Анастасия Мальцева
Беременная в шестнадцать

На меня таращилось пучеглазое богомерзкое существо. Губы поджаты, из носа течёт. Я отвернулась от зеркала. Не такой, не такой я видела себя в шестнадцать.

Меня ждал подготовительный год в Лондоне, а потом поступление. Папа всегда хотел, чтобы я училась в зарубежном ВУЗе, а потом вернулась на Родину. Так, говорил, шансов у меня в этой жизни будет больше.

Что ж, после ожидающей его оглушительной новости он точно скажет, что все шансы я уже просрала.

Глава 1

На мой четырнадцатый день рождения Танька пригласила кучу парней. Я знать их не знала. Да и, честно говоря, хорошо б, если б так и оставалось. Там был высоченный Егор, от которого воняло затхлым потом. Уверена, он и человеком был с гнильцой, но выяснять не стала. Был ещё какой-то волосатый дрищ, который хлебал в два горла, а потом из них же блевал. Ещё пара ноунеймов, которые даже толком меня не поздравили. В смысле, не поздравили вообще. Пришли молча и под шумок стали хлестать моё пиво.

Тётя Заруфа из палатки возле дома отвесила мне несколько ящиков, но заботливо предупредила много не пить. И взрослым не сообщать, откуда такое добро. А оно нам надо? Быстренько всё стащили на дачу к Вадику, там и отмечали.

Родителям я, конечно, сказала, что иду на ночёвку к Таньке. А она своим – что ко мне. Они вообще не общались, хотя мы дружили с третьего класса. Мои так-то нелюдимыми были, всё дом да их храм. Ну и посиделки с верующей роднёй и единомышленниками. Я старалась избегать эти сборища после того, как один из четвероюродных дядь пошерудил у меня под юбкой.

Девчонок на даче тоже было много. Даже больше, чем мне хотелось. Нет, я, конечно, за феминизм и женскую солидарность, но вот мерзкая Светка с выменем и седлом перетягивала на себя всё внимание. Особенно злило, что крутилась возле новенького паренька с чёрными волосами и широкой спиной.

Я сразу обратила на него внимание. Он приехал чуть позже на собственной тачке. Вошёл весь такой гордый и улыбчивый. Ну что, говорит, где тут именинница! А я, с кучей чипсов во рту, уставилась на него и помахала, как идиотка.

– Ну тогда поздравляю! – он вынул из кармана кулон, и я чувствовала его тёплые руки у себя на шее, когда он его застёгивал. Потом чмокнул в щёчку и сказал: – Наливай, именинница, за здоровье же надо выпить.

Я промямлила ему благодарности, теряя крошки, и, вся покрытая мурашками, потянулась за первым попавшимся бухлом.

Он потом произнёс какой-то тост, но я уже ничего не слышала. Как-то совсем мозги отключились, хотя я ещё и выпила-то совсем ничего. Просто… я просто влюбилась с первого взгляда.

Всегда думала, что такой и должна быть настоящая любовь. Что вот эти вот все долгие общения, зарождения чувств, которые во что-то там перерастают – это всё ерунда. Говорят же, что есть половинки. И он – точно был моей.

Когда он ко мне прикоснулся, внутри что-то будто бы взорвалось. Меня крыло так, как не крыло, когда я на всём ходу влетела на велике в забор.

Вадик, он тогда шёл в одиннадцатый класс, но точно был девственником, решил, что, раз он предоставил мне свою дачу, я должна ему предоставить свою…

Короче, решил, что пришло его время стать мужиком.

Не помню, как, но мы оказались с ним наедине. Курили во дворе, потому что внутри, ясное дело, всё б провоняло, и предки запретили бы ему приглашать друзей. Я села на ступеньки крыльца и смотрела на расплывавшиеся от возлияний звёзды. Они были похожи на картинки из книг по астрономии, которые вечно показывал брат, когда думал, что это мне интересно. Мелкой, помню, я и правда смотрела их с удовольствием, пока он не стал меня учить тому, как это всё называлось. Алькафрах, Мулифен, Хедус. Годам к девяти – самому было уже шестнадцать – отстал, когда я ткнула в московское небо и сказала, что всё это чушь и таких звёзд не бывает.

Теперь вот таращилась на реальные звёзды и думала, что, может, зря я тогда так. В конце концов, он с этой своей астрономией уехал во Флоридский технологический без папиной помощи. Я тоже, конечно, планировала уехать, но выбора мне никто не давал. И место, и страну, и даже профессию выбирал он. Как говорится, кто платит, тот и заказывает музыку. По крайней мере, старпёры так говорят. Ну хорошо, по крайней мере, мой папа.

– А ты, слышь, ничего такая стала, – Вадик затянулся и закашлялся. Он вообще не курил, только недавно начал, чтобы его за лоха не считали.

В свете покоцанной лампы под потолком веранды блестели его молочные усы и одинокие волоски, которые он считал бородою. Между этими волосками частенько появлялись прыщи, и он точно их яростно давил. А потом невзначай так любил сказануть, будто порезался, когда брился. Но мы-то знали, что ничего он не брил. Отращивал только этот позор, чтобы казаться взрослее.

– Ничего? Да я вообще ого-го, а не ничего, – я чуть не упустила ядрёную отрыжку от пива, но как-то сдержалась.

– Ну да, – Вадик расплылся в своей желтозубой улыбке. – Ты прям ваще ого-го.

Была б я трезва, я бы уже тогда поняла, что он так подкатывал. Но я не была, поэтому просто отвечала на его бессмысленные, для меня, реплики.

Слово за слово, и вот он уже сидел рядом. Что-то опять говорил. Тряс недобородёнкой. И только когда попытался меня засосать, я очнулась.

– Да ладно, Маш, чё ты ломаешься? – он повалил меня на деревянный настил веранды и полез под футболку.

Я заорала и попыталась отбросить его, но он навалился всем телом и тут же отлетел. А я так и лежала, оцепеневшая и растерянная.

– Вали отсюда, псина!

Только тут я поняла, что мы уже не одни.

– Ты как? – он, тот самый, кто подарил мне кулон, сел рядом на корточки.

Я быстро поднялась и одёрнула задранную футболку.

– Ты не бойся, если вернётся, я его отметелю.

– Это его дом…

Он заржал, потом закурил и выдал:

– Ему ж хуже.

Мы какое-то время говорили, и я пыталась прийти в себя. Мы с Вадиком, можно сказать, почти что дружили с его пятого класса. Он, конечно, не был прям джентльменом, но ничего подобного себе не позволял. Один раз только попытался сфоткать у Светки под юбкой, за что получил по щам – после этого не пытался.

А тут…

– Спасибо… – наконец до меня дошло, что этот паренёк меня спас. Вот уж не зря я в него влюбилась!

– А, – он махнул рукой, – да не за что. Надавать по морде уродам – за милую душу.

– М… Я Маша…

– Это я знаю! Как же не знать именинницу? Кулон хоть понравился? – он коснулся его кончиками пальцев, и меня снова начало жечь изнутри.

Я кивнула и прикусила губу.

– Золотой!

– Правда?.. – я взяла его в руки и попыталась рассмотреть. От пережитого стресса опьянение почти что прошло, и я смогла разглядеть на нём надпись: «Love».

– Ну не безделушки же такой красотке дарить!

– Вань, ну ты чего тут? – Светка вылезла совершенно невовремя. – Мы тебя все уже ждём!

– Ты давай, тоже тут не сиди, а то этот вернётся, – он встал и ушёл следом за Светкой.

Я поёжилась, глянула на собравшихся вокруг светильника комаров с мошками, и пошла внутрь.

Там Светка вешалась на Ваню. Его звали Ваня. Надо признаться, раньше я считала это имя дурацким, но теперь почувствовала в нём даже какой-то шарм.

Так вот, Светка облокотилась на Ваню и несла, очевидно, какую-то чушь. Он посмеивался, но, я была уверена, чисто из вежливости.

Вонючий Егор валялся на диване и практически в невменозе что-то там бормотал. Может, подпевал Моргенштерну, которого врубила эта безмозглая Светка.

Вскоре Егор уснул, и Ваня наконец отвязался от этой идиотки под предлогом того, чтобы немножечко поприкалываться.

– А-ха-ха-ха! Давай, неси скорей свою хрень! – он взял у Светки её косметичку, которую та таскала везде, и стал выуживать помады, туши, румяна. – Во-о-от, красавчик какой! – он подкрасил Егору губки, нарисовал жуткие стрелки и вообще сделал улётный мейкап.

Все ржали и снимали на видео, а потом по очереди фоткались с моделью в отрубе. Только Танька недовольно пыталась нас упрекать, что так делать нехорошо. А когда поняла, что всем плевать на её проповеди, плюнула, вытащила свой стрёмный портсигар – портсигар, блин! – и пошла дымить у крыльца.

Тем временем Светка стянула из-под кофты свой мерзкий лифак и нацепила на Егора. А Ваня развернулся к нему задом и пёрнул в приоткрытый рот.

Потом я уже мало что помнила. Только как пила ещё, потом курила прямо в доме – буду я ещё после случившегося выходить – потом снова пила… может быть, танцевала…

А потом меня долго рвало, и я поклялась, что пить больше не буду.

Глава 2

Утром – ну как утром?.. Когда я проснулась, было уже два часа дня – Вани уже не было. Не было и его машины, парочки пацанов и девчонок, включая мерзкую Светку. Танька шаталась по дому в сушняке и сетовала, что взяли так мало томатного сока. На который я вообще не хотела тратиться, потому что он – буэ. Я вообще никогда не понимала Танькиных вкусов. Ни в напитках, ни в еде, ни в парнях. Она как-то вкрашилась в уродца из параллельного класса, у которого на носу была бородавка, а рот настолько большой, что все его звали Колькой, хотя он был Димой, в честь Кольской сверхглубокой. Это один умник придумал, который вечно выпендривался своими познаниями во всём. Как же он меня бесил! Потом его в лицей перевели, и остались одни идиоты.

Ещё Танька любила клубничное мороженое, а шоколадное терпеть не могла. И кошек. Кошек она не любила. Я вообще, всегда считала, что кошек может не любить только плохой человек, но в остальном она была ничего. Мы с ней вечно обсирали одних и тех же девчонок. Ну или почти… иногда я отмалчивалась и поддакивала, когда она засирала кого-нибудь ни за что. Ещё мы смотрели одинаковые сериалы и давали друг другу списывать. В конце концов, я решила, что это и хорошо, что у нас разные вкусы: мы не срались из-за того, кто будет Блум, а кто – Стелла; и кому какой парень достанется.

В общем, она ходила по прокуренной даче, когда я пришла на кухню за водой. Там уже ошивался потрёпанный Вадик, который тут же сгорбился и опустил глаза. Я заметила, что губа у него разбита.

Только хотела уйти – у меня внутри аж всё сжалось и хотелось орать – он окликнул меня дрожащим голосом:

– Маш…

Я так сжала челюсть, что аж зубы заскрипели. Но остановилась. Я не знаю, почему. Не знаю… мне так хотелось просто зарезать его и убежать. Не видеть больше никогда. Но… я просто остановилась.

– Маш, я это… я вообще плохо помню… я просто перепил… ты это… я не хотел, если чё…

Если чё?! Да ты меня, мразь, чуть ли не изнасиловал! По тебе статья плачет!

Но мне почему-то стало так стыдно… я кивнула головой и ушла.

Хотелось быстрее домой, и я заставила Таньку поторопиться.

Я написала родителям, что ещё погуляю, они ответили кучей наставлений. Стандартные: не задерживайся; аккуратней; звони, если что; не перегрейся, – и всё в этом духе. Они меня этим достали, но обычно я просто соглашалась или игнорировала. Но тут меня понесло. Я написала им всё, что об этом думаю, но вовремя остановилась и стёрла матерное сообщение.

Башка раскалывалась, поскорее хотелось свалить – лишь бы не находиться рядом с Вадиком, который пытался увязаться за нами, но я быстро отнекалась, что торопимся.

– Я ща быстренько доуберусь! – ага, щаззз.

А ещё этот Ваня… прямо как в «Золушке» – тыква, серая жизнь, никакой тебе сказки. Вот только это не я сбежала с бала, теряя тапки, а Прекрасный Принц сдриснул на своей карете.

Мог бы и подвезти…

Но он не подвёз, так что мы с Танькой добирались на электричке. А она всё ныла, что надо было подождать брата Вадика, который должен был приехать вечером и его забрать.

– Ага, чтобы мне родители глотку вырвали? Ты знаешь, как Вадькин брат вечно скажет, что будет в шесть, а приходит в двенадцать. Нет уж, спасибо.

– Да бли-и-ин… почему с тобой вечно так сложно?

– Ну уж как есть… – я отвернулась к окну и смотрела на подмосковные развалины, граффити на заборах и прикорнувшего под деревом алкаша.

Глава 3

Целый день шёл дождь. По отливу тарабанили капли, а заливистый гром будто кричал, что я дура.

Никак не могла выкинуть из головы этого Ваню, но от него не было никаких вестей. Я вечно теребила подаренный им кулон и мучила себя мыслями о том, что ему понравилась Светка. Эта прошмандовка наверняка уже раздвинула всё, что имела раздвинуть, хотя на страничке ещё не похвасталась.

Прошла уже неделя с дачной тусовки, но думала я только о ней. О Ване. О том, как Вадик-урод хотел меня изнасиловать. И ведь мог бы, если б не Ваня.

Ваня… господи, какие у него были глаза! Такие правильные черты лица, что хоть рисуй. А губы! Ммм…

Кулон и правда был золотой. И цепочка. На обоих стояла проба, и я бережно укладывала их в шкатулку, когда шла в душ, а потом сразу же надевала. Он болтался рядом с крестиком, который я обязана была носить, хотя, будь моя воля, давно бы его, скажем так, потеряла.

Чтобы не возникало лишних вопросов, я носила футболку с неглубоким вырезом, которая прикрывала кулон. А то предки бы мне весь мозг вынесли. Нет, я бы, конечно, могла что-то соврать, например, что Танька на ДР подарила. Но лицо бы всё выдало. Я бы точно спалилась и расплылась в улыбке от воспоминаний о том, как Ваня мне этот кулон надевал.

Я снова залезла на Светкину страничку, чтобы убедиться, что она не поменяла статус на «в отношениях» и не запостила совместную с Ваней фотку. Но его даже в друзьях у неё не было.

Я проверила друзей всех, кого смогла найти с прошедшей тусовки, но ничего не нашла.

Проверила ещё раз – ноль результата.

Я не бог весть какой сталкер, конечно, но раньше с такими проблемами я не сталкивалась. Сейчас кого угодно можно найти. Есть, разве что, особо скрытные персонажи, которые закрывают страничку от недрузей, но хотя бы профиль-то найти можно. А Ваня будто вообще соцсетями не пользовался. Ну или сидел под именем какого-нибудь Чингачгука с картошкой на аватарке.

С кухни тянуло сырниками, и я вылезла из своей комнаты, чтобы забить голову едой. Вот говорят же, что кишечник – второй мозг. Нет, я, конечно, знаю, что еда в него не с первых секунд попадает, но, когда я хорошенько поем, думать становится ой как сложнее. И мне хотелось наесться так, чтобы голова совсем отключилась. Чтобы я не мучилась дурацкими мыслями о том, что дурацкая же Светка охомутала парня моей мечты.

– О, здрасте, – мама обернулась на меня от плиты и сгрузила новую порцию сырников в глубокую тарелку.

Там они уже высились ароматной горкой, и я сглотнула потёкшую, как у бульдога, слюну.

– Явилась мадама. Помочь матери не хочешь или только поесть пришла?

– У меня каникулы, если что, – я закатила глаза и взяла тарелку с полки.

Меня всегда бесила эта мамина манера на меня наезжать. Сама меня родила, а потом решила, что я ей что-то должна. Я так-то не просилась на этот свет. А уж тем более, не подвязывалась в домашние рабы. Я и учиться должна, и на кружки ходить, и по дому хозяйничать? А она для чего? Даже ведь не работает! Вот пусть и занимается своими готовками и постирушками.

Мне, например, было бы стыдно кому-то предъявлять за то, что я ничего не добилась, а такая важная стою тут на кухне и сырники леплю. Если бы не отец, она бы раком над грядкой стояла в своём Залупкино. Ну или перед каким-нибудь начальником. В той же позе.

Они познакомились чёртову тучу лет назад. Столько не живут, как говорится. Отец тогда был женат и у него было ещё двое детей. Приехал в командировку в Пермь, а мама там работала в отеле уборщицей. Ну так вот он туда ещё парочку раз приехал, оставил старую семью, а маму увёз сюда, получается.

Когда я это узнала – а сказали это мне не они – я вообще была в шоке. И после таких грязных скелетов в шкафу они ещё меня учить вздумали?

Так что, мамочка, жарь-ка ты свои сырники. Молча.

Но молчать она не умела, и трындела мне над ухом о том, какая же я неблагодарная, никчёмная и вообще плохая дочь. Не то, что она! Она-то в мои годы уже и работала, и в огороде копалась с малых лет, и за домом следила. А уж какие она пироги пекла! Мне и не снилось.

Видимо, те пироги были какими-то другими, потому что что-что, а пироги у неё всегда получались пресными и невкусными. Одно тесто.

– Маш, ну а руки-то помыть? Вот вечно тебе повторять!

– Не повторяй.

– С кем ты так разговариваешь?! Вот отец придёт!

Я тяжело вздохнула. Она вечно накручивала отца. И если ей удавалось подловить его в день, когда он был измотан после работы или уже накатил, то он приходил ко мне разбираться, воспитывать и учить, как надо себя вести.

Я полила сырники кленовым сиропом, и мать снова запричитала.

– Да куда ты столько-то льёшь?! Зубы попортишь и станешь, как эта-то с первого этажа. Оно тебя надо? Кто тебя замуж такую возьмёт?

– Ну тебя-то взяли… – я уже вышла из кухни, как вслед полетели воззвания к богу и проклятья по мою душу.

– Да за что же мне это, Господи?! Да зачем ты мне эту дочь-то послал?! Неблагодарную! Я двоих родила! Двоих! Слышишь, тварь бессердечная?! Ты меня в это вот превратила! А в твои годы у меня фигура получше твоей-то была!

Я скрылась в своей комнате. Не успела и дверь закрыть, как она подлетела и продолжила нести всякую чушь. Я не выдержала и тоже стала орать. Она принялась орать ещё громче.

Ну и я… надела ей на голову её сырники.

Ну а чего она меня ими-то попрекала? Разве не обязана она по закону меня до совершеннолетия кормить? Или я чего-то не понимаю?

– А ну давай свою жопу! – обтекая кленовым сиропом, с кусками сырников в волосах, она помчалась за розгой.

Лет с десяти они взяли моду меня так наказывать. В их сообществе появился какой-то новатор, который стал проповедовать о том, что детей надо бить. Но не ожесточённо, а в воспитательных целях. С холодным сердцем и с расстановкой.

Помню, я тогда даже притихла. Просто офигела от таких методов воспитания. Конечно, я не хотела по заднице схлопотать. Мало того, что больно, так ещё и просто-напросто стыдно по голой жопе-то получать. Не знаю, почему надо было бить именно по голой. И без этого жгло так, что хоть в холодильник садись.

Этот их новый член сборищ явно был девиантом. Потом куда-то пропал. Якобы переехал. А я не удивлюсь, если его просто закрыли.

– Готовь жопу! – мать уже шла со своей розгой.

– Да иди ты в жопу! – я захлопнула дверь и стала держать её изнутри.

Ни замок, ни щеколду они мне не ставили. Боялись, что я рукоблудничать буду. Свят-свят-свят.

Она принялась ломиться, наваливаться на дверь своей тушей. Я упиралась, как могла, но ноги скользили по полу, и вскоре все девяносто материных кило вломились в мою комнату.

– А ну быстро дала жопу, тварь неблагодарная, или отец тебе месяц карманных не даст!

Стыдно признаться, но я сдалась. Честь, непродажность – вот все эти благодетели они тщательно из меня выбивали. И как бы противно мне ни было, как бы всё внутри меня ни противилось, тело просто замирало и ждало, пока не кончится наказание.

Я потом долго наматывала сопли на кулак, пока мать ругалась на кухне, оттирая сковороду от сгоревших в её отсутствие сырников. Хоть они и хотели меня бить хладнокровно, на деле зачастую лупили прям от души. Или душонки. Не знаю, что там у них, раз для них было нормально бить свою дочь.

Каждый раз я себе говорила, что никогда, ни за что в жизни так со своими будущими детьми не поступлю. А мать всегда кудахтала, что вот будут свои дети – пойму.

Пойму что? Что надо быть сволочью и тираном?

Нет, этого нормальному человеку точно уж не понять.

Когда плакать уже не было сил, я написала Таньке и позвала встретиться. Она сначала ломалась, дождь и всё такое, но потом согласилась, когда я сказала, что заплачу за неё в кафе.

Мы сидели в местном «Шапито», который недавно открыл какой-то клоун. В смысле, реально клоун, это я не обзываюсь. Всё так было тут атмосферно: навес над входом в виде шатра, зал – прям как арена, в туалет надо было идти по коридору из кривых зеркал, ну а блюда выглядели как цирковые номера. Например, мог висеть какой-нибудь корнишон – типа акробат, а котлеты выкладывали в форме слонов. Танька сначала сказала, что это какой-то кринж, но быстро втянулась. А мне сразу понравилось.

Цирк я, вообще, не любила. Ну да, может, мне нравилось когда-то там в детстве, когда я не понимала, что над животными там издеваются. Но, помню, пошли с классом классе в пятом, и я видела, как тигров и львов били током. Больше я туда ни ногой.

Но вот сам антураж. Это было прикольно. Тем более, всё это напоминало тот сериал, где тётка без ног заправляла шапито и всё такое.

– Ого, у них тут новенькое меню, сезонное.

Танька сияла и даже не замечала моё опухшее лицо. Я многозначительно таращилась на неё, пока она листала буклет с летними блюдами.

– Смотри какой классный салат! – она ткнула в меня этим буклетом, но я продолжала сверлить её взглядом, чтобы она поняла, что, вообще-то, это не ок. Я чётко дала ей понять, что хочу поплакаться о случившемся, а её интересовала только еда.

– Ма-а-аш, плиз, давай сначала закажем, а потом ты поноешь про свою мать, а? Я с голоду умираю.

Ссориться ещё и с ней не хотелось, хотя очень хотелось втащить. Она временами была такой эгоистичной, будто никого кроме неё на свете не существовало. Да и встретилась она со мной только из-за этого хавчика – тогда могла бы хоть вид сделать, что хочет меня поддержать.

Нет… конечно, мне хотелось её искреннего участия, но всё же. Я ей, так-то, куплю эту еду.

Пока она выбирала, я просто попросила новенького официанта с клоунским носом и нарисованной улыбкой принести мне Мохито и креветок в кляре. Креветки у них тут были просто отпад. Ещё с таким незамысловатым, но обалденным соусом: намешали кетчуп, майонез и маринованные огурчики. Просто, но вкуснотища такая, что я как-то даже язык прикусила. Ну и оформление этих креветок было тоже отпад: каждая была на подставке по кромке здоровой тарелки, а в середине – этот соус. И всё выглядело так, будто кони скакали вокруг фонтана из этого соуса и веточки укропа посередине.

Наконец Танька определилась и, как обычно, заказала больше, чем могла съесть. Я сжала челюсти, но промолчала. Она вечно брала уйму всего, а потом половину забирала с собой. И каждый раз оправдывалась, что типа была такая голодная, что думала, что всё это съест.

Она была не из нищей семьи, но вела себя так, что можно было подумать, её там вообще не кормили. Ну да, на карман ей давали копейки, но она вечно их жопила, чтобы что-нибудь прикупить. То наушники, то сумку, то ещё что. О том, чтобы она за себя в кафе или кино заплатила, речи не шло. Сама-то не предлагала сходить, но, когда я её звала, говорила, что либо денег нет, либо не хочет. Но как только я обещала, что заплачу, тут же хотела и пожрать, и фильм посмотреть.

– Она меня опять избила.

– Ого… – Танька отвлеклась от замысловатого салата. – – А ты ей это… опять дала?

Я поджала губы и промолчала.

– Опять сказала, что денег не даст?

Я скрестила руки на груди.

– Блин, Маш, ну дело твоё, конечно, – она шумно отпила свой коктейль, – но тут как бы это – одно из двух. Считай, ты продаёшь свою жопу.

– Тань, ты вообще охренела? – я не сдержалась и кинула в неё хлеб.

– Ну а чё? По факту же.

– Будешь мне тут так фактить, сама за себя и заплатишь!

– О как! – она ещё раз отхлебнула свой вонючий коктейль, грохнула им по столу, встала и направилась к выходу.

– Эй, ты куда?

– Моя жопа стоит дороже!

Новенький официант, оглядываясь на неё, притащил её очередное блюдо, а я пыталась одновременно улыбаться, не плакать и скрывать, что хочу провалиться сквозь землю.

У креветок уже не было вкуса. Как бумагу жрала. Даже соус не помогал.

Посетителей было мало, но те, что сидели, то и дело косились в мою сторону и шептались. Точно обо мне. Идиоты.

Я отошла в туалет, чтобы умыться и успокоиться. В зеркалах лабиринта я выглядела то колобком, то кривой соломиной, то уродиной с бегемотьей пастью.

Надо было валить. Но платить за то, что не съедено не хотелось. Надо всё взять с собой и сожрать втихую, когда буду голодной. И не будут меня попрекать сырниками и прочей едой.

А эту я, в конце концов, отработала.

Пусть хоть и жопой.

Я решительно вернулась в зал и тут же передумала уходить.

За соседним столиком в чёрной футболке и с мокрыми волосами сидел он. Ваня.

– О, малая, здоров! – он тут же пересел ко мне и стащил креветку.

– Привет, – я старалась улыбаться не слишком уж широко и тоже взяла креветку, чтобы принять невозмутимый вид.

– А ты чё тут, одна, что ли? И как в такую стройняшку столько влезает?

– Да я с подружкой была, а ей пришлось уйти. Срочно.

– А, ну так я тебе помогу. Чего есть не будешь? – он отодвинул салат и взял тарелку со стейком.

– Ну вот это, да, съешь. И это, – я стала показывать ему на Танькины тарелки, – и вот это.

– Это я могу, – он принялся наворачивать мясо и ел, как настоящий мужик. Сурово и мощно. – А выпить чё есть?

– Ну вот коктейль.

Он глянул на Танькин коктейль, поморщился.

– Не, я такое не пью, – отпил, отставил. – Слишком бабское. Это вы вот это вот всё сладенькое, клубничненькое любите, да? Мне бы водочки или вискаря.

– М… если хочешь, можешь себе заказать.

– Да я это, погреться зашёл. Сегодня без лавэ.

– Я угощаю.

– Да не, ты чё… как-то неудобно… – он засунул в рот такой кусок мяса, что я испугалась, он тут же подавится. Но нет. Съел.

Я пожала плечами и взяла ещё одну креветку, уронила её в соус, глянула на Ваню и поторопилась аккуратненько вынуть, пока он на меня не смотрел.

– Но вообще, если ты настаиваешь, – он вытер губы тыльной стороной ладони. – Я б согрелся. И я это – отдам.

Он щёлкнул пальцами официанту, и тот подошёл с каменным лицом.

– Слушай, друг, чё у тя из крепкого есть?

– Я сейчас принесу винную карту.

– Э, ты мне водочную принеси!

Официант притормозил, выдавил улыбку и, кивнув, ушёл за алкогольным меню.

Мне стало неловко от такой шутки, но виду я не подала.

– Хэ, винную, слышь, – Ваня цокнул языком и посмеялся, – дебил.

Официант принёс папку с надписью «Винная карта» и протянул её Ване.

– Слышь, ты прикалываешься или чё?

Официант тяжело вздохнул, открыл её и показал на раздел крепких напитков.

И тут я поняла, что Ваня вообще не шутил. Меня накрыло таким испанским стыдом, что я разом засунула в себя три креветки. А так-то королевские креветки в кляре для моего рта – всё равно, что банан для обезьяньей задницы.

Я не знаю, почему мне полезли в голову такие странные сравнения. Я вообще не знаю, как нужно было себя чувствовать, когда человек реально просил водочную карту.

– Во, это давай, – Ваня ткнул там на что-то, потом ещё на что-то. – И вот этого два.

Официант серьёзно спросил:

– Что-то ещё?

– И вот это, – мигом ответил Ваня и отложил карту подальше от официанта. – Потом ещё посмотрю, – а когда тот отошёл, нагнулся ко мне и шёпотом спросил: – У тебя ж хватит?

Я кивнула.

Внутри снова жгло, но я уже не могла сказать, что очень приятно. Но буквально через пару секунд это изменилось.

– Обалдеть, – Ваня проглотил последний кусок стейка и откинулся на спинку стула, – у тебя такие глаза огромные. Синющие. Это линзы?

Я помотала головой и прикусила губу. Вот как так в одно мгновение он мог вогнать меня в краску и поднять из ямы стыда на сколько-там-метров-над-небом?

– Кулон у тя классный!

Я похихикала и в тот же момент сама поняла, насколько дебильно, но не успела я покраснеть, как Ваня сказал:

– А неплохо мы тогда отметили, а?

– Да, мне понравилось, – я взяла салфетку, чтобы просто занять руки. – И спасибо, что… помог мне с этим придурком.

– Угу-угу, – Ваня принялся за бифштекс и настойчиво высматривал официанта.

Тот вскоре пришёл с четырьмя порциями алкоголя, две из которых тут же отправились за бифштексом.

– Слушай, а так-то там кто-то живёт?

– Где?

– На даче твоей этой.

– А… она ж не моя.

Он замер, покивал и продолжил есть. Какое-то время ел молча, и мне было неловко. Я не знала, что делать и говорить. Поэтому тоже стала есть, хотя есть совсем не хотелось. Я ела и смотрела на его всё ещё влажные волосы, густые брови и идеально ровный нос.

Его олимпийка тоже не высохла, и мне так захотелось его согреть, что аж в груди защемило.

Он продолжал есть и пить. Прикончив свои четыре порции, присосался к согревшемуся Танькиному коктейлю.

Захмелевший, поднял на меня глаза и растянул такую широкую улыбку, что мне аж стало неловко.

– А тебе, малая-то, сколько лет?

– Четырнадцать.

Он не отрывал от меня взгляда, потом цокнул и сказал:

– Жаль.

Я ждала продолжения, но он снова вернулся к еде. Уже почти что носом водил по очередной тарелке. Вот-вот прикончит всё, что Танька заказывала.

– П-почему?

– А?

– Почему жаль?

– А-а-а, – он опять заулыбался и выпрямился. – Была бы ты постарше, – он облизнул губы и медленно закивал.

У меня аж кровь к низу живота прилила.

– А… тебе сколько?

– Мне-то? А сколько дашь?

– Ну… не знаю… семнадцать?..

– Ну почти, – он потёр в уголках рта. – В прошлом году было. А так я уже дядя большой.

– А ты чё не ешь почти? Тебе помочь, может?

– Ну… давай…

Он быстро расправился со всем, что было на столе, запрокинул голову и рыгнул.

– Пардоньте. О-о-о, – он глянул на телефон, – чё-то я засиделся. Тему одну надо разрулить. Ну ты это, звони, если чё, – он встал. – И спасибо, как говорится, за хлеб-соль и рассол, – посмеялся, а я таращилась на него, всё не решаясь сказать, что телефона его у меня нет.

Наконец, когда он уже стал уходить, я окликнула его, но голос сорвался, и это было больше похоже на накаутированного петуха.

– Ва-А-ань!

– А?

– У меня номера твоего нет.

– Какого номера?

– Телефона… ты сказал, звонить…

– А! Так это, давай забью, – он протянул руку за моим телефоном, и я послушно его ему отдала. – Пароль?

– Два, два, пять, восемь, девять, один…

– Два… два… Вбей сама, а…

Он вернул мне телефон, я ввела пароль и снова отдала ему. Он записал свой номер и положил на стол.

– Ну всё, я побежал, – махнул рукой и реально почти что пустился в бега.

Я смотрела ему вслед и не могла понять, то ли я счастлива, что провела время с ним, то ли готова снова биться в истерике из-за того, что он ушёл.

Тут я заметила на себе взгляд того самого официанта, смутилась и попросила счёт.

Я б на его месте постеснялась бы так таращиться.

Глава 4

Прошло два дня, но я ему не звонила. Думала написать, типа ха-ха а вот и мой номер. Но никак не решалась.

Зато объявилась Танька и даже позвала погулять. Она всё ещё не знала, что Ваня мне понравился. Я, конечно, делилась с ней почти всем, но вот про парней ей говорить не стоило. Если я не хотела, чтобы все об этом узнали. Танька была треплом и не понимала, кому и что стоит рассказывать.

Как-то она растрепала, что попробовала абсент у отца в шифоньере, а потом удивлялась, что до него это дошло, и он вдул ей по полной.

Чтобы весть о моей влюблённости дошла до Вани, я точно уж не хотела. Как бы там ни было, я придерживалась традиционных взглядов на то, кто должен делать первый шаг. Мне хотелось, чтобы Ваня сам проявил инициативу и, может быть, даже завоевал меня. Я бы вряд ли этому противостояла, но вот этот вот ритуал всегда казался мне чем-то прям важным.

Да, конечно, мой братец был не из таких, а, скорее, из сопляков, поэтому за ним его жена ухаживала. Ну да, теперь они жили долго и счастливо, но как-то тупо всё это. Она – такой конь с яйцами, а он всё возился со своей учёбой, стипендию получал. Такое точно уж не по мне. Мне надо было, чтоб муж был защитником. Ну даже если и не муж, так хоть и парень. Такой весь тестостероновый самец и брутал. С мышцами и всем вот этим.

Честно говоря, я понятия не имела, как мой братец вообще таким обсосом вырос. Даже закрадывались мысли, что он какой-то приёмыш. Был бы он в моём классе, его бы точно гнобили за ботанизм. Я-то уж точно.

Нет, не то, что я плохо училась прям и всё такое, просто помимо учёбы есть много всего. Мы, в конце концов, молодые, а молодость, как все знают, одна. Когда ещё можно вот так веселиться и совершать пусть даже и глупости? Я так вот на родителей смотрела и думала, что они всё просрали. Что теперь живут только для своих сборищ, молитв и детей. Шляпа.

– Не, это да, – согласилась Танька и затянулась, – но типа есть же вякая фигня, которую делать не стоит.

Мы шли по солнечной улице нашего зелёного района. Неподалёку плескались купальщики, а на лавке трещали алкаши, от которых несло за километр.

– Например?

– Ну не знаю… ну вот на этих вот посмотри, – Танька понизила голос и кивнула в сторону лавки. – Хотела бы попробовать почемулозгать у такого?

– Чего?! – я аж заорала.

А Танька как давай ржать. Она вечно какую-то чушь порола. И ведь сразу и не поймёшь, серьёзно она или прикалывается.

– Ну а так, – отсмеявшись, она продолжила, – они ж, небось, не вчера бухать начали.

– Ну явно, – я покосилась на их опухшие, с позволения сказать, лица.

– Ну так вот начали ещё… – тут она замерла и повернула на меня расширенные глаза. – Ты прикинь, они же как мы были…

– Да харэ уже гнать! Может, они из деревни какой-нибудь приехали на стройке пахать. Я не думаю, что, знаешь ли, они были когда-то нормальными.

– Ну не знаю, не знаю…

Меня бесила Танькина манера время от времени начинать нести такую пургу. Прикидываться каким-нибудь философом, делать вид, что умеет думать. Все знали, что умом она не блистала. Вечно с четвёрок на тройки перебивалась. И это в году! Про семестровые вообще молчу.

Мне мама даже как-то втирала, что нечего мне с ней дружить. Но я тогда, конечно, её послала. Нет, ну какая разница, как она учится? Так-то мне, конечно, плевать, просто иногда, как ни странно, и по рассуждениям это было заметно.

Хотя нет, это глупо. Братец мой хоть и был отличником, умным по жизни его язык не поворачивался назвать. Например, он всегда поднимал с пола упавшую еду, два раза быстро прикасался ей к губам и после этого ел. Типа это спасало его от микробов? Кто-то говорил, что у него какое-то там расстройство, а по мне, он просто дурак. Хоть и ботаник.

Постепенно наш разговор перешёл на школу, на одноклассников и наконец на Светку.

– Ты видела, как она вешалась на того пацана на моём ДР? – я старалась звучать как можно более беспристрастной.

– Какого? А! Ваньку-то, что ли? Ну да, она это любит. Я фиг знает, чего она припёрлась. Да и, честно говоря, он. Я никого из них не звала. Ты же тоже?

Я помотала головой.

– Так ты его не звала? – я отвернулась, будто рассматривала чудеснейший куст, чтобы Танька не видела мои горевшие щёки.

– Не. Я его не знаю. Я только Егора звала и сказал привести пару нормальных друзей, а он кого-попало притащил.

Я промолчала.

В очередной раз Танька продемонстрировала отсутствие вкуса. Судя по всему, ей нравился этот стрёмный Егор, а Ваню она считала уродом.

Мы ещё поболтали, пошастали по району. Я видела, как у Таньки загорались глаза у каждого общепита, но есть я её не звала. После прошлого раза мне вообще расхотелось за неё платить. Хотя это было печально. Мне нравилось делать приятное. Но всё-таки хотелось хоть чуточку благодарности и, как любит говорить наша классная Оксана Евгеньевна, соблюдения субординации.

Помню, как-то к нам в школу пришёл бородатый психолог. Он вёл какие-то курсы, которые обозначались как психологические, но мне показались просто кружком для обсуждений всякой ерунды. Так вот, пару раз мы с Танькой на них сходили, и этот бородач однажды дал всем тест. Ну какой-то там психологический, на определение личности, характера и этого всего. Потом, когда он посчитал баллы за ответы, вызывал всех по одному, чтобы обсудить результаты. Нас с Танькой позвал вдвоём и сказал, что типа на первый взгляд у нас вроде бы всё одинаково, но есть одно различие: я – лидер, а она – ведомый.

И её понесло. Стала в каждой бочке затычкой. Стала пытаться, как говорится, проявляться во всём. Везде вставлять своё важное мнение и не соглашаться в любой ерунде.

И вот я долго думала, каким надо было быть идиотом, чтобы так поступить. Это я не про Таньку – с ней-то всё ясно. Я про этого недопсихолога. Ведь очевидно, что подросток, которому сказали, что он ведомый, начнёт выворачиваться наизнанку, чтобы таким не быть. Хотя и считаю, что это нормально. Нормально, что в отношениях, включая дружбу, кто-то альфа, а кто-то, ну да блин, омежка. Нет, не так. Кто-то реально лидер и заводила, а кто-то… хм… короче, я понимаю, почему Танька обиделась, хоть и на правду. Кому понравится такое слышать? Но это, можно сказать, внесло раскол в наши отношения, и ссориться мы с ней стали куда больше, чем раньше. Нам тогда было по двенадцать, уже не год дружили. А тут такое.

Короче, этот бородатый урод фактически испортил мне жизнь.

Я бы предпочла, чтобы всё оставалось, как раньше. Потому что лидерство-то Танька не забрала, а вот бесить своими попытками стала.

И она не понимала одну вещь – речь шла не только о наших с ней отношениях. А в целом – о ней. О том, что она ведомая. Вот и весь сказ.

– Всё забываю спросить! – Танька шлёпнула себя по лбу. – Я тебе мой портсигар не давала?

В очередной раз я незаметно закатила глаза на слове «портсигар». Она вечно с ним носилась, как с описанной торбой. Или как там?

– Нет.

– А то после тусы не могу его найти. Вадика просила на даче поискать. Сказал, что не нашёл.

– Жалко… потеряла, получается?

Я старалась проявлять участие, хотя, уж простите, но это кринж. Портсигар! Она нашла его на барахолке и купила за какие-то нереальные – для неё – деньги. Лучше бы в кафе за себя платила. И с тех пор вечно раскладывала по сигаретке под эти резиночки. Он ещё вонял мёртвым старпёром, а она думала, что это шик.

Я, признаться, даже порадовалась, что больше не увижу этой безвкусицы.

Портсигар, блин… Портсигар!

Дома отец опять был, скажем так, не в себе. С порога я услышала, как он своим вязким от опьянения голосом втирал матери какую-то дичь.

Раньше мне было её даже жалко, и я пыталась заступаться. Мама же. А потом…

В общем, это тоже случилось, когда мне было двенадцать – считай, проклятый выдался год – отец в очередной раз вернулся пьяным. Я бы даже сказала, что в невменозе. У него были пять степеней опьянения. Первая – это когда он чуть был поддатым и считал, что никто этого не замечает. Становился более оживлённым и разговорчивым. Начинал выдавать слова-маркеры, которые трезвым не употреблял: сечёшь, опа-па и разумеется. Он вставлял их почти что рандомно, и они откровенно резали слух.

Вторая степень: разговоры за жизнь. Ему обязательно нужно было поговорить. Он становился эдаким проповедником и любил собирать вокруг себя зрителей. Когда Пашка, брат мой, ещё жил с нами, он тоже в этом участвовал и слушал отца, постукивая ногой. Сначала меня именно это даже больше раздражало. Каждую минуту – три стука правой ногой. Аж переломать ему её под корень хотелось.

Третья степень: жалобы и нытьё. Отец подходил к каждому и придирался. Говорил, кто и что неправильно делает. Плакался на свою жизнь. Если в первых двух он ещё пребывал в поднятом расположении духа, то тут он, если и улыбался, то только с издёвкой. Как-то он мне сказал, что, если я не буду учиться так же хорошо, как мой брат, меня будут использовать как насадку на хрен. Мне было десять.

Четвёртая стадия: агрессивная. Тут он тоже мог придираться, но зло. Не как гнида, как в предыдущей, а с распусканием рук и матом. Голос у него превращался в рык. Казалось, он даже не говорил. Трезвым он запрещал мне смотреть ужастики, хотя, вот честно, я не видела ни одного, который был бы страшнее его в этой стадии.

Ну и пятая: полный отруб. Не знаю уж как, но сил добраться до дома у него хватала, а потом – всё. Стоило ему переступить порог, как он падал на пол и не двигался. Временами мог издавать какие-то звуки, но на живого человека он был не очень похож. Когда я его увидела так первый раз, мне было лет семь. И я думала, что он умер. Я зарыдала, а он вдруг что-то пробулькал, и я испугалась ещё больше, потому что решила, что он стал зомби.

С тех пор в «Ферму зомби» я больше не играла.

А мать меня тогда ещё наругала, что я пошла в коридор. Типа, чего это я там забыла.

Так вот, в тот самый момент, после которого я мать защищать перестала, отец вернулся в четвёртой стадии и выносил всем мозги. В какой-то момент он решил сделать это не в переносном смысле. Я сидела в зале и смотрела в выключенный экран. В своей комнате я в такие моменты не скрывалась. Во-первых, потому что он всё равно заходил – щеколды-то у меня не было. Он начинал всех искать, если кого-то не видел. Так что проще было сидеть на виду, чтобы не провоцировать. А во-вторых, я чувствовала ответственность за маму и вечно прислушивалась, что там происходило у них.

Тут я услышала грохот в их спальне и бросилась к ним. Отец матерился и нависал над ней, державшейся за голову и молившейся.

– Не трогай её! – я влетела в комнату и оттолкнула его.

Он так страшно посмеялся, что я замерла. И в этот момент он взял меня за лицо и стукнул затылком об стену. Всё закружилось, я осела, и меня затошнило.

Мать подбежала ко мне, и очнулась я уже в «скорой».

Первое, что я увидела, мамино испуганное лицо. Она резко вздохнула и наклонилась ко мне, я подумала, что обнять, но она быстро прошептала:

– Скажи, что поскользнулась. Поняла?

Я не поняла. И таращилась на неё сквозь набежавшие слёзы.

Она, уже с расстановкой, повторила:

– Ты поскользнулась на пролитой воде.

Я медленно помотала головой, но из-за боли опять поплыла.

Я провела в больнице неделю. Мама оставалась со мной. Она была невероятно заботливой и широко улыбалась, когда в очередной раз повторяла медсёстрам и врачам, что я пролила воду и поскользнулась на ней. Вот неуклюжая.

Так вот я, уже в четырнадцать, вернулась домой и в очередной раз услышала, как отец поносит мать. Мне бы уйти, но после восьми я должна была быть дома, если не отпрашивалась. А я не отпрашивалась. Было уже восемь пятнадцать.

Так что я пошла в туалет и просидела там целый час. Помылась, почистила зубы, пописала. Иногда этого времени хватало, чтобы отец лёг спать. Но на этот раз не хватило. Даже сквозь шум воды были слышны его крики и материнские мольбы. Она то молила его прекратить, то читала молитвы, чтобы изгнать из него бесов. Она и мне так объясняла: типа батя у нас – лакомый кусочек для нечисти, потому что он не простой человек. Он, конечно, не был уж прям большой шишкой, но имел обширные связи и прибыльный бизнес. И это, по её словам, имело для бесов значение. Что через таких, как он, злые силы пытаются влиять на массы. Начала она мне это втирать, когда я ещё совсем мелкой была, так что, стыдно сказать, я в кровать чуть ли не до девяти писалась. Я боялась, что ночью в папу вселятся демоны, и он меня убьёт.

Если ей удавалось меня поймать, она ставила меня рядом с собой на колени и заставляла молиться с ней. Иногда специально звала для этого, если отец совсем расходился.

Ну что поделать, причитала она, раз нам выпало такое испытание. Я ей сто раз говорила, что делать. Но она крестилась и отвечала, что это грех.

После того сотрясения я просила мать развестись. Неделя без отца в больнице показалась курортом, и я прям загорелась мыслью о том, как было бы хорошо без него. Именно тогда, наверное, я его разлюбила. Несмотря на всю жесть, что он и раньше творил, я его очень сильно любила. У меня было будто бы два папы: трезвый – добрый и дарящий подарки, и пьяный – чужой и пугающий. И любила я того, который добрый. А после случившегося он будто исчез. Мне казалось, что его полностью захватили демоны.

И ведь до какого-то возраста я реально в это верила. В смысле, в мамины слова. Типа это не он, а какие-то силы. Но потом поняла, что всё это бред, хотя было такое ощущение, что теперь меня самой стало две: адекватная, которая во все это не верила, и та, которая крестилась всякий раз, когда из родительской грохотало.

И тут рука сама потянулась ко лбу, когда раздался звук разбившегося стекла, но я мигом себя одёрнула. Меня затрясло, но через мгновение всё схлынуло, и я спокойно и хладнокровно вышла из ванной, завёрнутая в полотенце.

– Коля! Коленька! Не гневи Бога! Матерь Божья, да сниспошли ты – А!

Отец заткнул маму ударом, но вскоре она продолжила бормотать. И тут, когда я проходила мимо двери, почувствовала острую боль в ноге и вскрикнула.

Дверь моментально распахнулась, и на меня вытаращились бычьи глаза пьяного бати. В ноге болело невыносимо, но я стояла неподвижно и чувствовала, как из меня течёт кровь.

– Видишь, что ты натворила, паскуда!!!

Я вздрогнула, но тут же поняла, что он это не мне. Отец схватил мать за волосы и ткнул её лицом в лужу крови у моей ступни.

– Вытирай!

Мать зыркнула на меня, поджала губы и прошипела:

– Полотенце мне дай.

Я помотала головой, а потом вспомнила, что у меня на голове есть второе, и его ей отдала. Отец сел на кровать и стал следить, чтобы всё было чисто. К тому моменту, как мать всё вытерла, он уже отключился и сидя храпел.

Мы отползли подальше от комнаты. Я хромала, в ступне всё ещё было стекло.

– Я тебе сколько раз говорила без тапок не ходить? – мать резко усадила меня на диван. – Давай сюда, а то всё заляпаешь, – и вынула здоровенный такой кусок стекла.

Она обработала рану, замотала ступню. И всё это молча. Даже когда зелёнкой мазала. А мне так хотелось, чтобы она подула и, как в детстве, прочитала стишок. Или присказку про то, чтобы у кого-то там болело, но не у меня. Я всегда, помню, ей говорила, что не хочу, чтобы у собачки и кошечки болело. Что хочу, чтобы всем было хорошо. А она качала головой и посмеивалась – типа так не бывает.

– Мам…

Она села рядом, закончив с моей ногой.

– Я так больше не могу…

– Можешь, доченька, можешь, – она перекрестилась и стала бормотать, чтобы бог дал нам силы и всё такое.

– Не могу я!

– Тихо ты!

– Ты говоришь, что грех разводиться, а делать это со мною – не грех?

Она выпрямилась, забыв о своей молитве и подняла одну бровь. Меня всегда от этого просто выносило. У неё сразу становилось такое мерзкое и надменное выражение лица. А сейчас оно ещё было красным и кое-где припухшим от ударов.

– То есть, это всё о тебе? Ты у нас одна тут – королева, и мир вокруг тебя крутится?

– Мама. Это – ад.

– О-о-о, деточка. Что такое ад, ты не знаешь. И не дай Господь тебе это узнать. Ни в той, ни в этой жизни – а так бы послушала, может, мозги на место бы встали. Ты одета, обута, крыша над головой есть.

– И под этой крышей мне эту голову разбивают.

– Ну уж не преувеличивай. Так уж прям и разбивают. Как сыр тут в масле катаешься, а всё недовольна.

– По-твоему, только это имеет значение?!

– Тихо ты, говорят тебе! А ты попробуй без этого-то, попробуй. Через день заноешь, где мой папочка, а где мой ай фон, ай-ай-ай фон, прости Господи!

Я встала и бросила:

– Так это всё-таки грех, или тебе бабок хочется?!

И тут же ощутила, как левую щёку зажгло. Я схватилась за неё, а давшая мне пощёчину мать уже тыкала мне в лицо и запрещала так с ней разговаривать.

Когда она сказала мне валить в свою комнату, я бросилась на кровать и ревела до посинения. Я так ненавидела и её, и отца. И если раньше мне было жаль её, то теперь мне жаль было только себя. Как же я завидовала Пашке, что он смог из этого выбраться! И как же мне хотелось сейчас просто свалить. Пусть не физически – а то прилетело бы ещё хуже. Но хоть как-то отвлечься от этого трындеца.

И тут же мои мысли унеслись к Ване. У меня же был его номер! Ну так и что? Что мне надо было сделать? Позвонить ему и поныть? Написать в Вотсап, что это я, и я по нему сохну?

– Чёрт! – меня осенило. Я же могу найти по номеру его соцсети!

Безотлагательно, я закинула в поисковик его номер и – вуаля – мне выдало его страничку вк. Мда… он реально сидел под не своим именем и на аватарке был герб ЦСКА. Кринж, конечно, но я стала листать стену этого Акинфеева Заболотного.

Репосты, мемы, счета матчей. Я даже сначала засомневалась, что это он, но минуте на пятой наконец домотала до фото. Он стоял там на трибуне и держал над головой шарф.

Каким бы глупым мне это ни казалось, мне стало так хорошо и легко, что забылись все домашние передряги, и я залипла на его прекрасном лице.

Я проторчала на его страничке пару часов, любуясь редкими фото. Всё больше всякого шлака про футбол и прочую хрень. И тут, когда я рассматривала очередную фотку и хотела её увеличить, нечаянно её лайкнула.

У меня чуть сердце в горле не застряло.

Жеееесть…

Теперь он точно поймёт, что я его искала. Хотя у нас и была пара общих друзей, но случайно понять, что это был он – невозможно.

Думала убрать лайк, но было уже поздно. Чёртовы оповещения – зло.

Меня колотило, и на лбу выступила испарина.

Думай-думай-думай!

Я не смогла придумать ничего, кроме как отправить ему заявку в друзья.

Ну вот так вот… это лучше, чем просто лайкнуть и забиться в угол. Он сам же сказал – звони. Но звонить я не собиралась. А так – вроде норм.

Ну это я тогда в растерянности так подумала… и тут же стала себя гнобить. Ну увидел бы он этот лайк и сам бы добавил в друзья! А тут я будто первый шаг делаю!

АААААААААА!!!

Я и до этого частенько думала о том, чтобы сбежать из дома, а тут – сам бог велел. Исчезну с радаров района и никогда не покажусь на глаза Ване. И никогда не увижу презрения в этих его глазах.

Я стала планировать, как и куда пойду. Где буду ночевать, пока не придут холода. Что возьму с собой из необходимого. Оглядела свою коллекцию плюшевых зайчиков и даже всплакнула – всех не возьмёшь.

В своих метаниях я не заметила оповещения «Акинфеев Заболотный принял вашу заявку в друзья». А уж когда увидела, забыла, что нужно дышать.

Замерла и сидела, не шевелясь, в ожидании его последующих действий. Сидела. Ждала.

Ждала. Сидела.

Но ничего не происходило.

Осторожно, чтобы снова не ткнуть, куда не нужно, я зашла в сообщения, чтобы посмотреть, не пишет ли он чего. Но нет, никаких надписей о том, что Акинфеев что-нибудь там печатает.

Так сильно я боялась разве что, когда отец с перепоя носился по дому с топором.

И тут… он просто вышел. Просто перестал быть онлайн.

Я сидела, вся холодная и растерянная. Могла бы просидеть так до самого утра, но тут зашла мама.

– Дочь, ну прости, – она опустилась ко мне на кровать, – ты ж знаешь, как мне тяжело, когда он такой вот приходит. Что б пропала бы вся эта водка! Кто только её придумал?! Ведь такой человек хороший, а тут, – она развела руками и выглядела такой несчастной и жалкой. А ещё эти припухлости на лице. – Ну ничего, ничего, да, дочь? – она погладила меня по голове. – Мы справимся, слышишь? Всё, что Бог нам ни посылает, всё вынесем.

А я просто сидела и ничего не чувствовала.

– Ну а ты?

Я посмотрела на неё с немым вопросом.

– Не хочешь передо мной извиниться?

За что? Мама, за что?!

– Я к тебе вон первая, смотри, подошла, извинилась.

– И-извини…

У меня просто не был сил сопротивляться. Не было сил спорить и доказывать свою правоту. А она тут же заулыбалась, притянула меня силой к своей груди и стала раскачиваться. Я безвольно лежала на ней и чувствовала запах её пота и мирры.

Глава 5

Дни проходили в нервном ожидании и попытках придумать, как же мне поступить.

У отца наступил очередной марафон трезвости, и он приходил то добрым, то уставшим, то весёлым, но всегда трезвым.

В такие периоды я начинала забывать, что был тот второй папа, или что этот, вообще-то, не так уж хорош. Но всегда где-то на задворках сознания боялась, что завтра придёт этот мерзкий и противный двойник.

Ваня молчал. Я тоже. Я не могла больше ничего сделать. Всё. Я была связана по рукам и ногам. Я дала ему о себе знать. Теперь его очередь.

Танька уехала в лагерь, а я была вынуждена коротать время в то невыносимо жаркой, то дождливой Москве. Несмотря на достаток, мы не особо часто куда-то ездили. В лагеря меня не отправляли, потому что там якобы грязь и разврат. Нет, конечно, по Танькиным рассказам оно так и было, но, чем больше они меня от всего этого пытались оградить, тем больше мне хотелось это попробовать. Окунуться, что называется, с головой и обмазать все части тела.

Одно хорошо – предки ничего не понимали в технике и интернете, поэтому я спокойно могла смотреть видео для взрослых и хоть так снимать напряжение. Им и в голову не приходило ставить «Родительский контроль» или проверять историю браузера. Вот уж что бы я лучше сделала для своих детей, чем ссать им в уши про грех и непотребства. Эти видео, что я смотрела, я бы точно им не дала.

Если всё начиналось с почти что невинных сношений, то к четырнадцати я стала смотреть, прямо скажу, лютую жесть. Когда всё заканчивалось, мне было просто противно. И дико стыдно. Я миллион раз обещала себе, больше этого не смотреть. Но стоило прийти возбуждению в тело, как я забывала про все свои обещания, а потом снова корила себя.

Мне, честно говоря, иногда казалось, что мной тоже овладевал дьявол… может, вся наша семья была одержима? Потом я и эти мысли гнала, потому что всё больше и больше убеждалась в том, что всё, что говорили родители, полная чушь.

Раньше я тоже верила. Вот прям по-честному. Не знаю, мне казалось, что и родители не были такими прям помешанными на этом вот всём. Может, я просто была маленькой и не воспринимала это как что-то странное. Мне и сравнивать-то было не с чем. Только потом, когда я видела родителей других детей и учителей, я понимала, что мои какие-то не такие.

В общем, когда у меня пришли первые месячные, мне было всего-навсего одиннадцать. Мать тогда ходила хмурой, будто я сделала что-то не так. Спрашивала ещё несколько раз, ничего ли я с собой или с кем-то другим не делала. А я тогда так испугалась, потому что с незапамятных времён уже, скажем так, уединялась в ванной. Но нового ничего я точно не делала, тем более, с кем-то другим.

И вот, в тот первый день, когда у меня пошли мои месячные, я, как всегда, пошла молиться к красному углу и потянулась к иконам, чтобы поцеловать. Я не успела их и коснуться, как мне так прилетело, что я решила, что возношусь.

– Не смей! – мать заорала и оттянула меня за шкирку. – Нельзя в эти дни трогать образа!

Я чувствовала себя такой грязной и мерзкой, просто отвратительным чмом. Мне просто-напросто не хотелось быть. Вот бы исчезнуть. Вот бы не существовать. Чтобы меня никогда не было. Ни до, ни сейчас, ни после. Чтобы обо мне никто не знал, не помнил и не скорбел.

И как-то так интересно совпало, что на трудах преподавательница стала рассказывать нам про эти дни. Как, почему, зачем и когда. Говорила, что они могут начаться через несколько лет, а могут и раньше. И что это нормально. И в этом нет ничего постыдного. Нет ничего, чего нужно стесняться.

После урока я к ней подошла и, трясясь от страха, спросила, почему нельзя прикасаться к образам во время месячных. Она сняла очки, серьёзно на меня посмотрела и сказала тихим и вкрадчивым голосом:

– Машенька, я не хочу оспаривать то, что тебе говорят твои родители, хорошо? У нас свобода вероисповедания. Но я исповедую науку и здравый смысл, поэтому я считаю, что месячные могут ограничивать тебя только в том, что может навредить твоему здоровью.

Не могу сказать, что я прям поняла, что она тогда сказала. Но мне сразу стало как-то прям легче. Будто она сказала мне, что я не плохая.

Возможно, с этого момента я стала открывать глаза на то, что мои родители не просто не такие, как остальные, но и не такие, какими должны быть. И что их бог, возможно, какой-то не такой.

Пока месячные не прошли, мать пристально следила, чтобы я не прикасалась к иконам, и говорила, что месячные – это время нечистоты. И чтобы я даже не думала приближаться к иконам. Она долго впаривала мне историю про Деву Марию, которая ушла из храма после двенадцати лет, чтобы его не осквернять. И я всё больше чувствовала себя воплощением грязи. И только слова преподавательницы по труду меня хоть чуточку возвращали к идеи того, что это не так. Я будто бы оказалась на распутье между собой и их богом. И я выбрала себя.

Теперь, в четырнадцать, я уже не молилась, а только делала вид. Избежать этого полностью я не могла, если не хотела получить розгами.

Вот мы стояли все втроём перед иконами: папа, мама, я – дружная семья, – он читал молитвы, а мы за ним повторяли про себя. Ну я-то, конечно, не повторяла, а бормотала рэпчик. И прокручивала в голове все моменты, когда видела Ваню.

Вот он пришёл на мой день рождения. Вот он подарил мне кулон. Вот он спас меня от Вадика. А вот – нет, это не надо. Не хотелось мне смотреть на то, как на него вешалась Светка.

А вот он в «Шапито». Влажные волосы. Улыбка. Комплимент моим глазам.

Мне так хотелось его увидеть, что я даже сменила рэп на просьбу:

«Господи… если ты есть, сделай так, чтобы мы снова встретились. Слышишь?»

Лампада, которую отец зажигал перед каждой семейной молитвой, качнулась. Понятия не имею, что это было, но мне показалось, что это знак. Что он меня услышал. И мне стало так хорошо и тепло, что я преисполнилась, как говорила мама, благоговением.

Честно говоря, мне стало легче. Всякий раз, когда меня посещало волнение, я вспоминала о лампаде, и расслаблялась. Теперь я даже ждала семейных молитв и иногда сама что-нибудь бормотала.

– Машенька, – мама позвала меня, когда я вернулась с одинокой прогулки. Она сидела на диване в гостиной. Рядом сидел папа, снова трезвый и родной. – Мы тут подумали, – она посмотрела на отца и улыбнулась, – тебе уже четырнадцать и ты, мы видим, тянешься к Богу. Ну так вот, мы решили взять тебя в храм.

Я аж оторопела. Раньше, когда была мелкой, я всё время просилась с ними, но они говорили, что ещё рано. Что там только для взрослых. А тут… мне уже это вроде было не надо, но…

– Собирайся, – отец поднялся и одёрнул белую рубашку, которую он всегда туда надевал.

– Вот, надень вот это, – мама протянула мне пакет, я осторожно в него заглянула. Там была одежда. – Давай-давай!

Я ушла в комнату и переоделась. Белая блузка и коричневая юбка в пол. Мама тоже вот так одевалась в храм, но на ней это выглядело нормально, а я была похожа на дуру. Быть избитой мне не хотелось, поэтому я молча пошла с ними.

Я даже не знала, где их этот храм. В наш местный они никогда не ходили.

Отец вёз нас минут двадцать, если не больше, и наконец мы остановились в каких-то дворах. Я огляделась и поняла, что мы приехали не в храм, а на очередное дурацкое собрание. Раньше я их видела только у нас дома. Ну или за кем-то заехали?..

– Пойдём, – родители вылезли из машины. Я неохотно последовала за ними. И тут, чуть укрытое зарослями ясеней, заметила жёлтое здание с белыми фейковыми колоннами. Над входом висели крест и вывеска «Наш Дом». Именно туда мы и направились.

Мы поднялись по ступенькам и зашли в самую обычную дверь, за которой открывался холл. Справа от входа стоял стол, а за ним сидела старая бабка.

– О, – она приподнялась, но намного выше не стала, – брат Николай и сестра Марина. А это у нас кто? – она расплылась своим щербатым ртом, уставившись на меня.

– Это наша дочь. Мария, – голос матери был одновременно гордым и раболепным.

Меня аж передёрнуло.

Я всё ещё не понимала, что происходит.

– Проходите, с Богом, – бабка отвесила поклон, чуть не ударившись лбом об стол, – скоро уже служба начнётся.

И мы пошли.

В конце холла была высокая дверь, а за ней уже собрались прихожане этого… кхм… храма. К тому моменту в моей голове крутилось только одно: «Это нахрен какая-то секта». Но поверить, что всю жизнь я провела в сектантской семье, было выше моих сил. Поэтому я зацепилась за эту фразу, но старалась не думать о том, что она действительно означала.

На стульях сидели люди разных возрастов: от молодых до тех, кто уже одной ногой был на том свете. Моих ровесников было человека два. Пацан и девчонка. Выглядели они так, будто им всё это нравилось, так что заводить с ними дружбу я желанием не горела.

Я вообще старалась быть разборчивой в друзьях. По крайней мере, мне так казалось. Поэтому и была-то у меня одна только Танька, да и так пара приятельниц и знакомых. Тот же Вадик, которого и врагу не пожелаешь. Он временами продолжать писать мне всякую хрень, и я ему отвечала, чтобы не было никаких вопросов. Я очень не хотела вспоминать то, что произошло, и боялась его оправданий и необходимости его простить.

Временами он звал меня прогуляться, но я находила отмазки. Уж чего-чего, а видеть я его не хотела. Никогда не понимала, как Таньке удавалось общаться с кем попало. Она бы и с этими сектантами, наверняка б, подружилась.

Служба, как они это называли, шла два часа. Сначала батюшка, одетый в белый халат с вышитыми на манжетах крестами, долго говорил о, как он это называл, грехе плоти. Я вполуха слушала его проповедь и всё никак понять не могла, почему взрослые так осуждают секс, но вечно им занимаются.

Он называл гениталии срамом, и мне ещё больше было стыдно из-за того, что я делала, когда родители спали. Мне так хотелось оттуда убежать. Так хотелось услышать хоть что-то приятное.

И единственное, что меня согревало, это мысли о Ване. Я снова улетала в воспоминания о нём, а потом плавно оказалась в мечтах. Вот мы с ним уже жили в собственном доме, и он приносил мне кофе в постель и говорил, как сильно меня любит. Потом мы предавались этому самому греху плоти, и, знаете ли, он дарил райское наслаждение.

На фантазии о путешествии к мору я ощутила болезненный тычок в бок и резко вернулась. Мать сурово смотрела на меня и крестилась. Я очухалась и стала креститься вместе с ней, как и все остальные. Батюшка стал завывать молитву, все вторили и крестились после каждого псалма.

Когда всё это закончилось, люди стали выстраиваться в очередь к батюшке, чтобы получить у него благословение и внести лепту. Мать сунула мне тысячную купюру и шепнула на ухо:

– Положишь в лазбень правой рукой. Поняла?

Я помотала головой, пытаясь понять, что ещё лазбень.

– Ох, дочь, – она вздохнула и добродушно улыбнулась – видимо, вштырило от этой их мессы, – смотри за мной и повторяй так же.

Когда дошло дело до неё, я смотрела в оба. Она слизнула с пальца батюшки какую-то шнягу, положила деньги в коробку, которую он держал другой рукой, и поцеловала её. Не коробку, в смысле, а руку.

Вот уж чего-чего, а таким я заниматься совсем не хотела. Поэтому просто положила деньги в эту коробку-лазбень и собиралась уйти, но мать меня остановила и уже вовсе не добродушно приказала открыть рот.

Я его приоткрыла – скорее даже от неожиданности, и тут этот поп сунул мне свой палец в него и провёл по языку. Я чуть ли не блеванула, а мать как нагни меня и прикажи:

– Целуй!

Я коснулась губами его мерзкой шершавой кожи, стараясь сдержать рвотный позыв, пока на языке растворялась какая-то безвкусная хрень.

Сели в машину мы молча. Отец был бледным и напряжённым.

Минут через пять тишины, когда мы уже выехали из дворов, он сказал:

– Поторопились.

Мать кивнула, оглянулась на меня и прохрипела:

– Ты нас опозорила.

Я сжалась и постаралась не разреветься, потому что всегда, когда она меня в чём-то винила, начинала ругаться и орать, если я плакала – якобы я жалела себя вместо того, чтобы просить прощения.

Глава 6

Больше в их храм я, к счастью, не ходила. Хотя гадкое чувство никчёмности – что я даже для этого сборища не подошла – делали одинокие дни паршивее некуда.

Танька редко отвечала на мои сообщения – не до меня. Только постила фотки из своего дурацкого лагеря, а я смотрела на них и представляла, будто бы это я плавала в море и купалась в бассейне. А вот тут я, а не она, делала селфи с толпою ребят в ярких летних нарядах.

У меня в голове не укладывалось, что мать с отцом оказались сектантами. Я пыталась гуглить этот их «Наш Дом», но ничего не находила. Пыталась найти на картах, но я никогда не следила, куда ехал отец – и в этот раз тоже.

Нет, ну правда, а кто проверяет, куда его везут предки?

Пару раз пыталась позвонить Пашке, но он не отвечал. А потом написал, что весь в запаре, и лучше бы мне написать, если не что-то срочное.

Срочное? А было ли это срочным? Они состояли в этой своей секте… всегда? Или… я понятия не имела. Знала только одно – они там не в первый раз. Так что ответила Пашке, что просто нечаянно нажала. Пусть сидит там в своей Америке. Запара у него.

Отчаявшись найти хоть какую-то помощь и информацию, я решила об этом просто не думать. Какая мне разница? Что вообще изменилось?

Да ничего. Мать с отцом какими были, такими быть и продолжали. Это просто я увидела то, чего раньше о них не знала.

Я пообещала себе вытерпеть до окончания школы и свалить в эту отцовскую Англию в колледж. Вот только возвращаться я точно не собиралась. Найду там себе местного мажора и буду жить припеваючи.

Вот только… Ваня. Как же он?

А он что? Он просто пропал. И, если до недавнего времени каждые несколько часов заходил в вк, то теперь уже три дня, как не появлялся.

Этого мне не хватало. Я… вообще-то, его присутствие онлайн меня успокаивало. Конечно, я волновалась, что вот он здесь, а не пишет, но всё же было такое ощущение, что он рядом. Что какие-то там байты – или что они передают через интернет? – соединяли меня с ним. Иногда я физически его ощущала. Настолько отчётливо, что даже взрослые видео не приходилось смотреть.

И всё же… куда он пропал? Свалил в поход с друзьями и пел у костра под гитару вне зоны доступа? Или с ним что-то случилось?

Танька всё ещё не вернулась, а все рекламы уже трубили о том, что пора готовиться к школе. Покупайте наши портфели, канцелярию, курсы и форму! А мне так тошно было от мысли, что опять надо идти в эту душегубку.

И встречаться в узких коридорах с отвратительным Вадиком.

Вот почему, почему вечно всякая хрень происходит разом? Ваня пропал. Таньки не было рядом, и она меня откровенно игнорила. Как и старший брат, который, по идее, должен меня защищать. По крайней мере, родители всегда мне так говорили. Родители, которые оказались сектантами. А теперь ещё и каникулы подходили к концу.

И, конечно же, август зарядил дождями. За окном постоянно висела хмарь, и я даже не могла отправиться в одинокую прогулку по парку или вдоль залива или запруд.

Всё это копилось внутри, и рассказать было просто-напросто некому. Не с кем было поделиться, чтобы хоть чуточку стало легче. Родители учили, что терпение есть благодетель. Но я не могла терпеть. Поэтому, когда они сваливали в свой храм раз в неделю, я добиралась до их запасов бухла и немножечко себе отливала. Покупать самой у тёти Заруфы и держать у в своей комнате было нереально – моя комната не была моей крепостью, и в любой момент мать могла залезть, куда ей вздумается. Так что я довольствовалась их коньяком в странного вида бутылке, водкой и настойками.

Хоть мама так ненавидела водку, она вечно готовила на ней всякие травяные отравы. Что-то там с валерьяной и прочими успокоительными корнями. От них мне становилось хорошо, и на какое-то время я могла забыть обо всём на свете.

Я ложилась на кровать, смотрела в потолок и через какое-то время засыпала. Тихо. Спокойно.

Это отличалось от моих обычных отходов ко сну, когда я долго мусолила в мыслях все тяготы мира и ворочалась до изнеможения. После этих её настоек я спала до утра и видела спокойные сны. Но на утро всё возвращалось, и я не хотела, как говорится, просыпаться в этот мир.

Но одно утро стало другим.

«превет

как ты?»

Я не поверила своим глазам. Потёрла их, решив, что спросонья просто показалось. Потом перечитала ещё раз. Да нет, всё верно.

Ваня, точнее этот Акинфеев Заболотный, прислал сообщение.

Мой рот раскрылся, будто я пыталась заглотить слона целиком, и подпрыгнула на кровати чуть ли не до потолка.

Неужели?! Неужели он реально мне написал?!

Что ответить? Господи! Я так много прокручивала это у себя в голове, но, когда это наконец-то случилось, я просто-напросто растерялась. Ещё несколько минут таращилась на оповещение, пока не решила позавтракать и спокойно решить, как лучше ответить.

Пока ела яичницу в сонном доме – был выходной, и родители спали дольше обычного – я перебирала удобоваримые варианты. Может, просто сказать, что всё хорошо, и спросить, как он? Или лучше быть честной? Пожаловаться на одиночество… или это его оттолкнёт?

О, а может, вот так: «Теперь хорошо)»?

Он же поймёт намёк на то, что хорошо после его сообщения? Или это неочевидно? Или очевидно, но пошло?

Чёрт! Почему это должно быть настолько сложным? Почему я не парилась о том, что отвечать, например, Таньке? Да и она не парилась о том, чтобы вообще мне отвечать…

Наконец, покончив с завтраком, который заглотила, не обращая внимания на вкус, хотя, походу, пересолила, я зашла в вк и ответила: «Привет) могло быть и лучше, ты как?»

И замерла в ожидании.

Он мигом появился онлайн, и я чуть не задохнулась от волнения. Казалось, сейчас решалась моя судьба. Вот именно после этого момента моя жизнь должна была измениться.

«да тоже магло быть полутше

меня по падозрению взяли а я то нипричом

ну и некатарые отвирнулись

так дружба и провиряеться»

Я перечитала сообщение несколько раз и всё никак не могла понять, что он пытался до меня донести. Взяли? Кто? Куда? И кто и куда отвернулся?

Спросить, о чём это он? Или он решит, что я дура? И как тогда отвечать? Я напрягла все извилины, у меня аж голова заболела.

«Да, понимаю

У меня тоже, кажется, друзья оказались типа не особо-то и друзьями»

Я нерешительно отправила то, что мне показалось хоть как-нибудь релевантным, и с лёгкостью выдохнула, когда он подхватил идею о том, что иногда друг оказывается и не друг, и не враг, а так. Как в этой старпёрской песне поётся, которую отец пел мне в далёком детстве. Оно казалось каким-то ненастоящим. Он тогда не так много пил, да и эти их, как теперь я поняла, сектантские штучки, кажется, ещё не начались. Или были только в зачатке. Или я просто тогда их даже не замечала.

И так мы с Ваней хорошо разговорились, что я вывалила ему всё: и про Таньку, и про родителей. И он искренне меня поддерживал, а главное – слушал. Мне так сильно этого не хватало. И так было нужно.

И всё же я ждала, что он предложит мне не только переписку, а позовёт встретиться. А он всё писал, спрашивал, писал, отвечал, спрашивал. Говорил. Иногда опять так, что я с трудом догадывалась, что он имел в виду, но мне казалось, что я просто ещё не доросла и не всё понимала.

Признаться, грамматические ошибки меня смущали, но я так долго пыталась настаивать на том, что образование – далеко не всё, что Пашка со своими регалиями тот ещё дурачок, что решила не обращать внимание на эту мелочь. Ну не знает человек, как пишется это слово или то – и что? Я, в конце концов, не какая-нибудь граммар-наци. Это вот Светка была из этих. У-у-у, как же она меня бесила! Вечно в классном чатике всех поправляла. А тебя кто-то просил, дура?! Вот реально, переписывается пара человек, кто-то допустит ошибку, а она тупо напишет это слово правильно и молчит. Всё. То есть просто выступает наместником чистоты русского языка. Идиотка.

А как-то сама накосячила, её кто-то поправил, и она такая: «whatever».

Просто бесячая тварь!

Ладно, чёрт с ней.

Я долго переписывалась с Ваней. Родители уже встали, и я надеялась, что они не начнут выносить мне мозг и мешать. Переписываться при них было нереально – могли вырвать из рук телефон и прочитать, если закрыть не успеешь. Как-то они так выхватили у меня мою переписку с бывшей одноклассницей, в которой мы матерились. Так меня так отметелили за это и заставили полночи молиться, что я год матом не ругалась. И била себя всякий раз, когда в голове появлялась матерная мысль.

Но потом прорвало с новой силой, и я даже порой не могла контролировать себя там, где матом выражаться точно не стоило. И случилось это из-за того, что батя пришёл пьяным в говно и в очередной раз орал матом на всю квартиру. И тогда я подумала, а чего это его никто за это не бьёт? Может… может, это не господь бог за такое наказывает, и никакой это не грех вовсе, а просто у моих предков с головой нелады, и это они тупо из-за этого меня отфигачили?

«слушай класно паболтали

мне нада итти

спишимся!»

Глава 7

Я ещё долго перечитывала нашу с ним переписку и не могла сдержать умиление. Неужели началась белая полоса? Неужели в моей жизни могло быть что-то хорошее?

Он написал и назавтра. А через пару дней вернулась Танька и мигом позвала меня с ней гулять. Ваня меня всё ещё не позвал, так что я согласилась.

Она долго рассказывала мне о своей поездке, о море, а мальчиках и поцелуях. Сказала, что по ночам в палату залезали пацаны из другого отряда и с парой из них она занималась петтингом. Я мысленно её осудила, чтоб не завидовать, а вслух спросила:

– Одновременно?

– Не-е-е, хотя было б прикольно. Они оба такие красавчики. Жаль, что живут далеко, а то мы бы продолжили.

И только я хотела перебить её новостью о том, что мне стал писать Ваня, хотя сначала не планировала это рассказывать, как она вскрикнула:

– О! Помнишь этого Ваню с твоего ДР?

Меня как кипятком обдало. И я только и смогла, что кивнуть.

– Его за грабёж повязали. Он, небось, мой портсигар и стырил!

Я пыталась сложить два плюс два и наконец додумалась, что значило это его сообщение. И разговоры о том, что «тут» уныло. Где было это «тут» я никогда не уточняла. Была уверена, что он про свой район.

– Он этого не делал!

Танька вылупилась на мой крик и отшатнулась.

– Ты чего орёшь-то?..

– Это ложные обвинения!

– Слышь… ты зачем на меня орёшь?..

– Не знаю!

Я тряслась и внутри, и снаружи. И мне будто надо было, чтоб кто-то мне дал пощёчину, чтобы я перестала орать и хоть как-то пришла в себя. Радость последних дней омрачилась, и мне срочно нужно было смахнуть с неё эту грязь.

Это просто-напросто не могло быть правдой.

Он не виноват

Он спас меня от этого урода Вадика.

Он был слишком красивым, чтобы быть плохим.

– Э… Маш… ты совсем уже, да?..

И тут я обрушилась на корточки и заплакала.

– Маш… – Ма-а-аш…

Я рассказала ей всё. Я не хотела, но как-то так само получилось. Знала, что ей нельзя доверять, потому что у неё язык хуже помела, но из меня всё вылилось наружу, и я никак не могла удержать этот поток.

– Мда… умеешь ты выбирать… а когда он тебе написал-то?

– Три дня назад, – сквозь всхлипы ответила я.

– М… видать, смог телефон надыбать за сиги или ещё за что, – она гаденько посмеялась, но ещё гаже было у меня на душе.

– Девочки, всё в порядке? – к нам подошла полная женщина, и мы уставились на неё, пока Танька не сообразила удобоваримый ответ:

– Да-да, всё в порядке. Это личное просто.

– Угу… – женщина огляделась по сторонам. – Никто не обидел?

Мы синхронно помотали головой.

– Ну хорошо… – она мгновение потопталась и ушла.

Её вмешательство меня чуть отрезвило. Я вспомнила, что нахожусь посреди улицы, и встала.

– Давай отсюда уйдём…

– В парк? – Танька взяла меня под руку, видимо, выглядела я не ахти.

Я кивнула.

Мы молча добрались до многолюдного парка, но, уйдя вглубь, вскоре оказались наедине. Только кое-где встречались компашки, мочившиеся в реке и жарившие шашлыки.

Танька нарушила молчание:

– Ты ж больше не будешь с ним переписываться?

Я удивлённо на неё посмотрела.

– В смысле?

– Э… Маш… он типа в тюрьме…

– И что?

– Ну-у-у… как тебе сказать?

– Суд был?

Она вскинула брови. А я напирала:

– Не думаешь, что его взяли ни за что?

– Да как бы нет… у него на роже написано, что туда ему и дорога.

– Ого. Так это у нас теперь в тюрьму за рожу сажают?

– Маш. Не дури. Если ты так веришь в его невиновность, то он скоро выйдет, и ну блин пожалуйста. Ну а если ты неправа?

– Ну а если я неправа, то что? Что он из своей тюрьмы мне плохого-то сделает? Мы с ним просто общаемся.

Она посмотрела на меня, помотала головой и перевела тему.

Глава 8

Я оказалась неправа. Его осудили на два года.

Все эти два года мы с ним переписывались, и я иногда переводила ему деньги прямо в вк. Он никогда не просил. Просто мне хотелось ему помочь.

Он много рассказал о своей жизни и детстве. И я его понимала.

Он рос без отца, а мать выпивала и часто поднимала на него руку. Она заставляла его воровать в магазинах, потому что на ребёнка никто не подумает, а даже если и поймают, то ничего ему за это не будет – несовершеннолетний.

В итоге, это был единственный способ заработка, который он знал. Говорил, что у него развилась клептомания, хотя написал это слово, как обычно, с ошибками.

Время от времени я постила на стене пдф-ки учебников по грамматике и орфографии в надежде, что он решит подтянуть родной язык, пока всё равно не особо-то занят. И радовалась всякий раз, когда замечала правильно написанное слово. Однако я просто видела, что хотела, потому что в целом в его манере письма ничего не менялось.

Временами мне хотелось всё прекратить. Прекратить наше общение и перестать помогать ему деньгами. Но я представляла, как ему там плохо. И смотрела на то, что происходило вокруг меня. Отец, конечно, опять начал пить, и дома находиться было просто невыносимо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.