается с этой странной рифмы, с этого двойника. Стоять на ноге через восемь этажей от человека, стоящего на ноге, – лучшее занятие для ищущего поэзии в этой ссанине дней.

Женщина выпустила дым (в такую погоду, в дни тайфуна, он выглядел очень плотным) и продолжила путь.

* * *

Было желание провести стрим – гадание по Акутагаве, даже уже анонсировал, но дочитал книгу, и последний рассказ (хотя в книге он был предпоследний – как знал, оставил почему-то именно его напоследок) «Зубчатые колеса» так надавал по ебалу, так впечатлил, что теперь не уверен, стоит ли по данному писателю гадать вообще. Понятно, что это просто игра – гадание в ютубе, но с некоторыми вещами такие игры плохи.

Повезло, что, когда его дочитывал, в окно услышал мелодию колоколов, и концовка текста смягчилась благодаря этим нежным и глубоким звукам, разлетавшимся по району. Боль веков приглушилась, осталась тяжелая печаль, пронзительно-тоскливая мелодия литературы. Тем не менее решил, что нужно сходить в церковь, может быть, поставить свечку за этого тревожного самоубийцу и непосредственного модерниста. Да если не свечку, то хотя бы просто там постоять. Вроде бы за самоубийц свечки ставить нельзя, и души их не упокоятся никогда, но, может быть, вообще души поэтов никогда не упокоятся. Вместе с Ж. (она сейчас читает «Поправки» Франзена) прошли через парк прямо к храму; на стоянке дети играли с игрушечными ружьями.

– О, они играют в войну! – удивилась Ж.

Поднялись по ступенькам и попали внутрь. На входе рука вдруг дернулась и сама перекрестила туловище. Удивился как бы со стороны этому произвольному жесту. Шла служба, и ее вел ребенок лет восьми-девяти, очень напыщенный пацан в золотистой мантии. Людей на службе было совсем немного, однако по кругу помещения ходили девочки в косынках и ставили свечи, вид при этом у них был самый высокомерный. Пацан тоже не отставал, интонировал, как сам патриарх, но, к счастью, отсюда видно было только его спину. Испытав тошноту, вышел, прошелся вокруг, сфотографировал памятник императору; вскоре вышла Ж.

– Вот это была жуть! – сказала она.

– Ага, я думал, пиздюк лопнет.

Сходили на пляж недалеко от дома. Искупался, вода была цвета глины. Во рту все еще ощущается металлический глиняный вкус. После дождя бывает так какое-то время, что поделать. Но, сидя на берегу, помянул некоторых людей, близких и не очень, молча пялясь на воду, – тихо, тихо, спокойно и тихо.

* * *

Вспомнил одну из бессонниц – вероятно, спровоцированную кинофильмом, в котором некоторое зло нападало на людей и губило их. В кульминационной сцене главная героиня забралась в заброшенный амбар, оборудованный для церковных служений, и спасалась от этого зла, очертив вокруг себя и своего ребенка белый круг. Не запомнил, чем все кончилось. Восьмилетний (примерно как и сын героини) тогда, всю ночь не спал, тихо ступая по квартире и коридорам собственной памяти, не в состоянии уснуть. Отец несколько раз просыпался и пытался отчитать или усыпить уговорами. Мачеха сказала: «Нельзя ему такое смотреть!» Потом отец просто вырубился, за ним и мачеха. Времена у них были тогда не из легких. Было одиноко и свободно, такой внезапный опыт призрака-отшельника, первый и самый свежий детский и чистый опыт – полежал в постели, в комнате со сводным братом и сестрой, которые мерно похрапывали. Слушал их дыхание, они здесь и не здесь. Но так мог выдержать не более пятнадцати – двадцати минут – снова встал. Выходил через проходную комнату с отцом и мачехой, сопевшими на диване, на цыпочках в ванную и там сидел в темноте. Самое странное в таком состоянии – слушать метроном настенных часов или капающей воды, который тебя настигает в любом уголке квартиры. В какой-то момент надежда на утро истончается до невидимой ниточки, особенно если это зима (а была зима, начало девяносто четвертого). Но хотя бы несколько минут сна в таких случаях спасительны. Вот ты уже с другими детьми собираешься в школу.

* * *

Это ощущение безвременья – бесконечности мига, из которого не выбраться, – последний раз настигло в конце февраля, но вот вернулось ненадолго сегодня ночью, когда дождь стучал по подоконнику одинаковыми ударами через определенные интервалы. Луп барабанных капель длился секунд семь и, кажется, совсем не имел никакой интонации, просто ритм, скорость. Но какое имеет значение скорость без точек А и Б? Неправильно использовать понятие «скорость», если речь идет о метрономе. Он звучит, работает и в вакууме, где нет физического тела, лишь как напоминание, что пытка продолжается, а интервал уже вообще перестает иметь значение. Из постели смотрел в окно, в потолок или утыкался в простыню, и вот этот абзац из Акутагавы несколько раз вспоминался почти дословно:

Здесь и сегодня все выглядело мрачно, как в тюрьме. Понурив голову, я ходил вверх и вниз по лестницам и как-то незаметно попал на кухню. Против ожиданий в кухне было светло. В плитах, расположенных в ряд по одной стороне, полыхало пламя. Проходя по кухне, я чувствовал, как повара в белых колпаках насмешливо смотрят мне вслед. И в то же время всем своим существом ощущал ад, в который давно попал. И с губ моих рвалась молитва: «О боже! Покарай меня, но не гневайся. Я погибаю»[2].

Около четырех не выдержал и даже прикрикнул на дождь. Ж. сквозь сон сказала что-то успокаивающее.

Встал.

Открыл и закрыл холодильник, посидел в «телеграме», где младший товарищ-художник осуждал: «Из-за таких, как ты, опустивших руки русских, отказывающихся верить в способность изменить мир, происходит сейчас геноцид украинцев вообще и моей семьи». Было невозможно понять этот спор. В какой-то момент показалось, что дождь стих. Вспомнил про беруши, которые в упаковке лежали в дверце холодильника; засунул их в уши и лег на диван в коридоре. Между сном и явью был какой-то бесконечный лабиринт из съемных квартир, каждая из которых имела недостатки и выталкивала за свои пределы, из комнат, сконструированных так, чтобы ты никак не мог занять комфортное для тела положение, даже интернет-сайтов и диалоговых окон, в которых ты превращаешься в блуждающую букву или знак, не вяжущийся ни с чем, у которого совершенно и решительно нет никакого парного знака.

7. Фоторужье

Около двух недель завязки, и на место тяги к алкоголю приходит новая страсть.

Ж. улетела в Петербург; оставшуюся часть тура мы поедем втроем, мужской компанией.

Вечером листал «Авито»: сначала объявления в текущем городе, затем в городах, где скоро окажемся. Кое-что добавил в избранное. Ночью ворочался в постели, хотелось ощущать некоторые фотоаппараты в руке. С тех пор как отдал К. Сперанскому свой «панасоник», захотелось купить себе новый, но другой. Захотелось навигации по этому меню (самому удобному на рынке), захотелось назначить пару функциональных кнопок. Нужен был фотоаппарат, которого у меня еще не было, пусть дешевый и с маленькой матрицей, зато смогу дотронуться до дальней точки мира! Призрачное продолжение руки, с ним я смогу фотографировать дальние объекты, хоть и в ужасном качестве, но я же не извращенец! Мне нужно лишь прикоснуться к горизонту, не запятнав его, не сделав объектом искусства, не сделав тем, что можно продать или использовать в коммерческих целях. Просто памятная карточка, шумная, затертая, пиксельная, как сама жизнь. Записка, которую никому не покажешь, которой не похвастаешься.

Выезд из Уфы в Челябинск в десять утра плюс-минус. В два ночи я встал и написал продавцу. Оказалось, что он работает в ночь, поэтому не спит. Договорились, что заеду к нему утром.

– Это настоящая страсть, ты босс, заедем, – сказал Зиллион.

Крюк небольшой, потеря времени – где-то полчаса.

Поскольку у нас с Зиллионом режим питания, когда мы остановились в поселке, он сказал:

– Вы не против, если я сразу позавтракаю?

– Кажется, за этим домом есть водоем, можно позавтракать с видом на него.

Зиллион неопределенно махнул рукой. К. Сперанский вылез из машины и побежал в сторону соседнего двора к турникам. Я направился к подъезду, откуда должен был выйти продавец. Скучный и тусклый пейзаж, нулевая температура, облезлые дома. Кто-то просыпал очистки от овощей под крыльцом, на них слегка поскользнулся, но не упал.

Продавец вышел, мы пожали друг другу руки.

– Сейчас, – сказал он. – Карта форматируется.

– Там и карта есть. Шик. А я свою держал наготове.

Я взял в руки фотоаппарат. Все ради этого эротического момента. На экране пипетка наполнялась бледно-голубой заливкой, и это было как завораживающий танец. Чтобы скрыть волнение, я говорил: «Мы музыканты, да, едем в Челябинск, но по дороге планируем заехать на озеро. Там и хочу опробовать ваш суперзум».

– Ну при дневном свете он нормально снимает, – сказал продавец.

Вызывает доверие, не буду его описывать, но было понятно, что это хороший продавец. Он был одет во что-то, лет ему было сколько-то, че о нем сказать? Мужик с «Авито», обычный нормальный тип.

– Готов.

Вскинул ружье, навел на К. Сперанского и стал плавно зуммировать. Это как снайперское ружье с холостыми патронами. Несколько выстрелов угодило в моего коллегу, пока он развлекался на турниках. Но К. Сперанский был так далеко, что даже не заметил призрачных пуль. Эквивалентное фокусное расстояние – 600 миллиметров, на такое я еще ни разу в жизни не фотографировал.

– Я могу укокошить любого в этом квартале!

– Укокошить? – удивленно спросил продавец.

– Все хорошо, – сказал я.

Перевел пять тысяч рублей, получил в подарок штатив и широкоугольную насадку, сел в машину. Как и Зиллион, я пытаюсь жрать по системе восемь на шестнадцать, строго с одиннадцати до девятнадцати, и поэтому сейчас же принялся распаковывать заготовленную пищу, положив фотик на колени и поглаживая его. Еда – фотик, фотик – еда, – все мои нужные вещи.

К. Сперанский залез на заднее сиденье и, достав вчерашний мой фотоаппарат, стал снимать, как я ем, лаская свой сегодняшний фотоаппарат.

– Это мой малыш, сынок мой, – приговаривал я.

– Видит бог, – сказал Зиллион, – я найду себе такую же мощную страсть. Это теперь смысл моей жизни!

В дороге настраивал меню, изучал цветовые профили, пытался сделать так, чтобы внутрикамерный джейпег устроил меня. Когда укачивало – снимал дорогу. Полнота жизни, извилистый путь, горные пейзажи под ранним снегом, ничего лучше уже не будет, не торопись. Ты умер, ты в раю, тебе не надо на галеры, смотри сон, пока он тебе снится, ничего не бойся, друг! Часы до озера летели, голод нарастал. Мы въехали в город Миасс. Туалеты на городском пляже были закрыты, и мы поссали в более-менее укромных кустах. Одинокие люди, статисты в нашем сне, бродили по завезенному белоснежному песку в своей неуместной здесь зимней одежде. Времени у меня не было, я уже начинал мерзнуть и терять энтузиазм, поэтому, бросив своих коллег, побежал через привозной песок к каменистому берегу и к прозрачной воде. Вскинул фотик, приблизил, захватил некоторую часть окружающего пейзажа и прохожих, а потом поставил его на камни, чтобы заснять свое погружение, стал раздеваться.

Вот и все, когда фотоаппарат снимает, как я погружаюсь в холодную, чистую воду, ныряю, пытаюсь плыть в этом холоде, выбегаю на берег и начинаю одеваться, мне уже неинтересно, что там вышло. Хотя, конечно, я смонтирую что-то из данного материала. Но вода – главная сила, остальные не сравнятся с ней, и чем больше и чище водоем, тем сильнее насрать на все остальное. Остальное рябь, и все мои страсти – рябь.

На въезде в Челябинск я рассказывал Зиллиону:

– Эта модель вышла в две тысячи десятом году. Наверное, для того времени он хорошо технически укомплектован. Хотя снимает мп4 только в эйч ди. Зум у него темноват, вдали вечером не наснимаешь четких кадров, это да. Но работает и настраивается все дай бог, ты можешь полностью вручную управлять выдержкой, диафрагмой и ИСО, такое смартфон тебе не позволит даже сейчас. «Кэнон» до сих пор ограничивает в своих мудацких камерах видеорежимы, даже в полнокадровой за сотку тысяч рублей. Фокус у нас тут достаточно хорош, стабилизация в объективе опять-таки. Я даже могу сохранить тут несколько лиц, твое и мое, например, и Костика! – Я ткнул назад на К. Сперанского, который до сих пор пытался согреться и продолжал подергиваться на заднем сиденье.

Сегодня моя очередь ездить спереди, а тут был подогрев, повезло же мне.

– То есть эта модель культовая стала, что она семьдесят тыщ стоит теперь? – спросил Зиллион.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Инстаграм» и «фейсбук», упоминаемые здесь и далее, – продукты компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной в России.

Вернуться

2

Перевод Натальи Фельдман.

Вернуться