Александр Потапов
Рыцарская сказка

Часть 1

Глава 1.1

В день, когда весна вступила в последнюю треть своего царствования, под вечер на верхней площадке Северной башни королевского замка молодой стражник нес караульную службу и томился от безделья, с нетерпением ожидая звона вечернего колокола. Площадку все время с одинаковой силой и в одном направлении продувал ветер, зимой холодный и колючий, а летом удушающе жаркий. Теперь же ветер нес с собой тепло и клочья тумана, которые отрывал внизу, в долине, и развеивал в горах. В нем можно было бы ощутить даже особое весенне-радостное настроение, но стражнику ветер – а с ним и весь мир – казался серым и безрадостным. Ветер, заигрывая со стражником, пробрался к нему под куртку и нежно, будто кошачьим хвостом, пощекотал его, надеясь вызвать улыбку, но стражник лишь недовольно крякнул и плотнее запахнулся.

Стража заканчивалась, скоро должен был появиться начальник караула со сменой, и стражнику придется возвращаться в свою каморку, где вместе с ним жили еще шесть стражников. И хотя за целый день караульная служба успевала надоесть до смерти, момент ее окончания не очень радовал стражника, так как означал встречу с Тритоном, начальником караула, один вид которого вызывал в нем какое-то болезненное и трусливое ощущение.

Он не боялся получить лишний удар кулаком по лицу, тем более что теперь это случалось реже, в отличие от первых лет службы, когда удары сыпались как из рога изобилия не только от начальника, но и от других стражников – зимой и летом, днем и ночью. Изнурительным было само ожидание: ударит или нет. Вот уже несколько месяцев, особенно с тех пор как в начальники караула пролез Тритон, положение полной зависимости и личной ничтожности раздражало и даже бесило его так, что в конце концов он почти физически стал ощущать постоянно растущий комок злобы и недовольства, который порой непереносимо хотелось исторгнуть из себя. Мысль о безысходности и невозможности что-либо изменить не давала покоя и донимала, как чесотка.

«Топтать эти плиты до старости, а потом и подохнуть на них – с ума сойти! – подумал стражник. – А потом придет Тритон и будет пинать меня ногой, проверяя, жив я или нет. И ведь совсем недавно, гад, был такой же ничтожной тварью… А я? Неужели так и останусь никем и каждый день буду ломать себе голову: свернут мне сегодня рыло набок или оставят до завтра? Господи! Вразуми меня, не знаю, что делать».

Вслед за уходящим солнцем торопилось стадо небесных барашков. Предвестницей темноты разливалась в воздухе прохлада. Замок погружался в сумерки. В и так невеселых глазах стражника мелькнуло что-то вовсе тоскливое. Вообще, крупные черты его лица не годились для передачи малейших оттенков чувств. Разве что только живые рыже-зеленые глаза да большой выразительный лоб, спрятанный под челкой прямых, соломенного цвета волос. Среднего роста, слегка толстоватый, он не был красавцем.

Стражнику надоело ходить, и он решил немного отдохнуть. Присев на каменный выступ и отложив копье в сторону, он блаженно потянулся, глубоко вздохнул и закрыл глаза в надежде немного подремать.

– Что, притомился? Ну, отдохни, отдохни, – раздался приглушенно, как бы издалека, голос.

Стражник открыл глаза, недоуменно огляделся и, увидев неподалеку от себя старуху, вздрогнул от неожиданности. Быстро перекрестившись на всякий случай, он схватил копье, принял оборонительную позу. Старушка смиренно улыбалась и теребила концы платка, накинутого на плечи.

– Кто ты и что тебе здесь надо? – опомнился стражник.

– Я вот хожу по замку, товар предлагаю. Господам не осмеливаюсь, а вам, доблестным стражникам, в самый раз, – скрипучим голосом ответила старушка и показала рукой на корзину, стоявшую у ее ног.

Стражник пренебрежительно посмотрел на корзину, закрытую куском рогожи, и брезгливо процедил:

– Да какой у тебя может быть товар, старая ты ведьма?

Лицо старушки исказилось ледяной улыбкой, от которой стражника кольнуло под ребром.

– У меня товар на любой вкус: для молодого и для старого, для женатого и для одинокого – такого, как ты, – старушка отвечала совершенно спокойно, но скрип исчез из ее голоса. – Вот смотри, какой кошель есть для тебя – из кожи козленка, прочный. Сносу не будет, а мягкий! Приятно в руке подержать.

– Кошель, конечно, хорошо, – с грустью сказал стражник. – Да только положить в него нечего.

– А ты не торопись. Глянь, может, в нем уже есть что.

Стражник послушно взял кошель, растянул тесемки. На дне блеснула золотая монета.

– Золото? – встревоженно вскрикнул стражник.

– Да ты погоди, Иоганн, успокойся, а то у тебя от испуга лицо серое, как крепостная стена, – произнесла старушка снисходительным тоном. – Ты добрый вояка, и зла я тебе не желаю. Тебе ведь надоела служба. А если нет, то скоро надоест. Только податься тебе некуда: земли своей нет, и денег ты не скопил, придется милостыню просить или в разбойники идти, – со смехом добавила старушка и тут же возразила сама себе: – куда тебе в разбойники, ты вон меня, старуху, испугался, дрожишь, словно лист на ветру.

– И что же мне, по-твоему, делать? – с нескрываемой злостью в голосе спросил Иоганн.

– Больно любопытство меня одолело, – продолжала старуха. – До того порой знать хочется, что у вас в замке происходит, что готова себя на части разорвать… – на лице стражника отразилось сожаление, что это не произошло. – Вот если бы кто приглядывался ко всему одним глазом, а потом мне рассказывал, уж я бы его отблагодарила. Ну что глазами хлопаешь: понял или нет?

– Понял, – твердо сказал Иоганн, но весь его вид говорил об обратном.

– Будешь рассказывать обо всем, что в замке случится, и кошель твой наполнится, – сказала старуха.

Глаза стражника заблестели отразившейся в них золотой монетой.

– Ты эту монету возьми себе для начала, – сказала старушка. – Да не трать ее попусту и друзьям не показывай. Обо мне если кому скажешь – язык отсохнет, а тело покроется язвами, и не сможешь ты ни сидеть, ни лежать, а… – Тут старушка вошла в азарт и перечислила такие наказания, что Иоганн пожалел о своем рождении на свет. Взглянув наконец на испуганное лицо стражника, она сообразила, что зашла слишком далеко, и остановилась.

– Ладно, будешь исполнять все как надо – будешь жив, здоров, сыт и пьян. О, солнце уже село. Мне пора. В день твоей стражи, перед заходом солнца, к тебе будет прилетать ворон и садиться на левое плечо – только левое. Так ты ему все и рассказывай, что заметил. Как расскажешь, получишь золото. Поможешь мне – придет время, и я тебе тоже помогу. Ну, прощай.

– Подожди, – воскликнул Иоганн. – Что замечать-то? У нас в замке столько лет все одно и то же…

– Скоро прибудет Повелитель, тогда сам все поймешь.

Старуха будто растворилась в воздухе, оставив Иоганна в полном недоумении.

«И откуда только она свалилась на мою голову? Теперь не избавишься от нее по гроб, тут и золоту рад не будешь. Ох, и почему она выбрала именно меня? Повелитель еще какой-то…» – подумал стражник и зло сплюнул. Тут его взгляд наткнулся на корзину, забытую старухой. Иоганн не ринулся сразу к корзине, а сначала загадал: если корзина набита золотом, значит, ему повезет в жизни, если нет, то все это кончится плохо. Корзина оказалась набита тряпьем и ветошью.

– Старая жаба, – взревел Иоганн и со всей силы ударил корзину ногой. Та взвилась в воздух и пропала. Иоганн на всякий случай потрогал кошель с золотом. Все было на месте, и у него отлегло от сердца. Немного успокоившись, он присел на выступ стены и задумался. Сначала о старухе, потом перешел на Повелителя и запнулся, так как понятия не имел, кто он такой и зачем появится в замке. Мысли побурлили-побурлили у него в голове и, не найдя выхода, успокоились. Он задремал.

Прошло немного времени. Послышалось бряцание доспехов и оружий, шла смена караула. Воины не торопясь поднимались по полуразрушенным ступенькам, которые едва различались в наступившей темноте.

– Опять ты, помет куриный, не взял факел, – проворчал начальник караула. – Тебе что, напоминать надо каждый раз об этом, свинячье рыло, или ты хочешь, чтобы я освещал себе дорогу, да? Может, тебя еще и на руках нести, а? Я, начальник караула, понесу какого-то ублюдка, ты этого хочешь? Ты что, меня за дурака считаешь? Я дурак? Да, дурак?!

Ворчание перешло в крик. Начальник на мгновение умолк, задохнувшись от злобы, и вдруг сильно ударил молодого парня, на которого только что кричал. Тот упал на ступеньки и оцарапал лицо об острый выступ. На его щеке появилась кровь, он потрогал ушибленное место рукой и медленно поднялся, не отрывая взгляда от ступенек.

– Ну что, хватит? Пошли, – прорычал начальник.

Иоганн дремал и не слышал, как смена поднялась на его площадку. Тритон, обнаружив его спящим, рассвирепел окончательно и разразился бурными проклятиями, отчего Иоганн тотчас проснулся, вскочил и встал на вытяжку. Глядя на испуганное лицо стражника, Тритон почуял своим звериным нутром, что страх доставляет Иоганну большее мучение, чем физическая боль, и удар будет для него скорее избавлением, нежели наказанием. Обнаруженная слабость Иоганна подействовала на Тритона возбуждающе, словно кошка на собаку.

– Пошел вниз, гаденыш, и не думай, что отделаешься раскровененной мордой. Я теперь тебя гнать буду, как зайца, и чуть споткнешься, разорву в клочья, – прошипел Тритон.

Иоганн спускался вниз вместе с караулом в преотвратнейшем настроении. «О Боже! Неужели это все никогда не кончится?! – думал он. – Всемилостивейший Боже, неужели ты создал меня только на потеху Тритону?! Я хуже червяка. Когда того давят, он не чувствует унижения, а когда давят меня, то больно и телу, и душе, а самое противное, что и сделать ничего не могу, и не думать об этом не могу. И так год, и два, и десять…»

Очнулся от тяжких раздумий Иоганн, лишь когда переступил порог своей комнаты. В лицо пахнуло привычной вонью грязной одежды, тухлых объедков и человеческого пота. Его товарищи вернулись раньше и уже расположились за длинным столом в центре комнаты, заставленном кувшинами с пивом и мисками с едой. Вокруг стола в беспорядке валялись доспехи, шлемы, копья и другая амуниция. Стражники с громким чавканьем и прихлебыванием поглощали пищу и питье и при этом оживленно обменивались замковыми новостями и сплетнями.

Иоганн снял латы и подсел к столу, ему вдруг захотелось выпить холодного пива. Он молча наполнил глиняную кружку пенистым напитком и в три глотка осушил ее. Стражник по прозвищу Корыто подвинул ему миску с овсяной полбой, но Иоганн не притронулся к еде. Он встал из-за стола, подошел к своему топчану, плюхнулся на него, и мысли унесли его из этой комнаты с низкими сводами, черными от копоти стенами и затхлым воздухом.

Надо сказать, что жизнь стражников протекала однообразно и безрадостно: отстояв на посту – обычно вполне спокойно и благополучно, они возвращались в эту комнату и проводили здесь большую часть оставшегося времени: спали, ели, пили, играли в кости, иногда дрались. Все их желания и устремления сводились к получению жалкого жалованья раз в полгода и угощения на праздник.

– Иоганн, ты послушай, что Бран говорит, – прервал размышления Иоганна Корыто.

– Она меня не заметила, – продолжил рассказывать Бран, красивый молодой стражник с синими глазами и к тому же прекрасно сложенный.

– Кто она? – прервал его Иоганн.

– Брингильда! – хором ответили стражники.

– А я стою от нее шагах в десяти и не знаю, что делать. И прятаться страшно – вдруг подумает, что следил за ней, и бежать страшно, – Бран попытался изобразить на своем лице страх.

– Жуть! – воскликнул Корыто. – Ей достаточно пальцем шевельнуть, и человек в крысу превратится.

– Или в новые башмаки для Тритона, – добавил Гридигат.

– Хорошо, что уже стемнело и луны не было, – продолжил Бран. – Смотрю, она достала нож и не то камень, не то кусок дерева и принялась заклинания шептать. Ну, думаю, теперь или башня рухнет, или моя голова рогами обзаведется.

– Твоя-то нет, а вот тому, кто ей на хвост наступил, счастья привалит, – вмешался Корыто.

– Слушай дальше, умник. Взяла она нож, полоснула по камню, а тот как застонет человеческим голосом! У меня от этого стона будто кто все потроха наружу выдирать стал. Я зубы сцепил, весь скорчился, а про себя ору во все горло от боли. Кое-как стянул куртку и замотал голову, уши руками сдавил. Чувствую: еще немного, и конец мне. Но тут, хвала всевышнему, кончилось все.

– Ох, счастливый ты, Бран, – заметил Фурт. – Слышал, как корень мандрагоры стонет, и живой остался.

– Чтоб тебе всю жизнь таким счастливым быть, – усмехнулся Бран. – Ноги меня не держат, повалился наземь, в голове точно наковальня, а в глаза будто уксус плеснули. А дальше не знаю, было ли, привиделось ли, помню только: стоит Брингильда на коленях, а перед ней фигура какая-то темная – не разобрал, призрак или человек, и жалуется ему на свое житье-бытье: «Моя жизнь в этом замке – сплошная пытка. Королева и ее толстобрюхие придворные помыкают мной как хотят, и все стараются унизить или оскорбить. Это просто невыносимо. А сами совсем забыли, кому служат и для чего живут в замке; они непочтительно отзываются даже о самом Повелителе. Я хочу, чтобы он знал правду: только я одна предана ему всей душой, только для меня его воля дороже жизни, а все остальные – просто скопище неблагодарных нахлебников. Королева до того вознеслась в своей гордыне, что почитает себя равной Повелителю нашему…»

Рассказ Брана произвел на его товарищей должное впечатление. На него смотрели как на выходца с того света: и с сочувствием, и с опасением – не осталась ли на нем колдовская зараза. Общее мнение высказал самый старый из стражников – Фурт:

– Молчим об этом по гроб жизни. Узнает Брингильда, что ты ее видел, – конец тебе. Да и нам тоже.

Иоганна же приключение Брана просто потрясло, но по несколько другой причине, нежели остальных. Встреча со старухой основательно взбудоражила стражника, возбудив в нем одновременно и надежду на… На что, он и сам точно не знал, и в то же время мучительные сомнения: превратится ли эта надежда рано или поздно в уверенность или растает уже завтра утром? Все время, пока Бран говорил, Иоганн не сводил с него глаз: ему казалось, что устами Брана к нему обращается сама судьба и он понимает скрытый смысл ее слов.

«Два таких события в один день! И я еще сомневался, – думал Иоганн. – Значит, Брингильда – моя соломинка. Лучше ухватиться за отточенное лезвие меча, раз судьба так решила. А Бран… Что ж, я и сам выбрал бы, наверное, его». Иоганн поразился, как ясно и легко складывались в голове в единую цепь такие разные звенья: Брингильда, Королева, Повелитель и Бран. Им овладело странное ощущение предопределенности всех будущих событий, будто они уже теперь существуют и просто лежат где-то в небесной кладовой до положенного срока, по истечении которого всемогущая рука будет по очереди доставать их и заполнять ими назначенный день. Облегчение и радость наполнили его душу.

«Раз все предначертано, – продолжил он, – значит, я могу не бояться промаха или ошибки: что бы я ни решил – так и должно быть. Даже если все закончится плохо, я могу не терзаться, не рвать волосы на голове, не кусать локти, не биться головой в стену и не вспоминать с огорчением непрестанно один и тот же роковой миг, когда все решилось, и мне не страшно разъедающее изнутри чувство вины перед самим собой».

Между тем за столом продолжился шумный разговор. Громче всех звучал голос Грисуара, высокого, не столько здорового, сколько жирного детины, довольно наглого и грубого. Грисуар хвастался, как, стоя утром на посту у главных ворот замка, стянул с привозивших в замок продукты телег горшок коровьего масла и тут же сожрал его в свое удовольствие.

– Молодец, я бы тоже… того… съел бы чего-нибудь, – поддержал его Гридигат.

Разговор перешел на гастрономическую тему, и все разом, перебивая друг друга, стали вспоминать, кто что больше любит и кому чего особенного довелось отведать.

– Иоганн, помнишь жареного фазана, которого мы свистнули прямо со стола у Грифо?! – воскликнул Корыто.

Иоганн продолжал молча лежать на топчане, заложив руки за голову и глядя в потолок. Стражники разом умолкли, недоуменно переглянулись между собой и вдруг громко расхохотались.

– Видать, Тритон лихо его отделал, все зубы повыбивал, вот он и не хочет про еду разговаривать, – предположил Гридигат.

– Да нет, он влюбился в Хильду и теперь сохнет по ней, – закричал Корыто, захлебываясь от смеха.

– Дуралеи, вы не знаете Иоганна. Он думает, как ему занять место Лейзера при Королеве, – многозначительно произнес Грисуар.

– А что, он может сойти. Правда у Лейзера нос на два пальца короче, чем у нашего Иоганна, и на голове уши, а не оттопыренные капустные листья, ну а в остальном вполне, – съязвил Гридигат.

Каждое слово сопровождалось шквалом смеха не потому, что было смешно, а просто все были возбуждены и могли смеяться по любому поводу. Иоганн не обращал на них внимания и продолжал лежать, но в душе у него уже в который раз уже за последние месяцы возникло какое-то глубокое раздражение. А раздражало Иоганна не поведение стражников, а то, что он сам почему-то не мог также бездумно веселиться и быть таким же самодовольным.

Тогда Бран подошел к нему и, пнув ногой топчан, шутливо воскликнул:

– Что? Лежать?! Когда я, начальник караула, стою!

Иоганн беззвучно взглянул на него, оставаясь в прежней позе, и опять перевел взгляд на потолок. Бран, озадаченный непонятным поведением Иоганна, хлопнул его рукой по животу и, отскочив, опасаясь ответного удара, крикнул:

– Вставай, лежебока!

Иоганн лениво поднялся с топчана и направился к выходу. Бран из любопытства последовал за ним. Они вышли наружу. Кругом властвовала тьма, различались только зубчатые стены замка и башни – они выглядели более черными на фоне темного, безлунного неба, лишь кое-где проколотого первыми вечерними звездами. Иоганн долго подбирал подходящее начало предстоящего разговора с Браном. Тут можно все испортить одним словом, но Бран опередил его:

– Мрачный ты сегодня.

– Надоела мне такая собачья жизнь, а тебе вроде ничего, нравится?

– Нравится, как кабану на вертеле.

– Что-то я от тебя раньше такого не слыхивал, – усмехнулся Иоганн.

– Мне эта служба как колючка под хвост, да что толку об этом языком трепать? Ничего не изменишь. На роду нам с тобой так написано.

– Я тоже так считал, только теперь у меня другие мысли.

– Да все твои мысли – бочка пива и баранья нога, – усомнился Бран.

– И это тоже, – согласился Иоганн, – но мои мысли и тебя касаются.

– Ну? – заинтересовался Бран.

– Хочешь вместо Тритона командовать караулом? – у Брана приподнялись брови. – Или бросить службу и купить небольшую ферму? – У Брана округлились глаза. – Если тебе и этого мало, можешь занять место сэра Рейнхольда и получить замковую стражу в придачу.

Бран было разинул рот, но опомнился и, не скрывая разочарования, упрекнул Иоганна:

– Я думал, ты дело какое скажешь.

– Но ты не отказался бы…

– Да ну тебя, – отмахнулся Бран. – Чтоб Королева сделала меня рыцарем – да ты ополоумел.

– Эта королева – нет, а другая – да.

– Какая другая? – изумился Бран.

– Брингильда!

– Слушай, Иоганн, я всегда считал тебя самым умным из нас, но, видать, Тритон и вправду сегодня тебе все мозги вышиб.

– Мои мозги пока что на месте, и я вот что хотел у тебя спросить. Ты ведь раньше меня попал в замок, ты когда-нибудь слышал про Повелителя?

– Нашел, про кого на ночь спрашивать, – Бран укоризненно покачал головой.

– А кто это? – настаивал Иоганн.

– Да откуда я знаю? Слышал только, что его сама Королева боится… Больше, чем ты Тритона. А тебе-то что?

– Скоро он нам явится во всей красе и силе, Повелитель… мух.

– Да чтоб тебе провалиться! – воскликнул Бран. – Или, может, ты шутишь?

– Пошутил мой отец с моей матерью, – огрызнулся Иоганн.

– Тогда тут скоро начнется такая кутерьма, что забудешь, где у тебя голова, а где ноги.

– А закончится она коронацией Брингильды.

– С чего ты взял? – Бран уже устал удивляться.

– Да с твоих же слов, – спокойно ответил Иоганн.

Брана еще никто не называл глупым, но сегодня Иоганн задал ему непосильную загадку, и он сдался:

– Хорошо, только скажи, нам-то какой прок, если Брингильда станет Королевой?

– Прок будет, если мы ей послужим.

– Послужим? – насторожился Бран, – Знай, Иоганн, я души христианские губить не буду и вечное спасение мне дороже любого королевства.

– А ты думаешь, я буду резать младенцев и душить старух? И вообще, запомни мои слова: тут судьба решит, служить нам Брингильде или нет.

– Накаркаешь, – поежился Бран.

– Испугался? Я тоже боюсь получить вместо золотой цепи железную, а вместо фермы подвал с крысами, но я решил. Черед за тобой.

– Что решил-то? – не понял Бран.

– Не пропустить свой шанс, если небеса мне его пошлют. Вдруг дела пойдут так, что я понадоблюсь Брингильде. Тогда подставлю ей свою спину, когда она полезет на трон.

Иоганн с нескрываемым превосходством посмотрел на обомлевшего от его слов Брана и решил, что для первого раза довольно. Он клюнул – это главное, а про детали пока думать рано.

Друзья вернулись в комнату. Бран снова уселся за стол, а Иоганн сразу же лег спать. Он боялся не справиться с волнением и невольно произнести вслух хотя бы одну из многих безумных мыслей, бурлящих у него в голове. Возбуждение отгоняло сон, и мысли его невольно раз за разом возвращались к старухе, Брингильде и разговору с Браном. При этом его возбуждение мало-помалу меняло окраску с радостно-приподнятого на стыдливо-испуганное. «Что за чушь я нес Брану? Чем я могу помочь Брингильде? Ну баран! – ругал себя Иоганн. – И старуха – или полоумная, или подосланная Рейнхольдом, – бедного стражника аж в жар бросило. – А Брингильда?! Служить ей собрался! Да как я мог такую дурь выговорить? Все, для Брана я теперь свихнутый малый. Только бы он не проболтался остальным, иначе конец. Со света сживут».

Глава 1.2

Охотничий зал, или зал «свиных рыл», как его в шутку звали из-за украшавших стены кабаньих голов, весь переполнился косыми потоками жаркого полуденного солнечного света. Душный воздух постепенно пропитывался запахами нагревшихся охотничьих трофеев и потревоженной пыли.

За длинным дубовым столом в креслах с высокими резными спинками собрались Королева и ее ближайшее окружение – высшие должностные лица, осведомленные о ее отношениях с Повелителем: маршал Вильям – главнокомандующий королевской армией, коннетабль Рейнхольд – начальник замковой стражи, шамбеллан Фидлер – охраняющий королевские покои, сенешаль Грифо – управляющий замковой челядью, сэр Генрит – глава рыцарского ордена – и законник Лейзер, готовивший королевские капитулярии и решения по судебным делам.

Очевидным для всех поводом совещания явилось известие о скором посещении замка Повелителем. Однако по решению Королевы началось оно с оглашения Лейзером нового королевского капитулярия, касающегося сервов. Королеве хотелось понаблюдать за настроением своих приближенных и попытаться заранее прощупать их отношение к предстоящему событию. Действиями Королевы руководила скорее привычка, чем реальная потребность. Привычка эта осталась с первых трудных лет царствования после внезапной смерти мужа, короля Конрада, когда только ценой соглашения с Повелителем ей, совсем молодой женщине, удалось сохранить за собой трон и корону. За эти годы она научилась и привыкла управлять своими придворными, проникать в их замыслы, использовать их слабости и силу, убирать неугодных чужими руками, незаметно, не вызывая зависти других, награждать верных и постоянно ожидать опасность даже при отсутствии малейшего намека на нее.

Все это требовало постоянной жестокости ежедневно и ежечасно даже с самыми верными и преданными. Боязнь обнаружить свое слабое место заставляла Королеву казаться твердой и неприступной, как скала. При этом она упускала из вида, что проявление жестокости без причины или там, где она неуместна, порой воспринимается как слабость, не говоря уже о том, что подданные могут устать от нее.

– Наши бароны давно жалуются, что им не повинуются их собственные сервы, – начал выступление Лейзер. – Одни считают себя свободными, потому что их господа не могут доказать их сервильного состояния, из которого эти люди пытаются выйти неправедным образом и при помощи лживых уверений. Другие же стараются подняться до свободного состояния за счет того, что их господа, обремененные различными заботами, в течение длительного времени не обращали на них внимания и эти люди не принуждались к несению обычных повинностей или хотя бы к уплате чинша в качестве памятного свидетельства о сервильных повинностях. По этой причине эти люди называют себя свободными и заявляют, что живут как свободные лица на основе закона и обычая, поскольку на них очень недолго лежали сервильные обязанности. Я обратился к самым древним записям наших законов и обнаружил документ времени короля Редульда, в нем как раз говорится о таких сервах. Королева ознакомилась с ним и после небольших изменений постановила следующее, – голос Лейзера зазвучал громче и тверже. – Если серв, стремясь к свободе, назовет себя свободным, пусть будет дозволено его господину, коль скоро покажется ему это лучшим, если затруднится он доказать сервильное состояние того человека, разрешить спор поединком – либо лично, либо через выставленного им бойца. И пусть серву будет дозволено выставить человека взамен себя, если возраст или болезнь помешают ему сражаться.

– Что ж, древности следует держаться, – одобрил сэр Вильям.

– Да, закон не закон, если он не от века, – поддержал его рыцарь Генрит.

– Пусть выходят на поединок с косами, верхом на коровах и свиньях, – оскалился Рейнхольд. – Будет на что посмотреть.

– Я рада, что мои поданные поддерживают мои действия во благо королевства, – Королева отметила про себя немногословность выступавших, явно говорящую об их стремлении поскорее перейти к главному. – А теперь я желаю узнать ваше мнение о предстоящем визите Повелителя и выслушать советы.

– По-моему, нам не о чем тревожиться, – снова первым и так же кратко выступил маршал.

– Тревожиться не надо никогда, надо быть готовым, – неожиданно выступил Фидлер.

– Кто может усомниться в нашей готовности умереть за Королеву? – запетушился рыцарь Генрит.

– Многие, достигнув определенного возраста, готовы умереть в любой момент, – съехидничал Рейнхольд.

Сэр Генрит, которому уже перевалило за пятьдесят, побагровел и, едва сдерживаясь от крика, прорычал:

– Ты еще не умел держать меч, сосунок, когда я уже не раз доказал свою верность Королеве.

– Может, я, по-вашему, и теперь не умею держать меч? – в Рейнхольде проснулось его обычное высокомерие.

– По-моему, нам следует поинтересоваться мнением Грифо, – вмешался Лейзер.

Грифо беспокойно заерзал под обратившимися к нему взорами. После некоторого молчания наконец выдавил:

– А что?

– Что?! – усмехнулся Лейзер. – Мы скоро удостоимся чести принимать Повелителя, так что все должно быть изумительно. Даже погода.

– Но погода от меня не зависит, – ответил Грифо.

– Обратись к заклинателям и договорись. Но это не главное. Как ты понимаешь, после Повелителя нам придется оказать гостеприимство одному, а быть может, и двум или даже трем принцам или знатным рыцарям. Мне интересно, в каком состоянии помещения для гостей?

– Всем известно мое усердие, я все свое время и здоровье отдаю службе… – залебезил Грифо. Его жирное лицо покрылось пятнами.

– Тебя спрашивают не про это, – успокаивающе произнес Лейзер. – В каком состоянии помещения для гостей?

– В обыкновенном, – ответил совсем растерявшийся сенешаль.

Раздавшийся смех больно задел беднягу Грифо.

– Приди в себя, олух, никто не собирается тебя вешать. По крайней мере, теперь, – вмешался Рейнхольд. – Постарайся понять, о чем тебя спрашивают.

Лейзер кивком головы поблагодарил Рейнхольда и хотел снова задать вопрос Грифо, но, посмотрев на него, передумал. Его лицо покрылось капельками пота, на шее вздулись темно-синие вены, глаза бегали, как у загнанного зверя.

– Оставьте его, – сказала Королева, – а то с ним случится удар. Я сама поговорю. Послушай, Грифо, ты же не хочешь вызвать на всех нас гнев Повелителя, а это случится, если мы не выполним его волю.

Спокойный голос Королевы благотворно подействовал на Грифо. Шум в голове стих, и к нему вернулась возможность думать. Он огляделся, будто соображая, где он, задержал взгляд на Королеве и, вздохнув с облегчением, сказал:

– Моя прекрасная Королева, я все понял, речь идет о восточной части замка.

– Дошло, – усмехнулся Рейнхольд.

– Но я там давно не был и не знаю…

– Вот ты и побывай там завтра же и наведи порядок, – прервал его Лейзер, – чтобы те, кто там потом поселится, были довольны.

– Я сделаю все что нужно. Королева будет довольна, – ответил Грифо.

– Мы надеемся на тебя. Нам совсем не хотелось бы видеть твое крепкое тело без столь же крепкой головы, – не удержался Рейнхольд.

– Рейнхольд, я хочу, чтобы ты помог Грифо, – обратилась к коннетаблю Королева.

– Я заставлю его навести там порядок, – самодовольно усмехнулся Рейнхольд. Имея за спиной дюжину поколений знатных баронов и графов и дарованные природой физические достоинства, на остальных людей он смотрел как на нечто мелкое и незначительное, в особенности на женщин. Это в некоторой степени касалось и Королевы.

– Я думаю, – начал маршал Вильям, – нам не надо менять тактику…

– Кавалерию оставим в засаде, – со смехом прервал его Рейнхольд.

Лицо маршала не посуровело, ибо суроветь дальше было некуда. Но недовольство издевательским замечанием он все-таки выказал, подвигав квадратной челюстью. Он плотно сомкнул губы. Казалось, что их вообще нет. Из-за этого он имел прозвище Безгубый. Затем маршал продолжил:

– Раз противник у нас все время разный, мы можем без опаски повторить удачный ход, который уже приносил победу.

– То есть опять объявим, что замок захвачен и нужна помощь отважного рыцаря, – подхватил сэр Генрит. – А в награду полкоролевства.

– И красавицу Принцессу, – многозначительно добавил Рейнхольд.

Королева приподняла бровь. Эта мысль не приходила ей в голову:

– Если возникнет необходимость.

Рейнхольд невольно сбил ход мыслей Королевы, и она оказалась в легком замешательстве. Принцесса никогда не принимала участия в подобных делах. Но теперь она выросла и правда превратилась в красавицу. Но стоит ли ее привлекать?..

– А где наш звездочет? – спросила Королева. – Пусть явится.

Обсуждение прервалось до появления звездочета.

– Скажи, Риберт, – обратился Лейзер к звездочету, – не угрожают ли нам в ближайшем будущем какие-либо неприятности?

Звездочет уже было собрался ответить твердое «да», ибо, во-первых, неприятности бывают всегда, а, во-вторых, понятие «неприятности» у каждого свое и тут можно поспорить, но вмешалась Королева:

– Слушай, Лейзер, твоя хитрость иногда граничит с глупостью. Риберт, нас беспокоит, сможем ли мы благополучно заплатить дань Повелителю и что нам может помешать.

Тон Королевы поведал звездочету о многом, так же как и настороженные физиономии придворных.

– Все сложится прекрасно, моя Королева, потому что никакой опасности извне я не вижу, а с любой внутренней опасностью Королева справится без труда.

– Какая внутренняя опасность? – напряглась Королева.

– Тебе пора менять колпак звездочета на шутовской, – рявкнул Рейнхольд.

– Так указывают звезды…

– Я тебе так врежу, что у тебя все звезды перед глазами перемешаются, – не унимался Рейнхольд.

– Подожди, Рейнхольд, – остановила его Королева и велела Риберту продолжать.

– Нептун входит в созвездие Тельца, которое покровительствует нашему замку, его градус…

– Давай без подробностей и попроще, – велел Лейзер.

– Эта планета толкает людей на измену и предательство.

– Но ничего конкретного? – спросил Лейзер и, увидев утвердительный кивок звездочета, облегченно вздохнул: – Ну, такое предсказание сойдет только на ярмарке в базарный день.

Вдруг неожиданно для всех поднялся Фидлер и обратился к Королеве:

– Если мне будет дозволено, я хотел бы кое-что сообщить Совету.

Королева кивнула. Все заинтересованно посмотрели на Фидлера. Он всегда отличался немногословностью. Занимая высокий пост при Королеве и обладая огромной властью, Фидлер предпочитал держаться в тени. В нем было что-то от дикого зверя, который мог целый день лежать, притаившись в засаде. Но зато он никогда не упускал из своих лап добычу. Очень сильный физически, он обладал незаурядным характером и железной волей, смелость в нем сочеталась с холодной рассудительностью. Королева питала к нему безграничное доверие, а многие – столь же безграничную ненависть или страх. Ведь именно в его обязанности входило охранять Королеву от заговоров и покушений.

Придворным не нравились его твердость и решимость. Неприятно иметь дело с человеком, который, не моргнув глазом, может жестоко расправиться с тобой, если заподозрит в чем-нибудь, пусть даже ошибочно. А в том, что его рука не дрогнет, никто не сомневался. Лейзер потратил много времени, чтобы заиметь хоть какое-нибудь влияние на Фидлера, но напрасно: не помогали никакие соблазны и посулы. Его самостоятельность в принятии решений и постоянное стремление к независимости оборачивались одиночеством, только Королева питала к нему теплые чувства, но и то скорее как к хорошему сторожевому псу, а не как к человеку.

– Вчера Брингильда вызвала посланника Повелителя и разговаривала с ним с глазу на глаз.

Все насторожились, в воздухе запахло грозой.

– Она обвинила нас всех в предательстве и намекала о необходимости смены Королевы, считая себя вполне достойной носить корону.

Повелитель питал слабость к черной магии, и потому в замке оказались связанные с ним ведьмы и колдуны, в том числе и Брингильда. А так как Повелитель случайно или умышленно не оговорил в соглашении с Королевой их статус, то со временем в их взаимоотношениях возникли осложнения. Королева считала всех проживающих в замке своими поданными, в том числе и чернокнижников, а их такое положение очень тяготило, ибо они признавали над собой только власть Повелителя. Из-за этого и многих других причин у Брингильды созрел замысел стать королевой, а сторонников такого предприятия оказалось немало, благодаря чему все стало известно самой Королеве и ее приближенным. Но поскольку дело дальше разговоров не шло, Королева по отношению Брингильды строгих мер не принимала, а кроме того, такое положение создавало определенные выгоды для Королевы. Во-первых, многие придворные опасаясь воцарения Брингильды, усерднее служили Королеве, во-вторых никто уже не решался объявлять свои претензии на трон, ибо храбрецу досталось бы не только от Королевы, но и от Брингильды, что гораздо страшнее. И вот выяснилось, что колдунья перешла к решительным действиям, намеревалась использовать предстоящий визит Повелителя, чтобы подорвать его доверие к Королеве, очернить ее и подсказать ему мысль о необходимости новой королевы. Сообщение Фидлера застало теперешнюю обладательницу короны врасплох. Первый реакцией была злость на шамбеллана: не мог заранее доложить ей, идиот? Злость на Фидлера смешалась со злостью на Брингильду, к ним добавилась злость Королевы на самое себя, что раньше не приказала придушить проклятую соперницу. В результате Королева уже не могла хладнокровно размышлять и перебирать возможные варианты решения, а просто выпалила:

– Немедленно сюда ее – в цепях! Палача!

Фидлер поднялся, чтобы исполнить приказание, но Рейнхольд остановил его и обратился к Королеве:

– Пусть простит меня всемогущая Королева, но я осмелюсь дать совет. Не стоит трогать Брингильду, это пойдет нам только во вред. Она теперь под охраной Повелителя, а он жестоко покарает всех, кто на нее посягнет.

– Ты что, хочешь, чтобы я спокойно смотрела, как эта тварь тянет лапы к моей короне?!

– А что нам остается делать? Мы бессильны перед Повелителем, и было бы безрассудно вызывать его гнев. С Брингильдой мы расправимся после встречи с Повелителем.

– Лейзер, что скажешь на это? – сказала Королева.

–1

Я, пожалуй, согласен с Рейнхольдом, – сказал Лейзер. – Мнение Брингильды для Повелителя – ничто. Его интересует только дань. Если мы ее заплатим, то будем вольны поступать с Брингильдой по своему усмотрению. А потому следует запастись терпением до дня, когда мы сможем ублажить Повелителя. Никакой опасности в действиях Брингильды я не вижу.

Лейзер немного лукавил. Про себя он считал уничтожение колдуньи благим делом, но… угроза возвеличивания Фидлера сводила на нет все выгоды избавления от Брингильды. Старый законник превыше всего ценил равновесие и баланс сил. Его вполне устраивало наличие потенциальной угрозы трону со стороны Брингильды, трения между старым поколением придворных в лице маршала Вильяма и рыцаря Генрита и молодыми Фидлером и Рейнхольдом. Все это позволяло ему лавировать в свою пользу, накапливая собственную значимость (ведь титулом и богатством он не обладал), а вместе с тем не высовываться впереди всех и не вызывать зависть или ревность.

Разумные и взвешенные слова Лейзера убедили Королеву, и она отменила приказ. Злость отступала, но на ее месте вдруг возникла тревога. Королева, пытаясь понять ее причину, невольно повернула голову в сторону Фидлера.

– Если мы не заплатим дань, Брингильда нас погубит, – ответил на немой вопрос хозяйки преданный пес.

– До этого не дойдет, я сам прежде отрублю ей голову, – вскипел сэр Генрит.

– В самом деле, Фидлер, нагнал ты страха, – опомнилась Королева. – Если да если! А если мор, или комета, или потоп, или земля разверзнется? Хорошо, – наконец согласилась Королева, – пусть все останется как есть. Но не спускайте с нее глаз, пусть над ее головой будет занесен меч, готовый опуститься в любое мгновение, когда я сочту нужным. А теперь оставьте меня одну.

Лейзер хотел остаться, но Королева жестом отослала и его. «Вот я и дождалась, – подумала про себя Королева. – Мои же слуги не дают раздавить подлую гадину. Теперь не теперь, после, как-нибудь, не время, не место. С чего это Рейнхольд за нее вступился? И Лейзер туда же. Рейнхольд – штучка непростая. Шесть поколений баронов, наверное, начинают давить на голову. Земель и замков ему уже мало. На корону пусть и не смотрит. А Лейзер? Ему какой интерес? Он всем мне обязан. Должен боготворить, жизни своей не жалеть. Нехорошо все как-то, а все эта ведьма, все из-за нее, и я ничего не могу с ней сделать. Нет, пока она жива, не спать мне спокойно. Чем быстрее я ее уничтожу, тем лучше для меня, а то как бы потом поздно не было. Правда расплатимся с Повелителем, а потом… А пока она еще и пригодится со своим колдовством.

Настроение Королевы поднялось, и появилось желание действовать, она вообще любила действовать. Находиться в безделье было не в ее характере, тишина и покой угнетали и раздражали ее. После бурной молодости, удачного замужества и еще более удачной кончины мужа наступили непростые времена. Подданные либо не хотели видеть ее на троне, либо ставили всевозможные условия и выдвигали непомерные требования.

Тогда на помощь явился Повелитель Мух, Королева в минуту отчаянья сама вызвала его. Тут же был составлен договор, и как результат – Королева на троне, а подданные смирны и послушны. В замке появилось несколько колдунов и колдуний «для помощи в нужных делах», как сказал Повелитель.

Жизнь стала почти прекрасной, но время от времени требовалось выплачивать дань Повелителю – дань не деньгами (это было бы смешно), а людьми, и людьми не простыми. Много лет все шло хорошо. Трудности порой возникали, но не смертельные и не такие, что могли привести к потере короны. Но теперь какая-то неосознанная тревога засела в груди Королевы. Никому из придворных не могло прийти в голову, что Королева может поддаться мнительности и бояться того, чего пока нет.

Внезапная растерянность, вызванная известием Фидлера, прошла, и теперь у нее зрел план дальнейших действий – в первую очередь по выплате дани, а затем по уничтожению Брингильды. Внешне она казалась теперь совершенно спокойной, и только взгляд ярких и выразительных глаз был, казалось, устремлен внутрь. Правой рукой она поглаживала подлокотник кресла, движения пальцев были неторопливые и ласковые. Они доставили бы несравненное удовольствие куску дерева, если бы оно могло чувствовать. Но оно было мертвым, а никому из живых Королева не дарила свои ласки.

Глава 1.3

Рейнхольд сразу же после Совета отправился к Брингильде. Его распирало от желания подчинить себе колдунью, благо та сама навлекла на свою голову неприятности. Зачем она ему была нужна, он и сам не смог бы сказать, что-то смутное трепыхалось в голове – вроде того, что он действительно может сделать ее Королевой, полностью послушной и безропотной, а потом и сам надеть корону. Логику заменяли ему желания: то, что он хочет, то и правильно. Влияния на нынешнюю Королеву он не имел никакого, так что терпел ее и не более того.

Брингильда была в своих покоях, появление Рейнхольда оказалось неожиданным для нее. Он долго изучающе смотрел на нее и наконец произнес:

– А ведь на вид не скажешь, что разума в твоей головке не больше, чем у воробья.

Брингильда остолбенела. Она привыкла слышать или слащавые комплименты своей красоте, или проклятья. Рейнхольд наслаждался.

– Королеве известно о твоем разговоре с посланником Повелителя. Она отдала приказ заковать тебя в цепи и отдать палачу.

– Она не посмеет, я под защитой Повелителя, – с вызовом сказала Брингильда.

– И где эта защита? Я ее что-то не вижу.

– Она не посмеет!

– Да ей только слово произнести, и тебя тут же схватят и казнят самой лютой казнью, а перед Повелителем она как-нибудь оправдается. Да и не так уж ты ему нужна, у него колдуний больше, чем мух на навозной куче. Так что твоя жизнь сегодня висела на тоненьком волоске, и спас тебя я!

– От чего ты меня спас? – презрительно скривила губы Брингильда.

– Точно не знаю: от четвертования, а может, от утопления. А заодно и от страшных пыток, от висения под потолком на крючьях, от ударов плетью по обнаженному телу, от которых кожа превращается в лохмотья, от раскаленных щипцов. Продолжать?

Брингильда молчала.

– Все были согласны с Королевой. Фидлер из штанов выпрыгивал, чтобы бежать за палачом. Лейзер согласился, маршал и сэр Генрит давно хотели посмотреть на твое тело. Так что, если бы не я, ты теперь общалась бы уже с палачом. Поняла наконец или мне сначала повторять?

– По-ня-ла, – по слогам ответила колдунья.

– Ты еще ничего не поняла, но я тебе объясню. Ты захотела стать Королевой, поэтому все в замке готовы тебя убить. Но не я. Эта твоя мысль мне чем-то нравится. Поменять Королеву, может, и неплохо, но я позволю сесть на трон только моей Королеве – той, которая будет преданна и покорна мне, которая будет в моей полной власти, которая и вздохнуть не сможет без моего позволения, для которой моя воля превыше всего на свете. Другая мне не нужна. Ну, теперь поняла?

– И что мне, расписку написать? – возмутилась Брингильда.

– Я теряю терпение, – понизил голос Рейнхольд. – Или ты соглашаешься быть мне послушной и клянешься кровью, или я возвращаюсь к Королеве и говорю, что ошибся и тебя надо казнить.

– А я передам Королеве наш разговор, – возразила Брингильда.

– Какой разговор? Кто слышал? Да тебя и спрашивать ни о чем не будут, вырвут язык щипцами, а там мычи все что хочешь.

– Я подумаю.

– Ты не думай, ты просто примирись, что отныне я твой господин. Этого достаточно. А теперь у нас есть еще одно дело. Королева приказала осмотреть восточную часть замка, комнаты для гостей. Ты мне нужна.

– Послушай, я не могу, – взмолилась Брингильда. – После нашего разговора я сама не своя. У меня все в голове путается, мне надо немного отдохнуть. Возьми с собой вместо меня Асимарга, моего подручного. От него больше прока будет. Я немедленно пришлю его к тебе.

– Ладно, я зайду за Грифо, пусть приходит туда.

Рейнхольд еще раз испытующе посмотрел на Брингильду и, видимо, остался доволен, так как больше ничего не сказал и ушел.

В этот момент открылась дверь смежной комнаты, и вошел Асимарг, подручный колдуньи. Молодой человек лет двадцати пяти с черными вьющимися волосами, изящной бородкой, большими темными глазами, тонким носом и безупречно изогнутыми бровями.

– Я все слышал, – обратился он к Брингильде.

– Несносный хам, – возмутилась она. – Самовлюбленный нахал, – потом добавила еще несколько менее изящных ругательств.

– Мне показалось, он опасен, – сказал молодой колдун. – Его слова не пустые угрозы, он так и сделает.

– Да, – согласилась Брингильда. – Скорее всего. Неужели Королева осмелится казнить меня? – с неприкрытой тревогой обратилась она к колдуну.

– А кто ее остановит?! – Повелитель далеко, а все остальное в ее власти. К тому же, она плохо сдерживает свой гнев. Может, потом она пожалеет или даже раскается, но дело будет сделано. Ты же сама знаешь, как сильно она тебя ненавидит. Она может по любому поводу удовлетворить свое чувство ненависти.

– Что же делать? – Голос Брингильды дрогнул.

– Ради тебя, моя госпожа, я готов на все! – с жаром произнес Асимарг.

– Я знаю, но как мне быть с Рейнхольдом? Чтоб ему провалиться в преисподнюю!

– Сам он не провалится. Надо ему помочь.

Брингильда задумалась.

– Он не оставит меня в покое. О том, чтобы подчиниться ему, не может быть и речи. Но значит, он выступит против меня. Этого нельзя допустить. Понимаешь?

– Как никто другой в этом мире. Все, что угрожает моей госпоже, должно быть уничтожено.

– Ты должен остановить его.

– Я твой раб, прикажи!

– Его надо убить, но так, чтобы и тень подозрения не пала на нас.

– Это твоя воля?

– Да, убей его, у меня нет другого выхода. И как можно скорее, пока он не успел навредить.

– Слушаю, моя госпожа.

– Иди теперь к Грифо, он у него и ждет тебя. Вы должны посмотреть комнаты для гостей в восточной части замка. Постарайся что-нибудь придумать, но только, заклинаю тебя, незаметно, иначе нам конец. Ты сделаешь это для меня?

– И это, и все что угодно.

Рейнхольд встретил Асимарга раздраженно:

– Долго тебя ждать приходится.

Асимарг молча склонил голову. Грифо тоже посмотрел на него неприязненно, но ничего не сказал.

– Кто нам будет все показывать? – обратился Рейнхольд к Грифо.

– Там есть слуга Эжен, он должен за всем присматривать. Зайдем сначала к нему, а он проведет нас по всем комнатам.

– Ну смотри, – проворчал Рейнхольд и дал знак двум стражникам следовать за ними.

Они пересекли внутренний двор замка, поднялись в крытую галерею и, пройдя ее, оказались перед лестницей. Рейнхольд и Асимарг легко взбежали по ступенькам, стражники не отставали, а Грифо еле поднялся, кряхтя и чертыхаясь.

– Да тебе каждый день надо сюда подниматься по пять раз, – съязвил Рейнхольд. – Давай шевелись, солнце скоро сядет, в темноте мы много не посмотрим.

Наконец раскрасневшийся Грифо одолел последний пролет и остановился, пытаясь отдышаться.

– Куда дальше? – рыкнул Рейнхольд.

– Грифо махнул в сторону коморки Эжена.

Рейнхольд пнул ногой дверь, шагнул в комнату и чуть не поперхнулся от жуткого запаха перегара. Эжен валялся на лавке совершенно пьяный, в полном бесчувствии.

– Грифо, иди сюда, – заорал Рейнхольд. – Это так ты следишь за слугами, ты, толстый никчемный боров?!

Он схватил Грифо за шиворот и толкнул его на лавку со спящим Эженом, отчего слуга свалился на пол, но признаков жизни не подал.

– Делай что-нибудь, приведи его в чувство, или я за себя не отвечаю! – взревел Рейнхольд.

      Вид Эжена говорил о бесполезности попыток разбудить его обычными способами, поэтому Грифо решил сразу перейти к испытанному средству. Он велел Асимаргу усадить Эжена на пол и поддерживать его, а сам взял недопитый кувшин и пустую миску. Наклонившись к Эжену, он стал переливать вино из кувшина в миску. Лишь только забулькало вино, голова Эжена дернулась, а по лицу прошла судорога. Грифо наклонился к нему и шепнул на ухо:

– Пить будешь?

Эжен разлепил веки. Взгляд был мутный, как река в дождь. Грифо опять спросил:

– Выпить хочешь?

Затем он повторил действие с сосудами, заглянул в глаза Эжену и удовлетворенно вздохнул, увидев, как в них блеснули искорки. Эжен повертел головой и попытался что-то сказать:

– А где… Ты почему в сапогах?

Грифо встряхнул его и поставил на ноги, но слуга снова обмяк и повалился на пол.

– Дайте веревку, – приказал Рейнхольд. – Потолще. Так, обвяжи ему вокруг пояса. Обвязал?

– Да, – ответил Грифо.

– Крепко?

– Быка выдержит.

– Помолись за него и веревку.

С этими словами Рейнхольд подошел к Эжену, обхватил его, а конец веревки сунул в руки Грифо и Асимарга. Затем поднес слугу к окну и вывалил его наружу. Эжен недолго испытывал прекрасное чувство полета – веревка оказалась короткой. Грифо и Асимарг, упершись плечами в стены, держали Эжена на весу в воздухе. Рейнхольд выглянул в окно и остался доволен, увидев слугу, дергающегося на веревке, как рыба на крючке, только в отличие от рыбы он не безмолвствовал, а кричал с выражением.

– Раз дар речи обрел, значит, прочухался. Тащите назад, – пока слугу втаскивали обратно, он оглядел комнату и увидел в углу бочку с дождевой водой, которую слуга подставил под протекающий потолок.

Едва Эжен стал подниматься с колен, Рейнхольд опрокинул на него бочку с водой. От истошного крика, казалось, задрожали стены, даже Рейнхольд от неожиданности выронил бочку прямо на ногу Эжену, и крик повторился.

      Когда Эжен поднялся на ноги, Рейнхольд несколько раз наотмашь хлестнул его по лицу, но не сильно, опасаясь снова отправить его в бесчувственное состояние. После пятого удара хмель окончательно выветрился из головы слуги, и он уже сознательно рухнул на колени со словами:

– Прости меня, господин.

Рейнхольд не удержался и пнул его ногой:

– Вставай, скотина. Тебя будут сечь, пока кнут не превратится в мочалку. Но это будет потом, если ты сегодня выживешь.

– Прости, господин, – причитал Эжен, но как-то неискренне.

– Пошли! – скомандовал Рейнхольд.

– Куда прикажет господин? – спросил Эжен.

– Я хочу осмотреть комнаты для гостей, нам скоро принимать принца.

– Так это, пусть принц их и осмотрит, а нам туда лучше не соваться, – робко возразил Эжен.

– Ты мне еще советы давать будешь? – повысил голос Рейнхольд. – Прикажу, и сам полезешь во все комнаты.

Эжен уже был готов опять пасть на колени, но Рейнхольд толкнул его к двери.

– Пошли, у меня скоро терпение лопнет.

      Пока они шли по коридору, Грифо решил напомнить всем, что он не пустое место, а управляющий замком.

– Скажи, пьянчуга, давно у вас здесь ничего интересного не случалось? – спросил он подчеркнуто пренебрежительным тоном.

– А это смотря какой у тебя интерес: ежели к женскому полу, так его здесь не бывает, а, может, к жестокостям каким – этого хоть отбавляй. Взять хотя бы Ватрена, помнишь такого? По твоему приказу запороли его до смерти, так я его недавно встретил здесь. Бледный, тощий, весь просвечивает. Пролетел надо мной, ну я его окликнул, а потом сам пожалел. Злой он уж больно стал, сам говорит, а глазами съесть готов.

Хорошее настроение Грифо приказало долго жить. Охватившая его злость рвалась наружу.

– Почему здесь кто-то летает? – слова путались в голове у Грифо. – Бледный?

– Солнца здесь мало, потому и бледный.

– Я тебя не про это спрашиваю, – прошипел Грифо, боясь сорваться на визг.

– А летает, потому что привидение, – Эжен умел изобразить на своем лице простодушие, граничащее с издевательством.

– Ну и что оно хочет?

– А это ты сам спроси при встрече.

– Я тебя спрашиваю!

– Ты как вчера родился. Ну что может желать привидение? У него одна забота – покой. А привидениями кто становится? Или злодей страшный, чью душу ни ад, ни рай не принимают, или погибший безвинно, чья душа жаждет мести. Вот пока они не совершат того, что для успокоения души требуется, быть им привидениями. Некоторые бедняги по сотне лет сами терзаются и других мучают. А Ватрен уж больно злой стал…

– Я прикажу тебя в цепи к бешеным собакам. Почему не поймали этого Ватрена? – глаза Грифо стали круглыми то ли от гнева, то ли от страха.

Рейнхольд не выдержал и расхохотался. Он не вмешивался, ожидая, как воспримет рассказ Эжена Грифо. Действительность превзошла все ожидания. Над Грифо умерли бы со смеха даже сопровождающие их стражники, если бы это разрешалось им по службе. Недоуменный вид Грифо и глаза, просящие пощады, еще больше рассмешили Рейнхольда. Эжен сохранял полное спокойствие.

Вдоволь насмеявшись, Рейнхольд решил успокоить слишком впечатлительного управляющего:

– Ты напрасно волнуешься, привидения совершенно не опасны для тех, кто их не боится. Они ведь ничего не могут сделать, они бестелесные. Они могут только напугать, и умереть ты можешь только от страха.

– Тебе хорошо говорить, на тебя привидение не охотится.

– Зато на меня другие охотятся, и я с удовольствием поменялся бы с тобой местами. Ну, не пора ли заняться делом, а, Грифо? Ты, по-моему, уже созрел.

Тем временем они подошли к дверям какой-то комнаты.

– Ну что, пойдешь? – спросил Рейнхольд, с открытой издевкой глядя на Грифо.

Управляющему очень хотелось найти в себе силы и гордость и сказать: «Пойду, а что?», но как он ни старался, ничего не нашел, кроме жалкой улыбки, и, заглядывая в глаза Рейнхольду, пробормотал что-то невнятное.

– Ты здоровый мужик, Грифо, а ведешь себя, как нашкодивший поваренок. Иди! Это поможет тебе почувствовать себя рыцарем.

Грифо ворвался в комнату как войско за добычей в неприятельский город после долгой осады. На него ничего не свалилось, и сам он никуда не провалился, это его немного успокоило. Остальные оставались в коридоре и наблюдали за происходящим через открытую дверь. Грифо оглянулся назад и увидел, что около двери у стены стоит статуя рыцаря, пустая – это было видно сквозь открытое забрало. Он прошелся по комнате, но ничего не происходило, и сам он ничего интересного не замечал.

– Да нет здесь ничего, пусто, как в раю, – крикнул управляющий.

– Ну раз так, тебе повезло. Выходи, пойдем дальше, – ответил Рейнхольд.

Облегченно выдохнув и возблагодарив высшие силы, Грифо направился к выходу, и тут статуя подала признаки жизни. Почуяв неладное, Грифо метнулся к выходу, но к его ужасу статуя рыцаря преградила дорогу.

– Ты что?! – по-поросячьи взвизгнул Грифо и постарался оттеснить статую от выхода, но с таким же успехом можно двигать скалу.

– Я управляющий Королевы! – в отчаянии закричал Грифо, но и это не произвело впечатления на статую. Тогда он ее ударил.

Эффект превзошел все ожидания. Статуя, вместо того чтобы упасть или уступить дорогу, влепила управляющему приличную оплеуху, от которой тот отлетел к стене. В коридоре раздался дружный смех. В любой другой момент это вывело бы Грифо из себя, но теперь все его внимание было поглощено приближавшейся статуей. Он резво вскочил на ноги и перебежал к противоположной стене. Статуя тоже изменила направление движения. Началось что-то, напоминавшее игру в салки: Грифо метался по комнате, а набор доспехов пытался его схватить.

Рейнхольд понимал, что пора помочь бедняге, но не мог перестать смеяться. Лишь когда лицо Грифо из красного сделалось малиновым и стало ясно, что его вот-вот хватит удар, он решил вмешаться. Выждав момент, когда статуя повернулась к выходу спиной, Рейнхольд и стражники разом обрушили на нее силу своих копий и мечей. Статуя обернулась и качнулась, немного потеряв равновесие. Воспользовавшись этим, Грифо стрелой вылетел из комнаты мимо растерявшегося врага, а Эжен захлопнул дверь перед самым ее забралом.

Грифо рухнул на пол. Рейнхольд полил ему на лицо холодной воды из фляги и глотнул сам. Когда управляющий отдышался и его лицо приобрело цвет, не напоминающий тыл павиана, они отправились дальше. Рейнхольд радовался, что его доклад Королеве о состоянии этой части замка косвенно заденет Лейзера и позволит высказать кое-какие мысли при всех. С другой стороны, его роль в деле с Принцем могла повыситься, а в случае успеха Королева оказывалась бы обязанной ему, что сулило новые интересные расклады. Тщеславие и честолюбие уже забурлили в сердечном котле Рейнхольда, только что пар из ушей не пошел.

Эжен думал о припрятанном кувшине вина и о том, как он славно с ним расправится один на один, как настоящий мужчина. О своих спутниках и цели их похода он почти не думал, его это не интересовало. Он уже навидался на своем веку такого, что теперь все казалось ему мелкой суетой. Скольких принцев он уже выносил из этих комнат! И целых, и по частям. Самых первых он помнил в лицо, а потом чувство жалости и сострадания притупилось, лица стали одинаковыми, а обстоятельства смерти смывались из памяти вином.

Сопровождавшие Рейнхольда стражники предвкушали внимание и почтение, с которыми все будут слушать их рассказ о сегодняшних приключениях. Приятно будет смотреть за кувшинчиком вина на открытые рты сотрапезников.

Грифо думал только об одном: скорей бы все это закончилось. Рейнхольд теперь стал для него врагом номер один, его зловещий образ настолько раздулся в мыслях управляющего, что заслонил на время все остальные. Он решил, что завтра же пойдет к Фидлеру и наплетет про Рейнхольда небылиц с три короба, каких – потом придумает, главное, хоть чуть-чуть отомстить. Сильно навредить он, конечно, не мог, но иногда достаточно одного маленького камушка под колесо телеги, чтобы она перевернулась. Постепенно Грифо стало все труднее и труднее сосредотачиваться на своих мыслях, мешало неясное, но сильное беспокойство. Обычно не занимающийся анализом своих мыслей и ощущений, Грифо немного растерялся, не понимая, что с ним происходит, а беспричинное беспокойство все усиливалось. Он не знал, что предпринять: говорить Рейнхольду об этом – только смешить, вернуться одному нельзя, а приближалось что-то страшное, он чувствовал это сквозь толстую кожу и слой жира. Ему начало казаться, что потолок опускается на него, а стены сближаются. Он стал жадно хватать ртом воздух и вдруг застыл. Впереди показался Ватрен.

Все остановились, призрак тоже завис в десятке шагов от них. Наступила тишина. Рейнхольд отлично знал, что призрак никак не может их задержать. Он хотел двинуться дальше, но опять вмешался его дурной характер: ему захотелось посмотреть на Грифо в этой ситуации. Он знаком приказал стражникам не двигаться, а Эжену молчать.

Ватрен словно понял, что зрители и жертва готовы, и приступил к действию. От его воя, похожего на оплакивание покойника, даже у Рейнхольда побежали мурашки по телу. Грифо хотел сорваться с места и бежать куда глаза глядят, но ноги отказывались повиноваться. Призрак начал увеличиваться в размерах и одновременно принимать черты Грифо. Наконец пред ними в воздухе висел управляющий, только увеличенный в три раза и полупрозрачный. Рейнхольд не удержался, хотя и понимал, что не следует этого делать, и сказал Грифо:

– А ты боялся. Видишь, он с тобой играет.

Призрак будто и в самом деле решил поиграть, его руки отделились от туловища и в них вдруг оказалось по кнуту. И тут Грифо увидел, как его истязают. Плетеные кожаные ремни врезались в его тело и раздирали его вместе с одеждой, но страшнее всего было смотреть на свое искаженное от боли лицо.

– Я бы уже велел поменять кнуты, эти промокли от крови и размягчились, – с видом знатока произнес Рейнхольд. – Ты менял, когда его пороли?

Грифо резко повернулся к рыцарю, и в его глазах Рейнхольд увидел детскую обиду. Не было слов, чтобы описать происходившее в душе Грифо. Каждый удар отзывался настоящей болью в теле, а отвернуться не хватало силы воли. В довершение всего призрак решил изобразить четвертование управляющего, чего тот не вынес и со всех ног бросился к лестнице. Ватрен полетел за ним. Все бросились за несчастным. Поднявшись на два пролета, они увидели, что Грифо лежал на полу, а призрак завис над ним и что-то ему сказал. Потом оторвал себе голову, подбросил ее и, не давая коснуться пола, ударил ногой, отчего та полетела в конец коридора. Сам он устремился за ней и исчез.

С трудом Грифо подняли на ноги, его колотила дрожь.

– Я все расскажу Королеве! – пообещал обиженный, обводя глазами своих спутников, словно выбирал, на кого пожаловаться.

– Да угомонись ты. Он улетел и больше не вернется, – брезгливо процедил Рейнхольд.

– Он обещал мне скорую и ужасную смерть…

– Если ты не заткнешься, то она случится теперь же.

Грифо почел за благо замолкнуть, но обида на лице осталась. Они спустились обратно и пошли по коридору.

Проходя мимо очередной двери, Рейнхольд остановился и спросил:

– А почему мы сюда не заходим?

– Да там ничего интересного, – уклончиво ответил слуга.

– Это я буду решать, что интересно, а что нет. Твое дело показывать.

– Как прикажет господин.

– Ну и что здесь? – спросил Рейнхольд. – Хотя подожди, не отвечай. Так будет интереснее. Что? Кто пойдет? Грифо, это твоя обязанность. Или ты, колдун? А то что от тебя толку?

Рейнхольд спрашивал со смехом, а про себя знал, что пойдет сам. Заразившись какой-то особой царившей здесь атмосферой, рыцарь ощутил дразнящее желание поиграть со смертью. Ему вдруг захотелось испытать чувство предельного напряжения мускулов, когда все тело как натянутая струна, когда силы рвутся наружу, готовые разорвать грудь.

– Не тряситесь, я сам пойду. А ты, колдун, пойдешь следующим, – Рейнхольд буравил взглядом Асимарга, надеясь заметить если не страх, то хотя бы растерянность, но напрасно. Тот спокойно выдержал взгляд, лишь чуть побледнел.

– Как прикажешь.

      Эжен подошел к двери, отворил ее и отошел в сторону, пропуская рыцаря. Рейнхольд успел сделать в комнате только два шага, как половые доски вдруг повернулись вокруг своей оси и встали ребром, его ноги соскользнули с досок и он со всего размаха уселся верхом на одну из них. Крик он сдержал, но стон все же вырвался. Скорчившись от боли, он какое-то время так и просидел на доске, а затем потихоньку задом отполз к двери и с помощью Асимарга и Эжена выбрался в коридор. Превозмогая боль, он выпрямился и с размаху влепил рыцарскую оплеуху Эжену, хотел еще ударить ногой, но боль отвлекла. Он снова скорчился и прислонился к стене. Грифо был на седьмом небе от счастья. Если бы можно было еще рассмеяться вслух… Но он понимал, что тут же сам усядется верхом на доску.

Через некоторое время Рейнхольд пришел в себя и посмотрел на Эжена. Тот стоял поодаль, боясь приближаться. Рейнхольд сказал:

– Пошли дальше, только теперь давай что-нибудь серьезное.

Вскоре Эжен подвел своих спутников к массивной дубовой двери, обитой железом, и сказал:

– Вот то, что ты хотел, господин.

      Рейнхольд опять испытующе посмотрел на Асимарга, но тот по-прежнему никак не проявлял страха или напряженности. «Ладно, в эту комнату зайду я, но в следующую ты точно отправишься, – решил про себя Рейнхольд. – А оттуда прямиком в ад, где тебе и место».

– Слушай, Грифо, ты совсем не проявляешь усердия в служении Королеве, я ей так и скажу.

– Я?! – изумление Грифо вперемешку с возмущением было таким искренним, что Рейнхольд не удержал улыбки.

– Не переживай! И до тебя очередь дойдет.

– Ну, колдун, готов? Молиться будешь? Или ты не молишься своему Повелителю? – Рейнхольд в последний раз попытался как-то задеть Асимарга.

– Он не только мой Повелитель, – спокойно ответил колдун.

– Если ты намекаешь на меня, то ошибаешься. Надо мной нет повелителей! – вспылил рыцарь. – Надо мной вообще никого нет!

– Нам не дано знать, есть ли что-нибудь над нами или нет.

– Ты, может, и не знаешь. Тебя нашли на базаре среди тыкв и капусты, а у меня восемь поколений предков были баронами и графами. Даже Королева не надо мной, а просто чуть выше, потому что стоит рядом, но следующей ступеньке.

Рейнхольд хотел продолжить тираду, но заметил, что Асимарг откровенно скучает. Вместо того чтобы раздразнить колдуна, Рейнхольд разъярился сам: «Разнесу в щепки все, что окажется в этой треклятой комнате, а потом вы у меня запляшете».

Как только Рейнхольд вошел в комнату, он обвел ее глазами. Ничего не обнаружив, он поднял голову кверху. И тут ее предназначение стало ему понятно. Весь потолок был утыкан длинными, сплошь железными копьями, заостренными с обоих концов. Расположены они были так часто, что между ними могла уместиться только одна ладонь. «Только бы они не сорвались все сразу на меня», – едва успел подумать Рейнхольд, и тут же первое копье полетело вниз. Он заворожено смотрел на него и не мог пошевелиться.

Копье воткнулось в пол между расставленными носками его сапог. Инстинктивно он отпрыгнул в сторону, едва успев увернуться от второго копья, упавшего на место, где он стоял мгновение назад. Им овладел азарт. Он довольно успешно уворачивался от копий. Следующее копье падало, как только предыдущее достигало пола. Он метался как пойманный зверь по клетке, издавал торжествующие вопли, истерично смеялся. Душу его переполнял клубок спутанных чувств: радости, тревоги, надежды, страха и восторга.

Падая, копья так сильно втыкались в пол, что оставались торчать и мешали Рейнхольду, а у него не хватало времени их выдернуть. Свободного пространства для перемещения становилось все меньше и меньше, его уже два раза вскользь задевали копья. Наконец копья сомкнулись вокруг него непроходимой стеной, и теперь в каждую сторону он мог сделать не больше шага. У него еще оставался шанс выжить, надо было крикнуть Эжену, чтобы он остановил механизм.

Он уже открыл рот, но тут, вместо того чтобы крикнуть, он повернулся, встретился глазами с Асимаргом, и крик о помощи застрял в горле. Рейнхольда бросило в жар, он мгновенно весь взмок, грудная клетка сжалась в неимоверном усилии, но из горла не вырвалось ни звука. Глаза колдуна светились тихой радостью. Словно починяясь неведомой силе, Рейхольд поднял голову, так и оставаясь с открытым ртом. В это мгновение падающее копье вогнало нарождающийся в нем крик обратно в горло, с отвратительным хлюпающе-чавкающим звуком прошило тело и вышло между ног, пригвоздив рыцаря к полу.

ГЛАВА 1.4

Вечером, а точнее уже ночью, в комнате, где жили Иоганн и Бран, шумело застолье. Повод был наипервейший: в преддверии грядущих событий Королева решила сделать щедрый жест, и им, то есть дворцовым стражникам, выставили несколько бочек вина, одна из которых попала в эту комнату и теперь заканчивала свое существование под одобрительные выкрики собравшихся.

После того как были обсуждены все немногочисленные новости и происшествия, вниманием своих собратьев по оружию завладели стражники, сопровождавшие Рейнхольда. Некоторые так увлеклись рассказом, что забывали даже прихлебывать из кружек, особенно жадно ловили каждое слово Иоганн и Бран. Однако как различны были их мысли: если Бран многое бы отдал, чтобы очутиться на месте стражников и пережить удивительные приключения, то Иоганн ни за что на свете не полез бы в эти адские жернова, перемалывающие людей в прах. Рассказчики тем временем подошли к концу своего повествования и довольно поглядывали на лица слушателей, видя и изумление, и страх, и недоверие, и зависть. Они чувствовали себя героями дня, а это бывает не так часто, да и у остальных настроение было неплохое.

Вместе со стражниками в комнате находились кое-кто из слуг, в том числе Ганс и Буттар. Еще неделю назад они были бродячими артистами, но Грифо предложил им послужить немного в замке, и они, впрочем, как и еще несколько человек, не смогли отказать. Не совсем уверенно чувствуя себя в почти незнакомой компании, они скромно сидели в уголке и потягивали вино из кружек. Вино, конечно, было дрянь, но и оно согревало душу и разгоняло кровь. Ганс и Буттар не вмешивались в разговоры, а только слушали и не знали, плакать им или радоваться, настолько было все необычным и пугающим.

Постепенно застолье распалось на группы по несколько человек, Ганс и Буттар остались там, где сидели. Их компанию возглавил, если можно так сказать, пожилой седоусый стражник, кроме него, здесь же были и Бран с Иоганном и еще несколько стражников. Седоусый, покрякивая и покашливая, стал рассказывать, как ему самому в молодости довелось побывать в комнатах для гостей:

– …тогда я бегал не так, как теперь, я мог догнать оленя и ухватить его за рога. Да, вот, кхе-кхе. Теперь так никто не бегает, никто из вас так не пробежит, как я. Да, я за ним долго бежал, на мне была кольчуга, тяжелая, но крепкая, никто не мог разрубить ее мечом или топором, ни одна стрела ее не пробивала, но она была тяжелая, теперь таких уже нет. Да, долго я не мог его догнать. Он бежал налегке, только в правой руке держал меч, бежал и все время оборачивался – знал, что я за ним бегу. Да долго мы с ним бежали…

– Дед, ты скоро до дела добежишь? – не выдержал Буттар и получил затрещину от соседа-стражника.

– Когда старшие говорят, слушай и молчи, а то пойдешь во двор грязь после дождя убирать. Понял, щенок?

– Понял.

– …но потом он начал уставать, да, но я не очень старался его догнать, остальные, кто за ним гнался, отстали сильно, никто из них не бегал, так как я. Если бы я его догнал, пришлось бы драться, а в драке он был сущий дьявол. Теперь так никто не дерется. Мы устроили ему засаду в комнате, нас было двенадцать человек. Когда он вошел в комнату, я запомнил это мгновенье на всю жизнь, то на лице его была счастливая улыбка, думал, его здесь Принцесса ждет. Да, теперь уже так не думают. А он пришел без оружия, без доспехов, даже кинжала с собой не взял, молодой был, доверчивый. Вошел и смотрит – удивленно так, понять не может, зачем мы здесь и где Принцесса. Эх, дурачок, нам даже жаль его стало. Молодой, высокий, красивый. Стройный, а уж силы нем было – не дай Бог. Да, теперь таких нет. Стоит он и глазами хлопает, догадаться, глупый, не может, что продали его. Принцесса продала. Не хочет верить, что продали. Четверо наших подошли к нему, он не сопротивлялся. Двое пошли впереди него, двое – по бокам, мы тоже собрались идти за ними. Всем было жаль его, но и рады были все, что он не стал сопротивляться. Да, только я вздохнул с облегчением и поблагодарил святого Лаврентия, как вдруг увидел, что наш пленник, выходя уже из двери, оттолкнул стражников, что охраняли его по бокам, бросился вперед и захлопнул за собой дверь. В то же мгновенье в коридоре послышался мечей и раздались два жутких крика. Выскочили мы из комнаты, смотрим, а двое наших лежат без движения, третий пытается подняться с колен. Мы оставили одного с раненым и бросились в погоню. Теперь нас оставалось восемь. Ему, чтобы спастись, нужно было добраться до наружной стены, и если бы он сумел с нее спуститься, то мог бы считать себя спасенным, но мы-то знали – дело это мертвое. Потому сначала и не спешили его догнать, думали, сам свернет себе где-нибудь шею, он ведь безопасной дороги не знал. Он бежал как волк от своры деревенских собак, мы время от времени подбадривали себя криками и угрозами в его сторону. Наконец мы загнали его по коридору в тупик, откуда можно было выбраться только через комнату испытаний. Если бы он знал, что его там ждет, он бы подумал, прежде чем решиться войти туда. Там жил паук Фарул, в жизни не видел ничего омерзительнее и гнуснее, таких теперь нет. Ростом он был со здорового быка, каждая лапа толщиной с мою ногу, а уж пасть у него была, она у него, – седоусый даже зажмурился.

– Ну, дед, ты совсем заврался, – опять не выдержал Буттар и снова получил затрещину, но уже сильнее первой.

– Ты, сосунок, много еще чего не видел, а я видел – такое видел, чего на страшном суде и то, наверное, не будет. Я говорю: огромная пасть. Значит, так и есть. И жрал этот гад одно мясо. Ему, говорят, свиней скармливали: запустят к нему парочку живых боровов пожирнее, он и давай за ними бегать, уж очень ему, уроду, охотиться за ними нравилось. А бедные свинки визжат от страха, отродясь такого чудища не видели, чувствуют: конец их близко. А он тоже радуется, звуки какие-то издает: не то блеет, не то кукарекает. И так противно! Ну потом поймает, укусит, он ведь ядовитый был, аспид, они и с ног долой, замотает их своей паутиной и ждет денек-другой, потом съедает то, чего в этом коконе сотворится.

– Зачем же этого гада в замке держали?

– Ну, значит, надо было, дело господское – тебе не понять. Да, ну, значит, и вбежал он в комнату к этому паразиту, а у него темно ведь было – в конуре-то евонной. Это сатанинское отродье и в темноте как днем видело. Ну, подошли мы к двери, чтоб войти – ну того даже и в мыслях не было. Вот как Фарул свое дело сделает, кокон замотает, тогда еще можно одним глазком заглянуть, проверить: точно ли конец парню пришел. Стоим мы, слушаем, поначалу тихо, думаем: может, спит зверушко, не чует парня? У меня даже мысль зашевелилась: там ведь другая дверь есть, может, успеет парень проскочить. Жалко его, что помрет нехристианской смертью. Стоим мы – не шелохнемся, смотрим друг на друга и молчим. Вдруг слышим: «Со мной Бог!» Это парень заорал что есть мочи, видать, Фарула заметил, у него, гада, глаза в темноте светились. И тут же слышим: зверушка закудахтал – добычу почуял. Мы перекрестились, отошли от двери шагов на двенадцать и сели отдохнуть. А за дверью такая возня началась – жуть, то парень заорет, то Фарул чегой-то замычит, у нас мороз по коже, ну у кого душонка послабее – уши заткнул. Я сижу ни жив ни мертв, зуб на зуб не попадает, как будто я сам в этой комнате. И вдруг слышим, парень орет: «Ради спасителя, откройте дверь!» Дверь только снаружи открывалась – изнутри никак. Мы все переглянулись, но хоть бы кто слово проронил, все молчим, а парень орет: «Поимейте сострадание, откройте!» Мне этот крик как ножом по сердцу, а что делать? Открыть? Так найдется Иуда – продаст. И каждый из нас тогда так подумал. Мне этого дня вовек до самой смерти не забыть.

Седоусый замолчал, погрузившись в далекое прошлое.

– Дальше-то что было? – спросил Ганс.

– Дальше-то? Дальше мы слышим, шум вроде затихать стал. И вдруг крик тоскливый такой, протяжный. Ну, думаем, видать, все, и точно: за дверью тихо стало. Перекрестились мы молча, сидим дальше, думаем: пройдет немного времени, заглянем к этой твари в комнату. Да, подождали, сколько надо, и пошли. Запалили факел, заглядываем в комнату – осторожно так, с опаской. Темно, факел плохо горит. Что за чертовщина? Никого не видать. Стали комнату обходить и вдруг в одном углу видим чего-то темное. Подошли ближе, глядь, а это Фарул весь в крови, мы его копьем потрогали, не шевелится – мертвый. Все рты пооткрывали от удивления. Смотрим на Фарула, а у него глаза открыты, и такое выражение, как будто удивляется он: «Как же так?» Тут кто-то как заорет: «Сбежал!» Нас точно водой холодной окатило, парня-то нигде нет, видать, и правда сбежал. Мы ко второй двери – а от нее одни щепки остались. Ну, что делать? Тогда один из наших говорит: «Что нам бояться, у него одна дорога – к Восточной стене, а к ней отсюда дорог много, но выход один, и ближайшую дорогу к нему он не знает. Нам надо его опередить и устроить ему засаду у выхода. Мы все согласились и пошли к выходу по самой короткой дороге. Идем, а про себя думаем: «Все равно он не доберется до выхода, не зная безопасного пути, сгинет на дороге. Не может такого быть, чтобы он через все препятствия и ловушки прошел». Прошли мы уже половину, да даже больше, вдруг смотрим: впереди нас – шагов на сто – идет кто-то. Я его окликнул, а он – бежать, мы за ним. Столько лет прошло, никак не могу понять, как ему удалось опередить. Да, вот тут и пришлось мне набегаться всласть, до одури. Долго мы бежали, наши-то отстали, я оглянулся и вижу: один бегу, остальные позади где-то. Бежим, а впереди уже выход замаячил, только заметил я, что бежит он все тише и тише, устал, наверное, ну и я сбавил немного. До выхода уж рукой подать осталось, но не выдержал он, упал и все равно не остался лежать, а пополз дальше. Я на шаг перешел. Дополз он до выхода и вылез на крепостную стену, я за ним, а тут и наши подоспели. Глядим мы на него, а на нем живого места нет: одежда изорвана в клочья, весь в крови, уж на нем и ссадины и царапины от когтей чьих-то, и раны от оружия, и ползет, а за ним след кровавый тянется. Сколько же в нем силы было! Да, таких теперь нет. А нас будто и не видит, никакого внимания на нас. Дополз до края стены, уцепился за бойницу и пытается встать, а мы его окружили и смотрим как завороженные, сделать ничего не можем. Он поднялся, оглянулся, но не на нас. Ну, глаза у него были, таких теперь нет. Заглянул я в них, и меня точно огнем обожгло – это он, наверное, Принцессу вспоминал. Да, если бы она его увидела, то уж на всю жизнь запомнила. Глаза его адским огнем горели, безумным каким-то, как не человеческие глаза, а Фарула какого-нибудь. Повернулся он обратно к стене и полез себе за пазуху, достал оттуда веревку. Где он ее взял-то? Обвязал ее вокруг зубца крепостного и, не глядя на нас, полез через стену, держась руками за веревку. Нас точно околдовали, пошевелиться не можем, а он еле-еле, но спускается. И тут – столько лет прошло, не могу понять, что на меня нашло – смотрю: моя рука меч из ножен вынимает. У меня и в мыслях такого не было, стою и не понимаю ничего: я хочу меч обратно в ножны вложить, а рука как не моя, проклятая, она его совсем вытащила и замахнулась. Все на меня смотрят, рты пооткрывали, а у меня у самого волосы на голове дыбом стали, чую, что с рукой совладать не могу. Зажмурился, и тут она как рубанет мечом по веревке. Все бросились к стене, посмотреть, что с парнем, а я стою столбом, рука опять моей стала. Я от злости отшвырнул меч и выругался, как только мог, теперь так не ругаются. Слышу, рассмеялся кто-то, обернулся, а это Брингильда стоит невдалеке и смотрит на меня насмешливо. Ведьма проклятая. Хотел я ей все сказать, да слов не нашел, а она рассмеялась опять и ушла. Ну, парень разбился, конечно, высота-то какая. Ребята поначалу на меня косо смотрели, но нам за это дело в награду бочку вина выкатили. Ну и мы, понятно, как бочку осушили, так и думать забыли об этом случае, только я иногда вспоминал, да вот сегодня решил рассказать, раз уж разговор о таких вещах зашел.

Стражники с пониманием покачали головами, помолчали многозначительно, пригубили из кружек и затянули песню. Песню подхватили все, кто сидел в комнате. Слухом или хорошим голосом никто не обладал, но глотки подрать все были горазды. Ганс с Буттаром тоже приняли участие в этом хоровом пении, правда, их голоса тонули в раскатистом реве стражников.

Веселье еще долго продолжалось, но в самый разгар Иоганн стал собираться на службу. До рассвета оставалось совсем немного, а сегодня как раз его смена с восхода до заката. Он пожалел, что не удалось поспать, тяжело будет стоять целый день, но делать было нечего. Вместе с ним стали собираться еще несколько стражников. Всем, конечно, хотелось остаться, не каждый день удается так славно посидеть и повеселиться, но служба есть служба.

Иоганн собрался первым и сел ждать остальных. Им овладели злоба и раздражение, в голове уже в который раз замельтешила мысль: «Когда все это кончится?» Но тут же он стал себя успокаивать, что все скоро будет по-другому и его службе придет конец.

Вскоре вспышка острой злобы сменилась тяжелым одурением. Мысли Иоганна приобрели болезненно-воспаленный оттенок. Для него от всего огромного мира остались только он и его пост, эта проклятая площадка на самом верху замка. Где-то в стороне существовали тысячи мест, а для него – этот прямоугольник, вымощенный и окруженный камнем со всех сторон, настоящий каменный мешок.

Ведь можно считать, что он живет где-то, а на посту проводит лишь часть времени, но можно и наоборот – часть времени проводит где-то, а живет на посту. Первые несколько лет у него таких мыслей не возникало, а теперь это превратилось почти в болезнь.

Как прикосновение к ране вызывает боль, так каждое соприкосновение со службой отзывалось болью в душе. Или не болью, но потерей душевного равновесия, причем это происходило не только с Иоганном, но и со многими другими стражниками, долго прослужившими в замке. Но в то же время были такие, которые свыклись со службой и ко всему относились спокойно и равнодушно. Вообще, на службу ворчали все, но как-то больше в шутливом тоне, всерьез ругаться на службу и говорить о своей усталости от нее было не принято. Каждый переживал это в одиночку, хотя и догадывался, что то же самое творится в душе у любого другого. Но легче от этого не становилось.

Со временем приступы тупого раздражения становились все более продолжительными и изнурительными. Обычно Иоганн не старался выместить на ком-нибудь свое дурное настроение, как делали многие другие, ему это не приносило успокоения. Он искал выход в другом: в мыслях и надеждах о своей будущей судьбе. Сначала его удовлетворяла просто мысль, что все это когда-нибудь кончится, но потом этого стало мало. Иоганн почувствовал необходимость развить мысль дальше: «Что надо сделать для изменения своей жизни, как ее изменить?» К сожалению для него, он знал о жизни вообще слишком мало, отчасти из-за постоянного однообразия и размеренности в замке. Ему представлялись лишь два пути: или уйти из замка, или остаться в нем, но занять более высокое положение. При этом главное, что он выяснил для себя, – неизбежность в обоих случаях вмешательства в господские распри вопреки его нежеланию. Этот вывод может показаться странным. Откуда вытекает неизбежность? Во многом она происходила из характера самого Иоганна, хотя он этого и не осознавал, ибо само благополучие в жизни, к которому он так стремился, в его понимании было неразрывно связано исключительно с теми материальными средствами, которыми располагало лишь высшее сословие.

Таким мыслям Иоганн уделял немало времени, особенно стоя на посту, но дальнейшего развития они не получали. И только встреча со старухой явилась новым толчком для них. Тут они зашевелились, полезли как грибы после теплого дождя, а услышанное про свидание Брингильды с посланником Повелителя придало им определенную направленность. Теперь он пристально следил за происходящим в замке. Как песок воду, впитывал в себя все интересное и заслуживающее внимания, подсматривал, подслушивал, пытаясь ухватить конец нити клубка интриг, в существовании которого он теперь был твердо уверен. Однако пока все попытки оказались безрезультатными.

Это вызывало у Иоганна новые сомнения в правильности своего решения. Обычно, вместо того чтобы, семь раз отмерив, один раз отрезать, он мерил еще раз, а потом еще. Но самое плохое, что отрезал он, в конце концов, не так, как отмерил, а наугад.

Иоганн сомневался не только в себе, но и в Бране, хотя и меньше, чем в себе, ибо чувствовал в своем друге ту решительность, которой так не хватало самому. Любой мало-мальски разбирающийся в людях человек, глядя на Брана, сказал бы себе: «Такой не продаст, но и заработать не даст». Такой характер Брана и радовал Иоганна, и огорчал – как большой мешок с золотом: и хорошо, что много, да не унесешь.

Углубившись в свои раздумья, Иоганн на время забыл о карауле и успокоился, но стоило стражникам крикнуть: «Мы готовы», как раздражение опять вернулось. Состояние у него было как при тошноте или зубной боли: противно и сделать ничего нельзя. Он поднялся и пошел к выходу, пнул по дороге что-то попавшееся под ноги, проходя мимо стола, взял кувшин с вином, не останавливаясь, выпил залпом сколько смог и швырнул его с остервенением в дверь. Но, увы, разбиться ему было суждено не о дверь, а о физиономию вздумавшего так не вовремя войти Тритона. Кувшин разлетелся вдребезги, чего нельзя было сказать про лицо Тритона. Оно осталось без изменений, разве что только по нему потекли струйки вина. В комнате воцарилась тишина, стражники неимоверными усилиями воли сдерживали смех. Глаза Тритона стали наливаться кровью, на лбу проступило пятно, мясистые щеки раздулись, усы задрожали. Выпучив глаза, Тритон заорал:

– Бунт! Кто? Кто-о-о-о?

Иоганн сделал шаг вперед.

– Ты?! Кувшин мне! Живо, или я вас, собак, всех передушу!

Чьи-то угодливые руки подали кувшин.

– На колени, недоносок, на колени, – Тритон напоминал жерло действующего вулкана.

Иоганн подчинился.

– Ползи сюда, сюда ползи…

Иоганн подполз поближе.

– Подними голову, вошь поганая.

Иоганн поднял голову и посмотрел в глаза Тритону, там он увидел всю глубину своего падения. Тритон тоже посмотрел в глаза Иоганну и, не отводя взгляда, со всей силы ударил его кувшином по лицу. Иоганн упал и потерял сознание.

В течение нескольких дней Иоганн был в страшном напряжении, ожидая от Тритона любой гадости, но ничего не происходило. Ему страшно хотелось считать, что конфликт исчерпан, но вместе с тем, зная натуру начальника караула, он не мог на это рассчитывать. Оставалось только все время быть настороже. Поэтому, когда им приказали сопроводить заключенных в каменоломни, находившиеся у подножия горы в нескольких часах ходьбы от замка, Иоганн невольно забеспокоился. Случись что по дороге, кто там потом будет разбираться: был стражник, и нет его. Одним больше, одним меньше.

Всю дорогу Иоганн старался находиться подальше от Тритона, а тот, казалось, вообще не обращал на него внимания. До каменоломен они добрались быстро и благополучно, никто не пытался бежать или напасть на охрану. Заключенные молча шли с покорностью обреченных, зная, что человеческая жизнь для них окончена. По закону их могли выпустить через десять лет, но кому удастся выжить там десять лет? Пока про таких не слышали. Пока местная охрана принимала прибывших, Тритон все-таки подошел к Иоганну и, взяв его за плечо, сказал:

– Да не дрожи ты, – а Иоганн действительно не мог сдержать дрожь.– Думаешь, я на тебя злюсь? Брось. Ну, было дело, ты меня, я тебя. Все, забудь. Вернемся, разопьем по кувшинчику, ты же хороший парень, трусоват немного да не больно крепкий, а так ничего. Мне помощник нужен сообразительный, а из наших только у тебя голова не совсем дубовая. А если я своего добьюсь, займешь мое место, будешь этих лентяев гонять в хвост и в гриву.

Иоганн слушал и понимал, что все это ложь, но она невольно вызвала вихрь мыслей в голове: «А может, все-таки правда?» Это так ясно читалось на его лице, что Тритон наслаждался. Они подошли ко входу в каменоломни. Последние заключенные заходили в черноту штольни, подталкиваемые местными охранниками.

– Бедняги, – сказал Тритон, кивнув на заключенных. – Ты запомни мои слова: «Врагу не пожелаю там оказаться». Ад по сравнению с этим местом – теплый, уютный трактир с хорошей компанией. Кто сюда попадет, будет жалеть до самой смерти, что сделал что-то не так. Понял?

– Да, – ответил Иоганн.

Тритон со всей силы ударил его кулаком в живот, а когда он согнулся от боли, со всего маху саданул по шее. Иоганн свалился бездыханный.

– Эй, эту падаль тоже заберите, – приказал он заключенным и пнул лежащего Иоганна ногой.

На следующий день утром Бран поговорил с наиболее опытными стражниками об Иоганне, но те лишь развели руками, помочь Иоганну – дело безнадежное. Бран и сам размышлял всю ночь, но не придумал ничего дельного. Обратиться за помощью к Королеве? Но его и близко к ней не подпустят, да и что он ей скажет?

Сегодня Бран был свободен от службы и, не зная, чем себя занять, шлялся бесцельно по замку. Заглянул на кухню, позубоскалил с прислугой, отведал жареной индейки (господской еды), потом зашел к прачкам и перебросился с ними парой словечек. Бран со многими имел хорошие, приятельские отношения, причем сложились они случайно. Благодаря своему прямому и открытому характеру он легко завоевывал доверие и благосклонность людей, к тому же он имел очень привлекательную внешность: прекрасное телосложение в сочетании с приятным, мужественным лицом и удивительно мягкие, добрые глаза. Никто не мог пожаловаться на грубость с его стороны, никогда не проявлял он наглости и нахальства в отношении тех, кто был ниже его по положению. Зато в нем было много природного благородства, которого так не хватало многим знатным рыцарям.

Попытка поговорить с сэром Генритом оборвалась в самом начале раздраженным криком:

– Пошел вон!

В конце концов, Бран решил зайти на конюшню проведать своего давнего приятеля Кримона. Тот обрадовался и сразу же полез доставать кожаную флягу с вином, хлеб, лук, сыр. Они расположились на большой куче соломы в углу конюшни.

– Ну, как служба? – спросил Кримон.

– Как всегда, провалиться бы ей. А ты как?

– Неплохо.

Они помолчали. Бран глотнул вина, зажевал сыром, отогнал назойливую муху и подумал, что надо вроде что-нибудь сказать, но пока слова не лезли в голову, и он стал рассматривать конюшню. Деревянный сарай довольно больших размеров, пристроенный к одному из зданий замка, поэтому стена слева от Брана была каменная. Покатая на одну сторону крыша крыта соломой, кое-где зияли прорехи, сквозь которые проходили солнечные лучи, из-за чего конюшня казалась очень светлой. Теперь она пустовала. Почти всех лошадей разобрали.

Постоянно при конюшне находился один Кримон. Он сам со всем управлялся. Иногда, если было слишком много работы, он просил управляющего прислать к нему несколько человек.

По возрасту Кримон годился Брану в отцы, если не в деды. Он был среднего роста, сутулый и кривой на одно плечо, худощавый. Волосы его давно поседели, усы уже не топорщились, как прежде, загоревшее лицо прорезали многочисленные морщины. Но зубы ему еще не изменили, а глаза по-прежнему оставались озорными и ярко-карими. Он никогда не унывал, старался не забивать себе голову разной ерундой, любил повеселиться и выпить. Раньше он довольно много внимания уделял молоденьким девушкам, но теперь, кроме конюшни, его мало что интересовало. В житейской мудрости отказать ему было нельзя. Хотя он иногда и прикидывался дурачком, глупым он никак не был.

Бран любил иногда зайти к нему поболтать и выпить вина. Кримон знал множество интересных историй, умел сказать острое словечко, не приставал с дурацкими расспросами, но мог дать иной раз не самый плохой совет. На этот раз Бран зашел к Кримону не за советом, а просто так – поболтать и провести время. Но мысли об Иоганне не покидали его.

Кримон наконец посчитал необходимым прервать тишину, нарушавшуюся до сих пор лишь гудением мух да пофыркиванием лошадей.

– Да, дел никаких нет, видишь, животины мало.

– Куда же она делась?

– Разъехалась кто куда.

– Ну и ты что, спишь теперь целыми днями?

– Ага, а что еще делать?

– Ты бы хоть разводить их начал, что ли.

– Кого?

– Лошадей.

– А-а, ты мне напомнил, хочу тебе рассказать кое-что. Тут одна пегая обзавелась горбом. Теперь смотришь на нее и не поймешь: то ли лошадь, то ли верблюд.

– Как это?

– А так, почти год назад зашла ко мне сюда Хильда, ты ее знаешь.

– Видел.

– Зашла и стала все ходить, рассматривать, расспрашивать про каждую лошадь, я, понятно, все ей объяснял. Она долго выбирала, я уж измаялся весь, но потом приглянулась ей чем-то эта пегая. Уж чем – не знаю, на ней только воду возить, и то недалеко. Хильда ее и потрогала, и пощупала, и в зубы заглянула, и под хвост. Лошадь сама, наверное, удивлялась. Потом Хильда мне говорит: «Поди погуляй немного по двору», и дает золотой.

Вышел я во двор, далеко от конюшни уходить не стал, но и подглядывать за ней не решился, еще заметит, ведьма, обидится. Слышу, пегая заржала. И так странно, не поймешь: то ли с испуга, то ли от радости. Я остановился, прислушался, кобыла ржать перестала, а больше из конюшни ни звука. Стою, жду дальше. Наконец Хильда меня позвала. Подошел я к ней, а она на меня посмотрела насквозь так, и усмехнулась. Потом велела следить за пегой получше, чтоб корм был добрый и вода свежая да работой не морили.

Когда Хильда ушла, повернулся я к пегой, посмотрел на ее морду и обомлел: она улыбалась. Ты не поверишь, лошадь и улыбается! Можешь повесить мне хомут на шею, если я вру. Да еще такой глупой и довольной улыбкой, что я не сдержался и заржал не хуже ее, а она, вот зараза-то, мне ответила. Так мы с ней вдвоем ржали, пока на конюшню рыцарь Рудольф не заглянул. Он аж остолбенел. Мы его как заметили, сразу смеяться перестали, я подал сэру его коня, и он, уезжая, все оглядывался на нас. Вот, а потом через несколько месяцев я заметил, что у пегой горб растет, тут мне сразу Хильда вспомнилась. Я ей дал знать. Она зашла сюда, посмотрела на эту уродину и осталась довольна. А чем там быть довольным?

Бран усмехнулся.

– Ты что-то невеселый, – отметил Кримон, ожидавший более бурной реакции на свой рассказ.

– С чего быть веселым?

Кримон вздохнул и потянулся к вину. Они еще раз выпили, пожевали закуски, разговор не клеился, настроение потускнело. У Брана на душе кошки скреблись, а вокруг все было так хорошо: лето, солнце, теплое мягкое сено, неплохое вино, веселый приятель. Глаза у Брана стали такими грустными, что Кримон не выдержал и спросил:

– Беда какая-нибудь?

– Ладно, слушай, что я тебе расскажу…

Кримон покачал головой и многозначительно замолчал. Бран тоже молчал и не торопил своего приятеля с ответом, заранее уверенный в бесполезности всего. Кримон прилег и стал рассматривать потолок. Бран тоже прилег и затянул какую-то заунывную песню. Кримон поддержал его. Так они лежали на соломе и пели. Закончив одну песню, начинали другую, и так до тех пор, пока не устали глотки. Потом Кримон рассказал еще какую-то смешную историю, и только Бран собрался уходить, Кримон с трудом, как будто поднимая тяжелый камень, проговорил:

– Я долго думал. Тебе может помочь только смертельный враг Королевы, подумай, кто бы это мог быть. Если найдешь такого, встань перед ним на колени и клянись быть рабом до конца дней своих. Другого пути я не знаю.

– Где я такого найду?

– Это уж твое дело, тут я тебе не помощник.

– Ну, и на том спасибо.

– Не отчаивайся, пути господни неисповедимы. Надейся на лучшее.

– Придется.

Когда Бран вышел во двор, то уже знал, к кому обращаться за помощью. Решение он принял не сразу. Слишком много было доводов за и против. С одной стороны, страх, с другой – долг перед другом. Попытка решить этот вопрос путем взвешивания всех возможных последствий не принесла успеха, слишком все непредсказуемо. Тогда он сказал сам себе: «Если я не сделаю этого, то буду трусом и предателем». Вслед за решением пришло и облегчение: теперь все зависит от судьбы и случая, и ей надо думать, ошибся ты или нет. Теперь надо действовать.

– Так ты говоришь, что рабом будешь, да? – усмехнулась Брингильда.

– Буду, – мрачно подтвердил Бран.

– Ну ты все-таки скажи, почему ты именно ко мне пришел, а не к Хильде или Розанде? Почему не пошел к Аримхану, а?

– Все знают, что ты самая могущественная колдунья в замке.

– Только поэтому?

– Да.

– Ты врешь, тебя подослали. Зачем? Толкнуть меня на измену Королеве.

– Я прошу тебя вызволить человека из проклятого подземелья, а не изменять Королеве, – поморщился Бран.

– Врешь, я же чувствую. Кто тебе приказал прийти сюда? Лейзер или Фидлер?

– Делай со мной что хочешь. Никто меня не посылал.

– Ладно, змееныш, посмотрим, кто кого перехитрит.

Брингильда дернула три раза шнур, висевший на стене, и в комнату вошел Асимарг. Увидев стражника, он обратился к Брингильде на каком-то тарабарском языке.

Бран весь напрягся, стараясь понять, что происходит за его спиной, повернуться он не решался. Из разговора Брингильды с Асимаргом он не понял ни слова, а их интонации были настолько спокойны, что не давали и намека на характер беседы. Наконец разговор прекратился. Брингильда повернулась к Брану, а Асимарг остался у двери. Он сел там, чтобы наблюдать за Браном со спины.

– Теперь мы проверим, врешь ты или нет, – обратилась Брингильда к Брану. – Я думаю, ты врешь. А если нет, тогда твое счастье. Я не уверена, выдержишь ли ты испытание. Умрешь, а я так и не узнаю, кто тебя послал, – Брингильда рассмеялась если не зловеще, то так как-то неприятно.

– Я покажу этой коронованной свинье, как подсылать ко мне лазутчиков. Это ей еще аукнется, – тихо, чтобы не слышал Бран, сказала Брингильда, вышла в соседнюю комнату и вернулась оттуда с маленькой корзиной в руках, в которой что-то шуршало.

Бран впился глазами в корзинку. Он начал поддаваться страху и не скрывал этого. Он только теперь ощутил нависшую над ним опасность, от корзинки веяло могильным холодом. До сих пор ему удавалось уговорить себя, что все будет хорошо: Брингильда просто попугает его, и дело на этом кончится, но теперь он понял, что Смерть уже вошла в комнату и может в любой миг коснуться его своей костлявой рукой. Брану стало по-настоящему страшно – не так, как бывает ребенку, попавшему в темную комнату, а безнадежно страшно. В отсутствии мужества его никак нельзя было обвинить, и потому Бран бы просто не поверил, если бы ему кто-нибудь сказал, что он будет так напуган. Но теперь ему не было стыдно за свой страх перед самим собой, тем более что мыслей об отступлении у него не было. Он решил идти до конца, а там будь что будет.

Брингильда посмотрела на Брана и удовлетворительно усмехнулась. В ее глазах промелькнуло звериное выражение. Она догадалась о внутреннем состоянии Брана.

– Так вот, послушай меня, красавчик, – обратилась она к Брану. – Испытание простое, но надежное…

Бран уже не мог смотреть на ее улыбку и отвернулся.

– Сиди на этом стуле, как сидел, только разденься до пояса. Так, а теперь смотри.

Она открыла корзину. Бран повернулся и увидел там змею. Сердце его заколотилось так быстро, как только могло.

– Она и поможет нам узнать правду, – Брингильда указала на змею. – Ты не догадываешься как? Она немного поползает по тебе. Не бойся, это не щекотно. Ей, бедняжке, скучно в корзине, а ты живой человек, развлечение. Да, а как мы узнаем правду? Очень просто: пока она будет ползать по тебе, я задам несколько вопросов. Как только ты соврешь или лишь подумаешь соврать – слушай внимательно, от этого зависит твоя жизнь – она тебя ужалит. Не бойся, она не ошибется. Когда ты задумаешь соврать, тебя охватит страх, она это почувствует по твоей коже, по теплу твоего тела, по тому, как течет в нем кровь. Ты, наверное, догадываешься. От ее яда умирают сразу, но ты успеешь пожалеть, что соврал. Мне кажется, ты все понял.

Бран молчал в оцепенении.

Брингильда поставила корзину у ног Брана, наклонилась и что-то шепнула змее. Змея высунула голову из корзины, медленно раскачиваясь и издавая шипящие звуки, огляделась, потом остановила свой взгляд на Бране. Он это почувствовал и посмотрел ей в глаза, они напомнили ему глаза Брингильды. Только у змеи они были потухшие и безразличные, как будто она смотрела сквозь Брана, не замечая его вовсе. Она выползла из корзины и коснулась ноги Брана, тот закрыл глаза, сжал кулаки и весь напрягся, потом она обвила левую ногу и стала забираться вверх.

– Ну, по-моему, пора задавать вопросы, – улыбнулась Брингильда. – Ты хоть отвечать-то можешь? Как тебя зовут?

– Бран, – ответил он и не узнал своего голоса.

– А как зовут того парня?

Змея была уже на колене.

– Иоганн.

– За что его наказали?

– Случайно задел Тритона.

– Кто его наказал?

– Тритон и Каин.

Голова змеи уткнулась Брану в живот.

– Почему ты хочешь его выручить?

– Он мой друг.

– Ну и что?

– Он мой друг, и я должен помочь.

– А кто еще позаботится о нем?

– Больше некому.

– Ты слишком быстро отвечаешь, не торопись.

Змея доползла до шеи и обвила ее. Прикосновение змеи вызывало у Брана сильную боль. Это было похоже на прикосновение огня, ему казалось, что шея стянута раскаленным обручем, а голову отделили от тела.

– Если я помогу, ты будешь мне служить? – продолжала допрос Брингильда.

– Да.

Змея, по-прежнему удерживаясь на шее, вытянулась так, что ее голова оказалась напротив лица Брана. Ему ужасно захотелось плюнуть в нее, и это его рассмешило, он не мог удержать улыбки, но внезапный приступ веселья очень быстро прошел.

– Почему ты пришел за помощью ко мне?

Змея замерла и уставилась Брану в глаза. Тот, завороженный, не мог выдавить ни слова.

– Ну?

– Ты самая могущественная колдунья.

– Ты знаешь, что я враждую с Королевой?

В глазах змеи блеснули алмазные звезды, и пасть стала приоткрываться. Бран заставил себя на мгновение не думать о вопросе Брингильды. Помянув святого Иеронима, он незаметно толкнул ножку скамьи, на которую сложил одежду и положил оружие. Меч с грохотом ударился об пол, змея дернулась, и в это же мгновение Бран твердо сказал:

– Нет.

Брингильда долго изучающе смотрела на Брана, пытаясь взглядом проникнуть в самые потаенные уголки его души. Потом подошла к нему, сняла с шеи змею, за что он был ей безмерно благодарен, бросила ее в корзину и задумалась.

– Хорошо, ты выдержал испытание. Хотя мне этого и не хотелось, но пусть будет так, как случилось. Теперь выдохни, приди в себя, выпей вина, а потом мы поговорим о деле. Затем Брингильда подошла к Асимаргу.

– Что скажешь? – обратилась она к колдуну.

– Он какой-то пустой или мелкий, нет в нем никакой потаенной глубины, где прячут сокровенные мысли. Он не шпион Фидлера и не подослан к тебе. Если хочешь, можешь помочь им. Чем он нам пригодится, я не знаю. Но вдруг, всего не предугадаешь.

ГЛАВА 1.5

Иоганн находился здесь уже третий день, но ему казалось, что по крайней мере месяц. Теперь он отдыхал, лежа прямо на голых камнях и положив руку под голову. Он старался уснуть, но сон отгоняли навязчивые мысли, а подумать действительно было о чем. В наказание за свою оплошность он попал в каменоломни. Это наказание равносильно смертной казни или пожизненной каторге, из каменоломен живыми не возвращались, а мертвыми тем более. Располагались они невдалеке от замка, под Голой скалой, разрабатывались с начала строительства замка и поставляли камень не только для замка, но и для всей округи.

Раньше Иоганн только слышал об их существовании, но никогда не задумывался, что это такое на самом деле, а теперь испытал на собственной шкуре. Он лежал в большой выработке, из которой наверх поднимался подъемный ствол для сообщения с внешним миром. Других выходов отсюда не было, или, по крайней мере, о них никто не знал. По этому стволу узники подавали наверх камень. Когда надсмотрщики спускались, узники знали, что наверху настало утро. Надсмотрщики привозили с собой факелы, орудия труда и еду. Растолкав и подняв всех на ноги, они раздавали еду и разводили по рабочим местам. В каменоломне было человек тридцать, точное число никто не знал. Многие были больны и не могли работать, часто кто-то умирал, а кто-то, обезумев от невыносимых условий, убегал в глубь подземных выработок, надеясь найти выход на поверхность, но этого никому не удалось.

В полдень надсмотрщики менялись, а заключенные отдыхали и съедали свое скудное пропитание – кусок хлеба. Иногда к ним в корзинах спускали остатки от пиршеств в замке, тогда они, как собаки, дрались за кости. Но это случалось нечасто. Голод мучил их постоянно. Потом их опять загоняли на работу. Приходилось долбить камень, откалывать его, забивая в трещины деревянные клинья, затем перетаскивать отбитые каменные глыбы к стволу. Вечером надсмотрщики прекращали все работы, забирали орудия труда, веревки и факелы и поднимались наверх. С этого момента для заключенных все погружалось в непроницаемую тьму. Люди, обессилившие от изнурительной работы, валились на землю. Одни засыпали тяжелым сном, а другие ворочались и стонали от ран, увечий и болезней. Иногда раздавались крики, слышался шум драки или возни, но что происходило на самом деле, узнать не было никакой возможности – в подземелье царил непроглядный мрак.

Отношения между заключенными строились исключительно на силе. У кого оставалось больше сил, тот и царствовал, мог отобрать еду, одежду, избить, а если жертва сопротивлялась, то не останавливался ни перед чем. Никто не удивлялся и не возмущался, когда утром при свете факелов находили убитого человека, зарезанного или задушенного. Большинство заключенных смирилось со своей участью, исправить положение не было никакой возможности: побег исключен, а случаев помилования никто не помнил. Оставалось надеяться только на чудо.

Умом Иоганн понимал безвыходность своего положения, но упрямая надежда никак не хотела с ним расставаться. Тело болело, как будто его здорово отколотили, рук и ног он не чувствовал, в желудке кто-то ворчал на отсутствие пищи, во рту стояла горечь. Но больше всего Иоганна мучила темнота, к ней нельзя было привыкнуть. Он свыкся с тем, что спать приходится на голой земле, но темнота выводила его из себя, ему казалось, что он ослеп.

Иоганн ворочался, стараясь найти положение поудобнее, как вдруг почувствовал, что чьи-то руки пытаются стянуть с него башмаки. Он ударил ногой наугад и почувствовал, что попал, но в то же время ему навалились на плечи. Иоганн закричал на всякий случай: «Помогите!», зная, что это бесполезно. Никто не станет ему помогать, а если бы даже захотел, все равно не смог бы в темноте. Иоганн сумел освободиться от объятий напавшего. Вскочил на ноги и замахал руками во все стороны. Несколько раз его кулаки натыкались на чьи-то грудь, голову, плечи, но и сам он получил ударов не меньше.

Нападавшие не произнесли до сих пор ни звука. Нельзя было понять, сколько их и кто они. Иоганн начал отступать, сам не зная куда, он пятился, осторожно ощупывая ногой путь, упасть значило погибнуть. Наконец спина его коснулась стены, он моментально инстинктивно отклонился вправо и тут же почувствовал, как мимо его уха просвистел кулак и воткнулся в стену. Подземелье огласилось стоном, эхо многократно повторило звук, как будто стонало несколько человек. Иоганн, не теряя времени, метнулся в сторону, но, к несчастью, споткнулся и упал, да к тому же в лужу. Всплеск выдал его. Не успел он подняться на ноги, как на него обрушился град ударов, один из которых так удачно пришелся в голову, что Иоганн замертво уткнулся в лужу.

Очнулся Иоганн уже утром от энергичного пинка надсмотрщика. Иоганн даже не пошевелился, только слегка застонал от боли и открыл глаза.

– Ну что, вставать будешь? – беззлобно спросил надсмотрщик.

Иоганн попытался ответить, что не может встать, но вместо этого прошипел неизвестно что. Надсмотрщик наклонился к Иоганну и, осветив его факелом, в ужасе отпрянул. Бывший стражник действительно представлял из себя ужасающее зрелище. Из одежды на нем оставались только штаны, все тело покрывали синяки и кровоточащие раны, он был с ног до головы вымазан грязью. Волосы на голове были всклочены, лицо сильно распухло, губы воспалились, глаза совершенно безжизненные.

– Да, хорошенько тебя отделали. Куда тебе на работу, тебе бы до завтра дожить, – сказал надсмотрщик, позвал нескольких заключенных и велел им отнести Иоганна туда, где лежали умирающие. Как только Иоганна стали поднимать, он потерял сознание от боли.

Новое место оказалось еще хуже старого, но Иоганн уже не замечал этого. Чувствовал он себя плохо, мысли в голове путались. Временами ему казалось, что он бредит. Он слышал и не мог понять: стонет ли это он сам или кто-то другой. Как назло, под левую ногу попал камень, а у него не было сил сдвинуть ее немного в сторону. В довершение всего с потолка беспрестанно капала вода, гулко шлепаясь в маленькую лужицу. Иоганна схватила бессильная злоба. Этот мешавшийся камень причинял не сильную боль, но постоянную, из-за чего казалось, будто в ногу медленно вонзают кинжал. А проклятая капель не давала отвлечься, и чем дольше она продолжалась, тем невыносимее становилась. Большое пустое пространство рождало эхо, многократно повторяющее звон каждой капли и кажущееся очень громким из-за полной тишины.

У Иоганна начала раскалываться голова, он замотал ею из стороны в сторону, стараясь заглушить боль, но напрасно. Тогда, не в силах себя больше сдерживать, он заплакал. Слезы неожиданно принесли облегчение, он успокоился и уснул. Длительный и глубокий сон благотворно сказался на самочувствии Иоганна: мысли его прояснились, боль немного утихла, а силы начали потихоньку возвращаться. Но вместе с улучшением появился и голод, сразу же подчинивший себе все мысли. Иоганн попробовал пошевелиться и с радостью обнаружил, что тело хоть и плохо, но все же слушается его. Наконец-то он смог сдвинуть ногу с этого ненавистного камня, это наполнило его душу такой радостью, какая бывает у ребенка, получившего новогодний подарок. Эта маленькая победа придала ему уверенности, и он приподнялся, ощупывая землю рядом с собой. Сердце его замерло, а в груди вспыхнул голод, когда рука наткнулась на кувшин. Осторожно, стараясь сдержать дрожь в руке, он ощупал кувшин и закричал от радости, обнаружив на горлышке кусок хлеба. Он мало отличался от валявшихся вокруг камней, но Иоганн воспринял его как знак свыше, как счастливое предзнаменование.

Знак свыше был проглочен в одно мгновение, и Иоганн невольно подумал, что можно было послать и побольше, но тут же раскаялся в своем ропоте и прочитал мысленно некое подобие молитвы. Теперь можно было обдумать свое положение. С какой бы стороны Иоганн его ни рассматривал, ничего хорошего найти не мог. Тогда он решил выяснить для начала, день теперь или ночь. Он стал прислушиваться, стараясь уловить звук ударов о камень, но услышал невдалеке от себя приглушенные стоны. Присутствие неизвестного человека не обрадовало и не огорчило Иоганна, он лишь слегка удивился. Хорошенько поразмыслив и припомнив прошедшие события, он догадался, что надсмотрщики, обнаружив его избитым, приказали перенести сюда, к умирающим. Итак, перед ним открывалось три пути: вернуться назад, но там ждали изнуряющая работа и злоба надсмотрщиков; остаться здесь и сходить постепенно с ума от одиночества и, наконец, перебраться поближе к неведомому собрату по несчастью.

Иоганн размышлял долго, в конце концов, он выбрал общество умирающего. Решающим доводом оказалась возможность хоть поживиться одеждой.

Доползти до стонущего оказалось гораздо труднее, чем он думал: стоны время от времени затихали, и тогда нельзя было определить направление. Один раз такое затишье длилось так долго, что Иоганн успел проклясть все на свете. Достигнув цели своего путешествия, Иоганн так устал, что тут же уснул рядом с неизвестным. Проснувшись, Иоганн долго лежал без движения, припоминая, где он и что здесь делает. Затем Иоганн тихонько поднял руку и осторожно протянул ее в сторону, где должен был лежать умирающий. Вскоре рука Иоганна действительно коснулась чьего-то, как ему показалось, плеча. Обрадованный Иоганн протянул руку дальше вверх, но вдруг умирающий издал дикий вопль и вцепился зубами в руку Иоганна…

Иоганн подвергся настоящему допросу: кто он, откуда, за что наказан и кем, чем занимался раньше и что собирается делать теперь? Иоганн терпеливо отвечал на бесчисленные вопросы, торопиться было некуда, а тайны из своего прошлого он делать не собирался. Постепенно собеседник стал уставать. Иоганн решил этим воспользоваться и самому расспросить незнакомца, но это ему не удалось. Он смог узнать только имя – Арнульф. Имя ему ни о чем не говорило, такого человека в замке он не помнил. Значит, Арнульф находится здесь несколько лет. Это в какой-то степени успокоило Иоганна – жить здесь все-таки можно.

Иоганн больше не стал приставать к Арнульфу с расспросами – пусть отдохнет, а потом и сам про себя все расскажет от скуки и на радостях, что есть слушатель. Он задумался и перестал обращать внимание на темноту, теперь она даже помогала представлять что-нибудь в голове, а представлялось ему многое: как он выберется отсюда, как он отомстит Тритону, нет, сначала возвысится, а уже потом отомстит. Он разбогатеет, обязательно разбогатеет, а иначе зачем он вообще тогда появился на свет, купит земли или большой дом в городе и будет торговать, а может, останется в замке и станет приближенным Королевы или нового короля. Теперь он поумнел и не такой дурак, как раньше, когда они с Браном рассуждали как две овечки на альпийском лугу о справедливости и честности, о том, что помогать надо только достойному, а не тому, кто сильнее. Теперь он даже немного злился на себя: считал себя умным человеком, а ведь рассуждал как цыпленок, увязавшийся за уткой и считающий себя утенком. Мысли его прервал довольно грубый толчок в бок.

– Пошарь возле себя, может, надсмотрщики оставили что-нибудь, – прохрипел Арнульф.

– Да нет здесь ничего, – ответил Иоганн.

– А ты поищи-поищи, – настаивал Арнульф.

– Ну что искать, когда нет ничего. Сам ищу, – огрызнулся Иоганн.

– Никто, никто не хочет помочь страждущему. Умирающий просит о милости, но люди – это глухие каменные глыбы, они могут только раздавить.

– Ох, черт бы тебя побрал, – разозлился Иоганн.

– Бог тебя накажет, он высоко, он все видит.

– Теперь он для нас даже слишком высоко, – грустно усмехнулся Иоганн.

– Страшное наказание тебя ждет. Состаришься – дети твои не подадут тебе куска хлеба, как ты мне не дал, – продолжал скулить Арнульф.

– Да где я тебе возьму хлеба? – повысил голос Иоганн.

– Дети твои отрекутся от тебя, – не унимался Арнульф.

– Ты совсем рехнулся?! – истошно закричал Иоганн. – Откуда у меня возьмутся дети, если я здесь торчу?

– Молодой ты еще, неразумный, недоспелый, недозрелый, неокрепший разумом, слушай старших, умудренных жизнью. Пошарь. Говорю тебе: пошарь.

– Да провались ты, откуда взялся, – отчаялся Иоганн и решил больше пока не разговаривать.

Арнульф продолжал что-то бормотать, но Иоганн его не слушал.

Прошло несколько дней. Иоганн постепенно поправлялся, да и Арнульф, как оказалось, умирать не собирался. Они почти все время лежали, занимая себя разговорами или сном. Поначалу Иоганн относился к Арнульфу с некоторой опаской, но постепенно освоился и теперь среди них двоих занял место вожака. Арнульфа кидало из стороны в сторону: то он плакал, то грозился всем отомстить, то просил его пожалеть, то требовал к себе уважения. В этот день он поддался ностальгии:

– А раньше предо мною склоняли головы и не такие, как ты. Меня боялись…

– Хватить врать-то, – изредка прерывал его Иоганн. – От тебя уже голова болит.

– Истинную правду говорю: сколь глубоко мое теперешнее падение, столь же высоким было и положение, которое я занимал.

– Что ж ты, на флюгере сидел, что ли?

– Господа благородные рыцари просили меня, умоляли, делали подарки, а я, когда хотел, соглашался, когда хотел, отказывал. Прислуга передо мною ужом извивалась. Да, раньше бы я с тобой, простым стражником, и разговаривать бы не стал…

– А мне и теперь не больно охота с тобой разговаривать.

– Да кто ты такой?! Нищий стражник! Ты наверху жил так же, как теперь здесь, что изменилось в твоей жизни? Ничего, только света стало поменьше. А я потерял все: почет, власть, деньги. Ты не знаешь, что это такое, и никогда не узнаешь, поэтому ты не можешь меня понять.

– Да чего тебя понимать-то, привык сладко есть да мягко спать.

– Ты червь, копошащийся в навозе и не видящий дальше своей кучи. Я готов весь остаток жизни есть только черствый хлеб, лишь бы попасть наверх.

– Не скули, скоро ты попадешь наверх, только немного выше, чем тебе хочется, и в рай, – недобро усмехнулся Иоганн.

– Как ты смеешь, собака, смеяться надо мною, ты… – Арнульф закашлялся и долго не мог прийти в себя, а когда снова мог говорить, обрушил на Иоганна поток проклятий.

– Если бы у меня была прежняя власть, тебя бы сожгли на медленном огне или подвесили вверх ногами. Ты узнал бы как со мной разговаривать.

– Ах ты гнида, – обозлился Иоганн. – Правильно тебя Господь наказал, таким, как ты, только здесь и место.

Не сдержав своего раздражения, он ударил Арнульфа наотмашь рукой. Удар пришелся в грудь, Арнульф опять закашлялся. Тогда Иоганн еще раз его ударил.

– Не… Не-е надо, – прохрипел Арнульф.– Прошу тебя.

– Ладно, черт с тобой. Еще раз вздумаешь такое вякнуть, я из тебя душу вытрясу, – пригрозил Иоганн.

День шел за днем, все оставалось по-прежнему. Раз в день к ним заглядывали надсмотрщики, на это время умирающие переставали двигаться и разговаривать, а только жалобно постанывали. Выходило у них настолько здорово, что надсмотрщики очень удивлялись, обнаруживая их раз за разом живыми. Им оставляли воду и пару кусков хлеба. Иоганн быстро поправлялся и, несмотря на скудную пищу, обрел способность двигаться, а Арнульф слабел с каждым днем, его подтачивала какая-то болезнь. Ужасные условия за несколько лет, что он провел здесь, подорвали его здоровье, силы таяли. Он почти все время лежал на одном месте, двигаться ему было тяжело, сильные боли в спине и удушающий кашель доставляли немало мучений. Единственную радость приносили ему теперь разговоры с Иоганном, ради которых он прощал своему собеседнику грубость и не обращал внимания на едкие шутки. Все это искупалось возможностью выговориться, рассказать про незаслуженное наказание и вспомнить былую роскошную жизнь.

Иоганн с интересом слушал рассказы Арнульфа. И не только потому, что они касались многих лиц, имевших теперь влияние в замке, но и потому, что они задевали какие-то струны в его душе. Многое теперь представлялось совершенно иначе, особенно взаимоотношения между людьми. После многих бесплодных попыток ему наконец удалось заставить Арнульфа рассказать о причинах его падения.

– Зависть. Зависть и неблагодарность, – голос Арнульфа дрожал. – Поздно я понял, что правит миром. Если тебе скажут, что миром правят деньги, не верь этому. Может, такое и будет потом. А теперь – тщеславие и властолюбие. Те, кто остались наверху, могут простить все, но не превосходство. Если ты чем-нибудь лучше или выше их, все – ты мертвец. Они скорее простят тебе измену, чем превосходство. Мне они не простили мой ум, но я был им нужен, и они терпели меня, а я терпел их. А когда выпадал случай, я отыгрывался на них. Я стал личным секретарем Королевы. Разве ты можешь понять, что это такое? Почти никто из них не умеет писать и читать, а это порой так необходимо. Им приходилось обращаться ко мне, а я заставлял их ждать, просить, унижаться. Как они скрипели зубами, кланяясь мне! Конечно, не надо было дергать за хвост спящего льва, не надо было дразнить их, но я не мог вести себя иначе. Я хотел свободы и равенства, я не мог терпеть, когда на меня смотрят сверху вниз, когда меня пытаются превратить в вещь, такую же как стол, покрывало, кусок пергамента. Я не мог с этим смириться, мой разум протестовал и требовал мести. Пусть они считали прислугу и крестьян за неодушевленные предметы, это я еще могу понять, они и в самом деле в большинстве своем грязные скоты, но меня?! Человека, превосходящего умом всех их, ставить в положение раба? Как смели они лишить меня права на высокий ум? Другой на моем месте сдался бы, я же боролся с ними до конца. Я потерпел поражение, но я не сломлен и еще отомщу им.

– Ну, Арнульф, ты уже бредить начал, – расхохотался Иоганн.

– Что ты можешь понять, ты, говорящая сторожевая собака? – сказал Арнульф.

Иоганн хотел было разбушеваться, но передумал и спокойно ответил Арнульфу:

– Хорошо, если тебе не нравится говорящая сторожевая собака, я буду просто собакой, не умеющей разговаривать, но и тебе я говорить не позволю. Если скажешь хоть одно слово, я угоню на тебя камень. Но если тебе уж очень захочется сказать что-нибудь умное, у тебя есть выход – отдашь мне свой хлеб и можешь говорить хоть целый день. А теперь все, молчи.

– Иоганн, Иоганн, прости меня, прости. Не будь жестоким, пожалей старика, Иоганн, – заплакал Арнульф.

– Ты сам виноват. Все, молчи! – угрожающе прошипел Иоганн.

Арнульф еще долго плакал тихо и безутешно, так что даже в душе Иоганна шевельнулась жалость, но он ей не поддался, убеждая себя, что у него нет другого выхода. Какой-то внутренний голос упорно твердил Иоганну, что он мерзавец, но Иоганн возражал.

– А разве я в этом виноват? Не попади я сюда, разве я был бы мерзавцем? Когда заживо гниешь в таком месте, то уже не думаешь, как твое поведение выглядело бы наверху. Сама жизнь заставляет меня так поступать, я же не могу изменить законы жизни или преступить их. С волками жить – по-волчьи выть. Почему, когда все вокруг в грязи, я один должен оставаться чистым, кому я должен? Кто сможет осудить меня за то, что я тоже стану грязным, найдется ли безгрешный, чтобы кинуть в меня камень? Нет таких, нет. Видит Бог, если можно было бы достичь мне своей цели, оставаясь чистым, я им и остался бы, но это невозможно. Так почему я должен мучится, что я такой же как все, ведь все и никто из них не от этого не страдает.

– Ты последняя сволочь и мерзавец, мерзавец и сволочь, – повторял неведомый собеседник, несмотря на все возражения Иоганна.

– Хорошо, пусть я мерзавец, но кто посмеет меня осудить за это, кто? Никто! Некому!

– Ты мразь и выродок.

– Пусть, но я только маленький кусок этого мира, в котором живу, и весь мир состоит из таких кусков, как я, в навозной куче алмазов не бывает.

– Ты мерзавец.

– Пусть, зато я буду жить! И хватит об этом, я хочу спать.

Арнульф вытерпел только один день, на следующий, после ухода надсмотрщиков, он сказал Иоганну:

– Можешь, есть мой хлеб. Господи, дай мне сил. Неужели я отсюда никогда не выйду и сердце мое не возрадуется, упоенное местью? Как-то грустно осознавать свое бессилие, зная, что владеешь мечом, который может сокрушить твоих врагов. Иметь меч и не иметь сил поднять его. Где же справедливость, Господи, за что ты меня так покарал?

– Ты слишком много возомнил о себе, гордости в тебе много, а Бог гордых не любит, – сказал Иоганн, прожевав хлеб, и добавил: – Будь попроще, и народ потянется к тебе.

– Умереть такой собачьей смертью! Разве я не достоин большего? – вопрошал Арнульф.

– Достоин, – поддакивал Иоганн, – Ты достоин даже тараканьей смерти – быть раздавленным грязным сапогом.

– Не может быть, чтобы я умер просто от дряхлости и болезни, в полном забвении и одиночестве.

– Что ж ты думаешь, что я умру раньше тебя? – усмехнулся Иоганн. – Не волнуйся, я закрою тебе глаза. Одно могу сказать: какой смерти ты достоин, такой ты и помрешь.

– Легко ты о чужой смерти говоришь, потому что уверен – твоя далеко, только человек может и при жизни умереть, – вздохнул Арнульф.

– Да уж мертвый умереть не может, – рассмеялся Иоганн.

– Ты меня не понял, – устало произнес Арнульф.

– Да давно я тебя понял, – разозлился Иоганн, – грамоте обучился и решал: ах, какой я умный. А когда из грязи тебя вытащили да хорошее место дали, и вовсе возомнил о себе Бог знает что: я умный, я люблю свободу, я хочу равенства, я бунтарь. Козел ты старый, вместо благодарности куражиться стал. Вот и получил по заслугам: как аукнется, так и откликнется. Я давно понял, что ты в князья хотел да тебя не пустили, вот ты на них и обиделся и вздумал свой характер показать. Да только церемониться с тобой не стали, быстренько обломали. Хм, бунтарь.

– Это все неправда, я их всегда ненавидел.

– Точно, потому что они тебя никогда за своего не считали, – добавил Иоганн.

– Это неправда, неправда, я вовсе не хотел этого, ведь с моим умом… если бы я хотел… да стоило мне…

– Перед смертью-то хоть сознайся себе, что хотел, – немного резко произнес Иоганн.

– Нет, они мои враги и я отомщу им всем. Я знаю, как вызвать ураган, который сметет их, превратит в прах. Господи, яви свою милость, сделай так, чтобы я вышел отсюда и моя благодарность тебе будет безгранична, – голос Арнульфа звучал твердо и убедительно.

– И еще я тебе хочу сказать: ты не понял самого главного. Тебе надо было упасть им в ноги и лизать их сапоги, пока они сами не велели тебе прекратить. А ты хотел остаться с поднятой головой. Глупец, ты не понял этого, что я понял даже из твоих рассказов: твоя поднятая голова оказалась выше всех, и ее, конечно же, удалили. Все они ползают ужами друг перед другом, и свой для них тот, кто умеет извиваться и не боится грязи. И они правы: тот, кто хочет остаться чистеньким, в душе законченный подлец или уже просто дурак.

– Ты учишь меня жить, – усмехнулся Арнульф, – но разве мы не оба здесь? Разве не оба сгнием здесь заживо? Я чуть раньше, ты чуть позже. Если бы мне довелось отсюда выбраться…

– Ты бы уж им отомстил бы! – со смехом воскликнул Иоганн. – Но как, хотел бы я знать?

– Зачем тебе это знать? Ты не сможешь воспользоваться моими знаниями. Лучше я расскажу тебе сказку, послушай. Далеко-далеко отсюда, в теплом синем море жил дракон, и не было в море никого сильней и страшней его. Ужасен был его гнев, но и спокоен он заставлял всех трепетать. Только время от времени одолевала его болезнь, от которой было лишь единственное средство – сердце льва, но не любого, а только необыкновенно сильного и храброго. Поэтому раз в несколько лет дракон приказывал своим приближенным – рыбам – доставить ему сердце льва. Тогда рыба всплывала из бездонных морских глубин и устремлялась к далекому берегу страны, где обитали львы. Там она превращалась в лань и отправлялась на поиски добычи. Среди львов она долго выбирала самого храброго и достойного, проверяя их с помощью разных превращений, а затем заманивала льва на берег моря. Там она снова превращалась в рыбу и уговаривала льва отправиться на ней в плаванье, соблазняя его островом, на котором много всякой дичи и нет львов, где он станет настоящим царем зверей всего острова. Лев, конечно же, соглашался, и рыба отвозила его, но не на остров, а прямо к дракону. И тот убивал льва ради его сердца. Рыба получала награду и жила после этого несколько лет спокойно…

Голос Арнульфа звучал как-то странно, будто он эту сказку рассказал самому себе.

– Но самое главное, если кто-нибудь сумел открыть льву правду и тот отказался бы от предложений рыбы, то гнев дракона не знал бы границ. Очень многие расстались бы с жизнью, очень многие.

Арнульф умолк.

– Ты мне сказки не рассказывай, я не ребенок, – проворчал Иоганн, а про себя решил запомнить все дословно, не просто же так ее рассказал.

– Господи, я верю: рано или поздно ты сделаешь так, что все эти господа, присылающие нам объедки после пира, окажутся на моем месте, а я на их.

– Так тебе что не нравится: объедки или то, что они пируют без тебя?– засмеялся Иоганн.

Арнульф насторожился, ожидая очередного подвоха.

– А по-моему, ты хочешь отомстить за то, что родился не князем, только ведь они в этом не виноваты. Тебе слишком долго пришлось терпеть унижения, а когда ты захотел, чтобы унижались перед тобой, то оказалось, что это делают не перед всеми, тогда ты и взбеленился. Ты хочешь отомстить не за свое унижение, а за то, что тебе не удалось унизить других. Дал в долг, желая получить проценты, – но ни процентов, ни долга. Получилось, что ты задаром дерьма наелся, это-то тебя и гложет, только зря ты переживаешь, ты ведь сам такое же дерьмо. Правда, может, ты этого до сих пор не знал, так теперь знай. А, что молчишь?

– Ты просто глупый мальчишка, нашкодивший мальчишка, которого надо выдрать розгами. И все, что ты здесь говорил, – полный вздор. Что ты можешь понимать во мне?! – Арнульф раскричался не на шутку.

– Ладно, заткнись. Дай полежать спокойно, – вяло отмахнулся Иоганн.

Иоганн лежал и улыбался, радуясь, что удалось немного подразнить Арнульфа. Он уже было решил повернуться на бок и поспать, но тут вдруг что-то заставило его насторожиться.

Он почувствовал чуть заметное веяние воздуха вокруг лица. И вместе с тем была полная тишина при абсолютной темноте. Иоганну стало не по себе.

– Послушай, Арнульф, или я схожу с ума, или передо мной кто-то летает, – сказал Иоганн и сел.

– Господи! – закричал Арнульф не своим голосом. – Господи, Иоганн! Господи…

– Да перестань ты визжать! – приказал Иоганн и встряхнул Арнульфа.

– Иоганн, быстрее зажги факел, быстрее. Это летучие собаки-вампиры. Господи, мы пропали. Они же питаются кровью, и раз вылетели на охоту, обратно не уберутся, пока не напьются крови хотя бы одного человека. Иоганн, факел, быстрее зажги факел, они боятся огня. У нас же был факел, его забыли надсмотрщики.

Иоганн нащупал факел, взял огниво, которое хранил Арнульф, и попытался добыть огонь.

– Быстрее, Иоганн, быстрее, вот-вот соберется вся стая, и мы пропали.

Иоганн зажег факел и, глядя на перекошенное от страха лицо Арнульфа, совершенно спокойно спросил:

– Послушай, а что же делать, когда догорит факел? Мы будем бессильны перед ними, а сами они, как ты говоришь, не уберутся… А?

– Иоганн, ради всего святого, не бросай меня, не бросай, Иоганн, – Арнульф забился в истерике.

– Где ты видел это святое? Хочешь, чтобы я сдох тут рядом с тобой, а ради чего? Или мне за это спасибо кто скажет? Но что мне от этого спасибо! – закричал изо всех сил Иоганн.

– Пожалей меня, Иоганн, пожалей старика, ведь есть же у тебя сердце, я знаю, Иоганн, ты добрый… Не бросай, как же ты жить будешь после этого с больной совестью?

– О чем ты, безумный, кто думает о совести перед смертью? – порывисто ответил Иоганн.

Иоганн поднялся, ноги хоть и с трудом, но держали. Он поднял факел над головой и стал оглядываться. Вдруг из темноты бесшумно вынырнуло какое-то существо, и Иоганн успел разглядеть огромную летучую мышь с мордой бешеной собаки. Из зубастой пасти бежала слюна, маленькие глаза выражали бесконечную злобу и жажду крови. Иоганн пошатнулся. Появилась еще одна летучая мышь, еще и еще. Иоганн не выдержал и, не слушая отчаянные вопли Арнульфа, бросился бежать. Через несколько шагов он упал и пополз, не выпуская из рук факела. Его била дрожь, сердце то замирало, то колотилось с удесятеренной силой. Он прислонил факел к стене, а сам закрыл глаза и заткнул уши руками, но вопли Арнульфа все равно были слышны.

–1

Господи, да не кричи ты так, – зашептал Иоганн, – не кричи.

Он изо всех сил прижал ладони к ушам, поджал под себя ноги и нагнул голову. Он сидел так до тех пор, пока не почувствовал, что погас факел, потом открыл глаза. Было темно и тихо. Иоганна охватил ужас, он оцепенел.

Наутро пришли стражники и обнаружили мертвого Арнульфа и окаменевшего Иоганна.

– Что, парень, натерпелся страху? – обратился один из них к Иоганну, но ответа не дождался. – Ну ладно, Иоганн, это ты? Да?

– Да он, он, больше некому, – сказал второй.

– Тогда пошли. Слышишь или нет? – снова обратился к Иоганну первый.

Надсмотрщики подняли Иоганна на ноги и повели с собой, поддерживая под руки.

– Ну, парень, тебе и повезло, никого еще отсюда наверх не поднимали, а тебя приказали. Счастливчик, ничего не скажешь.

До Иоганна совершенно не доходил смысл сказанного, он как будто спал на ходу.

– Счастливый-то он счастливый, только что его наверху ждет, неизвестно, – сказал второй надсмотрщик.

– Да уж все не хуже, чем здесь.

– Неизвестно, где найдешь, где потеряешь.

– Ну, что он здесь потерял, наверху уже не найдет.

Дальше они шли молча и скоро добрались до главной выработки, где находился единственный выход наверх.

Часть 2

ГЛАВА 2.1

Странствия Принца длились уже вторую неделю. Радостное настроение, вызванное отъездом из родительского дома, который стал тесен двадцатилетнему юноше, не покидало его, и чем дальше он уезжал от родных мест, тем смелее и безрассуднее становились его мысли и мечты, тем сильнее его охватывало волнение от предвкушения приключений. Улыбка, навеянная приятными раздумьями, не сходила с безусого лица, а руки, еще не огрубевшие, но уже умеющие держать меч, нетерпеливо подергивали поводья, поторапливая коня.

Летний день дышал теплом. Солнце уже высоко поднялось над краем земли, но лучи его еще не стали грубыми и обжигающими. Белесые облака неподвижно висели в небе, а воздух заполняли липкое жужжание и густой запах свежей зелени. Путь принца пролегал по едва заметной тропинке, которой, как видно, редко кто пользовался. Слева расстилался луг, а справа шумела дубрава, вдалеке виднелась излучина реки. Сноп солнечных лучей разбивался о могучие кроны дубов на отдельные лучи-соломинки, которые старались попасть Принцу прямо в глаза, заставляя его временами жмуриться. Но ни это, ни веселое щебетанье птиц, ни даже непочтительные ветви деревьев и кустарников, откровенно грубо задевавшие, а порой и хлеставшие Принца, не могли привлечь его внимания. Он не следил за дорогой и не думал о том, куда она ведет, потому что решился положиться на судьбу. Опасный шаг – это все равно что отдаться на волю бурной горной реке, стремительно несущейся между огромных скал, за любой из которых может оказаться водопад. Но в двадцать лет кажется, что ты родился под счастливой звездой и тебе уготована необыкновенная судьба, надо лишь идти ей навстречу.

Принц был уверен в своем особом предназначении. А иначе зачем он вообще родился, тем более принцем? С раннего детства душа его жила ожиданием свершения предначертанного свыше, а незадолго до его отъезда масла в огонь подлила старая цыганка, нагадавшая ему столько всего, что даже половины хватило бы на дюжину рыцарей. Принц до сих пор помнил, как смеялись все его родные, когда он внимательно слушал описания своих будущих подвигов и приключений. Смеялись все, кроме Принца: он поверил. Ему хотелось, чтобы все это было правдой. «Если она меня обманула, все равно я ничего не теряю», – решил он про себя. Похвальная рассудительность!

После этого Принц уже не мог усидеть дома и через несколько дней рано утром, трогательно и со слезами простившись с отцом и матерью, отправился в путь. Дорога приняла его в свои объятья и, стараясь не очень утомлять, повела в прекрасное Неизвестное.

Двадцать лет – лучший возраст для странствий по дорогам Неизведанного в поисках своей мечты, более молодым не хватает сил и выдержки для преодоления всех трудностей и преград на пути, не хватает разума, чтобы не поддаваться на миражи, а более старые, зачерствев сердцем и душой, потеряв веру и надежду в Прекрасное, часто проезжают мимо цели своего путешествия, даже не заметив ее.

Принц твердо верил, что ему удастся достигнуть своей цели, и возраст и характер давали на то основание, дело оставалось за немногим – за случаем. Случай – черт нашей жизни, путающий пути, намеченные провидением и замыслами человека, он нарушает спокойное течение судьбы, которая, вдруг вспенившись, огромной волной выбрасывает тебя на такое место берега Жизни, что и во сне не снилось. Случай – это ключ, открывающий любую дверь, на пороге перед которой ты мог стоять всю жизнь и так и не узнать, что находится за ней. Но случай же может и навсегда захлопнуть любую дверь перед самым носом. Но самое поразительное то, что перед Случаем все равны: король, барон, купец, монах, крестьянин, раб, а это значит, что все они равны и перед Богом, и между собой, так как любой из них может стать королем и любой – рабом. Но обычно король остается королем, а раб рабом, ибо чем больше разница в их положении, тем необыкновенней должен быть Случай, чтобы поменять их местами, а чем необыкновеннее Случай, тем реже он происходит. Поэтому, чтобы стать королем, надо рассчитывать в основном на себя и надеяться на Случай, именно так и решил Принц.

Прошло уже почти две недели, а ничего примечательного не происходило. Но Принц не отчаивался, дорога и самостоятельная жизнь только начались, он великодушно согласен немного подождать (но не до старости, конечно).

Выглядел Принц даже немного моложе своих лет. Он был симпатичен, хотя и не очень красив: живые серо-зеленые глаза, тонкий нос с горбинкой, высокий лоб. Впечатление слегка портили узкие губы и чуть большего размера, чем нужно, подбородок. Овальное, удлиненной формы лицо обрамляли светлые, слегка волнистые волосы. Усы он брил, но не потому что был против них, просто они плохо росли. На первый взгляд, он казался несколько худоватым и хрупким, виной тому был высокий рост. На самом деле природа заложила в него силы и выносливости если не с избытком, то с запасом.

Принц привлекал своей открытостью и отсутствием жестокости, но больше всего – прозрачностью глаз в отличие от людей, чьи глаза были не окнами в душу, а глухими ставнями. Чувствовалось, что сердце его открыто для многого…

Дома он большую часть времени проводил в военных играх и упражнениях, а поэтому недурно владел разными видами оружия и знал правила рыцарских поединков и поведения с противником вообще. Успел он получить и кое-какие навыки общения с дамами, но в этой области чувствовал себя не так уверенно, как в поединке. К сожалению, надо признать, что с духовным миром Принца дела обстояли хуже, грамоту он знал, но не более того, чтение он считал пустой тратой времени.

Первое время он путешествовал в доспехах, но теперь снял их и уложил на второго коня – дорога не вызывала опасений, лес тоже не подавал признаков затаившейся угрозы, тем более для разбойников он представляет собой скорее опасность, нежели интерес, а рыцарь не станет нападать без предупреждения.

Мысли Принца были заняты не возможными опасностями, а совсем другим: он перебирал в памяти все, что касалось странствующих рыцарей-принцев, их приключений и подвигов. Вспоминались рассказы много повидавших на своем веку стариков, легенды о наиболее прославленных героях и наконец просто сказки, слухи и прочая небывальщина. За неимением собственного ему хотелось воспользоваться опытом других, чтобы не повторять чужих ошибок и промахов, знать, как поступить в сходной обстановке и не растеряться в трудный момент. Конечно, сказки не самый лучший советчик, но, как говорится, сказка ложь, да в ней намек…

Занятый такими мыслями, Принц не заметил, как тропинка свернула вправо и он заехал вглубь леса. Через несколько шагов тропинка оказалось перегороженной упавшим деревом, а два других дерева, растущих вдоль тропинки, сильно наклонились друг к другу, так, что все три образовали треугольник. Когда Принц подъехал вплотную, солнечный луч, проходящий под скрещенными деревьями, ударил ему в глаза, и все вокруг залилось золотым светом. Он продолжал движение будто в сияющем золотом тумане. Через несколько шагов луч заслонили другие деревья, и все стало как обычно.

В это время под огромным дубом, возле которого пролегала тропинка, два старичка-гнома и лиса вели непринужденную дружескую беседу.

– Почему это я не могу вас съесть? – искренне изумлялась лиса.

– Меня есть нельзя потому, что я выполняю приказание господина Визеркранца. Если ты мне помешаешь, то навлечешь на себя его гнев. А вот его можешь есть, он все равно ничего не делает, – сказал один из гномов по имени Тумбайер и указал на другого, того звали Виршлосс.

У Виршлосса от негодования даже дыхание перехватило.

– Это я ничего не делаю? Это ты ничего не делаешь, и лиса будет права, если тебя съест. Лиса, ешь его, а меня не трогай.

– А тебя почему нельзя трогать? – лиса стала терять терпение.

– Я здесь по приказанию господина Визеркранца, – с раздражением отвечает Виршлосс, всем своим видом показывая бесконечное презрение к собеседникам.

– Я умру от смеха, он здесь по приказанию господина Визеркранца, – воскликнул Тумбайер. – Да откуда ты известен господину Визеркранцу?

– Я, между прочим, муж сестры госпожи Адельгейды, которая является драгоценной супругой родного дяди господина Визеркранца, а вот кто ты такой? – Виршлосс постарался вложить в свои слова как можно больше презрения.

– О, нашел чем удивить. Ты бы еще сказал, что являешься побочным сыном любимого кучера господина Визеркранца, – нарочито весело рассмеялся Тумбайер. – Так вот, чтоб тебе было известно, мой отец – ближайший друг господина Визеркранца.

– О чем вы спорите? Мне нет никакого дела до вашего господина, – вмешалась лиса.

– Зато у него могут быть дела с твоим господином, так что иди своей дорогой и не мешай мне, – дерзко ответил лисе Тумбайер и добавил: – Чтобы тебе не было обидно, можешь съесть это старое безмозглое полено, – он показал пальцем на Виршлосса.

– Если я безмозглое полено, то ты червивый пень на кривых ногах, – ответил Виршлосс и, обращаясь к лисе, добавил% – Я бы посоветовал тебе его съесть, да, боюсь, от старости в нем уже трупный яд образовался, и у тебя брюхо заболит.

Тумбайер не выдержал такого оскорбления, подбежал к Виршлосу и вцепился руками ему в бороду. Началась потасовка между двумя почтенными старичками. Лиса прилегла, положила морду на лапы и стала внимательно наблюдать за боевыми действиями сражающихся сторон. Гномы проявляли юношеский задор, казалось, они сбросили лет по шестьдесят – столько в их действиях было неподдельной страсти и желания победить. Постепенно лисе надоели новоявленные гладиаторы, и она огрела их обоих лапой, да так сильно, что они кувырком полетели на землю. Как только они поднялись на ноги, раскрасневшиеся и растрепанные, готовые продолжить прерванную битву, лиса обратилась к ним:

– Послушай, вот ты, – сказала она Виршлоссу, – как ты думаешь, могу я съесть твоего друга?

– Да я бы его сам съел, будь у меня зубы покрепче.

– Так, а ты как думаешь? – обратилась лиса к Тумбайеру. – Не обидится господин Визеркранц, если я съем твоего друга?

– Если тебе нравится тухлятина – приятного аппетита.

– Ну вот, – лиса улыбнулась, – дело решилось. Оказывается, все очень просто: каждый из вас сказал, что если я съем другого, то на меня никто в обиде не будет. А это значит, что я могу спокойно съесть вас обоих, чем я и займусь.

Лиса лениво поднялась, потянулась и схватила лапой одного из гномов, другой замер на месте от страха. Только она собралась позавтракать, как послышался стук копыт и на тропинке появился Принц. Лиса замерла в надежде, что всадник не заметит ее, но Принц оказался внимательным. Он пришпорил коня и через мгновенье был уже на месте возможного преступления, успев при этом натянуть лук. Рыжая плутовка поджала хвост и вжалась спиной в дуб, глазки ее забегали, а лапы задрожали, из-за чего беднягу Виршлосса весьма сильно затрясло.

– Отпусти немедленно этого господина, негодная, – закричал Принц и пустил петуха. Он очень волновался, считая, что присутствует при историческом моменте.

Лиса послушно отпустила Виршлосса и с мольбой посмотрела на Принца. Тот с гордым видом изобразил рукой жест, означавший, что она может убираться. Лиса не замедлила исчезнуть.

– Я рад, что смог вам помочь, господа, – обратился Принц к гномам.

Гномы, не обращая внимание на Принца, приводили себя в порядок, отряхивали и поправляли одежду, приглаживали волосы.

– Может быть, я еще чем-нибудь могу вам помочь? – еще раз попытался обратить на себя внимание Принц.

– Что значит «еще помочь»? – высокомерно скривил губы Виршлосс. – Ты думаешь, нам была нужна твоя помощь?

– И вообще, почему ты вмешиваешься не в свои дела и пристаешь к нам, почтенным гномам, невоспитанный мальчик? – подхватил Тумбайер.

Такого поворота событий Принц не ожидал. Воздушный замок, построенный в его воображении при виде гномов, рассыпался в прах.

– Я вовсе не хотел вас обидеть, просто хотел вам помочь.

– Господи, ну чем нам может помочь подмастерье или в лучшем случае купеческий сынок? – усмехнулся Варшлосс.

Принц возмутился, но виду не подал, а спокойно спросил:

– Может быть, мне вас проводить?

– Нет, мы останемся здесь. У нас здесь дела.

– Какие?

– Тебя наши дела не касаются, – отрезал Тумбайер.

Принц достал кошелек и погремел монетами. В глазах гномов он прочел некоторую заинтересованность. Тумбайер глотнул и выпалил:

– Пять крон мне и три моему товарищу, тогда объясним в чем дело.

Принц вынул из кошелька одну монетку, подставил ее под солнечный луч, отчего она вся заблестела, и сказал:

– Если ваше дело окажется стоящим, получите еще одну монету, а нет – до свидания.

С этими словами он бросил золото гному, да так сильно, что сбил его с ног, но тот не обиделся.

Рассказ гномов потряс Принца. Неужели это и есть тот случай, которого он так ждал? «Боже праведный, замок в руках колдунов, Королева и Принцесса заточены, их надо спасать!» – ликовал про себя Принц. В нем пробудился вулкан нетерпения.

– Вот вам еще монета, и живо показывайте дорогу!

Гномы подобрали монету и ехидно поинтересовались:

– А зачем тебе знать дорогу?

– Как зачем?

– Нас просили найти принца, который смог бы освободить замок от колдунов, а не сына сапожника или кузнеца.

– Да вы что, с ума сошли?! Я – Принц, самый настоящий, у меня семь поколений предков были королями, – закричал Принц.

– Ага, сапожного дела. За кого ты нас принимаешь? Мы что, принцев не видели? Все, потешил свое любопытство, езжай дальше, не мешай нам, а то мы настоящего принца пропустим.

– Да послушайте, почему вы думаете, что я не принц?

– А тут и думать нечего. Принц должен быть красиво одет, а ты? Должен быть высокомерен и горд, а ты с нами разговариваешь как с равными. Должен быть воинственным и вспыльчивым, а ты, вместо того чтобы силой заставить нас говорить, даешь нам монеты. Так что даже если ты и принц по рождению, такой принц нам не нужен. Что ты сможешь сделать с колдунами? Их деньгами не купишь. Иди-иди своей дорогой.

– Но разве принц не должен быть вежливым?

– Должен – дома с папочкой и мамочкой да со своей женушкой. Впрочем, с ней не обязательно. А в лесу и на большой дороге он должен быть прежде всего сильным. Вежливость – это как крепкое седло, горячему коню оно подойдет, а тихой корове – едва ли.

– Ну, а если я вас хорошенько взгрею?

– Ну вот видишь. Ты, вместо того чтобы давно это сделать, только спрашиваешь, а теперь это уже ничего не изменит. Кстати, где твой оруженосец? Тебе известно, что у принцев есть оруженосцы?

Принц покраснел, но отвечал твердо:

– У меня был оруженосец, но он сбежал от меня в первую же ночь, захватив кое-что из моей одежды и припасов.

Гномы расхохотались:

– Хорош принц.

– Да от такого не то что оруженосец, овцы разбегутся.

– А он еще собрался Принцессу спасать. Ха-ха-ха.

– Езжай лучше к мамочке да смотри, как бы от тебя по дороге конь не сбежал.

Терпение Принца лопнуло, его расчет расположить к себе гномов лаской и мягкостью не оправдался, придется действовать иначе. Гномы даже не успели сообразить, как оказались прибитыми к дубу двумя стрелами, вернее сказать, прибитыми оказались складки их одежды.

– Теперь слушайте меня, кроты двуногие, если вы не покажете мне дорогу к замку, я уеду, а вас оставлю здесь, и лиса вами пообедает, раз я не дал ей позавтракать.

Принц тронул поводья и медленно поехал прочь от дуба.

– Он все-таки глупец, – сказал Тумбайер. – У нас есть ножи, чтобы отрезать кусок одежды и освободиться.

– Сущее дитя, – покачал головой Виршлосс. – Но ты знаешь, чем-то он мне нравится.

– И мне тоже, – подхватил Тумбайер, – чуть-чуть. Эй, принц, мы согласны!

Принц тут же повернул коня назад, не скрывая при этом своей радости. Тумбайер при виде улыбки на лице Принца глубоко вздохнул и спросил:

– Как же ты мог оставить нас на съедение диким зверям? Это же не благородно.

– Да я просто хотел вас немного попугать, я все равно вернулся и отпустил бы вас, – отвечал Принц, не переставая улыбаться.

– Ну и зря! – не удержался от восклицания Виршлосс. – Клянусь всеми изумрудами, что есть в этой грешной земле, что посылать тебя в замок – это все равно что собственными руками столкнуть в пропасть.

– Почему? – удивился Принц.

– Потому что в замке тебя ждет смерть!

– Она ждет меня не только в замке, – спокойно ответил Принц.

– Да ведь победить колдунов может только необыкновенный богатырь, сильный до невероятности, смелый до безумия и хитрый до безобразия. Этот человек должен быть и тигром, и змеей, и орлом, и лисицей сразу, а ты?

– А я родился под счастливой звездой и верю в свою судьбу.

– А-а, ну такого не жалко, – сказал Тумбайер Виршлоссу.

Тот лишь махнул рукой и отвернулся.

Тогда Принц применил последнее средство:

– Здесь десять крон.

– Это называется: сам оплачивает свою гибель. Но каждому свое. Давай монеты и слушай…

При прощании Виршлосс не выдержал и сказал Принцу:

– Хоть это и не в моих правилах, но раз уж ты как дитя, дам я тебе совет: обязательно ищи себе друзей, только с их помощью ты сможешь достичь цели и остаться в живых; и еще, с остальными веди себя как дурак, но не так, как теперь: надень маску дурака или какую-нибудь другую маску, это может немного отсрочить твою смерть. Как известно, умных убивают сразу.

– Спасибо за совет. Прощайте.

– Прощай.

Принц пришпорил коня и помчался навстречу своей судьбе, тут же забыв советы и предостережения гномов.

– Я считаю, нам надо подождать, может, еще кто попадется, – сказал Виршлосс.

– Ты думаешь, мимо этого дуба принцы толпой ездить будут?

– Я знаю, что за этого нас не похвалят и надолго его не хватит.

– Это нас не касается, – отвечал Тумбайер.

– Я не хочу, чтобы господин Визеркранц изменил обо мне свое мнение, – сказал Виршлосс.

– Не беспокойся, ты не сможешь упасть в глазах господина Визеркранца, – ехидно улыбаясь, сказал Тумбайер.

– Что ты хочешь этим сказать? – угрожающе спросил Виршлосс.

– Помимо всего прочего, я еще хочу сказать, что о выполнении приказания спросят с меня, так что тебе в любом случае нечего волноваться, – высокомерно ответил Тумбайер.

– Ой, насмешил, с него спросят! Да все знают, что с тебя спрос как с козла молока, – рассмеялся Виршлосс.

– Это я-то козел?! – взвизгнул Тумбайер.

После этого гномы перешли на красноречивый и убедительный язык жестов. Поляна еще долго оглашалась эхом пощечин и оплеух, а птицы на соседних деревьях не могли успокоиться, тревожимые воинственными криками и мучительными стонами. Большой черный ворон, который внимательно следил за всем происходящим на поляне, расправил крылья и поспешил вглубь леса. Довольно быстро он долетел до одинокого домика в лесу и влетел в открытое окно. Внутри дома оказалась пожилая женщина, которая при виде ворона обратилась к нему:

– Ты что такой взъерошенный?

Послышалось долгое и довольно эмоциональное карканье. Женщина, оставив все дела, внимательно слушала, а потом спросила:

– Ну и как он тебе?

– Ка-ар!

– Господи, опять лезть в холодную воду, – простонала женщина.

Путешествие Принца проходило вполне спокойно, но вдруг путь ему преградила река, не широкая, но довольно быстрая. Он остановил коня, раздумывая: спешиться или попытаться перейти вброд на лошади. Тем временем к противоположному берегу подошла старушка и стала переправляться, с трудом перешагивая с камня на камень. Удача быстро отвернулась от нее, и с жалостным стоном она плюхнулась в воду. Не раздумывая, Принц бросился к ней на помощь. Течение не успело далеко оттащить старушку и потрепать о камни. Юноше удалось вытащить ее из воды живой и невредимой, она отделалась лишь испугом да вымокла до нитки, как и Принц.

Отдышавшись на берегу, она принялась благодарить Принца, на что он вызвался отвезти ее домой.

Дома очаг еще горел, Принц уселся поближе к огню, а старушка переоделась в сухое платье и подала гостю похлебку. Принц не отказался, есть хотелось еще со вчерашнего дня, да и пахла похлебка заманчиво. Женщина терпеливо ждала, пока Принц поест, и только после стала осторожно расспрашивать.

– Я еду в замок, освободить Королеву и Принцессу. Их захватили богомерзкие колдуны, но я не боюсь их и думаю, мой меч не заржавеет от их ядовитой крови.

– Ох, опасное это дело, бороться с колдунами и колдуньями. Недолго и жизни лишиться. Стоит ли оно того?

– А это уж как на роду написано.

– Может, там ничего не написано, зачем тогда жизнь молодую губить?

– У меня написано! Я чувствую: судьба моя в этом замке, там я или погибну или стану королем. У меня нет другого пути.

– Да почему?! Разве не можешь ты жить просто, как все люди? Обязательно королем?

– Тебе не понять. Я родился сыном короля, рос в королевском замке, всю жизнь видел перед собой своего отца-короля и должен теперь стать простым бездомным рыцарем?! Быть королем – значит все, не быть – значит ничего. Так прекрасно иметь королевство, своих подданных, вести войны, издавать указы, блистать в окружении своего двора, быть могущественным, владеть несметными сокровищами, проявлять благородство, честность, великодушие, быть образцом для цвета рыцарства, первым в турнирах и битвах, остаться в памяти потомков и песнях менестрелей великим королем, – Принц остановился и посмотрел на старушку, пытаясь понять, какое впечатление произвела его пламенная речь.

– Что тебе сказать, это только цветы, но ведь есть и шипы.

– О каких шипах ты говоришь? Стоило бы тебе пожить при дворе, и ты навсегда забыла бы о шипах и прочей чепухе. Нет, что бы ты ни говорила, быть королем и быть счастливым – одно и то же, и одно без другого не бывает, по крайней мере, для меня.

– И как же ты хочешь им стать?

– Я освобожу Принцессу.

– И дальше…

– Она полюбит меня, а я ее.

– А вдруг она тебя не полюбит?

– Кого же она полюбит, если освобожу ее я?

– Ну, может, тебе она не понравится?

– Должна, она же Принцесса, тем более я ее освободил. Я женюсь на ней и останусь здесь править. Когда я стану Королем, то прикажу построить тебе новый дом.

– Помоги тебе Бог, пусть все исполнится, как ты хочешь.

– Все так и будет, я верю в свою звезду.

– Эта вера тебе не помешает, но…

– Странно, в чем ты сомневаешься? Я принц, она принцесса, я ее освобождаю, женюсь на ней и становлюсь Королем. Что здесь неясно?

– Так, значит, ты уверен в своем предназначении?

– Да, и другого у меня быть не может! Да какой же я рыцарь, если не смогу изничтожить каких-то богопротивных тварей?

– Но они сильны и хитры. Да и не сами они по себе, их опекает Повелитель Мух.

– Ну, значит, будет кому их оплакивать, – рассмеялся Принц.

Старушка невольно вздохнула и посмотрела на ворона, словно ища у него поддержки, но тот промолчал.

– А ты знаешь, что уже немало рыцарей пробовало победить их, но не получилось? Вчера только повозка мимо проезжала. Народ говорит, тело рыцаря Альберта слуги повезли домой, изуродовано страшно. А до этого то ли трое, то ли четверо.

– Полгода назад была битва у Вибери, там с каждой стороны по три десятка рыцарей полегло, а сколько искалеченных!

«И все твердят одно и то же, как по писаному», – возмутилась про себя старуха, но продолжила спокойно:

– Но ведь хочется победить, а не сложить голову.

– Так и будет! – отрезал Принц. После еды его вдруг стало клонить ко сну и не было желания вести пустые разговоры.

Старушка уловила желание Принца, предложила ему прилечь отдохнуть на лавку и постелила овечью шкуру. Юноша удобно устроился и уже засыпал, как к нему на лавку вспрыгнула кошка, серая с белой грудкой. Принц улыбнулся, притянул ее к себе, погладил по спине, почесал ее за ушком и заснул под ее довольное мурлыканье.

– Ну, что скажешь, Черный? – обратилась старуха к ворону,

Тот отвечать не стал, просто отвернулся.

– Да, и я так думаю, – с усмешкой согласилась старуха. – Но душа у него светлая, чистая. Ладно, этому мы поможем, дай-ка перышко, я ему поворожу.

Ворон недовольно каркнул, но старуха прижала его к себе, подняла крыло и вырвала маленькое перышко, затем подошла к спящему Принцу, срезала волос с головы и привязала его к перышку. На полу она расставила вплотную друг к другу четыре миски: в одной были горящие угли, в другой вода, в третьей земля, в четвертой зерна пшеницы. Ворон перебрался на стол и подошел к краю, чтобы лучше было видно.

Старуха встала рядом с мисками, подняла руку, держа волос Принца с привязанным перышком на конце.

– Смотри, – обратилась она к ворону, – если перо упадет в миску с землей, он умрет, и его похоронят, если в миску с водой – он уедет, река жизни унесет его в другие края, если в миску с зерном – то будет счастлив и богат. Тут я ему немного помогу.

Она разжала пальцы, и перышко, кружась и переворачиваясь, стало опускаться вниз. Старуха не спускала с него глаз. Когда ей показалось, что оно падает не туда, куда бы ей хотелось, слегка подула на него. Она уже была готова довольно улыбнуться, как ворон вдруг встрепенулся и потоком воздуха поменял направление падения пера.

Старуха обмерла и, глядя, как перо опустилось в миску с углями, вспыхнуло на мгновение и тут же превратилось в пепел, только и вымолвила: «Ах, чтоб тебя». Она села за стол и, уставившись в упор на ворона, произнесла упавшим голосом:

– Черный-Черный, знаешь, что ты натворил? Ты уготовил ему преисподнюю, гореть теперь вечно его душе в адском пламени. Опять колдуны одержат верх над истинным христианином, опять Повелитель Мух будет смеяться во все горло. Остается уповать на милость Всевышнего, все в руках его, и могущество его безмерно и безгранично.

Прощаясь с Принцем, старуха долго подбирала нужные слова, ей хотелось как-то исправить свою оплошность. Она понимала, что совсем отговорить Принца от битвы с колдунами ей, конечно же, не удастся, но она может хотя бы как-то предостеречь его, помочь сохранить ему жизнь. Объяснить все напрямую она тоже не могла.

– Слушай, я вот что придумала, ты ведь не единственный Принц на белом свете, много вас нынче бродит, значит, еще какой-нибудь Принц сыщется Принцессу выручать…

– Поэтому я должен спешить, чтобы опередить всех.

– И он скорее всего поедет через деревню…

– А это облегчает дело, я вызову его на поединок и заставлю уехать.

– Тебе легко будет встретиться с ним и договориться.

– О чем?

– Ты попросишься к нему на службу.

– Я?!

– Оруженосцем или пажом, как договоритесь.

– А может, лошадью или седлом? Да ты что! Я никогда и никому служить не буду, ты забываешь, я – Принц.

– Я помню, что тебе надо стать Королем, а для этого сначала надо побыть слугой.

– По-твоему, это единственный путь?

– Нет, но теперь самый надежный.

– Самый позорный!

– Позорным бывает конец пути, а не сам путь.

– Все равно, я не согласен.

– Но ведь это только уловка. Ты же, когда отправляешься на охоту, надеваешь не роскошную тунику, а платье попроще, так и здесь: представь себе, что ты только сменил одежду, да и то на время.

– Но зачем все это?

– Ты просто поверь мне, Принц, сделай все по моему совету, совету старого человека, много всего повидавшего на своем веку. Скрой пока, что ты Принц, поступи к кому-нибудь на службу оруженосцем, и у тебя будет время осмотреться, освоиться…

– Да пока я буду оглядываться, кто-то другой победит колдунов.

– Пока что-то не победили, а все больше лежа бездыханные на повозках домой едут, а которые и вовсе исчезают бесследно. Послушай, так тебя хоть убьют не сразу, – а про себя подумала: «А за это время, может, передумаешь и домой уедешь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.