Горохов Александр
21 км от…

Холодно розе в снегу

На ногах, повыше пальцев, было написано «они устали». На безволосом животе – «оно хочет есть». На голове ничего не было написано, а на груди простер крылья орел. Орел летел и в клюве держал девицу. Девица, судя по горизонтальному положению, находилась в обмороке. В такой же обморок была готова свалиться моя сестра.

Заспанный мужичок слез со второй полки, запихнул ноги в усталые башмаки и отправился в тамбур курить.

– Говорила тебе, что надо в купе брать билеты! С проводником надо было договариваться! – зашипела сестра. – А ты – «нет мест, всего ночь переспать». Вот теперь переспишь! Этот головорез прибьет и не моргнет.

– В купе тебя зарежут, по частям выкинут в окошко и никто не увидит, а здесь всё на виду. Когда твою умную башку вместе с языком оттяпают, все сразу увидят, – объяснил я.

– Где я тут буду переодеваться? Покажи!

Я молча закинул свою сумку под лавку, сестрину, подняв крышку лежанки, поставил в сундук. Повесил на крючок куртку и потом объяснил:

– Ты, дорогая, когда начнешь переодеваться, все сами отвернутся.

– Как был хамом, так и остался!

Все это произносилось про себя, в уме, и никто в плацкартном вагоне нашей ругни не слышал.

Была ночь. Вагон спал.

Поезд дернулся, поехал, проводник принес белье, мы застелили матрасы, переоделись и улеглись. Сестра внизу. Я на верхней полке.

Вернулся мужик с орлом и девицей на груди. Дыхнул смесью дыма и перегара, кряхтя, забрался на полку и захрапел. Заснул и я.

Утром проводница начала собирать белье за четыре часа до Москвы. Народ ворчал, но связываться не хотел, отдавал смятое за ночь сероватое тряпье, скручивал матрасы, запихивал их на самую верхнюю полку для сумок и чемоданов, вздыхал и садился досыпать на нижние грязно-коричневые лежанки. Поезд, как и положено, стучал колесами, холодное солнце лезло в глаза, слепило.

Мужик с усталыми ногами после очередного перекура дыхнул сигаретным запахом, протянул руку и сказал:

– Витя.

– Гена, ― ответил я.

– Обмоем знакомство. – Он неторопливо, но, как оказалось, быстро нагнулся к сумке, вытащил бутылку с третью прозрачного содержимого, влил его в два стакана, всю ночь звеневших ложечками, стукнул, чокаясь почерневшими подстаканниками. Запрокинув голову, выпил свой и удивленно увидел мой, оставшийся на столе нетронутым.

– Болеешь? – сочувственно спросил он.

– Я ему выпью, враз заболеет! – ответила сестра.

– Сочувствую, – ответил мужик мне.

Поднял второй стакан, сказал:

– За вас, мадам! – и поставил опустевшую тару на скатерку, засыпанную крошками.

Я вздохнул. Он сочувственно спросил:

– Жена?

– Сестра, – ответил я и объяснил: – С похорон едем. Батю похоронили.

– Примите мои соболезнования, – сказал Витя, нагнулся под лавку, жикнул замком и вытащил новую, запечатанную бутылку. – Надо помянуть хорошего человека.

– Я ему помяну! – снова ответила за меня сестра.

Пришла четвертая пассажирка. Она успела умыться, переоделась, сверкала губной помадой, пахла зубной пастой, фальшивыми французскими духами, прелыми железнодорожными простынями и угольным дымом.

– Витёк, сучонок, я тебе сейчас твою поганую пасть зашью вместе со стаканом!

– Жена! – похвастался мне Витёк.

– Красивая, – также лаконично ответил я.

– Моя! – снова похвастался Витёк.

Жена была похожа на гусеницу из мультфильма. Кофточка плотно обтягивала грудь и, такие же по размерам, три живота под ней. Ярко-красные, пухлые губы и огромные накладные ресницы дополняли сложившийся сам собой образ.

– Сучок! – снова прошипела красавица и треснула муженька косметичкой.

Витёк увернулся и пояснил:

– Бьет, значит, любит.

– Когда только успел налакаться? Отошла всего на минуточку.

Довольный похвалой Витёк счастливо улыбался.

– Моя жена! – снова объяснил он нам с сестрой.

– Вроде приличный человек. Писатель, а на деле алкаш алкашом! – говорила гусеница. – За что мне это наказанье Господне? Сейчас едем с конференции литературной. Этому козлу премию дали сто тысяч и бронзовую статуэтку. Так он третий день не просыхает. Просто кошмар какой-то. Даже билетами путевыми заниматься не захотел. Еле эти достали. Там хлебал с дружками-писателями и тут никак не остановится.

Убью! – жена снова саданула Витька косметичкой и опять промахнулась.

Потом собрала его и свои простыни, полотенца, наволочки и пошла сдавать проводникам.

Витек снова нырнул в сумку и для ускорения процесса заглотнул водку из бутылки.

– А вы правда писатель? – от нечего делать спросила сестра.

– А то!

– А с виду и не скажешь, обыкновенный человек.

– А писатели и есть обыкновенные человеки, только всё, что видят, обобщают и потом записывают. А вы думали, писатели и поэты – это только те, которые «с свинцом в груди и жаждой мести, поникнув гордой головой»? ― оживился писатель, закинул ногу на ногу и откинулся к стенке.

– С винцом в груди! Ты ирод с винцом и водярой в груди и в брюхе, и насквозь пропитан, ― снова вступила вернувшаяся жена.

– Холодно розе в снегу! Явилась не запылилась, – огрызнулся Витёк. Спохватился и продолжил роль маститого писателя и поэта: – Позвольте представить – моя супруга, так сказать, лучшая половина. Розалия Николаевна.

Роза улыбнулась, вздохнула, махнула рукой и присела рядом с муженьком.

– Это он Мандельштама так цитирует, – закокетничала она и продекламировала: – Холодно розе в снегу. На Севане снег в пол-аршина…

– В ТРИ аршина, картонка ты вертепная, – возмутился писатель и продолжил сам:

На Севане снег в три аршина…

Вытащил горный рыбак расписные лазурные сани.

Сытых форелей усатые морды

Несут полицейскую службу

На известковом дне.

А в Эривани и в Эчмиадзине

Весь воздух выпила огромная гора,

Ее бы приманить какой-то окариной

Иль дудкой приручить, чтоб таял снег во рту.

Снега, снега, снега на рисовой бумаге,

Гора плывет к губам.

Мне холодно. Я рад…

Он вздохнул, мы тоже замолкли. Колеса громыхали вроде в такт, да совсем не в такт только прочитанному стихотворению. Ничего было в нем не понятно, но ясно, что сказал поэт о чем-то очень главном. И очень точно.

Витёк насладился впечатлением, сказал: «Эх, жизнь наша поганая», нагнулся под лавку, ширкнул замком, вытащил водку, разлил в четыре стакана, мы молча чокнулись и выпили.

– А мы батю похоронили, – выдохнула сестра.

Глаза ее набухли, но слезы не выкатились, а блеснули, поколыхались и ушли назад.

– Меня Катя зовут, – сказала она. Вытащила сумку, достала из неё самогонку в красивой иностранной бутылке, отвинтила пробку, налила всем по трети стакана. Снова вздохнула, сказала: – Давайте помянем нашего папаню.

Молча выпили.

Витёк, подержал стакан, выпил чуть позже остальных и сказал:

– Пусть земля будет ему пухом.

Розалия пояснила то, что все и так знали:

– До сорока дней надо говорить «пусть земля будет пухом», а потом «Царствие Небесное».

Сестра порылась в сумке и вытащила сало, колбасу, хлеб. Порезала на большие ломти. Все закусили. Опять помолчали.

Витёк отправился покурить.

– А чего это он весь в наколках, сидел, что ли? – наконец дождалась удобного момента моя любопытная сестричка.

– Нет, не сидел, – вздохнула Розалия. – Пьяница и дурак, хотя таланта огромного. Напился по молодости в общаге в своем литинституте, а такие же дураки всё это и нарисовали, пока он дрых. Неделю они бухали, а проспался, протрезвел – всё, назад никак. Так и ходит теперь, пугает людей. Полудурок окаянный.

Сестра успокоилась. Розалия вытащила из дальней сумки две книжки в красивых переплетах:

– Возьмите, это его. Только выпустили. Хорошая книга. Прочитайте.

Возвратился писатель. Увидел книги, улыбнулся:

– Это мои, последние, давайте подпишу на память. – Вытащил из кармана рубашки ручку, раскрыл книгу, подписал сначала сестре, потом мне. Я удивился, имена наши он запомнил, написал на первой странице, под углом, красиво, ровно. Мы прочитали надписи, сказали «спасибо». Что дальше делать с подарками, было не понятно. Читать сидя напротив живого автора вроде неприлично, спрятать ― неловко, и мы уважительно замолчали, держа книги перед собой.

– А вы давно писательствуете? – спросила сестра.

– Писательствую? – ухмыльнулся Виктор. – Давно. Сперва, еще школьником, в газетах, потом на втором курсе литинститута тоненький сборничек стихотворений издали. Первая книжка поэта. Тогда так модно было издавать стихи молодых да ранних.

Витёк снова приложился к стакану и продолжил:

– Писал много, взахлеб. И читал. Чего я тогда не перечитал! Всех из серебряного века. Гумилева, Цветаеву, Ахматову. Мандельштама. И тех, кто был за ними, и новых, и старых. И забугорных. И японские трёхстишья и пятистишья, и американские и французские верлибры. Уйму всего. Интересно было. В голове мысли роились. Стихи сами рождались. Умные люди заметили. Преподаватели из литинститута помогли. Через год еще сборник издали, побольше. В Союз писателей приняли. И пошло, и поехало. Теперь стихов мало пишу. Больше прозу. Стихи – дело молодых. Проза для взрослых дядек.

– А Тютчев, а Гёте? Наконец Тарковский, – вступила, наверное, в их давний спор Розалия.

Но писатель не ответил, пожал плечами, мол, какой смысл спорить об очевидном. Потом отломил кусочек хлеба, допил, что осталось в стакане.

– А писать вообще нету никакого смысла. Ни прозы, ни стихотворений. Все это начинается от юношеской дури. От тщеславия и самовлюбленности. Потом, когда насладишься запахом и видом собственной книжки, накрасуешься с ней, думаешь: вот она слава земная, пришла! Дождался! После четвертой, пятой печатаешься уже из-за денег. Да деньги-то оказываются небольшими. Потом утешаешь себя, думаешь, что людям польза от твоей писанины. Вроде помогаешь в жизни разобраться. Прозой – чего-то понять, стихами – утешить. И какое-то время из-за этого держишься на плаву. Вокруг хвалят: «Ах, какой ты талантливый, какой гениальный, какой умный, как это у тебя точно получилось!» Да только херня все это. Никому это на фиг не надо. Те, которые хвалят, не понимают, что в книге хорошо, а что плохо. Хвалят так, словца ради, чтобы показать свою значимость, причастность к литературе, или чего-то им от тебя надо, а сами, может, и не читали вовсе.

Когда поймешь это, а понимаешь не сразу, а долго, но вдруг шандарахнет и поймешь, тогда с тоски начинаешь пить. Вернее, начинаешь раньше, от счастья и радости, что издали, напечатали, что выступаешь, тебя слушают, задают вопросы, ну и прочая, прочая. Пьешь с друзьями, с писателями, потому что вместе, пьешь, чтобы поддержать разговор. Потом вообще по привычке, с кем встретишься. Потом, когда понимаешь, что никому это не надо, что никакого разумного, доброго и тем более вечного не сеешь, тогда уже пьешь с тоски. Оттого, что не пишется, что нету денег, а аванс проели-пропили, и надо книжку нести в издательство, а книжки-то нету. Клепаешь наспех халтуру – авось прокатит. Ну и так далее, как римляне говорили, эт сетера, эт сетера.

А захочешь написать про то, что накопилось, наболело, а тю-тю, нету тех самых главных и единственных слов, куда-то делись, осталась эта самая халтура, профукал способности и таланты, ничегошеньки не выходит. Оказывается, «весь воздух выпила огромная гора». Это Мандельштам верно подметил, и «не приманить её окариной, ни дудкой приручить, чтоб таял снег во рту».

Как он это ловко углядел! «Снег во рту» – это же слова. Настоящие, чистые, не изгаженные и не затертые штампы. Вот эту-то чистоту, непосредственность и правду и выпила гора быта, жизни, суеты, погони за славой, которой, как оказывается, фить – и нету.

Книжки есть, а стихов в них нету. Нету того, что нечаянно, а может переболев жизнью, написал он: «Снега, снега, снега на рисовой бумаге». Нету настоящих снегов-стихов на белой, чистой рисовой бумаге. Ничегошеньки нету. Всё дерьмо. И то, что было, чем хвастался, чему радовался, что обмывал с друзьями и гордился, и то, что будет, будет таким же дерьмом. Потому, что время ушло, изгажено суетой, торопливостью и погоней за этой поганой химерой-славой.

Глаза у писателя горели тоской, безысходностью и правдой. Вдруг потускнели. Он махнул рукой, разлил нам остаток самогонки, выпил. Я тоже.

Мы молчали. Чего тут скажешь, когда незнакомый человек вдруг, не хорохорясь, не рисуясь, выплеснет давно наболевшее.

– Да вы не переживайте, все еще образуется, – пожалела писателя сестра.

Он ухмыльнулся. Стрельнул глазом:

– А я еще о-го-го. Это я так. Может, это я отрабатываю монолог из нового рассказа. Или еще чего такое!

Розалия вздохнула, обняла его, чмокнула в лоб:

– Давай, Витюлечка, собираться, скоро выходить, приехали, Москва.

– Москва? Как много в этом, – взгляд писателя наткнулся на стакан, ― стакане для сердца русского кого-чего? Сплелось и не расплескалось.

Розалия вытаскивала сумки, уговаривала Виктора одеваться, он сопротивлялся. Потом, вдруг, за полчаса до Москвы стал никакой. С трудом ворочал языком, острил, но смешно не было. Особенно Розалии.

Когда поезд остановился, она не знала, как быть со знаменитым муженьком. Я помог выгрузиться из вагона. Распрощался с сестрой, благо её поезд отходил через час с этого же вокзала, а вещей тяжелых не было. Подхватил писателя и под причитания Розалии потащил к такси. В такси Виктора время от времени начинало мутить. Останавливались, он выходил, издавал звуки в подворотнях, мы его втаскивали назад. Таксист матерился, Розалия извинялась, обещала много заплатить. Витёк буянил. Наконец приехали. Вошли в квартиру. Разгрузились. Писатель предлагал обмыть возвращение, шумел, читал свои стихи, хвастался, что куда до него современным неучам, что он один теперь остался в стране и поэт, и писатель.

– И швец один, и жнец, – зловеще шипела Розалия.

– Ну, как, холодно розе в снегу? – куражился он.

Я попрощался, под извинения и благодарные слова жены писателя вышел.

Хитрая штука жизнь, и не приманить её ни дудкой, ни окариной – даст один талант, а отнимет два. Конечно, проще быть мордастой, усатой форелью, спокойно в тине на известковом дне нести свою службу и не горевать о словесности, о стихах, прозе, которые, может, и вправду никому теперь не нужны и зря тащит их в расписных лазурных санях странный в этом пригламуренном мире горный рыбак.

Холодно и одиноко ему нынче, как розе в снегу.

Ирочка

1

Ирочка давно хотела перерезать горло своему мужу. Но не было удобного случая. То отношения налаживались, то дочка хворала, то не было денег на еду, то, наоборот, муж приносил хорошую зарплату. Хотя перерезать ему горло или задушить ночью подушкой Ирочка давно решила.

Потому, что муж был сволочью. По ночам он опрыскивал ее, Ирочку, дочку и даже кота какой-то гадостью, и когда они, одурманенные этим опрыскиванием, засыпали, приводил в дом любовницу и сношался с ней до утра.

Она просила мужа не трогать хотя бы ребенка. Не отравлять его этими опрыскиваниями, но муж орал на нее, говорил, что у нее крыша уехала, крутил пальцем у виска. А один раз, когда она, заступаясь за здоровье ребенка, пыталась поколотить этого подонка, чтобы он наконец понял, что не надо их мучить, даже поколотил ее. Ударил два раза.

Ирочка тогда и решила, что такой негодяй не должен жить.

Каждое утро, когда она видела, как зевает сонный кот, как не хочет просыпаться дочка, Ирочка повторяла про себя: «Ничего, подонок, скоро ты сдохнешь».

Ирочка завязывала на ночь дверь веревкой, подставляла к входной двери шкаф для одежды, чтобы не допустить проникновение в дом любовницы. Но муж умудрялся веревки развязать, шкаф отодвинуть и впустить ее. А утром выпустить из дома, веревку завязать и пододвинуть шкаф к двери так, как будто никто не заходил в дом.

Но Ирочка замечала некоторые тонкости и знала, что муж по ночам запускает в дом любовницу, а их с дочкой и котом опрыскивает.

Ирочке было не понятно только одно: как этому подонку удается находить и периодически менять любовниц, которые ночью по темным улицам невесть откуда не боятся идти к ним в дом, а потом под утро возвращаться назад к себе.

Ирочке было не понятно, чем он их приманивает. Зарплата у него маленькая, сам лысый, пузатый и в сексе не очень. Вдобавок изо рта у него воняет гнилым зубом. Ответ на этот вопрос не давал Ирочке покоя, и она, чтобы ответить на него, для себя решила, что этот ответ очень прост – муж ПОДОНОК.

Сдерживало Ирочку только одно. Дочка очень любила отца и в их ссорах была на его стороне. Хотя Ирочку дочка тоже сильно любила и просила не ругаться с отцом, а жить мирно и дружно.

Вчера дочка уехала в спортивный лагерь на все лето, и надо было срочно действовать.

Ирочка продумала все до мелочей.

Мужу и соседям сказала, что уезжает на несколько дней к своей матери, действительно оделась так, чтобы все видели, поехала.

В троллейбусе Ирочка нарочно, чтобы кондукторша ее запомнила, протянула за билет сто рублей, сказав, что мелочи у нее нет. Кондукторша долго ворчала, собирая сдачу, и, набрав, отдала Ирочке целую горсть мелочи. Ирочка тоже поворчала для отвода глаз и вышла из троллейбуса возле дома матери.

Поздно вечером, угостив мать тортом и подмешав к заварке снотворного, Ирочка дождалась, когда мать заснет, и, переодевшись в темно-серое, неприметного вида платье, отправилась обратно домой.

С собой Ирочка захватила тряпичную сумку, в которую положила нож, завернутый в полиэтиленовый пакет и еще, сверху, в тряпку. Нож этот Ирочка нашла месяц назад. Когда нашла, то сообразила, что это послание Господнее, знак и пора действовать. Она осторожно, чтобы не оставить своих отпечатков, подняла нож с асфальта так, как видела в кино про следователей и бандитов, – взяв его рукой, засунутой в полиэтиленовый пакет. Ирочка была уверена, что на ноже остались отпечатки руки того, кто потерял этот нож, и думала, что при таком варианте ее никогда не найдут и даже не заподозрят. Про потерявшего ножик она и не думала.

Отойдя от дома матери два квартала, Ирочка остановила машину и попросила довезти ее, но адрес указала не свой, а тоже в двух кварталах за своим домом.

Пробиралась к дому Ирочка очень осторожно. Шла по той стороне улицы, где не было фонарей, и как только вдали появлялся какой-нибудь прохожий, пряталась в тень. В подъезд Ирочка вошла только тогда, когда оттуда вышли все полуночничавшие малолетки и алкаши, когда убедилась, что все спят и никто ее не увидит. Дверь Ирочка закрыла за собой тоже осторожно, чтобы не стукнула пружина, не заскрипели петли. Тихонько на цыпочках она прошла все три этажа и остановилась у родной двери. Прислонила к ней ухо. За дверью было тихо.

2

Муж у Ирочки тоже был не дурак. Когда он узнал, что жена отправилась на неделю к матери, то почувствовал редкостное облегчение от своей скандальной жизни и решил расслабиться. Отправился в магазин, купил три литра пива, леща холодного копчения, хлеба и на всякий случай чекушку водки.

Пиво муж поставил в холодильник, а рюмку из чекушки выпил. После сделанного он окончательно почувствовал вкус свободы и позвонил дружку:

– Витюля, я пивко уже в холодильник поставил. Пока ты подойдешь, оно дойдет до нужного градуса.

– А где твоя?

– Моя ненаглядная, в смысле глаза бы ее не видели, укатила к своей матери на неделю.

– К какой матери? – переспросил Витюля, обладавший тонким чувством юмора. Оба довольно засмеялись.

Через полчаса Витюля действительно прибыл. Вместе с ним прибыл его дружок Коля и три поллитровых бутылки самопальной водки, которую Коля добывал почти бесплатно у соседки, приторговывавшей этим зельем. Кроме водки ностальгически настроенный Коля принес трехлитровую банку томатного сока. То ли вспомнил времена юности, когда пил «Кровавую Мэри», то ли просто стащил в магазине.

Нехватку закуски компенсировали обилием выпивки и вскоре, разомлев от августовской жары, задремали.

Проснувшись в пятом часу вечера, отправили Колю за добавкой и, приняв еще по стольку же, разошлись по домам. Причем Ирочкин муж вместе с Витюлей отправились к Витюле, а Коля остался отдохнуть.

3

И отдохнул.

Когда Ирочка прокрадывалась в собственную квартиру, открывала дверь, бесшумно проворачивая ключ в скважине, притворяла, но не запирала, чтобы не шуметь, входную дверь и, сняв туфли, пробиралась в спальню, обнажив, извините за каламбур, нож, Коля проснулся от страшной жажды и, нащупав банку с остатками томатного сока, присосался к ней. Свет в комнате приятели забыли выключить, однако Коля не открывал глаза, чтобы не раздражать и без того измученное зрение. После второго глотка он захлебнулся, вылил на себя содержимое банки и в отчаянии заснул.

Ирочка, просунув голову в спальню, увидела кровать и в ней мужа, залитого кровью.

От ужаса супруга заверезжала трудно повторяемым, но страшным в звучании тембром. Визг длился минут десять. К этому времени соседи успели проснуться, выскочить на лестничную площадку и, увидев незапертую дверь Ирочкиной квартиры, в порыве отчаянной храбрости, возникшей, наверное, под воздействием визга, ворваться в квартиру и вбежать в спальню.

Посредине спальни, размахивая ножом, визжала Ирочка, а в кровати лежал вовсе не Ирочкин муж, а чужой мужик с перерезанным горлом, залитый кровью.

Бдительные соседи заломили руки, выхватили нож, связали Ирочку, выволокли ее на кухню, закрыли, чтобы не затоптать следы, дверь в спальню и вызвали милицию.

Ирочка перешла с визга на рыдание, а затем на членораздельную речь, чередующуюся с всхлипываниями.

Ее монолог сводился к одной многократно повторенной фразе и звучал примерно так:

– Это не я его зарезала, я его не убивала, он был такой, он сам зарезался!

Милиция прибыла на редкость быстро.

На вопрос «в чем дело?» соседи рассказали про убийство, задержание и сообщение в милицию. Милиционеры, молодые ребята-практиканты, мельком заглянули в спальню, увидели окровавленное тело на кровати, сказали «понятно» и сообщили по постоянно шипящей рации об убийстве на бытовой почве, задержании подозреваемой и необходимости приезда бригады следователей.

Получив команду ждать, они закрыли дверь в спальню, прошли на кухню, переписав соседей, отпустили их в свои квартиры досыпать, а сами, на двух табуретах, остались ждать более опытных соратников по борьбе с криминалом. Ирочка, всхлипывая и повторяя, что она ни в чем не виновата и никого не убивала, сидела на третьем табурете. Ее голос убаюкивал стражей порядка.

В это время Коля, переполненный продуктами переработки выпитого, проснулся. Обматерил пролитый томатный сок, вымазанные простыни, все остальное, что попалось на глаза, и отправился в туалет.

Ирочка вторично заверезжала. Милиционеры проснулись. Соседи выскочили из квартир.

Коля сопротивлялся, как мог, но одолеть молодых и вдобавок трезвых милиционеров не сумел. Его скрутили и приступили к допросу.

Коля выбрал гениальную тактику защиты. Он утверждал, что был пьян, ничего не помнит и не знает. На вопрос первого милиционера, за что он убил Ирочкиного мужа, ответил, что никого не убивал.

А на вопрос второго, кто же тогда убил, показал не моргнув глазом на Ирочку.

Прибывшая в это время оперативная группа труп не обнаружила. Обескураженные милиционеры заявили, что в то время, пока они проводили первичное дознание, Ирочка, их отвлекла, а ее сообщник перепрятал труп с целью его сокрытия, но они, бдительные слуги закона, сумели его задержать.

– Чего? – опроверг их Коля. Но его голос услышан не был.

Убедившись в отсутствии трупа, профессионалы впали в особый раж. Они начали проводить следственные действия с особым пристрастием, а именно: обыскали все закоулки квартиры и балкон.

В процессе обыска была найдена бутылка водки, породившая в мозгу Ирочки и Коли одну и ту же мысль, не принятую говорить о покойниках: «Заныкал, сволочь!!!»

Кроме того, было найдено двести рублей, старых, ныне не действующих, запрятанных Ирочкой давно от мужа и потом забытых, и её же золотое кольцо, года два назад подаренное Ирочкиным мужем любовницам, но, как теперь оказалось, утерянное самой Ирочкой. Муж за кольцо был презираем и бит. Тогда же у Ирочки впервые возникла мысль перерезать ему горло.

Труп обнаружить не удалось.

Коле в коридоре долбанули под дых и шепотом спросили:

– Куда, гад, дел труп?

Коля заорал, не столько от боли, сколько для того, чтобы все слышали, как милиция пытает невинных граждан. От него отвязались, но надели наручники и поставили с широко расставленными ногами, лбом уперев в стену комнаты.

В это время в квартиру вошел эксперт-криминалист, замешкавшийся с приездом на место преступления по причине небольшого перекуса.

– Ну, – спросил он людей в погонах, – улики все затоптали или, по недоразумению, что-то осталось?

– Ничего не трогали, только сделали обыск.

– Ну-ну, ― обреченно вздохнул он.

– Мы место преступления не трогали, – оправдался старший.

– А где место-то?

– Кровать. Вся в крови. К ней не приближались.

– Ну-ну, – примирительно ответил словоохотливый криминалист и подошел к грязной и скомканной постели.

Сначала его лицо выражало внимание, потом процесс осмысления, затем недоумения и, наконец, презрения к коллегам.

– Идиоты, это томатный сок. Пожрать толком не дали.

Эксперт сам приступил к допросу, в процессе которого выяснил, где теперь может находиться Ирочкин муж.

Коля вспомнил номер телефона Витюли, тому позвонили, и после пятиминутного гудения трубка голосом хозяина ответила.

Эксперт представился, попросил разбудить Ирочкиного мужа и, когда тот взял трубку, велел срочно вернуться домой, пригрозив в случае задержки арестом. Законопослушный муж через мгновение был дома.

Убедившись, что все живы, убитых, зарезанных, покалеченных нет, милиция составила протокол и уехала. Соседи тоже разошлись. Ирочка осталась на кухне одна. Муж, не до конца понявший, что произошло, походил по комнате, поворчал и тоже пришел на кухню.

Ирочка посмотрела на него и зарыдала. Она плакала сначала просто потому, что началась истерика, потом из-за того, что хотела зарезать своего дурака, да не сумела. Потом плакала потому, что любила его, любила, несмотря на вечное безденежье. Плакала из-за неудавшейся жизни, из-за того, что осенние сапоги прохудились, а купить новые нету денег. Плакала из-за того, что надо помогать дочке, только начинавшей самостоятельную жизнь, но нечем. Муж обнял ее, начал успокаивать, гладить по голове и говорить, что все пройдет, образуется, что будет хорошо.

А Ирочка сидела и заливалась слезами, уткнувшись в его мягкий живот, в майку, высунувшуюся из-под байковой рубашки с оторванной пуговицей, и плакала от счастья, что не зарезала его, такого родного и любимого.

Лыкин, проснись!

Этажом выше пьяные интеллигенты «зарывали в землю виноградную косточку». Энтузиазм и громкоголосость песнопения были сравнимы с объемом выпитого.

Лыкин ворочался, материл любителей Окуджавы. Вспоминал, как сам вчера поддавал, потом не похмелился, весь день болела башка, и только вечером вмазал с полбутылки какого-то кальвадоса. Потом все-таки забылся.

Во сне Лыкин сеял изюм. Как Лев Толстой. С лукошком наперевес, босиком ступая во вспаханную черную землю и разбрасывая изюм широким жестом сеятеля разумного доброго и вечного. Одну горсть Лыкин бросал в землю, другую, побольше, запихивал в рот.

– Ну, ты, Лыкин, прямо как депутат, – сказал ему с укоризной Бог.

Лыкин проснулся. Он лежал на операционном столе. Над огромным, вспухшим животом стоял хирург в белой шапочке и халате. Рядом милиционер в фуражке и золотых парадных погонах с несколькими алюминиевыми позолоченными лычками.

– Ну до чего сволочной народишка пошел, – говорил милиционер. – Бражку ставить начали прямо в животе, чтобы никаких улик не оставлять.

– Разберемся, ― беспристрастно отвечал хирург, – доводя на ремне скальпель до нужной остроты.

Сзади, гремя гранеными стаканами, нетерпеливо переминались с ноги на ногу два понятых, грузчики, приглашенные милиционером из соседнего продмага.

– Палыч, – спросил один, – ну скоро вы, а то после вчерашнего терпежу никакого нету.

– Доктор знает, когда начинать, а ты не гунди. Стой смирно, – ответил милиционер. Помолчал и добавил: – Не в пивной.

– А скальпель того, надо бы спиртом, – вступил другой понятой, чтобы не затеряться на втором плане.

– Разрежем, сам протрется, – ответил бережливый хирург.

Все заржали. Милиционер в предвкушении улики, понятые – дармовой выпивки.

Живот у Лыкина раздувался.

– Изюм с гнильцой попался, – объяснил доктор присутствующим в операционной, – во как прет. Так еще и не успеем, сам вскроется.

– Начинайте, доктор, – скомандовал Палыч.

– Промедление смерти подобно, – голосом вождя из революционного кинофильма подтвердил политически подкованный понятой.

Лыкин заорал от резкой боли в животе и проснулся. Настенные часы у соседей откуковали пять часов. Лыкин, скрючившись от боли, босиком заспешил в туалет.

Опорожнившись, сказав «ух», он хотел было расслабиться, но другая напасть заставила его зажать рукой рот и кинуться в ванну. Добежать не успел. Остатки вчерашнего вырвались из его измученной груди и обделали дверь, порог и пол в коридоре.

– Ё-ё-ё-ё… – застонал Лыкин, споткнулся, ткнулся головой в сотворенное и, теряя сознание, повторил почему-то въевшуюся фразу вождя про промедление.

Проснулся Лыкин от яркого голубого света. Над ним стояли милиционер в парадной фуражке и хирург со скальпелем.

– Да… редкий случай, – набивал себе цену врач. – Рак груди, матки, мочевого пузыря и задницы. Такое не каждый день встретишь.

– Палыч, нам пора – понятые на всякий случай отступили на шаг назад и заспешили на работу.

– Стоять, граждане понятые, а то быстро у меня в подозреваемых превратитесь.

Грузчики замерли, однако, чтобы не подцепить заразу, дышать стали пореже.

– Не бздите, мужички, сейчас отрежу каждому по куску, прожарим, и под самогоночку за милую душу пойдет, – обнадежил хирург.

– Мы тебе чего, Робинзоны Крузы, что ли, по пятницам людей жрать?! – ответил начитанный понятой.

– Ты не Круза, а хренуза, – объяснил милиционер. – По пятницам евреи мясо человеческое едят, а не Крузы.

– Евреи не едят по пятницам человечину, они ее вообще не едят, – присоединился к разговору врач, – они по субботам не работают.

– Евреи умные, – согласился милиционер. – У нас в ателье один портной был, мне китель сшил. Я в нем десять лет ходил, а он как новенький. Влитой. Жалко, форму сменили, а то бы и сейчас ходил. Сносу не было. Теперь в Израиле живет.

– Да, утекают из страны мозги, – поддакнул начитанный понятой.

Все замолкли. Лыкин застонал, открыл глаза, потом снова закрыл.

– Да хрен с ними, с евреями, а у этого, может, и не рак вовсе, – сменил тему другой понятой.

– Может, и не рак, – согласился хирург.

– Раки они с пивом хороши, – вступил очнувшийся Лыкин, – холодненьким. «Жигулевским». По двадцать две копейки за кружку. В хорошей компании. С лещом или вяленой щучкой.

Все вздохнули, вспомнив времена социализма. Глаза подобрели, повлажнели.

– Да ты садись, мужик, чего лежать, – предложил Палыч, – в ногах правды нету.

Врач спрятал за спину скальпель.

– А мы тебя разрезать хотели, – не к месту брякнул начитанный понятой.

Врач поглядел на него с укоризной и покачал головой. Другой понятой покрутил у виска пальцем и присвистнул.

Милиционер приложил руку к фуражке:

– Извините, гражданин, ошибка вкралась. Мы предполагали, что вы евреев по пятницам едите, а у нас, сами понимаете, с этим делом строго, в Европейский союз и ВТО вступаем, потому что стране деньги нужны.

– В куда вступаем? – не понял Лыкин.

– В Европу, ― продвинулся на передний план другой понятой, стоявший до этого подальше и молча. – Ты, мужик, не суетись. Сейчас тебе доктор пятьдесят граммов ректификату даст, и ты быстренько придешь в себя.

Доктор действительно плеснул в протянутый граненый стакан спирту и передал Лыкину. Тот, повинуясь условному рефлексу, выдохнул в сторону, заглотнул содержимое и еще раз выдохнул.

– Вступали в Европу, а вступили в говно, – подытожил он. – Знакомая история. У нас всегда так. А ректификат у вас хороший.

Народ дружно закивал.

– То, что от социализма осталось, просвистели демократы первой волны, которые нас от социализма, как детей малых от сиськи, оторвали, а то, что в долг назанимали во всемирных и прочих банках, разворовали демократы, пришедшие им на смену, – подытожил доктор, с горя хлебанувший спирт прямо из бутыли.

Приняли и милиционер с понятыми.

– Теперь, конечно, пива много стало, – вернулся к началу разговора милиционер, – однако мы его на Родину менять не договаривались.

– Не договаривались, – подтвердили все, включая Лыкина.

– Так что, гражданин, раку у вас нет, самогонки тоже, поэтому можете быть свободны, ― подытожил милиционер.

– Благодарю за внимание, – ни к селу ни к городу ответил Лыкин.

Понятые разочарованно опустили стаканы и головы. Уважение к блюстителю порядка начало падать. Он чутким профессиональным ухом почувствовал это и перехватил инициативу:

– Однако проверить вас мы все же должны. Предъявите ваши документы.

Лыкин опешил:

– Какие документы, я голый?! У меня одна простыня и больше ничего нету.

Понятые оживились.

– А я, Палыч, видел по телевизору, показывали террориста. На нем, как и на этом, тоже простыня была, а под ней гранатомет РПГ и «калаш» с тремя рожками, – доложил начитанный.

– Разберемся. – Милиционер опять был в центре внимания и уважения. – Попрошу ваши документы, гражданин. – Голос блюстителя стал железен, вежлив и нарочито четок.

– Вы чего, мужики, – не понимал ситуации Лыкин, – мы же только что пили вместе!

– А ты мне не тыкай, – продолжал Палыч, – я с тобой гусей не пас.

– Товарищ старшина, что же это такое? – воззвал к здравому смыслу Лыкин.

Но блюститель уже нажал кнопку в своем мозгу, и оттуда, как с магнитофонной ленты, полилось:

– Гусь свинье не товарищ. Паршивая овца все стадо портит. Таких, как ты, надо выметать железной метлой. Выжигать каленым железом. Расстреливать без права переписки. Пока мы тут с такими миндальничаем. Тамбовский волк тебе товарищ.

– А может, у него и рак, – в задумчивости сам с собой дискутировал врач.

– Признавайся, сволочь! – заорал на Лыкина впавший в истерику милиционер и, не дав тому раскрыть рта, треснул дубинкой по голове. Лыкин опять потерял сознание.

Милиционер, не в силах остановиться, колотил ногами основание операционного стола, бил дубинкой сам стол. Понятые начали его успокаивать, он зарыдал, обнял одного из них и, повсхлипывав, затих.

Опять наступила пауза.

В операционную вбежала запыхавшаяся медсестра с двумя авоськами.

– Виктор Леонидович, – захлебываясь от спешки, начала тараторить она, – я не опоздала? Простите христа ради. Пока мужа накормишь, младшего в детсад отведешь, старшую в школу выпроводишь, а тут еще транспорт сами знаете как ходит. А я вам молочка купила со стрюделем, с маком, как вы любите.

Речь ее оборвалась столь же внезапно, как и началась.

– Опоздала, – выдержав минутную паузу, ответил хирург, покрутив перед собой и спрятав уже ненужный скальпель в карман. – Опоздала.

– А… – медсестра хотела что-то сказать, но замолчала.

– Ну? – спросил врач.

– А мне тут рецептик классный рассказали. Растирается клюква с сахаром, двести граммов клюквы и пятьдесят сахара, и вливается в поллитру спирта, настоянного на мяте с лимоном. Вкус обалденный, и запаха никакого.

– Ну и что?

– А я и клюкву купила.

– О-о-о! – застонал пришедший в себя Лыкин.

Медсестра удивленно посмотрела на Лыкина и сказала:

– А я думала, его в морг.

– Татьяна, ты не в анекдоте. Видишь, представитель власти и понятые.

Те опять приосанились. Старшина изобразил галантного кавалера, поцеловал медсестре руку и представился:

– Николай Павлович.

– Ну, вы как император.

– Какой император?

– Российский. Его еще в школьных учебниках называли Николай Палкин.

Понятые довольно заржали за спиной у старшины и начали при помощи движений рук изображать его сексуальные потенции, возможности и особенно размеры. Старшина, польщенный сравнением с императором, не расслышал вторую фразу, заулыбался и спросил:

– А как вас зовут?

– Татьяна. – Не понятно для чего, она сделала книксен и покраснела.

– О-о-о! – простонал Лыкин.

Но он был уже не интересен блюстителю, и тот, продемонстрировав выдающиеся способности стратега по части женского обольщения, приказал понятым помочь доктору увезти больного в палату.

Те перетащили Лыкина на каталку и повезли. При этом врач шел сбоку, бережно неся бутыль с остатками спирта.

Лыкин снова потерял сознание, а старшина остался наедине с соблазнительной медсестрой.

Как только дверь в операционную закрылась, Николай Павлович одной рукой обнял помощницу эскулапа за шею и прильнул к ее губам своими. Другой рукой он обхватил гораздо ниже, поднял не очень легкое тело и положил на освободившееся от Лыкина место.

– Не надо, Коля, – прошептала медсестра, сексуально дыша.

Получив благословение, тезка императора начал стаскивать с нее трусы.

– Коля, а ты можешь пройти техосмотр? – осведомилась практичная женщина. – А то мой придурок никак не доведет старый «жигуль» до кондиции.

– Могу, Танечка, могу.

– Завтра же, – конкретизировала прагматичная коллега матери Терезы.

Наступила минутная сексуальная пауза.

– Хорошо, – то ли согласился, то ли констатировал после нее свое состояние милиционер.

Собрав обмундирование, застегнув пуговицы и поправив фуражку, которую во время всего процесса не снимал, Николай Павлович подошел к телефону, набрал номер и, когда ответили, строго приказал:

– Сержанта Скорикова, немедленно.

Тот ответил.

– Здорово, Васильич! Это Николай. Петь, ты завтра дежуришь? С утра! Слушай сюда. Просьба имеется. К тебе завтра подойдет от меня хороший человек. – Страж порядка подозвал Татьяну и, зажав рукой трубку да еще зачем-то шепотом, спросил, как мужа звать. Потом снова продолжил разговор с Петром: – Его Виктором звать. Фамилия Гвоздев. Ты ему помоги. А то у него «копейка» не первой свежести.

Петр что-то ответил.

– Не, Петь, я же сказал, подойдет, а не подъедет. – Старшина, довольный своим юмором, продолжал: – Ну вот и ладненько. Как ты после вчерашнего?

И у меня трещит. Петя, за мной не заржавеет.

Гы-ы!

Натурой. Ну, бывай. Пока.

Николай повесил трубку и, поцеловав Татьяну, сказал ей:

– Всё слышала. Петр Васильевич Скориков. Мой двоюродный брательник. Завтра твой должен быть у него в девять ровно. Со всеми документами. И пешком, а то на вашем драндулете, не дай бог, снимут там номера, после не расхлебаемся.

– Спасибо, Коленька, – Татьяна поцеловала благодетеля.

– Спасибом не отделаешься.

Татьяна покраснела.

– А Петьке дашь?

Татьяна глубоко вздохнула и сделала вид, что обиделась.

– Ты чего, Тань, я же пошутил, – понял глупость сказанного блюститель. – Прости.

– Больше так не шути. – Татьяна начала играть роль обиженной пятнадцатилетней школьницы из повести о первой любви неизвестного автора.

– Ну, мне пора, – заторопился старшина. – А со своего за техосмотр сдери пять сотен.

Он хотел на прощание еще раз обнять Татьяну, залезть к ней под кофту, стиснуть грудь так, чтобы медсестра завизжала, не больно его стукнула в ответ и сказала «дурак». Но в это время дверь в операционную с шумом распахнулась и в нее ввалились врач с еще более пустой бутылью, понятые-грузчики и Лыкин.

Грузчики пританцовывали на манер цыган, крутили ладонями, как будто закручивали лампочки, и пели «Ай нэ-нэ-нэнэ, нэ-нэ…»

Вслед за ними, также пританцовывая, вошли несколько больных, один из которых подыгрывал танцующим на гитаре. Последней, прикрыв за собой дверь, в помещение проникла женщина. В руках у нее были две огромные сумки, по размерам сравнимые с самой женщиной. Формы женщины впечатляли. Бюст ее сам собой сравнивался с футбольными мячами, арбузами, но превосходил все сравниваемое размерами. То, что было у женщины сзади, также впечатляло и могло соизмеряться с размером ее сумок, которые она, войдя и вытерев пот со лба, начала распаковывать, объясняя присутствующим содержимое:

– Господа граждане, покупаем бюстгальтеры, мужские хлопчатобумажные носки, трусы, чай крупнолистовой цейлонский, кофе растворимый бразильский, пирожки с мясом, картошкой, капустой, прохладительные напитки!

Хирург, ошалев от услышанного, резко обернулся и, мгновенно протрезвев, произнес:

– Женщина, вы что себе позволяете, это операционная!

– Поняла, не больная, – отреагировала маркитантка и, вдохнув поглубже, сменила ассортимент: – Бинты стерильные, вата, шприцы одноразовые, анестезирующие средства, резиновые перчатки всех размеров! При покупке более трех штук скидка до пятнадцати процентов.

– Сумасшедший дом! – заорал врач.

– Поняла, не больная, – вторично отреагировала мадам. – Рубашки смирительные, хлопчатобумажные, судна многоразовые, шляпы треугольные а-ля Наполеон, бюстгальтеры а-ля Бриджит Бордо, Софии Лорен!! Духи Мирлин Монро, эксклюзивный образец. При покупке более трех флаконов скидка до пятнадцати процентов.

– О боже! – Доктор, обхватив руками голову, сел на табурет.

Между тем возле продавщицы выстроилась очередь. Сначала маленькая в три человека, а затем все удлиняющаяся и удлиняющаяся. Кто покупал пирожки, распространяя запах капусты и картошки по палатам и тем увеличивая очередь, кто приобретал бинты, но, на удивление врача и стража порядка, наибольшим спросом пользовались бюстгальтеры. Их покупали дюжинами. Скорость опорожнения сумок была такой стремительной, что минут через десять дамы в конце очереди начали ворчать в опасении нехватки лифчиков, а еще через минуту наиболее активные и нервные заголосили про то, что больше двух лифчиков в одни руки не давать.

Почему в руки, а не в груди, не понял ни врач, ни милиционер, но женская логика всегда отличалась непонятностью для мужчин.

– Не волнуйтесь, девушки, – успокоила торговка, – всем хватит.

В подтверждение сказанного она расстегнула халат, в котором была, и очередь, обомлев, увидела на ее гигантском бюсте не футбольные мячи или арбузы, а штук сто надетых друг на друга бюстгальтеров. «Ну, стерва!» – одновременно и восхищенно подумали врач, милиционер, Лыкин, понятые и все мужики, увидевшие этот стриптиз.

Когда же с задней части тела сметливая коробейница отстегнула еще штук двести таких же приспособлений, эти же слова были произнесены вслух.

– Какие будут вопросы? – жестким голосом ответила на «стерву» продавщица, зная, что очередь будет на ее стороне.

Надо признать, что и многие мужики заняли бы ее сторону, случись скандал. Уродливая торговка, разоблачившись в прямом и в переносном смысле, превратилась в фигуристую и весьма привлекательную девицу.

– А документы на торговлю контрабандным товаром и наркотическими средствами в операционном помещении у вас имеются? – не ощутив ситуации, скорее по привычке, чем из желания урвать чего-нибудь, спросил блюститель.

– Чего? – ответила продавщица и приостановила торговлю.

– Ты, мент, чего к девушке пристаешь, – загалдела очередь, – как бандитов ловить, вас нету, а как вымогать взятки, тут же как гриб сквозь асфальт пророс. Почуял, что деньгами запахло.

Народ начал надвигаться на служителя правопорядка, олицетворив его с властью вообще и ненавистной, ограбившей и лишившей стабильности в частности.

– Как бандитов ловить, вас нету, а как квартплату повышать, цены на электричество – так они тут! – повторил свой тезис старичок с алюминиевой палкой. – Пенсию повысили на три копейки, а цены на всё взвинтили до небес!

Народ согласно откликнулся.

– Зарплату они повышают бюджетникам на шесть процентов, – продолжал экономически подкованный старичок. – Врачам с учителями выходит по сто рублей, а чиновникам – по тысяче! – раскрывал он больничному населению суть процентно-зарплатных манипуляций правительства.

Прозревший народ все ближе подступал к милиционеру. Николай Павлович струхнул, однако жизненный опыт подсказал ему выход из кризисной ситуации.

– Вот ведь что удумали, сволочи!! – заорал он, изобразив на лице прозрение, скинул с себя форменный китель и швырнул его на пол.

– Это точно дерьмократы, обворовали всех! – продолжал голосить он, поворачивая тему от себя в стопроцентно верную сторону. – Свобода! Прихватизация! Всех ограбили! Одни березовские да гусинские обогатились!

– Точно! – согласно поддержала толпа. – Ограбили всех и смылись за границу!

– Смылись! Все смылись! – продолжал орать блюститель, но уже немного потише.

И спокойно, но достаточно громко, чтобы все его услышали, обращаясь к торговке, произнес:

– Сестра, ты не бойся, мы тебя в обиду не дадим. Давай я тебе помогу расположить поудобнее товар.

Он пододвинул операционный стол поближе к торжищу и, как последнюю точку, поставил на него здоровенную сумку со шмотками.

– Мерси, – ответила тихо коробейница, сама испугавшаяся возможных последствий народного гнева, – давно бы так, а то: «документы, наркотики, гражданка»!

И прерванный процесс торговли продолжился, упорядочив секунду назад бунтовавшую толпу в смирную очередь. Причем страж порядка помогал продавщице. Подавал товар, не дозволял лезть без очереди, а через некоторое время стал на толпу покрикивать, призывать к совести и не лезть как бараны.

– Дурдом, а не больница, – в очередной раз констатировал врач.

В опровержение его слов откуда-то издалека раздался слабый, но все усиливающийся вой сирены. Этот вой через минуту достиг апогея и в операционную въехала «скорая помощь». Из нее выскочили санитары и споро, дружно и ладно совершая четкие движения, достали и разложили носилки, открыли заднюю дверь машины, вытащили оттуда лежащего под капельницей человека. Бережно переложили его на носилки. Затем быстрым шагом понесли больного к операционному столу. За ними, едва поспевая, семенила молоденькая медсестра, несшая капельницу с прозрачной трубкой, прикрепленной к руке больного. Она постоянно спотыкалась, бутылка капельницы то выпадала у нее из рук и ее содержимое выплескивалось на пол, то выдергивалась игла с трубкой из руки больного и она, догнав носилки, втыкала эту иглу с трубкой на место.

Больной стонал, дергался, вспоминал мать и уродок-двоечниц – недоучек-медсестер.

Врач оживился, вскочил, в одну минуту разогнал толпу и сошвырнул на пол шмотки, разложенные на операционном столе:

– Вон! Все вон отсюда! Это вам не блошиный рынок. Это операционная. Здесь людей возвращают с того света! Здесь им спасают жизнь!

Врач преобразился. Его облик стал возвышен и похож на Иисуса, изгонявшего торговцев и менял из храма.

Покупатели, сами некоторое время назад бывшие пациентами, лежавшими на этом столе, тихо и виновато покинули операционную.

Кроме вновь прибывших и врача в ней осталась девица-торговка, собиравшая с пола сброшенный товар в сумки, милиционер, понятые, здешняя любвеобильная операционная сестра Татьяна и Лыкин.

Началась операция.

Зазвучали знакомые всем гражданам по кинофильмам и анекдотам слова: скальпель, пинцет, зажим, тампон и другие.

Тихо, чтобы не помешать врачам, со скрипом открыли дверь и, крадучись, в операционную вошли два человека в длинных поношенных пальто. Озираясь по сторонам, подошли к операционному столу и смирно встали за врачом.

– Это кто еще тут в затылок дышит? – спиной почувствовал посторонних хирург. – Сестра, разберитесь!

Татьяна положила на столик зажим и подошла к подкравшимся:

– Ну, кто такие?

– Извините нас, пожалуйста, мы родственники. Пришли узнать, как он. Может быть, чего надо, – блеющим голосом перепуганного свалившимся несчастьем ответил один.

Татьяна оживилась:

– Родственники. А кто по профессии?

– Мы учителя, – ответила женщина.

– А-а-а-а… – разочарованно протянула Татьяна и строго продолжила: – Да, надо. Много чего надо. Записывайте. На память не надейтесь.

Медсестра сменила голос на занудный, подождала, пока родственник-мужчина достанет лист, ручку, пристроится записывать, и монотонно принялась диктовать:

– Первое: бинтов стерильных самых широких – десять. Второе: ваты стерильной – упаковок десять. Третье: йод – один литр. Четвертое: перчатки хирургические – десять.

– Доктор, «хирургические» пишутся через «и» или «е»? – спросил пишущий.

– Если жадничать будете, учитель, или умничать, то и операция, и выздоровление будет и через «х», и через «е», и даже через «ё». Пиши, не на школьных экзаменах.

Она опять сменила голос на занудный и продолжила диктовку:

– Пятое: нитки, херурги… – Сестра запнулась, подумала и продолжила: – Хирургические – десять катушек. Вместо одной можете принести красные мулине. Шестое: скальпели. – Сестра оценивающе взглянула на родственника, вздохнула и произнесла: – Пять. Седьмое: простыни – три. Восьмое: подушка – одна. Девятое: наволочки – три. Десятое: мыло – десять. И не жадничайте, купите импортного, подороже. Одиннадцатое: спирт – три литра.

Вся эта сцена сопровождалась фразами врача, произносимыми профессионально убедительно, тревожно и настораживающе:

– Как все запущено!

– Тампон!

– Да-а-а-а!..

– Скальпель!

– Ой-ёй-ёй-й!..

– Зажим!

– Боже мой!..

– Ножницы!

– Что делать?

– Пилу!

– Кто же это его так?

– Молоток.

И снова:

– Как все запущено!..

– Тампон!

– Да-а-а-а!..

– Скальпель!

– Ой-ёй-ёй-й!..

– Зажим!

– Боже мой!..

– Ножницы!

– Что делать?

– Пилу!

– Кто же это его так?

– Молоток!

При каждом слове врача родственники вздрагивали и впадали в полуобморочное состояние, из которого их выводило перечисление медсестры.

– Теперь лекарства. – Медсестра сделала глубокий вдох и начала на манер бурсовца, читающего «Отче наш», длинное перечисление, окончив которое, спросила: – Вопросы есть?

– Доктор, – обратился к ней писавший, – а вместо спирта водку можно?

– Можно, – ответила Татьяна на традиционный вопрос, – но шесть бутылок.

– А если коньяк, то четыре, – дообъяснил милиционер, внимательно слушавший речь медсестры.

– Где же мы все это достанем? – поинтересовалась родственница.

– Можете оплатить деньгами, а я все достану сама.

– Сколько?

– Восемь тысяч. Но постельные принадлежности принесете сами.

Родственница печально вздохнула и полезла в сумку.

Момент окончания передачи денег совпал с окончанием операции.

Хирург выбросил в мусорную корзину перчатки, снял маску, которая оказалась не обычной марлевой повязкой, какую все знают, а такой, как у бандитов или спецназовцев, с круглыми дырками для глаз, только белой. И вытер пот.

– Доктор, как он? – запричитали сквозь слезы родственники.

– Жить будет! – театрально произнес врач.

Лыкин, тихо сидевший все это время и молча удивлявшийся спектаклю, последний раз удивился:

– Ну, блин! Люди в белых халатах с большой дороги. Скромные труженики бинта и скальпеля! Мне бы так, да еще на бюджете.

– Гражданин, ваши документы! – заткнул ему рот блюститель.

– Докумéнты, докýменты, пóртфель, лóжить. Пошел вон, говнюк сраный! – чувствуя моральное превосходство, заорал на него Лыкин и треснул стража законности по голове оказавшимся под рукой костылем.

Звонкий звук колокола с минуту после удара резонировал в воздухе операционной, постепенно затихая. Присутствующие замолкли, внимательно взирая то на милиционера, издавшего звук, то на Лыкина, извлекшего его же.

– Пора бы и перекусить, – попытался разрядить атмосферу врач, встряхнув бутыль с остатками спирта, но повторный звук вновь сгустил ситуацию.

– Это не я, – оправдываясь, проблеял Лыкин.

– Вижу, что не ты, – шепотом ответил хирург.

– И мы видим, – подтвердили остальные.

– А кто же? – испуганно спросил Лыкин.

– Это во мне, – трясущимися губами проблеял тезка императора. – Доктор, помогите!

– Бог поможет, – ехидно ответил за врача Лыкин, намекая на кару небесную, посланную проходимцу в форме через него. – За все злодеяния ответ будешь держать.

В подтверждение сказанному колокол внутри милиционера бухнул в третий раз.

– Пощади, Господи! – взмолился страж законности. – Боле не буду мздоимствовать. Мнить себя главным и вседозволенности допускать, – перейдя на псевдославянский, продолжал он речитативить, подражая не то дьякону, не то еще кому-то из церковных чинов.

– Врёшь, будешь! Как отляжет, так снова и будешь! – ответил за Бога Лыкин.

– Не буду, честное слово! – Блюститель начал креститься.

Но Лыкин был неумолим.

– Брешешь! Возомнил себя наместником Божьим на земле и творишь, прикрываясь мундиром и законом, пакости! Думаешь, что ты самый умный и никто твоих преступлений не видит! – И, впав в раж обличителя, Лыкин перешел на стихотворение Лермонтова, усвоенное со времен школьной учебы: ― «Но есть и Божий суд, наперсники разврата».

Лыкин витийствовал еще минут пять, а в завершение монолога произнес ставшую впоследствии классической фразу:

– Думаешь, ты самый умный? Нет, ты баран в погонах с лычками до ушей! – и, подтверждая сказанное, постучал себя костяшками пальцев по голове.

Раздался знакомый звук…

– Гы! Сам ты козел! – повеселел милиционер и перестал креститься.

Осторожно, исключительно в научных целях, стукнул себя по груди хирург.

Бум-м-м… раскатисто загремел третий колокол.

– Теперь можно и «Вечерний звон» сбацать, – вспомнив кинофильм «Калина красная», произнес начавший трезветь начитанный понятой.

Остальные протрезвели с первыми звуками колокола.

Врач, собравшись с мыслями, откашлялся и громко строгим голосом учителя начальных классов спросил:

– Это кто тут хулиганит?! – И, не дожидаясь ответа, повторил еще суровее: – Я второй раз спрашиваю, это кто тут хулиганит?!

На секунду в операционной воцарилась тишина, которая была прервана спокойным, уверенным женским голосом:

– Это я хулиганю.

Звенящие и остальные повернули головы и обнаружили, что скромная, сгорбленная учительница превратилась в стройную даму, а черно-грязно-серая «верхняя одежда» – в длинный атласный плащ с алой подкладкой, какой бывает у фокусников-иллюзионистов или у вампиров из американских фильмов.

Дама откинула капюшон, и присутствующие увидели у нее на голове переливающуюся бриллиантами корону.

– Это я. – Дама сделала паузу и продолжила: – Только не хулиганю, а учу вас. Я уже говорила, что учительствую, однако это не вызвало у вас должного уважения. Поэтому уроки начинаются. Будем, граждане, учиться.

Дама улыбнулась узкими губами, покрашенными в тон с подкладкой плаща, и все увидели в ее подведенных фиолетовой тушью глазах глубины, доселе не виданные и жуткие.

– Кстати, это мой… э… родственник. – Дама показала маленькой тросточкой с золотым набалдашником на небритого мужичка преотвратной внешности, одетого в шикарный фрак с белой розой в петлице и семью орденами, из которых четыре было «За дружбу разных народов» и три «Синего трудового знамени», закрепленных так, что «Знамена» были по краям и в центре. – Он, если вам это интересно, тоже учительствует, однако часто ошибается и поэтому пока ассистент.

Родственник вежливо поклонился, при этом с него свалился цилиндр, а головой он ударился в столик, на котором лежали операционные инструменты, ударился настолько неудачно, что скальпель воткнулся ему в лоб да так и остался торчать.

Дама вздохнула, покачала головой с укоризной и махнула обреченно рукой.

– Родственнички-двоечники и у вас в нагрузку? – осведомился хирург, на которого перевоплощение не произвело впечатления.

Дама вместо ответа пожала плечами.

– Помог бы лучше, хЕрург любознательный, – ехидно прошипел родственничек, одновременно двумя руками ухватив скальпель за ручку и пытаясь его вытащить из башки.

– Опусти руки, придурок преисподний. – Врач профессионально взялся за ручку скальпеля и выдернул из головы ассистента.

– Гранд мерси, – ответил тот и стал раскланиваться над столиком, пытаясь опять воткнуть в лоб какой-нибудь другой медицинский инструмент.

Однако врач предусмотрительно отодвинул стол, и юродствующий помощник учителя, промахнувшись мимо стола, треснулся головой об пол, свалился и начал рыдать с размахом, энергией и безутешностью трехмесячного младенца.

Зрелище было мерзопакостнейшим. Это понял даже рыдающий и замолк, сказав напоследок «пардон».

– Звенеть вам, представители пьющего пола, как гранёным стаканам и бутылкам, пока не станет невыносимым этот звук. Пока, увидев бутылку или унюхав запах, милейший вам ныне, не станете в страхе затыкать уши и убегать от спиртного. – Дама произносила медленно и четко, голос ее должен был пугать мужиков, наводить на них ужас. Однако видимого эффекта в операционной не наблюдалось.

Понятые посмотрели на нее, как на дурочку из психиатрического отделения, потом глянули в полупустые стаканы и, чокнувшись, допили остатки.

Милиционер обвел примолкших граждан взглядом и привычно произнес:

– Ваши документы. – И без паузы добавил: – Пройдемте.

После сказанного он левой рукой снял фуражку, а правой постучал по своей голове. Звона не последовало.

– Пройдемте, мадам. Мошенничество в особо мелких размерах. И плаксуна своего не забудьте. Он пойдет за попытку кражи операционного инвентаря. Свидетелей попрошу также пройти. – Николай Павлович действовал как четко отлаженная машина.

Понятые, превратившиеся в свидетелей, вздохнули и, не выпуская стаканов, направились к выходу.

Черный плащ на потусторонней мадам поблек и опять стал непонятного темного цвета «верхней одеждой». Оба они стали прежними бессловесными родственниками только что прооперированного больного.

– Спасибо, доктор, – произнесла мадам просительным тоном, делая вид, что ничего эдакого не было, ― сколько мы вам должны?

– Операции в нашей стране бесплатны! – гордо ответил умный хирург и добавил строчку из прошлогодней стенгазеты: – «Спасать людей – это наша повседневная работа».

Мадам ехидно улыбнулась, но промолчала. Лыкин после этих слов проверил свою голову – не звенело. Он счастливо улыбнулся и снова заснул.

Истерические трели дверного звонка и вопли жены с требованием открыть дверь, чередующиеся с грохотом железной входной двери, видимо избиваемой крепкими сапогами лучшей половины лыкинской семьи, разбудили его.

– Лыкин, – истошно кричала жена, – проснись! Открывай дверь!

Лыкин открыл глаза. В голове звенело, гудело, болело, и все это многократно усиливалось при каждом моргании.

– Никогда не думал, что моргать так… – Лыкин пытался подобрать подходящее слово, но очередной грохот и угрозы погнали его к двери.

Однако никакой выходной двери не было. На месте выхода из квартиры оказался 6 «б» класс, а на пороге стоял опоздавший Лыкин с портфелем. Возле никелированной скобки, укреплявшей угол портфеля, была маленькая дырка, из которой капали на пол чернила из разбившейся стеклянной чернильницы.

Ласковая учительница, от которой месяц назад сбежал муж, улыбнулась и спросила:

– Лыкин, а где твои родители?

На самом деле родители ей были не нужны, ей надо было поиздеваться над Лыкиным. Это знал весь класс. Не знал только Лыкин.

Чернила капали на покрашенный рыжей краской пол и, повинуясь законам притяжения, образовывали маленькую лужицу.

– Лыкин, я тебя второй раз спрашиваю, где твои родители?

– На работе, – выдавил правдивый Лыкин.

– Да, а я думала, что они уехали на гастроли с Большим театром, – пошутила остроумная учительница.

Класс радостно понял юмор и засмеялся.

– Нет, они на работе, – честно признался Лыкин.

– Вон из класса! – заорала последовательница Макаренко. – Без родителей не смей появляться!

Лыкин повернулся спиной к притихшему классу и увидел запертую железную входную дверь своей квартиры и самого себя в старых трико, майке и тапочках.

– Господи, как же это так? – спросил себя Лыкин, понимая, что он, во-первых, не Бог, что, во-вторых, жена уехала на неделю в деревню к матери, в-третьих, что ключей у него нет. Они остались там, за дверью, и в-четвертых, что сейчас четыре часа ночи.

Через минуту, осознав все это, он вторично за повествование произнес:

– Ё-ё-ё-ё…

Бежавший от него к соседям таракан оглянулся, поглядел сочувственно на Лыкина, покачал головой, мол, пить надо меньше, вздохнул о тяжелой судьбе мужиков вообще, своей в частности и продолжил путь.

Лыкин остался один. В коридорной тусклой лампочке звенел от натуги желтый вольфрамовый волосок.

– «Гореть всегда, гореть везде, до дней последних донца». «Не такой уж горький я пропойца», чтоб, тебя не навестив, умереть, – вспомнил с ошибками снова про 6-й, а может, про 10 «б» Лыкин.

– Конечно, надо сходить к родителям, помочь, просто поговорить. – Лыкин наконец сообразил, о чем ему тогда твердила учительница.

Повинуясь библейскому инстинкту блудного сына, он засунул концы майки поглубже в трико, само трико расправил, насколько это было возможно, и, шаркая тапочками, начал спускаться по заплеванной шелухой и окурками лестнице. Чтобы не разбудить оставшихся жильцов, ему приходилось, как слаломисту, обходить пустые бутылки, банки и коробки.

После второй плоской площадки Лыкин начал прислушиваться к голосу экскурсовода, звучавшему до этого невнятно. И тот, обрадованный вниманием, окреп и усилился:

– Фресковая живопись со времен до монгольского нашествия занимала видное место в русском изобразительном искусстве. Но со времен Феофана Грека, Даниила Черного и особенно Андрея Рублева она приобрела тот размах и глубокую изобразительную силу, которая так поражает и нас, живущих на сотни лет позже.

Если Феофан Грек еще не отступает от византийских канонов, то его ученики и последователи Даниил Черный и Андрей Рублев вносят в свои творения русскую душу. Вносят суть нашей народной философии, ее противоречивость и неоднозначность.

Даниил Черный изображает суровых, не прощающих любые прегрешения святых, строго следящих за соблюдением основ бытия и веры.

Андрей Рублев – это человек уже другого мировоззрения, другой эпохи. Его творчество – это творчество прославления доброты. Это проповедование любви к людям, их малым слабостям, это призыв к объединению в доброте. В ней Рублев ищет смысл Руси и в ней его находит. Эта, именно эта национальная идея и есть то, что тщетно пытаются узреть нынешние философы, ищущие, как говорится, днем с огнем, но не понимающие простых и в то же время, наверное, самых сложных вещей.

В наши дни фрески вышли из стен соборов и монастырей, новые мастера этой древнейшей формы изобразительного искусства принесли их в наши дома, в наши подъезды. Донесли до каждого жителя города. И пусть их сюжеты еще не всегда сравнимы с сюжетами великих мастеров, но, я верю, все это еще впереди, – захлебываясь от восторга, закончил экскурсовод.

Лыкин продолжал спускаться по загаженной тинэйджерами лестнице мимо изображений и надписей, объясняющих гражданам детсадовского возраста особенности интимных взаимоотношений мужчин и женщин, а также названия отдельных частей тела. Здесь же указывалось, что необходимо сделать с некоторыми национальными меньшинствами и каким из видов секса предпочитают заниматься отдельные жители.

– А я действительно верю в познавательную силу искусства, – неуверенно оправдывался экскурсовод.

Лыкин не отвечал, но изредка печально ухмылялся. Он окончательно протрезвел, проснулся и шел в родительский дом, повинуясь не инстинкту и необходимости, а любви.

Лыкин ругал себя за то, что бывает у матери два раза в год, на ее день рождения и на поминки отца. За то, что на могиле отца не был уже года три. За то, что вечное безденежье, а работу путную не найти. За то, что жена ездит в деревню к своим родителям, помогает выкапывать картошку, а потом, загибаясь от радикулита, надрываясь, тащит мешки с этой картошкой, чтобы семья не сдохла с голоду зимой. За то, что надо детям помогать, а нечем.

– А про единство в доброте ты правильно сказал, – ответил Лыкин экскурсоводу. – Только это нас всех спасет и вытащит из дерьма, в которое мы сами себя посадили. Только это. По улицам, в транспорте столько злых молодых, а еще больше стариков и старух. Все ругаются, орут друг на друга. Один другого не слушает и не хочет слышать никого, кроме себя. Жизнь прожили, а доброте не научились, – витийствовал Лыкин, вообразив себя на трибуне в Кремле или в программе «Как нам жить дальше» главного телеканала.

– Злость и нищета – это страх и слабость. Только когда мы все вместе это поймем, что-то станет меняться в жизни. Но поймем ли? – продолжал народный трибун уже из зала, где шведский король выдает Нобелевские премии мира.

– Гражданин, ваши документы, – прервал рассуждения Лыкина о будущем России милиционер.

– Друг, – тихо ответил ему Лыкин, глядя прямо в глаза, – мне хреново. Я иду к маме. Не приставай, пожалуйста.

Милиционер внимательно посмотрел на Лыкина и опустил резиновую дубинку:

– Да пожалуйста, иди.

– Спасибо, – искренне ответил Лыкин и, не оглядываясь, пошел дальше.

Милиционер пожал плечами необычному ответу прохожего, посмотрел на уходящего, подумал немного и окликнул Лыкина:

– Друг, может, тебя подвезти, у меня тут рядом машина?

– Спасибо, земляк, не надо. Я уже почти пришел…

21 километр от …

1

Деньги выдавали один раз в месяц. Часам к двенадцати из райцентра приезжал тупомордый темно-зеленый «уазик». Из него, кряхтя, вылезала Таисия Анисимовна. В руке держала запечатанный пломбой брезентовый банковский мешок. Очередь затихала. Потом говорила ей:

– Здравствуйте, Таисия Анисимовна. Как добрались?

Сорокавосьмилетняя Таисия отдувалась, кривилась, махала рукой, мол, безобразно доехала, хуже не бывает, только не померла от вашего бездорожья. Потом поправляла ремень с брезентовой кобурой на темно-синем необъятном, но еле сходившемся на ее телесах почтальонском фирменном ватнике. Шла несколько шагов, переступала мокрую мешковину и, заляпав ступени сельсовета, специально вымытые по случаю выдачи пенсий, входила. Водитель глушил двигатель. Выпрыгивал из кабины, потягивался, расправлял плечи, подходил к сельсоветскому крыльцу, но оставался снаружи.

Таисия Анисимовна кивком здоровалась с бывшим председателем бывшего сельсовета.

Потом отведывала пирожок с ежевичным вареньем, запивала сливками из литровой крыночки. Принимала подарок из четырех десятков огромных, раза в полтора больших, чем в городе, двужелтковых яиц, длинной нитки с крупными, отобранными специально для неё сушеными боровиками, пузатой трехлитровой банки сметаны и банок поменьше с солеными волнушками и вареньем. Вытаскивала из наружного кармана тряпичную сумку. Аккуратно складывала подарки. Ворчала, что яйца мелковатые, сметана жидкая. Вздыхала, опускала туго набитую сумку под стол. Отодвигала подальше и прислоняла к потемневшей, покрашенной под дуб фанерной тумбочке. Поднимала глаза. Смотрела на стол, на старый, черный, никуда не подключенный телефон, на пятна от фиолетовых чернил, снова вздыхала и переводила взгляд на бывшего председателя сельсовета. Тот почтительно улыбался, кивал и отступал к двери. Поправлял стоявшую возле косяка табуретку и усаживался на неё.

Таисия Анисимовна распечатывала привезенный мешок. Печать бросала на выскобленный с утра пол. Доставала ведомость, две ручки и неспешно раскладывала на столе. Простенькую клала подальше от себя на противоположный край стола.

Долго читала список. Потом приоткрывала мешок и на ощупь, ворча и вздыхая, доставала оттуда упакованную в полосатую бумажную ленту пачку денег. Разрывала ленту, скомкивала её и бросала под стол. Пересчитывала купюры. Снова собирала в пачку. Подравнивала, аккуратно постукивая торцом по столу, и откладывала вправо от себя. Опять брала ведомость и пальцем подзывала председателя. Тот вскакивал, семенил к столу и брал ручку. Таисия Анисимовна ставила своей красивой ручкой в ведомости галочку и говорила:

– Расписывайся, Петр Федорыч.

Председатель ставил подпись. Таисия Анисимовна проверяла, потом отсчитывала точно. Петр Федорович говорил «спасибо», складывал бумажки пополам, прятал во внутренний карман пиджака. Монеты клал в наружный и возвращался на прежнее место. Остальным мелочь не выдавали.

Таисия Анисимовна снова брала ведомость и негромко говорила:

– Алимова.

Председатель вскакивал с табурета, приоткрывал дверь и шепотом сообщал шоферу:

– Алимова.

Тот громко кричал:

– Алимова, входи!

Старушка протискивалась сквозь очередь, подбегала к крыльцу, вытирала парадные, блестящие черным лаком резиновые сапоги о тряпку и входила.

Очередь полушепотом возмущалась, что опять вызывают не по очереди, а по алфавиту. Водитель прикрикивал, чтобы не мешали работать, и народ замолкал.

Через час все заканчивалось. Водитель заводил машину, разворачивался, Таисия Анисимовна загружалась в «уазик» и отбывала.

2

В этот раз Таисия Анисимовна не приехала. Муж её после недели запоя попросил денег на опохмел, она не дала. Жалко стало. Он в драку. Таисия Анисимовна женщина крепкая, так саданула, что муженек улетел аж к двери. А там, на случай защиты от воров, топор возле стенки. Василий схватил его и Таисию Анисимовну со всей пьяной дури. Тая даже не охнула, коленки подогнулись и на пол. Это углядела в окно соседка. Вызвала участкового. Участковый пришел. Оглядел место происшествия. Потрогал пульс. Разбудил мужа. Посадил на диван. Вызвал опергруппу и остался ждать.

Василий хлопал глазами. Соображал, что случилось. Попросил закурить.

Курили долго. Участковый рассматривал комнату. Обыкновенную комнату, только с лежащей на полу Таисией Анисимовной. Крови было мало. Почти не было. Только на волосах и половике, там, где упала. Череп разошелся, и в трещине виднелся розовато-серый мозг. На пожелтевшей руке выделялась маленькая бледно-голубая татуировка «Вася», сделанная, когда ее ненаглядный ушел в армию.

Василий молчал. Молчал, чего-то соображал, потом с надеждой сказал:

– Кузьмич, это не я. На хрена мне Тайку-то убивать? Работала в основном одна она в доме. Мне смыслу нету никакого. Я спал. Тайка мне съездила, я и отрубился.

Участковый выпустил дым. Стряхнул пепел с сигареты. Вздохнул:

– Ты, Вася. Катерина, соседка ваша, в окно видала.

Оба вздохнули.

– Кто мне теперь на опохмел даст? – спросил у себя Василий.

Участковый Николай Кузьмич хотел ему ответить, но приехали из райотдела. Начали фотографировать, снимать отпечатки с топора, писать протокол.

Один допрашивал соседку Катерину, другой пошел в соседнюю комнату и начал шарить в шифоньере, в столе. Шарил бессовестно шумно, без опаски. Участковый хотел было пристыдить, но капитан, писавший протокол, велел сидеть на месте.

Появилась врачиха. Обругала капитана, что тот отрывает ее от больных, что бумаги можно написать и в поликлинике. Капитан сказал, что так положено.

Прибежала дочка Таисии. Заголосила, схватилась за сердце и упала в обморок.

Участковый тихо сказал:

– Хватит, Лидка, комедию ломать. Ты у мужа прописана. Здесь не прописана. Отца сейчас увезут, дверь мы опечатаем. Сюда не скоро теперь попадешь. Так что забери, что надо.

Капитан зло поглядел на пожилого участкового, окликнул сержанта. Тот вернулся. А Лидия пошла в спальню лазить по тем же местам.

Протокол составили. Понятые подписали. Сержант скомандовал Василию: «Встать!» Снял с него наручники, отдал участковому, велел: «Руки за спину!» Надел свои новенькие наручники и повел в «уазик».

В доме остались участковый и Лидка.

– Нашла чего полезного? – спросил участковый Николай Кузьмич. – Не все этот архаровец выгреб.

– Нашла, Николай Кузьмич. Мать от отца научилась прятать, не то что от… – Лидка хотела сказать «ментов», но сообразила, что участковый хоть и хороший человек, тоже служит в милиции, и сказала «от воров».

– Ну, и ладненько, – понял её Кузьмич.

Лидка благодарно рассказала ему, что деньги и сберкнижку мать прятала под половиком, на котором стоит кресло. А для отвода глаз сотен шесть держала в шифоньере в старой шкатулке под простынями.

– А в шкатулке осталось чего?

– Двести, ― усмехнулась Лидка, – да бог с ними, пусть подавятся.

Потом захлюпала носом и не показно, а по-настоящему заревела:

– Что бате то, дурному, теперь будет?

Участковый Николай Кузьмич снова закурил и начал объяснять Лидке:

– Если хорошего, толкового адвоката наймешь и докажете, что отец был в состоянии аффекта, то есть нахлынуло на него в тот момент и невменяем стал из-за того, что Таисия над ним издевалась, оскорбляла, била, ну, и рассудок у него от всего этого помутился, то года три дадут.

– А если без адвоката?

– Без? Без – от шести и до пятнадцати. Скорее всего, лет восемь, десять дадут.

Лидка вздохнула. Стала соображать, чего лучше. То ли отца от смерти в тюрьме спасти и потом с ним, алкашом и без денег самой мучиться, то ли наплевать на пересуды соседок и сродственников. На материны деньги купить новую мебель, холодильник. Здесь ремонт сделать. Самой приодеться. Сына одеть и обуть. От мужа, такого же алкаша, как батяня, в материн дом перебраться, а там, глядишь, и снова за порядочного человека замуж выйти. А их с мужем трехкомнатную разменять. Ему однокомнатную, а то и подселение оставить, а себе с сыном… Но участковый сказал выходить, и полет ее мысли оборвался, так и не определившись ни с судьбой отца, ни с собственной.

Назавтра ситуация резко изменилась. На топоре не было отпечатков Василия. Другие, неизвестно чьи, были, а его – не было. Да и сам он твердил, что напился, заснул, проснулся, когда участковый вошел в дом, и жену свою Таисию Анисимовну не убивал. Говорил, что теперь без нее, единственной кормилицы, ему лучше в тюрьму, чем на воле с голоду подыхать. Но убивать ее никогда и ни за что не стал бы. Говорил, что соседка не могла в окно ничего видеть, потому что окно у них занавешено тюлью и шторами, давно не мыто и видеть сквозь него ничего невозможно. Проверили. На самом деле, даже штору и тюль сняли. И без них не видно. Только тени да контуры. Соседка, которая утверждала, что все видела, плечами пожимала и говорила, что, может, показалось, что, может, и не Ваську вовсе видела, а кого другого. А просто подумала, что видела его. А кого еще, если это его дом-то, Васькин.

В общем, Василия еще день продержали, а потом выпустили за отсутствием улик.

Таисию Анисимовну похоронили. Столяр вместе с шофером сколотил гроб. Обили красным ситцем со старых флагов. Сгондобили из брусьев крест. Покрасили вонючим паркетным лаком. На почте выделили машину. Ту же, на которой она возила пенсию.

На кладбище почтальонская бухгалтерша сказала про то, как Таисия пришла на почту молоденькой девчонкой и со временем превратилась в незаменимого и безотказного работника. Вернулись домой. Выпили. Закусили. Василий молчал. Было ему неловко, что остальные косятся, думают, будто убил Таисию он. Под конец напился. Рассказал про то, что не убивал, что милиция это установила. Заплакал, кинулся драться. Получил от столяра в лоб и заснул.

Лидия, пользуясь случаем, подсела к начальнику почты. Попросилась работать на место матери. Тот сказал, что место уже занято. Кем, не сказал, но Лидка и так поняла, малолетней вертихвосткой Веркой.

Муж у Лидки тоже напился. Сама она не ревела. В черной кофте, юбке, с полоской косынки на голове вместе с двумя также одетыми почтальоншами, наливала в тарелки щи, накладывала гуляш с гречкой, подливала компот. Вздыхала. Молчала. Глаза были красными. Планы о новой жизни ушли. Впереди была понятная безысходность. Безденежье и два обрыдлых мужика. Отец и муж.

В голове было мелькнуло: «Уж лучше бы это батя мать убил», но Лидка перекрестилась и прогнала глупую мысль.

3

В бывшем колхозе «Восход» три дня собирались возле бывшего сельсовета. Ждали пенсию. Сначала говорили, что машина сломалась. На другой день – что пенсию задержали. Потом – что захворала Тайка. На четвертый решили: если завтра не приедет, надо самим идти в район на почту, узнавать на месте.

На пятый – приехал «уазик» и водитель объявил, что Таисию убили. Новая почтальонша возить пенсию не будет, и сами пенсионеры пускай приходят получать на почту с паспортами. С 8.00 до 17.00. Перерыв с 13 до 14.

Старушки загалдели. Сначала пожалели Таисию. Потом сказали, что о покойниках плохо не говорят и припомнили, что та никогда не возвращала банки после сметаны и не выдавала мелочь от пенсий. Что вела себя как цаца, вызывала по алфавиту, а не по очереди и вообще пачкала и хамила зло и нарочно. Потом начали ругаться на почтовое и пенсионное начальство, и все это вылилось на водителя. Шофер обиделся, завел свой драндулет, хлопнул дверью и было газанул, но бывший председатель сельсовета, рассудительный и опытный человек, Петр Федорович Бобков остановил галдеж, сказал женщинам, что поедет в райцентр разбираться. Сел рядом с водителем, и они уехали.

По дороге Бобков узнал, что начальник почты теперь другой, не тот, с которым Петр Федорович хорошо знаком. С тем он договорился бы легко и быстро. Но, увы, два месяца назад старый начальник заболел, его положили в госпиталь для ветеранов, а оттуда торжественно выпроводили на пенсию. Назначили молоденького родственничка жены главы администрации района.

На вопрос, какой он человек, водитель хмыкнул и сквозь зубы процедил:

– Никакой. – Потом помолчал и добавил: – Я ему говорю: «Люди там, в смысле у вас, волнуются, надо поехать пенсию отвезти и предупредить, если больше возить не будем», а он плечами пожимает и молчит. Даже не отвечает. Ну, я не выдержал, сам без приказа поехал. Может, еще и уволит. Ну и хрен с ним, водилы везде нужны. Я-то себе работу найду. А вот он на такие гроши крутить баранку никого не найдет!

– Понятно. – Настроение у Петра Федоровича сникло, и он задумался, какие найти доводы, чтобы уговорить, чтобы пронять этого никакого начальничка-родственничка привозить пенсию к ним в бывший передовой колхоз.

А шофера прорвало, и он начал рассказывать про почтовую жизнь:

– Новый, Виктор Андреевич, Витек, как назначили, ремонт в кабинете заделал. Стены и потолки обили, на полу ламинат настлали, это теперь так паркет иностранный называют. Окна сделали пластиковые. И двери поменял. Наворовал с этого ремонта на ремонт своей квартиры. Старый начальник никогда такого не позволял. А когда я попросил денег на ремонт двигателя, «нету средств», говорит, «сам выкручивайся».

Председатель сочувственно кивал, и водитель продолжал:

– Сроду на вшивой районной почте у начальников секретарш не было, а этот, как Таисии не стало, на ее место не почтальоншу взял, а Верку шалопутную и своей секретаретуткой сделал. А остальным почтальоншам Таисин участок поделил. Работы у них больше стало, а зарплату ту же оставил.

Постепенно для Бобкова положение дел прояснилось и теперь казалось совсем плохим. Гораздо худшим, чем когда он сел в машину.

В райцентр приехали как раз в 13.00. В перерыв. Начальника почты уже не было, и Петру Федоровичу пришлось час прогуливаться по давно изученной центральной улице имени Ленина. Он вспомнил, как внук, услышав такое сочетание, спросил:

– Имени Ленина, значит, улица Володи?

Но теперь Петра Федоровича это не рассмешило. Когда все было имени Володи, ему не пришлось бы ехать в райцентр и неизвестно кого и неизвестно как упрашивать. А как упрашивать? Денег на взятки у него нету. Колхоз развалился. Молодежь уехала. Доживают как раз на привозимую Таисией Анисимовной пенсию старики, ветераны, алкаши да приватизировавшие сельмаг продавщица с мужем. Нету колхоза. Нету сил сопротивляться жизненным переменам. И подладиться к новой жизни тоже не выходит.

Бывший председатель заходил в магазины. Рассматривал красивые двухкамерные холодильники, блестящие черным лаком плоские и недоступные телевизоры, подошел он и к бывшему райкому КПСС, а ныне администрации района, но заходить не стал. Мысленно сказал «спасибо» водителю за «информацию». Заходить туда, жаловаться главе на его родственника было бы глупо и даже вредно для дела. Настроение Петра Федоровича ухудшалось. Он видел тупик и безысходность.

Петр Федорович всю жизнь прожил в деревне. Отсюда ушел в армию. Служил механиком-водителем на «тридцать четверке». В 56-м попал в Венгрию. Вел себя достойно. Но на сверхсрочную и курсы младших лейтенантов, как предлагали, не остался. Вернулся домой. Человеком был проверенным и благонадежным. Но всегда в его голове сидело непонимание. С одной стороны он любил свою деревню, лес, землю, колхоз, район и вообще Родину СССР, а с другой ничего хорошего от нее, от власти, руководившей этой любимой Родиной, не ждал. Всегда от них, от властей, для людей и его деревни только вред или дурь получалась. В войну, когда хлеб вывозили для фронта, было понятно. Жили впроголодь потому, что «все для фронта все для победы». Но начальству было мало. Прислали из соседнего колхоза злого на весь белый свет за отмороженную на финской войне кисть руки объездчика, и тот гонялся за ними, пацанами, на лошади. Отнимал подобранные возле дороги в пыли просыпанные из мешков зерна, высыпал и злорадствовал, мол, пусть сгниют, но никому не достанутся!

Такое и всякое похожее было постоянно. В пятидесятых Хрущ увидел, что колхозники яблоками и грушами на базарах торгуют, и ввел налог на плодовые деревья. Денег платить этот налог ни у кого не было. Петр помнил, как с матерью плакали и спиливали любимые груши. Ну, кому лучше от этого стало? Эх, власти, власти! И народ, и друг дружку ненавидели. Хрущев пришел – Сталина обгадил. Брежнев пришел – Хрущева. Над Брежневым после смерти кто только не изгалялся. А этот пустомеля Горбачев! А нынешние!

В четверть третьего почта открылась. В 14.40 пришел начальник, но секретарша к нему Бобкова не пропустила.

Сказала: «Подождите, Виктор Андреевич занят». Потом вскипятила в новеньком пластмассовом электрическом чайнике воду и отнесла в кабинет чашку кофе. Когда открывала дверь, Бобков слышал, как начальник болтал по телефону, рассказывал о прошлых выходных, приглашал кого-то на рыбалку. Слышал, как Верка повизгивала, говорила: «Ну, Виктор Андреевич, не надо, неудобно, а вдруг кто войдет». И ждал. Слышал, как дверь с той стороны заперли на ключ. Минут через двадцать Верка вышла. Простукала на каблуках мимо председателя, уселась за секретарский стол с компьютером. Сказала «ждите», достала зеркало и стала подкрашивать губы. Петру Федоровичу было ото всего этого не понятно как. Он не знал, как себя теперь вести. Что делать. Не понимал. Сидел. Опустив голову, сжал кулаки. Было противно посмотреть на ссыкуху Верку, наверное только окончившую школу.

В душе закипала ненависть на эту сытую, ничего не умеющую, паразитирующую на тысячах таких, как он, гниль, пролезшую во власть.

«Когда же это гадство закончится? Когда же эта сволочь сгинет!» – уже кипел Петр Федорович. И вдруг впервые сообразил: только когда он, именно он поставит их на место. Задавит «гидру контрреволюции на конкретном рабочем месте», как говорили в старом кино про гражданскую войну.

Верка сказала «входите», и Петр Федорович вошел.

Его решимость задавить эту расплодившуюся и отравлявшую жизнь плесень перехлестывала. Старик еле сдерживался. Прошел через длинный кабинет. Сел, не дожидаясь приглашения, за приставной стол. Развернулся, чтобы смотреть в лицо начальнику, и объяснял сквозь зубы вдруг возникшую по прихоти этого самого двадцатисемилетнего Виктора Андреевича проблему своей маленькой, почти сгинувшей деревушки. Между ним и почтмейстером простирался огромный стол, накрытый толстым стеклом со списком телефонов районного начальства и несоразмерно помпезным, сталинских времен, чернильным прибором из натурального камня, выставленным, видимо, для хохмы перед приятелями.

Начальник скучающим взглядом поглядел на него и зевнул. Петра Федоровича качнуло. Он замолчал, медленно взял ближнюю к себе, здоровенную, как основание памятника, серую гранитную чернильницу. Аккуратно снял и положил на подставку литую медную крышку, потом привстал и со всей силы саданул по стеклу. Стекло разбилось вдрызг, а Петр Федорович хрипло, багровея от ненависти, заорал в суслиноподобную мордочку начальника почты:

– Если ты завтра же не привезешь пенсию моим старухам-ветеранам, пеняй на себя. Понял?

Тот побледнел, испугался и стал подниматься.

– Понял? – Петр Федорович тоже встал и начал поднимать кулак с намертво зажатой чернильницей.

– Понял, понял, привезем, привезем, ― почти беззвучно шелестел губами и кивал почтмейстер.

– Ну, вот и ладно, – уже тише, но четко обозначив каждое слово, говорил председатель. ― Завтра и каждый месяц. Без задержек.

Он положил на разбитое стекло чернильницу. Снова поглядел на начальничка, сменил тему и заговорил, как с неразумным дитем, по-отечески:

– А что чернильный набор на столе оставил, правильно. И дальше пусть тут будет. Не выкидывай. Сохраняй. Как память.

Потом показал пальцем на полированный кубик, сам не зная зачем, сказал: «чернильница – орудие бюрократа» и закончил:

– Некогда мне тут рассиживаться, бывай, Витя, и помни. Не отрывайся от народа.

– До свидания, – проблеял начальник почты.

Петр Федорович походкой хозяина вышел. Хлопнул дверью.

Витек с полчаса приходил в себя. Потом позвонил дядюшке и попросился срочно к нему. В районе шла проверка, времени не было. Глава помолчал и велел прийти прямо сейчас.

Племянничек обрисовал ситуацию. Себя выставил героем, но на всякий случай объяснил, что не хватает у него денег на бензин, машины разваливаются, нет охраны для сопровождения почтальонш и, вообще, обнаглели эти ветераны.

В другое время дядюшка поддержал бы, но теперь, когда выискивали и вынюхивали, задумался. Между прочим, походя, намекнули и на отсутствие контроля за расходом бюджетных средств при ремонте кабинета начальника почты. Дело это было совсем не его, и районный глава только усмехнулся, сообразив, что компромата на него серьезного, видимо, нет. Понять, чего хотят проверяльщики, он не мог. Дружок, зам. главного милиционера области, пожимал плечами. Районный прокурор тоже ничего не знал. Не то хотели убрать и посадить на его место кого своего, не то вымогали деньги. А тут какие-то пенсии для ветеранов. Глава мыслил широко, потому и сидел на должности третий срок.

«Пенсии, ветераны, – соображал он, ища подвоха в каждой происходящей в районе мелочи, и сообразил: – Это же политика! Это социальное обеспечение ветеранов! На этом можно так погореть, что мало не покажется, что никогда после такого не отмоешься!»

Нервы у дядюшки сдали, и он заорал на Витька. Стучал по столу, требовал, чтобы тот делом занимался, и если надо, то возил пенсию всем, кому положено.

– Это политика! – кричал он. – Понимать надо, а не сопли жевать. Покуда в районе есть хоть один ветеран, будешь возить ему пенсию. Машины сломаются, самого пешкодралом заставлю доставлять. Пошел вон!

Виктор Андреевич выскочил из кабинета. Ничего он не понял, но сообразил, что выпендриваться себе дороже. Если какой-то зачуханный колхозник на него наорал, разбил стекло, самого чуть не прибил, а потом и дядюшка добавил, значит, дело это очень важное. Может, даже под контролем самого губернатора и даже президента.

А Петр Федорович сгоряча решил прогуляться и пешком отправился домой. Часа полтора шел и мысленно продолжал разговор с начальником почты, потом с главой района, потом непонятно с кем про мизерные пенсии, уничтоженный колхоз, порезанных и проданных за бесценок коров. Шел он быстрым шагом, почти как в армии на марше, и прошел почти половину пути. Но вдруг задохнулся от боли в голове. Как будто пробило пулей. В глазах стало темно. Затошнило, ноги подкосились, и председатель упал. Мимо проезжали в построенные около деревни коттеджи редкие иномарки. Может, не замечали лежавшего на обочине старика, может, не хотели связываться. То ли пьяный бомж, то ли не понятно кто. Петр Федорович очнулся, встать не смог, лежал, уткнувшись лицом в землю, и плакал. Почти стемнело, когда его заметила продавщица магазина. Выскочила из «газели», вместе с мужем подняли Петра Федоровича, все поняли. Положили в машину на мешки с крупой, сахаром, хлебом. Повернули назад в город, в больницу. Не отходили. Ждали, покуда председателя поместят в палату. И только потом уехали в деревню.

Когда через день привезли пенсию, его уже не было.

Мир натуральных тканей

Обшарпанный вход в подвал не вязался с вывеской «Мир натуральных тканей», зачем-то повторенной по-английски. Я скептически хмыкнул, но стал спускаться по щербатым ступеням. Жена мечтала ко дню рождения о льняной занавеске с голубыми ромашками. Вдруг тут окажутся. Хотя вряд ли.

На дне заваленной окурками площадки рыжела некрашеная полуоткрытая железная дверь. За ней в конце длинного коридора тускло свисала с потолка лампочка, – висит груша, нельзя скушать.

Коридор оказался еще длиннее. Минут через пять понял, что надо поворачивать назад. Какие тут васильковые ромашки? Какой лен? Вонь и помойка. Да возвращаться жалко. Гулко громыхало эхо шагов, капало из дырявой канализации.

Дошел. Справа от лампочки поразила белизной красивая заграничная дверь и надпись над висячим замком: «Welcome».

Зря перся! Голубые ромашки!

– Козлы! – В сердцах пнул по обитому латунью порогу.

Дужка замка открылась, замок выскользнул из проушин и свалился на ногу.

Дверь распахнулась, оттуда выскочил всклокоченный менеджер и стал притворно причитать:

– Господи, как же это случилось! Только бы не перелом. Не беспокойтесь, фирма все оплатит. Только бы не ампутировать.

Я глядел на идиота. Он хватал мою ногу, расшнуровывал ботинок, усаживал в кресло, без передыху ойкал, суетился.

А нога между тем начинала ныть. Я снял носок. Здоровенная ссадина пересекала ступню. Она синела. Нога пухла, раздувалась, превращалась в розово-желто-лиловую, втрое больше обычной. Засунуть назад в ботинок уже не получалось.

– Только бы не ампутировать! – продолжал стенать продавец, заглядывая мне в глаза. – Только бы не резать!

В руке его мелькнул скальпель.

– Э, мужик, а в лобешник не хочешь? – заорал я, схватил замок и треснул шустряка по башке.

– Фирма сделает все, даже протезы! – И, теряя сознание, почти неслышно дошептал: – Но до этого, я уверен, не дойдет…

– Я тебе сам оплачу протезы, Мересьев недоделанный.

Надо мной прозвучало:

– Федор Лукич! Главный менеджер зала, – и щелкнули каблуки полуботинок. – Чем могу быть полезен?

– Вы что, офицером в штабе служили, что щелкаете шпорами? – Я поднял голову и увидел близнеца тюкнутого мной Мересьева.

– Никак нет. Я служил в действующей армии.

– И где же она действовала?

– В боевой обстановке, – уклонился от ответа главный менеджер, натужно улыбнулся и всадил в толстую вспухшую ногу шприц.

В глазах у меня поплыло. Ослепил операционный свет. Далеко-далеко падали в лоток отработанные зажимы, пинцеты, медленно летела красная вата, пахло медициной. Еще дальше переговаривались близнецы, совсем далеко висела на окне в кухне льняная занавеска с голубыми ромашками и улыбалась жена.

– Да, – рассуждал главный менеджер, – уже метастазы пошли. С этой штуковиной ему месяца четыре жить, не больше.

– Ой, не больше, – поддакивал второй.

Потом «штуковина», наверное, отрéзалась и я услышал шлепок какого-то куска своей плоти о дно помойного ведра.

– А с этим года три, а то и четыре протянул бы.

– Да, да, четыре.

– А вот с этим, а с этим… – главный задумался.

– С этим лет двенадцать, – оценил младшенький очередную часть моего нутра.

– Пожалуй.

Шлепков было много.

– Все предопределено, – философствовал главный менеджер.

– Да, да, как вы, братец, правы, все указывает на это, – поддакивал другой.

«А как же про то, что все внезапно смертны?» – прошептало в моей голове.

– А вот это вы, батенька, бросьте! – возмутился Федор Лукич. – Этот ваш Булгаков хоть и был врачом, да, видать, не очень-то сильно соображал в медицине. Иначе не стал бы такое говорить.

– Не говорить, Федя, а писать, – впервые поправил младший.

– Не в том суть, «говорить, писать», все одно излагать, – разошелся главный. – Возьмите эпизод про того же Вагнера.

– Берлиоза, Феденька, там Вагнера не было.

– Ну, Берлиоза, какая разница! – согласился Федор. – Так вот, совсем у него не внезапная и тем более не случайная смерть. Это же очевидно. Случайность там одна, пролитое подсолнечное масло, всего-то одна сотая процента, а все остальные девяносто девять и девяносто девять сотых, извините меня, цепь закономерностей.

Мой лоб, наверное, скептически сморщился потому, что Федор Лукич фыркнул и стал объяснять:

– Во-первых, не заметил масло, значит, нарушение зрительного аппарата, скорее всего близорукость, что для редактора просто очевидно. Во-вторых, споткнулся и упал – нарушение координации опорно-двигательной системы, вероятнее всего из-за артрита, радикулита, да и вообще сидячий образ жизни приводит к атрофии мышц. В-третьих, погибший не смог вскочить, увернуться от трамвая, в конце концов отползти, а это следствие заторможенных реакций, что уж точно результат склероза головного мозга. Эт цетэра, эт цетэра. И все перечисленное есть закономерный результат образа жизни вашего Вагнера или, как его там, Берлиоза. Так о каких случайностях вы говорите, молодой человек? – победно завершил главный менеджер.

Весь монолог сопровождался шлепаньем чего-то моего в ведре, как будто отсчитывали ходики. От этой монотонности или от наркоза я забылся. Но в каждой клетке работали часовые штуковины. Они включились давным-давно и тикали, тикали. Я не знал, которая замкнет первой и что будет. Печенка, – значит, цирроз. Лопнет сосуд в мозгу – инсульт, сердце – инфаркт. Да мало ли чего удумано.

Когда-то в школе мы, пацаны, прочитали анекдот, что каждый съеденный огурец приближает нас к смерти, и долго ржали. А часы тикают без остановки. Сделаешь чего-нибудь, и кусочек оторвется. Гадость сделаешь – время убудет. Доброе дело, тоже убудет. В чем разница? Ни в чем?

Нет, так не бывает. Разница должна быть. Должна! Разница в том, что когда механизм остановится, станут вспоминать. Злом помянут, или добром, или вообще не вспомнят, вот в чем разница.

Когда сообразил, это стало важно. Важнее всего. Я очнулся.

В зале прозвучало:

– Финис коронат опус – конец – делу венец!

– Слава богу! Слава богу! Я так волновался, так молился за его пропащую душу! – почти рыдал от счастья младший близнец. – Что-то было бы, не загляни он к нам. И подумать страшно.

Их голоса постепенно приближались, звучали громче.

Я открыл глаза. Две одинаковых марлевые повязки улыбались мне.

– Вот и славненько! ― выдохнул ассистент.

– Ну и напугали вы нас, батенька! – голосом хирурга из кинофильма заговорил другой.

Он одновременно снимал перчатки, бросал их в ведро с моей ногой, еще с чем-то и загибал пальцы:

– Во-первых, левая ступня – все нервные центры были поражены.

– От замка? – удивился я.

– Что вы, какой замок. Замок так, мелкий ушиб, причем правой ноги. Будьте внимательней в другой раз, – усмехнулся главный и продолжил: – Во-вторых, саркома легкого. В-третьих, рак поджелудочной железы.

– Печень еще чуть-чуть, и цирроз, – вступил младший.

Они перечисляли долго, я не успевал запомнить. Голова еще кружилась, а они продолжали, продолжали…

– Геморрой, аппендицит и себорея! – наконец завершил Федор Лукич.

– Перхоть! – пояснил младшенький и вытащил для убедительности из ведра мой лысеющий скальп.

– Но не волнуйтесь, все позади, – успокоил тот, из действующей армии.

– А чего не тронули?

– Все восстановлено! Абсолютно все! – замахал руками причитающий. – Через минуту выпишем.

– Считайте, что вам здорово повезло, – констатировал главный. Помолчал, прикинул в уме, ухмыльнулся и добавил: – Теперь еще лет сорок протянете, если ничего сверхординарного, на одну сотую процента, не приключится.

– У нас все натуральное. Вы же видели, перед входом написано. Вставайте, пожалуйста, прижилось, – опять засуетился младший.

Белая иностранная дверь за мной хлопнула. Замок щелкнул, заперся. Нашенская, родная вывеска говорила: «Закрыто! Ремонт!»

В коридоре из дырявой трубы шлепали капли, отсчитывали.

Я пошел по коридору к входной двери, потом по ступенькам наверх, на улицу. В руке в свертке поскрипывал лен с голубыми ромашками, внизу нога, внутри – остальное.

– Даже спасибо не сказал, – хмыкнул из-за двери главный.

– Да, да! – согласился другой и сплюнул на бетон.

А может, часовая штуковина шлепнула о дно ведра и еще кому-то дали шанс…

Над ночной Лубянкой летал Дзержинский

Над ночной Лубянкой летал Дзержинский. Как мужик с козой в картине Шагала. Телевизор старой закваски шипел на антисоветчину, мигал строчками. То краснел, то цвет пропадал. Известный певец Шевчук объяснял, что «осень». Пора обострений. Спрашивал, что будет с Родиной и с нами. А народ визжал от восторга. Бронзовый Железный Феликс летал на удавке из стального троса. Потом его увезли.

Через много лет он объявился в парке современной скульптуры имени Третьяковской галереи рядом со многими и многими «выдающимися деятелями освобождения рабочего класса» и прочими деятелями той, теперь уже ТОЙ эпохи. И с желающих приобщиться к совкультуре стали собирать по 80 р. за вход. Со студентов, пенсионеров и несмышленых детей ― по 20 р. Но это было потом. Когда все устаканилось. Лет через восемь – десять. А сейчас Дзержинский летал. И не было на него Шагала.

– Скоро начнут основные средства производства делить, – по-научному сказала Зинаида Филипповна. Помолчала. Потом оставила вязание носка из старого шерстяного мотка. Припомнила чего-то и сказала: – Саня, сходи-ка с утра в магазин. Купи килограммов пять соли. Да спичек упаковки четыре. А заодно консервов. Какие будут, такие и купи. И вермишели кило пять. И рису не забудь. Этого килограммов десять надо бы взять.

Сорокалетнему Сане неохота было препираться с матерью, и он кивнул.

– Помню, в прошлый раз тоже осенью началось. Тоже на улицах уракали. Мы с братишкой красные банты на пальто повесили. Пошли революцию делать. А квартала через два стрелять начали. Мы домой наутек. Мать увидела. И по заднице, и братишке и мне.

Мать не выдумывала. Она была с 1907 года, и было ей в семнадцатом 10 лет. Ровно 10. Она родилась 8 октября. 10 лет и один месяц.

– Точно, – продолжил Саня материну мысль. – Когда визг стихнет, начнут заводы делить. Как бы к этому процессу пристроиться. А может, уже сейчас и делят. Пока народ с Феликсом забавляется. Как пристрогаться?

Но ничего придумать за вечер не сумел и лег спать.

На работе никто не работал. Был треп. Народ ликовал! Только один старичок лет 67 хмыкнул: «Еще вспомните Брежнева! Лучше, чем при нем, жить не будем. Не, не будем! Потом поймете, когда пена схлынет. Думаете, вам пряники в гастрономе бесплатно давать будут! Хренушки, вот вам чего дадут! Проспитесь с этой пьянки, а похмелье ох каким горьким будет!»

Но старичка не слушали. Ликовали.

Сгинули девяностые. Дерьмо и пена осели, пряники в магазинах бесплатно не дают. Состарились тогдашние сорокалетние. Справили, кто дожил, под самопальную водку юбилеи. А счастья больше у работных людей не стало. Однако кое-кто успел прислониться к дележу, как говорила Санина мать, основных фондов. Самое удивительное, что люди эти были далеко не самыми умными, образованными, прозорливыми. Можно приводить еще страницу с эпитетами, какими они не были. Но хапнули именно они. Как им это удалось? Но вот, однако, удалось!

Нету уже Саниной матери. Не с кем пофилософствовать на эти темы. Некого послушать о былом, далеком. Некому поведать думы свои. Герцены нынче перевелись.

Только иногда, в годовщину, когда поет молоденький Шевчук про осень, старый Санин пес кряхтит, встает с подстилки, заходит в комнату, нюхает воздух, долго глядит в телевизор, шумно дышит и вспоминает. Хозяйку, молоденького Саню, себя… Вспоминает, как носился по сугробам, догонял Саньку, потом убегал от него, как весело было обоим, каким вкусным был этот запах снега, воли, веселья молодости. Вспоминает, как его отпускали играть с молодыми, такими же, как он, красивыми, сильными собаками. Как они ласкались, терлись мордами, как пахли. Вздыхает, трется о хозяина. Саня гладит его. Говорит добрые слова. Пес зевает, ковыляет по длинному коридору к миске с водой. Лакает. Глядит на чашку с едой. Нюхает. Есть неохота. Плетется назад к мягкой подстилке. И дела ему нет до телевизора, перестройки, другого, нездешнего человеческого мира…

У вас есть тараканы?

Георгий Степанович, доцент химии в областном мединституте, утром приехал погостить из областного центра в родную деревню. К младшей сестре. Днем отсыпался, а часа в четыре пришли давнишние школьные дружки. Они после армии возвратились в село, окончили заочно сельхозинститут и теперь рулили бывшим колхозом. Виктор считался самым головастым и на излете перестройки успел стать председателем. Николай вскоре после этого стал главным инженером, а Валерий главным экономистом. Дружбу с детства считали превыше всего и держались вместе. Этому способствовало и то, что поженились на сестрах.

Григорий, четвертый в их компании, уважительно назывался профессором. Был он сыном директора школы. В армии не служил, потому что как серебряный медалист легко прошел в областной педагогический институт. После остался в аспирантуре. Защитился. На улице случайно познакомился с девушкой. Стал встречаться, а потом, когда она оказалась дочерью проректора мединститута, женился. Тесть поспособствовал переходу молодого кандидата в свой институт. Благо, был он химиком, а химию медики изучают.

Сидели на старых, отполированных от времени скамейках из толстенных дубовых досок под навесом в саду возле родительского, а теперь сестриного дома. Был теплый август. Мухи еще не наглели и не досаждали. Комаров уже не было. Самая чудесная пора.

Пока сестра накрывала на стол, у мужиков шла словесная разминка ни о чем. Начал ее профессор:

– У вас есть тараканы?

– Нету.

– А у вас?

– Тоже нет.

– А почему? Раньше у всех были. А теперь нет.

– Боремся. Жена с работы притащила средство, остальным раздала. У нее, приезжали, обрабатывали из санэпидстанции, и осталось.

– Фигня! Сто лет всякой гадостью обрабатывают, и ничего. Были и были. Я помню, как по ночам хруст стоял во всем доме. Тараканы жрали эту отраву и только размножались. При динозаврах были. При мамонтах были. Всегда были, а теперь кончились.

– Ну и хрен с ними.

– Это точно, и с ними и с нами. Их не стало, потому что еда стала у нас, а значит, и у них другой. Генно-модифицированной.

– Ну и чего?

– Как чего? Они более чуткие. Быстрей у них цикл рождения, созревания и снова рождения. Быстрей они на все откликаются. Раньше успевали на натуральной еде перестраиваться, а теперь всё. С генами не потягаешься.

– Это у вас в городе модифицированная, а у нас все настоящее. Свое.

– И у вас подсовывают, только не говорят. В удобрения, в семена. Да мало ли куда.

Некурящий профессор за компанию тянул сигарету. Вяло докурил. Потом аккуратно не по-городскому пустил слюну на дотлевавший красный огонек. Потушил. Бросил на землю. Показал пальцем и сказал:

– Никотин яд! – Помолчал и добавил: – А никотиновая кислота полезная. Витамин. Парадокс!

Мужики уважительно закивали:

– Наука!

Постепенно разговор затих. Взгляды остановились на движениях сестры.

Посредине стола она выставила за встречу привезенную гостем из города красивую бутылку. Нездешнюю не водку. Виски. Здоровую, квадратную. На стекле чуть выше вогнутого донца была выдавлена латинскими буквами надпись 1 Litr. На этикетке написано 45 градусов.

Разлили по чуть-чуть. Виски воняло самогонкой, хотя было прозрачным и желтоватым. Почти как у Матренихи, которая жила чуть по диагонали через дорогу. Все знали, настаивала она на дубовой коре и добавляла немного ванилину. Ванилин из пекарни таскала её дочка Галка, тридцатичетырехлетняя, разведенная, но бездетная. На физиомордию Галка обыкновенная, разве что глаза огромные, синие, зато фигуристая. Заглядишься. Когда приодетая куда идет, мужики шею свернут вдогонку. И даже размечтаются про неё. А жены их в бок локтем ткнут, чтобы не очень-то рот разевали и не забывали про супружескую верность.

Короче, выпили по пятьдесят два раза. Закусили малосольными огурчиками, колбасой привезенной «Московской» варено-копченой, шпротами. Заели картошечкой. И замолчали. На столе уже не было почти полбутылки этого самого виски, а разговор не клеился. Хотели разговориться все, но не шло. Вспомнили про школу. Про то, кто кому и за что морду бил. Кто где теперь. Вспомнили, как встречались в студенчестве. Как Григорий, а он был уже выпускник, помогал дружкам, молодым заочникам, сдавать контрольные и прочие задания. Как поселял их в своем общежитии, когда они приезжали на сессию. Помянули родителей. А дальше не клеилось.

Профессор опять сказал про испорченных генными продуктами тараканов, про «никотин яд». Остальные сказали долгое «да-а-а-а» и опять замолкли.

Не выдержал Валерка:

– Мужики, чего мы как неродные. Как нерусские! – Он полез под стол и достал из принесенной, аккуратно свернутой тряпичной сумки джинсового цвета, лежавшей на всякий случай возле табуретки, здоровенную, литра на два, бутылку.

Бутылка, как гербовая печать, плотно встала на стол.

– О, вот это по-нашему, ― повеселели все. Николай со звуком откупорил. Аккуратно положил белую пробку из-под шампанского рядышком и налил по полной.

Чокнулись, и содержимое лихо улетело в глубь организмов. Григорий запил водой. Остальные занюхали хлебушком. Закусили огурчиками. Похвалили их.

Чтобы не омрачать процесс, Николай тут же снова заполнил стаканы.

– Между первой и второй перерывчик небольшой, – дружно произнесли трое родственников. Все снова чокнулись и поставили пустые стаканы на прежние места. Беседа оживилась. Виктор поднял палец, подмигнул, взял на колени председательский кейс, щелкнул замками и вытащил здоровенный шмат сала, предварительно нарезанный на тонкие до розоватой прозрачности ломтики. Вытряхнул из полиэтиленового пакета на стол. Пахнýло чесночком, перчиком, еще чем-то пряным, не городским, настоящим и вкусным. За салом последовала буженина, окорок, балык из сома и копченая стерлядка. Как все это уместилось в кейсе, Георгий Степанович сразу не уяснил. Понял несколько позднее, когда на стол оттуда же явилось еще две бутылки кристально чистой жидкости медового цвета с красными стручками перца на дне. У председательского кейса одна сторона была гармошкой, отчего его размеры изменялись раза в четыре по мере заполнения или опустошения.

«Удачная конструкция», – подумал профессор.

Николай тоже засуетился и достал из своей сумки пакет. На столе появилась кровяная домашнего приготовления колбаса. Потом он извлек шар из смятых газет размером с футбольный мяч, развернул, и на стол плюхнулась пышнотелая, еще горячая, дымящаяся паром жареная курица с хрустящей корочкой. Валерка вторично развернул сумку. Извлек пакет. Открыл, перевернул, и на столе образовалась гора пирожков с капустой, морковью, картошкой, рыбой и отдельно беляши.

– Валюшка постаралась! – похвалил он жену.

Георгий Степанович, чтобы не остаться без ответа, поднял над столом руку, сделал знак ладонью, мол, подождите минутку, поднялся и пошел к новенькому серебристому «форду», на котором приехал.

Открыл багажник и вытащил картонную коробку. На коробке по бокам иностранными буквами было чего-то напечатано, а посредине красовался герб неизвестной фирмы.

Григорий подтащил коробку к столу. Сдернул со скрипом липучую ленту и не понятно с чего, наверное вспомнив детство, перешел на местный диалект. Сказал: «Хотел приберечь до завтрева, да бог с ним, опосля еще чего найдем» – и стал вытаскивать темные фигуристые бутылки с немецким пивом.

– О-о-о-о! – приветствовали гости. – Теперь и запить есть чем!

Снова приняли напиток домашнего приготовления и отхлебнули прямо из бутылок. Запах темного пива наполнил воздух. Сделал происходящее домашним, уютным и умиротворенным.

Беседа про здешние и городские дела зажурчала и неспешно потекла. А сестра профессора Татьяна Степановна, теперь, после смерти отца, директриса единственной здешней средней школы, все подносила и подносила еду. Скоро и ставить-то было некуда, а она расталкивала и втискивала. Салат из мясистых, крупно нарезанных розовых помидоров, перемешанных с красным, желтым и зеленым болгарским перцем, приперченный базиликом, лучком, петрушечкой, еще бог весть чем, заправленный особо уважаемым тут горчичным маслом, красовался посредине. А с боков вплотную его подпирали длинные, продолговатые, как лодочки, тарелки с паштетами из гусиной печени, рубленой селедки, грибочки маринованные и соленые, баклажаны, нафаршированные морковкой, чесночком и зеленью.

Перед очередным наполнением стопок, когда народ замолк, Виктор строго сказал:

– Пора сменить тему.

После чего взял свою бутылку с перцем, поднял над столом напротив заходящего солнца, и Георгий Степанович, как и другие мужчины, увидел и физически ощутил прозрачность и полезность напитка.

Каждый завороженно сосчитал по три булька, повторенных четыре раза, подумал, что Бог любит Троицу, с уважительной бережностью, чтобы не пролить бесценный напиток, поднес к губам и мелкими глотками выпил. Сначала горло обожглось. Потом этот огонь пролился глубже. Потом внутри полыхнуло, затем обдало сладкой истомой, как будто окропилось теплым бальзамом, и только после появилось этакое непередаваемое медово-лимонно-кедровое послевкусие. Жизнь стала окончательно прекрасной, а счастье состоявшимся.

– Да-а-а-а! – уважительно произнесли за столом.

Виктор налил по новой, поднялся и сказал:

– Царствие Небесное Степану Григорьевичу. Это он меня научил делать. Пускай Степаныч и объяснит по-научному, что для чего и что к чему.

Григорию было приятно, что отца его помнят и уважают. Он встал, приосанился, подождал, пока Виктор снова по три раза булькнул, и начал объяснять. Как мог теперь. Как читал студентам-медикам.

– Научил меня и, как оказалось, Виктора этому искусству отец. У истоков напитка должен быть виноград. Не яблоки, не вишни или сливы. Из них получается совсем другое. Вишневка или сливовица. Должен быть только виноград. Еще в глубокой древности было замечено, что он сладкий.

Народ гыкнул, хохотнул и снова замолк в ожидании дальнейшего.

– И лишь спустя многие столетия, а быть может, и тысячелетия ученые, – в этот момент он показал на себя, – выяснили, что там не сахар, а глюкоза. В этом принципиальное отличие того, что гонят из винограда, от хлебной, картофельной, буряковки и табуретовки.

Народ не выдержал, заржал, а профессор, как лекцию для первокурсников, продолжал:

– Очищаться продукт должен сначала марганцовкой. Не исключаю, что еще египетские жрецы пытались разгадать, почему марганцовокислый калий при взаимодействии с самогонкой вначале розовеет, затем буреет, а потом выпадает хлопьями. Бедолаги не знали причинной сути химических процессов и посему сгинули с арены мировой истории. Остались от них только пирамиды, да и те без облицовки.

Народ опять покатился со смеху. Послышалось восхищение: «Как излагает!»

– А суть в том, что все это бурение есть результат окислительных процессов, при которых первичные продукты окисляются. Одновременно получаются хлопья, по сути своей рыхлые образования, которые адсорбируют, то есть впитывают на своей поверхности высшие спирты, именуемые малосознательными обывателями сивухой.

После первичной очистки полупродукт должен перегоняться вторично. Первые полстакана, в которых не исключается нахождение легколетучих типа метильных спиртов и эфиров, говорю как химик, в данном конкретном случае были безжалостно вылиты в собачью чашку.

Виктор практично поддержал: «Не пропадать же добру».

Григорий согласно кивнул и продолжал:

– Животное выжило, но стало болтливым, появилась склонность к посещению злачных мест, и однажды поведало подвернувшемуся проезжему незадачливому собутыльнику малоизвестному писателю, историю, опубликованную позднее под названием «Сны Чанга». Но сейчас не об этом.

Начитанные друзья знали, о чем юморит Григорий, и согласно кивали: «Давай дальше!»

– Дальше? Дальше перегонялось на маленьком огне и только при температуре 66,6 градуса по Цельсию, что намекает на порочность первичного происхождения продукта, но одновременно предотвращает появление длинноцепочечных спиртов, повторюсь, в народе называемых сивухой. Горит это все адским синим пламенем.

– Ой, горит! Сильно горит!

– Вторичный продукт подлежит очистке молоком с добавкой небольшого количества засахаренной черноплодной рябины, меда, солодки. Потом все фильтруется. И вот в эту слезу младенца напоследок должно добавляться мелко измельченное крошево коры лимона, скорлупы кедрового и грецкого ореха зверобоя, чабреца и хрена.

Через месяц содержимое еще раз подлежит фильтрованию. После разливается по бутылкам. В каждую бросается маленький перчик Чили. И вот результат. Не побоюсь этого слова, блестящий!

Григорий Степаныч поклонился гостям, поднял стопку, глянул в сторону автора напитка и произнес:

– За Виктора!

Чокнулись. Выпили. Расцеловались. Начали закусывать.

Солнышко приветливо освещало застолье. Низко промелькнул дятел, застучал перекатистой дробью на столбе. По прополотым грядкам прохаживалась, трясла, как и положено, хвостом трясогузка. Но гости этого не замечали. Уж больно вкусна была еда на столе и дружна компания. Говорили обо всем и сразу. Случайный человек не сообразил бы, как это так можно спрашивать, например, о том, сколько в городе стоит бензин, мясо и помидоры, а отвечать на это, что менты не дают торговать деревенским с колес, заставляют покупать лицензии, а на фига они нужны, если ездят один или два раза, зато продают не какую-то генную модификацию, а свое, натуральное, да еще процентов на тридцать, а то и в два раза дешевле, чем в магазинах, или о том, что в мединституте половина, если не больше, тупых детишек местного начальства, а само начальство не дает работать и ворует.

Скрипнула калитка. Сидевшие повернули головы и увидели ту самую Матренихину дочку Галку. Она направлялась к дому, должно быть, к сестре Григория. Вдруг увидела компанию, ойкнула, сказала, что зайдет потом, завтра, не будет мешать, развернулась, и мужики увидели под плотно облегающей шелковистой тканью юбки покачивающиеся при каждом движении бедра. Сестра окликнула её, поспешила догнать. К ней присоединился брат. Остальные мужики вздохнули, ощутили навернувшуюся слюну, сглотнули и снова ощутили. Королевна!

Стригуновы остановили нежданную гостью, недолго уговаривали, и вскоре за столом было уже шестеро. Шестой, поставив сковороду с жаренными из щуки котлетами, наконец уселась сестра профессора.

Виктор разлил виски женщинам. Объяснил, что напиток слабый по градусу, а значит, как раз для девушек. А мужчинам наполнил стопари своей, только что прославленной медовой с перцем.

Пояснил, что в ней не меньше пятидесяти пяти. Но это на вкус. Сколько на самом деле, он не знает, потому что не измерял.

– Сейчас уточним, – поддержал разговор Георгий Степанович, принес из машины спиртомер и погрузил в свой стакан.

Приборчик задергался, как поплавок на озерце, но постепенно успокоился.

– Наука начинается с точных измерений. Так говорил Ломоносов! – процитировал явно не впервые за жизнь профессор. Нагнулся, внимательно поглядел на деления и торжественно произнес: – Пятьдесят девять! Это серьезный продукт!

Галка уважительно поглядела на ученого гостя. Моргнула длинными, красиво подведенными ресницами, подняла стаканчик, томно произнесла: «За науку!» – и, слегка оттопырив пухленький перламутровый мизинчик, выпила.

То же сделали остальные.

Снова скрипнула калитка. Появился муж Татьяны. Капитан. Участковый. Под мышкой у него была дыня килограммов на семь, в руке пластиковая сумка весом еще более. Ручки у нее вытянулись и, того гляди, должны были оторваться, но почему-то держались.

Из сумки выглядывали красные морды раков размером со свиное рыло и клешни с капитанскую руку. А рука у профессорского зятя была с две обычные, да и сам он ростом в два метра и весом за сто наводил ужас на местных нарушителей, и таковые если где и нарушали правопорядок, то не на его участке и не в его селе.

– Мы бандитов ловим, в засадах сидим, а они вот они! Пьянствуют! Прямо под носом, – начал он сурово, потом разулыбался, медвежьей походкой подошел, обнял шурина так, что того не видно стало, потом поздоровался за руку с гостями. Крепкие от природы мужики почувствовали себя от этого рукопожатия не руководителями большого процветающего хозяйства, а мелкими, слабосильными детьми. Одновременно наполнила их такая же детская гордость за дружбу с этим человеком. А капитан поцеловал жену, погрозил пальцем гостье, сказал «ох, Галина, все хорошеешь» и уселся рядом с Татьяной.

Такому серьезному мужчине, да вдобавок участковому, капитану, мужу сестры профессора и вроде как, если отбросить юридические тонкости, хозяину дома Виктор налил не в стопку, как всем, а в граненый стакан, сказав, что атлету неприлично мельтешиться с мелкой тарой.

Выпили за хозяйку и хозяина. Голова у профессора с непривычки и от крепости напитков уже ходила ходуном, но отставать от других он посчитал неприличным и продолжал держаться на равных. Галка, оказавшись на скамейке рядом, стала ухаживать за профессором, подкладывать кусочки повкусней, помясистей. Приговаривала, что надо закусывать, а то с непривычки можно и захмелеть. Григорий с благодарностью кивал. По наущению Галины незаметно пропустил два тоста, хорошо закусывал и постепенно стал слегка трезветь.

Солнце темнело, уходило за реку в далекий лес. Оживлялись мотыльки, ласточки, прочая ночная живность. В саду прошуршал ёж, на задах двора захлопал крыльями старый петух, не ко времени прогорланил и поковылял на насест. За ним, ворча, поплелись недовольные куры.

Опять заскрипела калитка, и появились три жены – сестры. Были они в легких халатиках и шлепанцах. У каждой через плечо длинное махровое полотенце, а в руках цветастые полиэтиленовые пакеты. Они поздоровались, сказали Григорию «с приездом» и одинаковыми голосами заговорили:

– Пошли купаться на пруд! Погода чудная! Вода теплая! Хватит водку хлебать!

Увидели пиво, раков и также дружно и одновременно продолжили:

– Пиво и раков с собой берите. Там продолжим.

За столом предложение встретили восторженно, скоро сгребли со стола большую часть снеди. Не забыли про бутылки.

– Продолжение банкета на воде! – сообщил Валерка.

По дороге запели свою, когда-то придуманную, исполняемую только в кругу близких:

Слышал я очень давно, очень давно, очень давно,

Что виновато во всем вино, во всем вино, во всем вино.

Но

Если, конечно, не натощак, не натощак, не натощак

Выпить стаканчик-другой вина,

То это ништяк, это ништяк, это ништяк!

Впереди шли сестры, за ними друзья, потом Татьяна со своим мужем и, слегка приотстав, профессор. Голова кружилась. Слегка мутило. Но Георгий Степанович, повинуясь древнему инстинкту, плелся за остальными. Купаться ему не хотелось. Ему хотелось прилечь под каким-нибудь деревом или кустом прямо на траву и заснуть. Заснуть и чтобы никто его не трогал, не мешал. Вдруг внутри вздрогнуло, желудок или что-то еще сжалось. Во рту появилась горечь, но дальше ничего не произошло. Только стало муторно и плохо. Григорий сошел с тропинки, отошел подальше за дерево. Нагнулся. Но не получалось.

– Миленький, вы два пальца в рот. И получится. Сразу легче станет, – подсказал женский голос тихо, почти шепотом.

Григорий не сообразил, кто это. Ему показалось, что голос был матери. С небес. Он сделал, как советовали. Внутри содрогнулось и выплеснулось на траву, под ноги. Полегчало. Немного посветлело. Голова кружилась. Шатало. Профессор еле успел снова согнуться, чтобы во второй раз не попасть на новые бежевые итальянские полуботинки. Ух. Стало совсем хорошо. Почти как в раю.

– Возьмите, выпейте водички. – Нет, голос был не матери.

Галка протянула бутылку. Григорий соображал плохо. Выпил несколько глотков. Прополоскал рот. Сказал «спасибо». Галка участливо приобняла его, сказала «пошли отсюда», и они поплелись в глубь леса. Грише снова показалось, что его, маленького, ведет мать. Помогает ему, внезапно захворавшему. Укладывает в кровать, обнимает. Профессору стало тепло, уютно, и он уснул.

Григорий Степанович открыл глаза. Он лежал на простыни под одеялом на железной просторной кровати. Лицом на большой, красивой груди. Обнимал теплое, мягкое женское тело. И женщина эта обнимала его. Обнимала нежно, как будто боялась потревожить и отпустить. Она тихонько дышала, этот запах был приятен, возбуждал, и Григорий поцеловал её. Она открыла глаза, улыбнулась, спросила:

– Как ты, миленький?

Григорий снова поцеловал. Она ответила, обняла его, позвала к себе.

Потом она и Григорий долго курили в постели. Галка лежала на его руке, ничего не говорила, и профессор не знал, что ему говорить, и тоже молчал. Он вспоминал, вспоминал и сообразил, что ему так хорошо никогда не было. Подумал, что боится потерять это и боится, что это продолжится. Не знал, что делать. Но от этого незнания не было тревоги. Хотелось, чтобы время остановилось.

В окно постучали. Галка встала, надела халатик. Пошла открывать. Григорий снова восхитился её фигурой. Сотворит же природа такую красоту!

Вбежала сестра. Чмокнула в щеку Галку. Шепотом скороговоркой затараторила:

– Гришка, твоя приехала. Одевайся скорей. Я сказала, что ты пошел на речку. Давай скорей. Ну, вы даете!

Сестра захихикала. Было видно, что она одобряет брата. Недолюбливает тощую, городскую аристократку, братову зануду-жену и рада, что той наставила рога общепризнанная в их огромном селе красавица, её подружка Галка.

Григорий встать не мог. Одежда лежала далеко от кровати на стуле. Не дотянуться. А заворачиваться в одеяло и шлепать босиком туда при сестре ему было неловко. Татьяна сообразила. Снова захихикала. Сказала «давай быстрей», покачала головой, снова добавила «ну вы даете» и убежала.

Григорий не знал, что ему делать. Чего приперлась жена? Уходить не хотелось. Суетиться тоже. Хотелось вести себя достойно. Как ведут настоящие мужики. Но он не знал, как они себя ведут. Сел на кровать. Галина подошла к нему. Он сдернул с нее халатик, обнял, притянул, поцеловал в пупок, почувствовал запах женского тела, не резинового, надоевшего, как у жены, а тягучего, настоящего и затянул её в постель.

– А как же жена? – хитровато прищурилась Галка.

Ее огромные глаза смеялись, прильнув к его глазам. Она обхватила лицо Григория руками и начала целовать. Сначала долго-долго в губы, потом в щеки, нос, подбородок, грудь.

Может, полчаса прошло, может, час. Григорий потерял счет времени. Утонул в этой женщине…

Бросил семью, город. Устроился преподавать в райцентре в медицинском училище. Подрабатывал. А через год зимой возвращался вечером с работы, по дороге схватило сердце, присел осторожненько на обочине в сугроб и замерз насмерть.

Галка после девяти дней запила. Потом пропала. Видели, как она пошла на пруд. Но не нашли.

Другие говорили, что видели в городе. Расфуфыренную. В бриллиантах. С каким-то олигархом.

Стекла очков поцарапались

Времена изменились.

Даже кукушка на песочных часах

Песню поет другую.

Хен-Сю

Стекла очков поцарапались, помутнели. Ничего не видать. Но Пантелей Тихонович мужик рукастый, мастеровой. Купил алмазное сверло. Дрель ручную достал. В правом стекле дырку прокрутил посредине. В левом не вышло. Затупилось сверло, заскользило по стеклу, почти до дужки доползло, но потом уцепилось и просверлило. Надел. Стало виднее. В правом очке совсем прилично. Хотя обзор сузился. А в левом приходилось косить.

Жене показал. Та глянула, прищурилась, сообразила, что муженек налево косить начал, скривила узкие губы, намазанные для пухлости сверх границ темно-красной помадой, и сказала:

– Хорош! Ты еще по девкам начни бегать, так я тебе все ноги переломаю.

Потом покрутила у головы указательным пальцем, как будто отверткой в карбюраторе холостой ход регулировала, и добавила:

– Бабник!

– Сама дура! – ответил Пантелей Тихонович, но жена ушла в другую комнату и не услышала.

А Пантелея Тихоновича завело.

Ходил он по комнате и переживал. Ходил чуть налево. Не потому, что бабник, а так выходило. Это его тоже заводило.

Слово «бабник» состоит из двух слов. Первое все знают, а второе по древнегречески обозначает «победа». То есть какая-то глупость выходит. Не то победитель баб, не то бабская победа. Пантелей Тихонович мужчина культурный – он баб называет женщинами, получается женпобеда. Тоже чепуха. Ну да ладно. Дурь так дурь. Хоть так, хоть эдак.

Совсем разозлился на жену. Вышел на улицу. Убедился – видеть лучше стало. Природу можно разглядеть, и просто без природы лучше.

Идет Пантелей Тихонович: правый глаз прямо в дырку наводит, левый, чтобы чего не упустить, налево косит, женщину-жену ругает. А чего ругать, если сам же её и любит. Странный мужик этот Пантелей Тихонович. Да у нас все такие. По мнению женщин. Они, конечно, правы. Какой дурак станет из слова «бабник» теорию разводить. Ницше какой-то этот Пантелей Тихонович или Фрейд. Точно, Фрейд. Маньяк какой-то. Из-за баб дырки просверлил, философию развел. Лучше бы деньги шел зарабатывал. Например, в банке. Или воровал. Наворовал бы миллионов сто. Нет, лучше четыреста. Купил бы «мерседес» или «ситроен». Подъехал бы, в ресторан красивую девушку пригласил, кольцо купил с бриллиантом. Потом свадьба. Так нет – дырки сверлит. А зачем ему очки? Он что, газеты читает? Короче, дурень из дурней этот ваш Пантелей Тихонович. Да и вы не лучше.

Ну да ладно. Хотя нет, не ладно. Какой баран станет воровать, если и так и «мерседес», и «ситроен» есть. Квартира изолированная. Двухкомнатная. Мебель новая. Дача! Девушку в ресторан приглашает! Живи не хочу! Так нет! Всего ему мало. Воровать начал. И пить. Дурень! Если б у меня все это было, стал бы я философии про Фрейда разводить. Короче, сильно расстроился Пантелей Тихонович.

И жена его расстроилась. В другой комнате, куда ушла и вроде бы не слышала, как он ее дурой назвал. Если бы услышала, крышка Пантелею Тихоновичу была бы. Ноги бы не переломала, но по башке треснула. Что под руку подвернулось бы, тем и треснула. Может, и убила бы. Хотя она услышала, но не треснула. А наоборот, когда в другую комнату входила, споткнулась и сама треснулась. Споткнулась потому, что услышала, хотела сказать в ответ, отвлеклась и подвернула ногу. Когда свалилась, еще и язык прикусила. А Пантелей Тихонович думал, не услышала. Услышала, но ответить не смогла. Так у нас бывает.

А на улице снежок пушистый, не спеша, падает. Под ногами хрустит. Декабрь. На площади мужики лестницу к памятнику Ленину подставили, бакенбарды и парик из гипса пришпандоривают, бронзовой краской подмалевывают. Подпись внизу меняют. Получается «Пушкин и теперь живее всех живых». Пантелей Тихонович подошел, сказал, что «Пушкин – это наше всё», и пошел дальше. Потом вернулся, добавил «и даже больше, чем всё». Отряхнул воротник от снега, пробормотал: «Я себя под Пушкиным чищу» – и снова дальше пошел. Шел, шел, надоело гулять, повернул и назад к дому поковылял. К этому времени мужики от памятника уехали, все гипсовое отвалилось. Стоит Владимир Ильич, вымазанный в гипсе, под ним надпись про Александра Сергеевича. В общем, как всегда, дурдом. Пантелей Тихонович мимо прошел, ничего не сказал. Он сразу знал, что так и закончится.

А дома чайник выкипел. Огонь на плите затушил, и газом комната заполняется. Жена лежит, встать не может. Надышалась газа. Угорела. Чиркнет искорка, и всё. Полдома взлетит.

Пантелей Тихонович домой идет. Думает, зайду в дом, подойду к жене, поцелую. Скажу: «Давай, милая, чаю попьем». Она в ответ в щечку чмокнет, скажет: «Давай, Пантюша, попьем. Тебе какого чаю, индийского или зеленого?»

А он задумается и ответит:

– А мне лучше с коньяком.

Жена нальет в чашки, на поднос поставит. Отдельно рюмочку с водкой ― коньяку у них отродясь не водилось. В комнату принесет. Около Пантелея Тихоновича поставит. Сама рядом сядет.

Пантелей Тихонович мечтает.

Жена дома на полу от газа задыхается.

Пантелей Тихонович по ступенькам на второй этаж поднимается.

Газ кухню заполнил.

Пантелей Тихонович на третий.

Газ в коридор, потом в прихожую.

Пантелей Тихонович на четвертый.

Газ на лестничную площадку изо всех дыр рвется.

Пантелей Тихонович к двери подошел.

Газ с той стороны квартиру переполнил, ко взрыву подготавливается.

Хотел Пантелей Тихонович в звонок позвонить, руку поднял к звонку. Палец указательный вытянул.

Замер.

Он тут – газ с другой стороны.

Показалось Пантелею Тихоновичу, что тухлятиной воняет. Или капуста где переквасилась? Или газ?

Убрал он палец указательный от звонка. Дверь аккуратно открыл, чтобы искры не наделать. А оттуда газом прет. Дышать нечем.

Натиснул Пантелей Тихонович посильней очки на нос, воздуху побольше внутрь набрал, чтобы не задохнуться, зажмурился и в кухню. В доме дым коромыслом. Ничего не видать. Забежал в кухню. Окно начал открывать. Внутреннее открыл, а второе не выходит. Шпингалет пристыл к масляной краске намертво, не выдвигается. Он тогда окно табуреткой расколошматил – жену спасать надо! Не до имущества тут!

С улицы холодом декабрьским пахнуло. Дым развеяло. Открыл глаза Пантелей Тихонович, чтоб жену искать, а она рядом, у плиты стоит, капусту квашеную жарит. Пригорело у нее маленько. В руках деревянную лопатку держит, чтобы переворачивать. Да не переворачивает, а рот разинула и смотрит, чего это ее придурок по дому носится и стекла бьет. Потом тресь его этой лопаткой по башке!

– Ты, – говорит, – Пантелей, последних мозгов лишился. Зима, холодно, а ты окна бьешь.

И еще раз тресь!

Тут Пантелей Тихонович, конечно, сообразил, что к чему. Выдохнул набранный еще на лестничной площадке воздух, махнул рукой, в комнату ушел, с горя на диван лег.

А жена вторую, неразбитую раму закрыла, капусту дожарила и тоже в комнату пошла, чтобы опять мужу объяснить, кто он такой. Пока шла, дотюмкала и про газ, и про то, что любит ее Пантюшенька, раз стекла не пожалел, а ее хотел спасти. Помягчела, разулыбалась.

– Пантелей Тихонович, – говорит, – хочешь капусты квашеной тушеной на ужин?

А Пантелей-то на диване мертвый лежит и ничего уже не хочет.

«25 часов»

Семен Вырин был завидным женихом. Учился на третьем курсе, водил отцовскую машину. Не курил, да и пьяным его не видели. Семья у Семена была работящей, зажиточной. Жили в трехкомнатной квартире, имели дачу. Так, что многие местные красавицы примеряли Вырина к себе в мужья.

А женился он на Валюше. Встретил в коридоре института и влюбился.

Гуляли они до пятого, ее, Валюшиного, курса. Она была на два года моложе.

Жила в общежитии. Была круглолица, невысока ростом с длинной, тугой косой. В прежние времена считалась бы красавицей, а теперь разглядел ее только Вырин. Влюбился. Почему, неизвестно, может быть, в большие, голубые глаза, может, в слегка припухлые губы. Да кто вообще знает, за что и почему влюбляются? Валюша была доброй. И не потому, что изображала это. А просто такой была. От природы. Может быть, Вырин ее за это и полюбил.

Полюбили Валюшу и родители Вырина. Приняли в семью с радостью, и жили они счастливо, как пишут в сказке, ровно три года и три месяца. А потом во время родов попала Валюше какая-то инфекция, и через месяц она умерла.

Давно подмечено, что если костлявая старуха придет в дом, то пока не перекосит всех, не угомонится. И когда Танюшке исполнилось шесть лет, остались Семен с дочкой одни. Не стало у них ни одного родственника, ни с его, ни с Валюшиной стороны.

Соседи, жалея, говорили, хорошо хоть малышку до этого возраста дед с бабкой помогли вырастить, а то Семену совсем тяжко бы пришлось.

Жениться Вырин второй раз не собирался. Сначала маленькой Танюшкой занимался, потом работой. Считал, что нехорошо, если у дочки мачеха будет.

Когда наступил капитализм, и вовсе стало ему не до женитьбы. Завод разорился, оказался Семен без денег, а дочку надо и одеть, и в школу снарядить и покормить не абы чем.

Занялся Семен Вырин извозом на отцовских «Жигулях», с год перебивался этим, а потом машина совсем износилась и начал он подрабатывать ремонтом автомобилей.

А Танюшка росла и превращалась в красивую девочку, а потом в девушку. Семену хотелось побаловать дочку, нарядить красиво, модно, и он пропадал за ремонтом машин неделями. Благо, ломались не только отечественные, но и всякие иномарки.

Вырин научился ремонтировать любую автомобильную технику, сам комбинировал и восстанавливал запчасти для заграничных автокрасавиц, помогало и природное, неизвестно откуда бравшееся понимание всего железного, и институтское автотранспортное образование.

Однажды восстановил он искореженный в аварии «джип», да так лихо, что хозяин подружился с Семеном и предложил ему организовать автомастерскую возле своего кафе. И возглавить все это предприятие.

Кафе располагалось километрах в трехстах за городом на московской трассе, при нем было восемь комнат для желающих отдохнуть. Называлось «25 часов», потому что работало круглосуточно, старательно и вроде бы даже больше, чем круглые сутки.

Трасса была бойкой, заработок несравнимый с городским, питание бесплатным. Семен подумал, подумал и согласился.

Летом, сразу после начала каникул, он с дочкой перебрался на трассу и безвыездно до осени жил с ней в одной из комнат «25 часов». Когда подруливали еле-еле добравшиеся до мастерской неисправные машины, Вырин ремонтировал. Делал качественно, быстро. Про это узнали, и появилась постоянная клиентура, а с ней заработок. В остальное время гулял с дочкой в лесу, ходил с ней на речку, загорал. Время от времени выезжали в город за продуктами для кафе.

Поразмыслив, осенью городскую квартиру Семен Вырин и Танюшка начали сдавать внаем, и получались неплохие дополнительные деньги. Их Вырин менял на доллары и откладывал на будущую учебу дочки в институте. А Танюшка перевелась учиться в школу в райцентре. В двух километрах от «25 часов». Так они вместе решили на семейном совете.

И Семену было проще и спокойнее, и Танюшка после городской школы в восьмом классе сразу стала отличницей.

В это время я с Выриным и познакомился. Приехал в командировку. Дали мне по дружбе в областной редакции старенький «Москвич» для разъездов, а на нем километра за четыре до «25 часов» вылетела шаровая опора. Я ходил вокруг раскорячившегося драндулета, ругал себя и весь белый свет. Кто-то из проезжавших водителей сказал Вырину о моей беде, он приехал, подцепил машину самодельным приспособлением, дотащил до мастерской и до самой ночи возился. Кроме сломанной шаровой опоры Вырин обнаружил еще разные неполадки. Все починил. Я ему помогал. А в работе быстрее находишь и общий язык, и темы для разговоров.

Вечером, часам к девяти, отремонтировали. За починку он назвал ничтожную сумму, не соответствовавшую его труду и хлопотам. Мне было неловко. А он рассмеялся и сказал, чтобы я не переживал. Сказал, что на иномарках зарабатывает прилично и может не обдирать симпатичных ему людей. Вдобавок Вырин предложил переночевать у них, чтобы не ехать в ночь по незнакомой дороге. Да и с машиной после ремонта мало ли что может случиться.

Я согласился. Он пригласил поужинать к себе в комнату. У меня была припасена красивая бутылка иностранного коньяка, и я согласился.

В комнате, уютной и просторной, оклеенной современными обоями, на стенах в самодельных рамках висели картины из Третьяковской галереи. Но не обычные для таких комнат «Три богатыря» или «Охотники на привале», а, пожалуй, самые мной любимые: Николая Ге «Христос и Пилат», «Пустынник» Нестерова и нежная, трогательная «Алёнушка» Васнецова.

Я не удержался и сказал об этом. Вырину было приятно услышать похвалу. Выпили по рюмочке, разговорились. Об истине, добре, вере. Потом о жизни. Так я узнал его историю.

Около десяти в комнату вошла необычайно красивая девушка. В руке у нее была французская книжка. Я догадался – Татьяна. Она поздоровалась, по просьбе отца присела к нам повечерять. Семен перехватил мой взгляд и объяснил, что дочка в городе училась в школе с французским уклоном. Дочка засмеялась и поправила отца: «с углубленным изучением французского языка». Рассказала, что французский ей нравится и теперь, когда школу пришлось переменить, она сама занимается, слушает французские записи на магнитофоне и читает книги.

Она оказалась разумной и ласковой. Посидев с полчаса, я, чтобы не надоедать хозяевам, поблагодарил за гостеприимство и ушел в соседнюю комнату спать. Хотя очень хотелось остаться.

Утром, когда проснулся, Вырин был уже в мастерской. Оказывается, ночью невдалеке случилась авария, столкнулись две дорогущие иномарки. Семен их притащил и доводил до состояния, пригодного к езде.

Хозяева отделались ушибами, матерились друг на друга и просили Вырина поскорее сделать так, чтобы можно было уехать в город.

Всем было не до меня, и я отправился в кафе перекусить перед отъездом. Там хозяйничала Танечка. Она узнала меня, поздоровалась, спросила, как спалось. Я ответил, поблагодарил, попросил чаю с бутербродами.

– А хотите чаю с травами, я их сама с папой собирала и сушила. Он меня научил. У нас есть чабрец, душица, а мелиссу мы за домом вырастили, – предложила она.

Я согласился.

Посетителей не было, и после завтрака мы с ней поболтали. Я пригласил их с отцом погостить ко мне в Москву. Оставил адрес. Сказал, чтобы непременно приезжали.

За окном провыла, набирая скорость, сначала одна, а через полчаса и вторая починенная иномарка. Чуть позже зашел Вырин. Похвастался, что за три часа заработал двести долларов. Я еще раз поблагодарил его. Попрощался и уехал.

Следующий раз я оказался в тех местах года через четыре. Я вспомнил про Вырина, про его красивую дочку и решил заехать в «25 часов».

Вывеска над кафе висела та же. Только буквы потускнели под степным солнцем, осенними дождями да зимними ветрами. Я вошел в кафе. Пахнуло протухшей половой тряпкой и почти забытой общепитовской столовской вонью. У кассы сидела толстая баба, повязанная сероватой косынкой, и лениво отгоняла мух.

Я спросил про Вырина.

– Да он на кладбище, – лениво ответила она и, наверное увидав мое побледневшее лицо, спохватилась и объяснила: – Моему старику оградку приваривает. Скоро придет.

– А Танюша? – спросил я, приходя в себя от ее ответа.

Она оживилась и начала рассказывать с удовольствием, с каким женщины ее склада пересказывают латиноамериканские сериалы.

Года полтора назад случилась неподалеку авария. Местный шофер по пьянке заснул за рулем и врезался в «мерседес». А в нем был иностранец. В общем, притащили машину сюда, мол, выручай Семен. Иностранец стонет, лопочет по-своему. Никто понять не может. А Танюшка с ним заговорила по-французски, и он обалдел. Во-первых, Танюшка – красавица, во-вторых, на его родном языке в этой глуши говорит.

Поехала она с ним в райбольницу. Сделали рентген. Оказалось, перелом ноги без смещения. Ногу в гипс. Его в палату. А он как увидел наш контингент больничный и обслугу, в скандал. Не останусь у вас. В общем, договорились, что пару дней побудет он в номере в «25 часах». Танюша около него переводчицей, а врач приезжать осматривать станет и все, что положено, делать будет. За это время Семен Вырин машину приведет в божеский вид, а потом отвезут его в Москву на долечивание.

Оказался иностранец бельгийцем. Богатым. Сынком миллионера. Приехал открывать филиал своей фирмы.

На следующий день прикатил из Москвы хирург-профессор, устроил с нашим врачом совет, снимки рентгеновские разглядывали, обсуждали и решили, что будет Анри здесь, покуда нога полностью не срастется.

Анри и Танюша сдружились. Он ей про свою бельгийскую жизнь, про Францию рассказывал, она его русскому подучивала.

Через месяц наш врач осмотрел ногу и сообщил, что еще месяц надо ее разрабатывать именно здесь, подольше ходить и никуда уезжать нельзя. Начали Танюша с Анри долгие прогулки совершать, по полям, в лес ходить за ягодами, на речку рыбу ловить.

В общем, пробыл бельгиец тут до осени. А осенью уехал Семен в областной центр за продуктами, а дочка с бельгийцем – в «мерседес» и в Москву. Там поженились – и в Бельгию.

– Вот так-то вот, – закончила баба.

В кафе вошел Вырин. Внешне он сдал. Был небрит, угрюм.

– Ну, как, Семен Самсоныч, получилось? – залебезила баба. – А вас тут дожидаются.

Вырин поглядел на меня. Не признал. Пришлось напомнить. Вспомнил. Ухмыльнулся и равнодушно произнес:

– Здравствуйте. Какими путями в наши края?

– Да вот, опять по редакционным делам. Заехал вас повидать. Да, видно, не вовремя.

– У нас вся жизнь не вовремя.

Я предложил отметить встречу, он также равнодушно согласился. Пошли в его комнату. Баба принесла закуску. Я купил вина. Водки в кафе не оказалось.

Вырин долго молчал, но постепенно разговорился.

– А Танюшка замуж вышла. За иностранца. Он у нее богатый. Из старого бельгийского рода.

– Да мне уже рассказали, как он тут ногу в аварии сломал.

Вырин выпил еще стакан.

– Ломал не ломал. Какая теперь разница? Он врачу нашему сунул в лапу, чтобы тот меня уговорил его здесь поселить. Ну я, дурень, и поселил. И машину его починил. А он за Танюшкой начал ухаживать. Все лето тут прожил. А в сентябре уехал я в город, приезжаю, а на столе записка.

Вырин встал, открыл ящик письменного стола, купленного когда-то для Танюшки. Там в большом пустом пространстве, когда-то заполненном учебниками, теперь лежала тетрадка да тоненькая книжка. А. С. Пушкин, «Станционный смотритель» – прочитал я на обложке. Вырин усмехнулся, задвинул ее подальше, достал листок и протянул мне. На листке из школьной тетради я прочитал:

«Папочка, прости меня. Я тебя люблю больше всех на свете, но и Анри люблю. Я боялась, что ты меня не отпустишь, поэтому и не сказала тебе. Прости.

Всегда твоя Татьяна».

– Я было кинулся догонять. Да куда ехать? Где в Москве искать? Промучился как в бреду три дня, а потом Танюшка из Москвы позвонила: «Папочка, поздравь меня, я вышла замуж. Свадьба была в бельгийском посольстве. Завтра улетаем с Анри в Брюссель. Оттуда напишу». – Написала?

– И писала, и звонила. А в прошлом году я туда к ним ездил. Визу оформили, с доставкой сюда, билеты купили. Там встретили. Они сейчас в Париже живут. Танюшка в Сорбонне учится. Просила остаться. Ее муж предлагал квартиру мне снять. Да кому я там нужен? Языка не знаю. Назад сюда вернулся. Танюшка через два года учебу окончит и они переедут в Москву. В свой филиал. Тогда, говорит, уж точно в Москву заберу, не отвертишься. А я думаю, зачем я ей? Тут у меня работа. Всем я нужен. А там приживалка. Я так не привык. Мы просидели до утра. Прощаясь, я, как в прошлый раз, пригласил Вырина при случае, когда будет в Москве, заехать ко мне. Оставил визитку. Наговорил всяких слов про то, что все образуется. Обнялись. Он обещал заехать. Так и расстались.

А еще через год в слякотный зимний воскресный вечер позвонил телефон:

– Здравствуйте, я Татьяна Вырина. Папа умер. Можно, я к вам сейчас приеду?

Через полчаса мы сидели на моей кухне. Татьяна стала не просто красивой, молодой женщиной. Модные парижские одежды. Льняные волосы, голубые глаза. Я таких красавиц видел только на обложках журналов. И то редко.

Татьяна достала из пакета французский коньяк, дорогие консервы. Еще какую-то еду.

– Давайте помянем папу. У меня в Москве, кроме вас, никого знакомых русских нет.

Помянули. Покурили.

– Как это случилось, Танечка?

– Как все у нас, по-дурацки. Пригнали ему в гараж поломанную машину. Что-то в ней замкнуло. Загорелось. Он начал тушить. Ему кричали, чтобы уходил, а он уперся, думал, потушит. Взорвался бензобак. И все. В секунду папы не стало. Сегодня девять дней.

Я его просила, умоляла. Папочка, останься с нами. Живи в Париже. Не захотел.

Татьяна заревела. Потекла по щекам французская тушь. Танюша ладонями вытирала слезы, хлюпала носом.

– Кроме него, у меня никого родных не было. Он мне и мамой, и папой был. Он меня маленькую, когда заболею, и медом растирал, и отварами поил, чтобы не кашляла, и траву лечебную сам собирал и сушил. – Татьяна захлебывалась в истерике. – Он мне был самым близким. Я ему даже про детские свои любови рассказывала. А тут уехала. Побоялась, что не отпустит. И потеряла.

– Танечка, поплачь, миленькая, полегчает. У тебя муж есть. Будут дети. Родится мальчик. Ты его Семеном назовешь. Он будет на папу похож.

Я дал Танюше воды. Она постепенно успокоилась. Умылась.

– Муж. Мы, конечно, любим друг друга. Он на мое имя счет открыл. Триста тысяч евро положил. И филиал в Москве на мое имя. Я ни о чем таком не просила. Он сам. Только он не папа. Он, – Татьяна подбирала слова, – он как правильная машина. У него вся жизнь расписана по минутам. Он добрый, ласковый. Но он же ничего не понимает про нас.

Она замолчала. Мы посидели молча. Помянули.

Татьяна встала, простилась. Я поцеловал ее в лоб. Перекрестил. Просил не забывать. И она ушла.

В степи

К то только не описывал русскую степь. Кто не мечтал понять ее манящую красоту. Уходящие за горизонт травы, холмы, редкие перелески и овраги. И писатели, чьи книжки зачитаны и замусолены до дырок, и у нас, и далеко-далеко в чужих землях, и те, кого и в районных-то многотиражках печатают по великим праздникам один-два раза в год. Каждый когда-нибудь да напишет о степи. Попробует описать ее таинственную силу, чтобы не для других, а хотя бы себе объяснить, почему, увидав ее, не забудешь и будет видеться и мерещиться всю жизнь. И будет вспоминаться, как весной на солнцепеке из-под снега топорщится молодая трава среди прошлогоднего сухостоя, не сбросившего за зиму семена. Как в мягкой, согретой рыжеватой земле у лужиц темнеют вороньи, мышиные, лисьи следы. Будет стоять перед глазами буйство зеленой травы всех оттенков майской весной, редкие, как миражи, лужи из стаявшего снега, до поры уцелевшие в низинах. И про осеннее разноцветье деревьев на дне глубоченных, поросших бурьяном оврагов захочется написать, и про выжженную дурным июльским солнцем серо-желтую степь.

А потом придут на память со школьной поры запавшие в голову снежный буран, Пугачев, Савельич, Петруша Гринев из «Капитанской дочки». И если не на бумаге, то в мыслях уж точно вспомнится шолоховская степь.

И, все перевспоминав, задумаешься, что же такое эта самая СТЕПЬ? И не найдешь ответа. И будешь сравнивать ее с лесами, горами и спрашивать, чем же степь их лучше? И не будет в книжках ответа. И я не знаю его. Степь как море. Как огонь. Как женщина. Кажется, что знаешь ее много лет, а нет, прошла секунда, и не узнать. Другой, незнакомой стала, но не чужой, а по-прежнему родной, то доброй, то строгой, то вообще неописуемой. Меняется степь с каждым дуновением ветерка. В каждое время года. Она течет, как вода, по своему, только ей ведомому закону, сверкает, как огонь в костре, и никто не знает, какой станет через мгновение, не то что через час или день. Но она и постоянна, незыблема, неизменна, как твердь. И нету ей ни края ни конца. И кормит эта великая кормилица всех. От трудяги-пчелы до трутня, от кузнечика до хищного богомола, от змеи, лютого тарантула и назойливой мухи до сайгака и волка. От суслика до лисицы. От человека до человека. Только люби ее, не разрушай по глупости, не разоряй и проживешь под ее крылами долгие годы, до самой смерти. Степь же тебя и примет навсегда. И песню споет прощальную.

И непонятно, почему завораживает и откуда она берет бесконечные оттенки серого, желтого, дымчатого, сизого, зеленого, небесного. Должно быть, сам Господь поработал здесь художником и когда оглядел картину, не смог ни сосчитать всех степных красок, ни перечислить и дать название полутонам. Потому, наверное, так блаженны ее неброские цвета, так согревают душу. И мысли направляют не вниз к дорожной колее, а в небо, куда глядят поэты и философы и откуда приходят к ним диковинные, не похожие на обычные земные мысли.

По такой вот еще зеленой, но уже тронутой, как сединой, июльским солнцем степи ехали трое. Чуть впереди на гнедой кобыле, свесив на грудь голову в синей фуражке с красным околышем, спал старший. То был крепкий, еще не старый, пудов восьми-девяти весом глава семейства казак Мокей. Справа от него на кауром жеребце, как влитой, покачивался в такт шагу коня и неторопливо размышлял о делах житейских и предстоящих хлопотах слегка раздобревший, лет сорока семи сын его Степан. А слева на соловом мерине крутил головой, весело разглядывал окрестности совсем еще молоденький, с белокурым чубом, голубоглазый парубок Василий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.