Марк Агабальянц
Лирические и просто рассказы

Маэстро

На свою творческую встречу Маэстро опоздал. Где-то на час. Устроители вообще не очень верили, что почтит он их своим высочайшим присутствием – он ведь Маэстро, дело ли ему до нас – но на свой страх и риск встречу наметили, пустили билеты в продажу и даже немного проанонсировали. В последнем, правда, и вовсе не было никакого смысла, так как слух о возможной встрече с «самим!» прокатился ещё до появления билетов, и они закончились раньше, чем анонс был запущен. Оставалось лишь уповать, чтобы он пришёл.

– Не придёт, – мрачно предрёк начальник отдела.

– А может…, – попробовали подбодрить сотрудники…

– Не придёт, – уже без сомнения констатировал Начальник.

Когда пришёл назначенный день и час Маэстро не пришёл.

Публика ёрзает на стульях, нервно терзая билеты с уже оторванным контролем, кассир не спешит закрывать ведомость – с фининспекцией шутки плохи – сотрудники нервно смотрят на часы, Начальник заперся в кабинете и, не отрываясь, молча уставился на телефон. Телефон тоже молчит.

Через полчаса ожидания для заскучавшей публики решено показать небольшой видеоролик, где Маэстро что-то играет на флейте Пана. Вообще-то, мировой общественности он известен, как виртуозный исполнитель на треугольнике, но таковой записи под рукой не оказалось, и приходится довольствоваться тем, что есть. На треугольнике, говорят, равных ему в мире нет – он выступает в лучших концертных залах с известнейшими музыкантами и даже с сольными программами. Но многие знают, что c детства он поигрывает и на других музыкальных инструментах. И даже не только в жанре академической музыки – в которой, собственно, и прославился – но балуется и несерьёзными жанрами, не говоря уже о, прости господи, джазе.

К концу видеоролика в кабинете Начальника звонит телефон:

– П-пр-стте, а г-гд-е у м-ня н-значена т-тв-рчская встреча? – заикаясь и глотая гласные буквы спросил голос Маэстро.

Начальник, всё ещё не очень веря, отчеканивает адрес и схему проезда.

– С-час б-ду…, – звучит с той стороны трубки и дан отбой.

Сотрудники выдохнули с облегчением.

Чтобы как-то развлечь зал, на сцену выходит Ведущая, заранее назначенная для проведения творческого вечера. Когда-то они учились вместе с Маэстро и это даёт ей право рассказывать про них всяческие детские шалости, которым предавались однокашники в непорочные ещё времена. В результате всё звучит очень мило и правдоподобно – прекрасный язык рассказчицы, умение придать историям пикантность, образность и краски, живой слог и внешнее её (рассказчицы) обаяние увлекают зрителей и готовят её (публику) к грядущей встрече.

И, наконец… приходит гость! Он заходит в зал не очень уверенно, хотя дело не в излишней стеснительности, которая Маэстро не пристала – неуверенность выражается всё больше в походке и ориентации в пространстве. Маэстро, поддерживаемый сотрудниками под локоток, заботливо направлен к приготовленному для него месту на сцене. Конфуза, впрочем, не случилось – весь триумфальный путь Маэстро от двери до места публика сопровождает вставанием и всё заглушающими несмолкающими аплодисментами.

Опустив свои чресла в кресла, гость как-то сразу обмяк и разомлел. И, когда «ведущая на разогреве», на правах принимающей стороны, начинает приветствовать его, перечисляя все регалии и государственные поощрения, он вообще, кажется, отключается.

– … но расскажите всё же, Маэстро, как случилось так, что Вы – серьёзный академический музыкант, не оставляете своим вниманием не только другие, неклассические жанры музыки, но и другие музыкальные инструменты?..

Вопрос упирается в молчание. То ли преамбула слишком длинна и витиевата, то ли просто свет рампы и тёплая встреча совместно с Дионисом¹ сделали, наконец, своё дело, то ли всё это в совокупности – но Маэстро, растекшись по креслу, на вопрос не реагирует.

Зависает пауза. Звенящая тишина нарушается лишь назойливым жужжанием мухи, отогревшейся на софитах под лучами прожекторов.

Чтобы не обнаружить назревающий провал Ведущая собирается с мыслями и перефразирует вопрос:

– Вот, Маэстро, весь мир знает Вас, как гениального исполнителя на треугольнике! А есть ли разница в музыкальных инструментах для Вас, или какие-то предпочтения?

Она, как бы невзначай, подаётся чуть вперёд и незаметно ногой под столом пинает Маэстро. Он встрепенулся, вскинул голову, приподнял тяжёлые веки, мутно посмотрел перед собой, беззвучно ругнувшись – слава богу, не вслух, только губами – и пытается сконцентрировать взгляд хоть на каком-то объекте. Объекты не фокусируются, и он в некотором беспокойстве мотает головой по сторонам: сначала влево – там привычные очертания публики, никак ни о чём не говорящие – потом вправо… За правым плечом высится громада рояля.

Рояль, честно говоря, на сцене оказался случайно. Ну, во-первых, его просто некуда было убрать, а во-вторых, почему-то кому-то пришла в голову мысль, что, раз рояль всё равно на сцене, то пусть уж будет открыт – встреча-то «творческая», музыкальная и для бесчисленных фотографий будет неплохой тематический фон. В игре на рояле ранее Маэстро замечен не был и вообще играть на нём не планировалось, но пусть себе стоит… Однако, Маэстро рояль заметил, оценил его взглядом и в памяти всплыли последнее, из недавно прозвучавшего о каких-то там «музыкальных инструментах» …

– А… вот…, – произносит он приосанившись. – Рояль!

И, к общему ужасу устроителей встречи, он вытягивает себя из насиженного места и так же неуверенно, как до того, но вполне целеустремлённо перемещает тело на банкетку перед клавиатурой:

– Рояль, – протянул он мечтательно…, – Вот ведь…

И он играет ноту «ля» первой октавы. Он стучит по ней неприлично вытянутым средним пальцем правой руки, одетым в массивный перстень.

– Четыреста сорок герц, – безошибочно уловило ухо музыканта.

Не прекращая поддалбливать по клавише с разной силой, он поворачивается к ведущей:

– Четыреста сорок! А знаешь ли ты, – неожиданно переходя на фамильярность, – сколько всяких нюансов таится в этом звуке?.. – и, развернувшись к клавиатуре корпусом, он подтягивает и левую руку, и мягким прикосновением берёт абсолютно джазовый доминантсепт с пониженной шестой. И, добавив «вкусный» бас с параллельными квинтами, воспроизводит двухступенчатую секвенцию от этой самой «ля» на три тона вниз…

Зал замирает… Собственно, не в первый раз за сегодняшний вечер. Ведущая громко сглатывает слюну, судорожно перебирая в руках листы давеча составленного, абсолютно бесполезного сейчас вопросника. Начальник съёживается, вжимаясь в своё место, и беззвучно, но протяжно стонет…

– Мы думаем, что это – «ля»! А если так, – продолжает Маэстро и, повторив предыдущий первоначальный доминантсепт с пониженной шестой, снова играет последовательность – кстати, очень симпатичную – но уводит её в совершенно другую тональность.

– Вот ведь, – философски заключает Маэстро. – Энгармонизм, понимаешь ли! И «ля» уже перестаёт быть «ля» и становится…, – он задумывается на несколько секунд и глубокомысленно заканчивает мысль, – И становится совершенно другой нотой… Вот так всё устроено и в нашей жизни: казалось бы – вот оно… присмотрелся – ан, нет…

Обессилев от монолога, под тяжестью глубоко философских умозаключений, в которые он сам себя вверг, Маэстро кладёт левый локоть на пюпитр рояля и придавливает её сверху упавшей головой. Правая рука остаётся на клавиатуре и струны ещё некоторое время резонируют.

– Браво…, – неуверенно пискливо раздаётся из зала, где-то с задних рядов.

И чуткий зал мгновенно подхватывает этот жалкий возглас и раздувает его в, неимоверной мощи всеобщую овацию…

Творческий вечер удался, он резко въехал в привычную колею. Маэстро – душка, публика неистово благодарна, сотрудники счастливы, Начальник доволен и даже кассир, быстро приведя все ведомости к ажуру, присоединяется к ликующей массе.

Потом все потянулись за автографом, восторженно жмут друг другу руки и просятся сделать селфи с Маэстро. Он мил, великодушен, всеми любим и сам источает любовь вокруг. Когда в общем снимке они оказываются рядом с одноклассницей-ведущей, он даже по-панибратски приобнял её и шепнул ей что-то на ушко, и – как потом сплетничали сотрудники – ущипнул её чуть пониже спины. Вполне по-свойски, как, опять же, говорят. Но, скорее всего это, всё же, завистливые домыслы. Общий снимок того момента до сих пор украшает одну из стен в кабинете Начальника. Здесь однозначно – в анфас – видно, как Маэстро тянется к её ушку и что-то шепчет в него. Но Начальник – он и на снимке стоит рядом – отчётливо расслышал, как Маэстро, жадно пересохшими губами, спросил:

– А банкет-то будет? Мне обещали банкет…

p.s. Несмотря на абсолютную достоверность всей ситуации, все случайные совпадения с вымышленными персонажами являются … действительно случайными.

А за поведанный сюжет, с глубокой благодарностью и искренней симпатией к коллеге в музыке и прозе Н.К.

♫♫♫

И не играть словами

«Определив точно значение слов, вы избавите человечество от половины заблуждений» (Рене Декарт)

Мы кушали тут

По распределению после института всех разбросало по городам и весям. Но старая привычка общежитийных вечерних посиделок – когда после насыщенного дня хочется поделиться новыми обретениями – продолжает работать. И тогда в ход идут письма. Письма пишутся на одном дыхании, но потом долго телепаются из одного конца громадной страны в другой, и вновь, в обратном направлении с той же, если можно так сказать, «скоростью» идёт ответ…

«… вчера, после работы мы гуляли по проспекту, спустились в ущелье и кушали тут… Было так вкусно!..»

И вот письмо начинает своё путешествие, вначале в одну сторону недели две, и следует незамедлительный ответ, и вновь двухнедельная дорога к первоисточнику…

«… как здорово! Ущелье в городе – это же, наверное, такая красота! Что вы ели там такое вкусное?..»

И вновь, как косточки на счётах откладываются дни скитания письма в одном направлении и ответа в противоположном…

«… да, ландшафт города такой, что из суетного современного центра до, почти первозданного, ущелья можно добраться минут за десять. Мы ели тут прямо на природе. Вкусно безумно!..»

С течением недельных путешествий переписки напряжение лишь растёт:

Оттуда: «… так что вы ели ТАМ?!..»,

В ответ: «… так ТАМ мы ели тут… так ТУТ мы ели там…».

Ну, и так далее в том же духе… Но взаимного понимания не прибавляется, напротив, переписывающиеся стороны начинают подозревать друг друга в лёгком подтрунивании, а то и вовсе в неуместной издёвке. И немудрено – даже в четырёхтомном словаре русского языка института лингвистических исследований Академии наук, в статье, посвящённой слову «тут», лишь на пятой позиции, после всяких наречий и прочего, упоминается: тут, тут-а, тут-ы, араб. tut – тутовое дерево, шелковица…

***

И не играть словами

Рано ушедшему другу, Мушегу, с улыбкой…

Наконец-то наши приятели решили развестись. То есть, каждый сам по себе они прекраснейшие люди – обаятельные, милые, оба вызывают к себе исключительно симпатию и любовь. Но, порознь. А вместе – это совершенно несносное образование, состоящее из острой иронии, ругани, взаимных подкалываний и язвительных препирательств… один такой большой негативный сгусток энергии. Что ж, бывает и такое. И лишь сейчас, когда у них созрело обоюдное желание развестись – лишь сейчас они снова начинают обретать свой прежний доброжелательный облик. И потому событие это, мы – их общие друзья – решили отметить. В кафе, за чашечкой кофе – а где же ещё нам собраться по такому приятному поводу.

– Всё бы ничего, – говорит будущий бывший муж. – Но есть одна проблема – нам нужно написать заявление в ЗАГС.

– Но в чем проблема? – удивляемся мы.

– Проблема в языке, – отвечает. – Заявление нужно написать на армянском, а мы – ни я, ни она – толком писать не умеем…

– Ну вот, как раз для хорошего дела друзья и нужны, – шутим мы. – Сейчас и напишем…

Мы попросили у хозяина кафе бумагу и ручку и принялись писать.

С именем-фамилией проблем не возникло – перевели быстро. Довольно-таки быстро справились и с отчеством, и с отечеством и даже с датами рождений – эти вообще цифрами пишутся, на всех языках одинаково. Загвоздка – и совершенно неожиданная – возникла с основным текстом заявления, в том месте, где нужно было указать, что именно мы … они … короче, все мы хотим.

– Расторгнуть, – сказала бывшая жена.

Мы вписали подходящий глагол на армянском.

– Но это означает не только «расторгнуть», но ещё и «растворить», – воспротивился муж.

– Да, если подумать, – подумали мы, – это ещё означает и «расслабить», и «прослабить»!

И всё же, один из нас имеет филологическое образование, поэтому мы все дружно разворачиваемся к нему:

– Ну? – спрашиваем мы.

– Ну… – задумавшись, крутит он чашечку кофе в руках, – в принципе, этот корень на армянском действительно означает «прослабить», в смысле «понос» …

Мы дружно прыснули. При этом виновники торжества с ехидцей смотрят друг на друга.

– … хотя, – продолжает филолог, – есть более древнее словообразование с этим же корнем: «ярмо». Ну, в смысле, «тянуть лямку».…

– Вот это уже ближе к теме, – оживляется муж. – Вот недаром я всё время чувствую, что оно мне натирает шею, это самое «ярмо» …

– Кому-то, как раз, «понос» больше подходит, – не удержалась жена.

– Прекратите ерунду пороть, – хором вмешиваемся мы, чтобы пресечь начинающуюся словесную перебранку. – С этим корнем есть и такие глаголы: «развязать…», «распутать…», «разгадать…», – наперебой стали вспоминать мы. – «Разрешить», наконец!

– Отлично! Это то, что нужно! Давайте так и напишем: «Разрешить расторгнуть» … Заявление: «Просим разрешить расторгнуть…», ну и так далее…

– Да, по-русски «разрешить» и «расторгнуть» – это разные глаголы, – соглашается филолог, – но на армянском это однокоренные слова и тогда получается просто как «масло масленое».

Мы в тупике. Каждый из нас в своей жизни ещё такого заявления не писал – всему своё время, что называется – но сейчас передать свой опыт практически не из чего. Решаем привлечь хозяина кафе, грустного, уставшего, озабоченного, унылого. Но язык он наверняка знает лучше! Спрашиваем у него – что означает такой корень.

– «Груз», – отвечает он. И ещё немного подумав, глубокомысленно добавляет, – «тяжесть, тяжёлая работа…»

То ли о своём о чём-то думает, то ли и вправду совпало…

– Точно! – обрадовалась жена. – Так и есть! Жить с ним – это работа, тяжёлая работа, очень тяжёлая!

И, обернувшись к филологу, с передразнивающей интонацией добавляет:

– Ты говорил – ярмо? Вот точно, надо так в заявлении и написать: «сбросить ярмо», бросить эту тяжёлую работу! Вот, что я хочу! И больше ничего!

Понятно, что весь спич адресован мужу и тот реагирует соответствующим образом – скулы напрягаются, глаза наливаются, кровь в лицо, вскакивает и уже явно готов продлить назревающий скандал дальше, но мы оттаскиваем его от стола:

– Ну перестань, ну что ты, не видишь, что ли – она нервничает, – пытаемся успокоить его.

– А я что ли не нервничаю? – возмущается он. – Можно подумать, это только я – ярмо и тяжёлая работа, а она вся из себя такая белая и пушистая!

– Подождите, – вмешивается филолог. – Я сейчас профессору позвоню. Он много всякого такого знает, чего мы не знаем.

Филолог отходит в сторону от нашей расшумевшейся разгорячённой компании, достаёт телефон, набирает номер и, судя по всему, дозвонившись, прикрывая ладонью трубку, что-то говорит туда. Мы верим, что профессор-то уж поможет, успокаиваем ребят, немного успокаиваемся сами. Через несколько минут филолог возвращается:

– Да… – задумчиво мямлит он. – Дела…

– Ну что, что за дела? – нетерпеливо мы.

– С этим корнем профессор предложил мне вот только такое выражение: «пара тягловых животных» …

Услышав эту трактовку, мы поняли, что с браком нужно кончать…

p.s. Самое очаровательное во всей этой истории то, что все вышеперечисленные слова и сочетания в армянском языке действительно основаны на одном корне…

***

Портной по имени Маркс

«… но, зная [наши] традиции давать совершенно невообразимые имена своим детям, я не слишком кривлю душой. Так, вполне естественными для нас считаются имена Гамлет и Спартак, Грант (конечно же, в честь «капитана») и даже Жюлверн – это традиционно «армянские имена». Как-то мой дядя шёл по ереванской улице со своим приятелем. Встретив другого своего приятеля, дядя решил познакомить их друг с другом. Те протянули руки: «Пушкин», – сказал один. «Гогол», – одновременно с первым представился второй… Они обиделись, вспыхнули и разошлись. Нелегко пришлось их товарищу, когда он стал их мирить, пытаясь объяснить, что одного из них действительно зовут Пушкин, а другого Гогол…»²

Эпизод, записанный дальше, собственно, как и предыдущее вступление, абсолютно реальный, без всяких приукрас и художественных дополнений…

Портного, у которого я шил брюки в юношескую свою пору, зовут Маркс. Конечно, есть такие имена, как Марлен (маркс-ленин), Виул (владимир-ильич-ульянов-ленин) и даже, говорят, такие сложносочинённые, как Даздраперма (да-здравствует-первое-мая). Но моего портного зовут без всяких таких сложных заморочек – Маркс, просто Маркс, просто и незатейливо… И я, привыкший к таким именам, занося его координаты в свою записную книжку, даже не обращаю на это особого внимания. Шучу только, нет ли в этой мастерской ещё и Энгельса, чтобы cшил мне заодно и пиджак. Но моя шутка собеседником воспринимается без тени улыбки – он на полном серьёзе пролистывает свой блокнот до буквы «Э», и, не найдя искомое, невозмутимо отвечает, что нет, Энгельса он не знает.

И вот на следующий день мы с моим приятелем отправляемся в эту мастерскую. Сложность заключается лишь в том, что этот портной Маркс работает не в Доме быта, а в государственной пошивочной мастерской, и частные клиенты здесь не предусмотрены, а потому не могут пользоваться обычными средствами коммуникации. То есть, нельзя с отрезом материала под мышкой зайти в ателье и записаться к своему портному цивилизованным способом. Нужно зайти вовнутрь, встать у входа и, задрав голову в сторону балюстрады второго этажа, выкрикнуть заветное имя. Конечно же, все всё понимают, но чисто формально мы пришли не к портному, а, типа, являемся какими-то его знакомыми родственниками, или просто прохожими, которые проходили тут мимо и вдруг захотели с ним повидаться, по внезапно возникшему необъяснимому (но не коммерческому!) желанию. Каждый портной, реагирует на своё имя, просовывает голову сквозь перила и громко приветствуя своего (якобы) родственника-знакомого – говоря нарочито громко, чтобы все слышали, что он ни от кого ничего не скрывает – спускается в зал, затаскивает клиента в какой-то закуток, быстро обмеривает, записывает, забирает отрез и, назначив дату следующей примерки, уходит восвояси… Впоследствии вся эта конспирация уже не вызывает осложнений, но в тот первый раз…

В общем, мы с другом, пока шли к портному, не в меру расшутились на эту тему. Соревнуясь в остроумии, мы наперебой представляем друг другу, что вот я сейчас зайду и выкрикну: «Маркс!», и из-за перил второго этажа действительно вылезет голова Карла Генриха, с бородой, высоким лбом и пышной шевелюрой. А размеры мои он будет записывать не на каких-то замусоленных листочках и обрывках газет, а на полях увесистого тома «Капитала» … Ну и тому подобная сюрреалистичная чепуха, которая безумно веселит нас всю дорогу. Так, ещё не успев отсмеяться, мы вваливаемся на порог мастерской, я поднимаю голову, набираю воздух для заветного имени, и … с диким хохотом выкатываюсь на улицу. В течение нескольких минут я пытаюсь сконцентрироваться, взять себя в руки и выполнить необходимое действо, но мне это не удаётся – в самый неподходящий момент смех давит изнутри, и я вновь и вновь выскакиваю за дверь, так ни разу ничего и не произнеся. Мой товарищ пробует прийти мне на помощь, взяв на себя функцию исполнения ритуала, но и его постигает та же участь. Положение становится безвыходным, тем более что какие-то работники уже обращают на нас внимание, а случайные (действительно случайные) прохожие на улице пытаются заглянуть за дверь, чтобы понять, что здесь происходит …

С Марксом мы потом общались несколько лет. Он скроил мне не одну пару модных по тем временам брюк и, когда меня периодически спрашивали, кто мне шьёт, и я честно отвечал, что Маркс, то собеседники просто считали, что я отшучиваюсь, потому что не хочу «делиться» своим портным. Но самое изумительное, что сам Маркс – портной Маркс – о своём именитом тёзке, по-моему, ничего не знал…

***

Несостоявшийся конфликт

Хозяйка гостиницы так же неприглядна, как и комнаты, которые она сдаёт. Впрочем, в этот поздний час, когда больше всего на свете хочется скинуть с себя обувь, одежду, умыться и рухнуть в постель, не до того уже, чтобы привередничать… Но она, как назло, долго оформляет расселение, сквозь залапанные очки сличает данные паспорта с уже записанным ею текстом в своей «амбарной» книге, сравнивает проставленные циферки и, то и дело сбиваясь, начинает по новой.

Наконец, формальности улажены, ключ с неподъёмным набалдашником – которым при неаккуратном обращении ненароком можно забить племенного бычка средних размеров – выдан и заселяющиеся волокутся на свой последний, естественно, этаж. После нескольких пролётов по скрипучим неровным ступеням, отыскана комната, чудесным образом подаётся замок и, захлопнув дверь, можно бы почувствовать себя в приятном уединении…

Как бы не так – как только зажжён свет, тут же, между выключателем и замусоленной лампочкой обнаруживается таракан. Вопреки ожиданиям таракан от света не убегает, а продолжает нагло и самоуверенно сидеть на своём месте и лишь ёрзающие по сторонам длиннющие усищи свидетельствуют о том, что он в полном сознании и ясности ума. Лучше бы, конечно, просто прихлопнуть его туфлей и будь таков, но скопившееся справедливое негодование требует придать столь ничтожному инциденту более развёрнутый характер. Не ища лёгких путей, забыв об усталости – вниз к хозяйке!

– У вас там таракан! – отчаянный вопль…

– Не может быть, – без эмоций парирует она. – В нашей гостинице нет тараканов!

Она говорит это «нет» с таким напором, что совершенно ясно, что она сотрёт в порошок любого, кто рискнёт бросить тень на её «богадельню».

– Но, тем не менее – это так! Разберитесь, пожалуйста! Мы не намерены платить за номер с тараканами!

Чутко уловив назревающий конфликт, хозяйка с раздражённым вздохом выходит из-за своей стойки и, шаркая тапками, плетётся в сторону лестницы. Таракана застают там же и в той же позе. И это даже вызывает некоторое уважение и признательность – ведь если бы таракан скрылся, то доказать его наличие без наглядных аргументов было бы затруднительно. Но этот сидит ровно на том же самом месте и не собирается никуда уходить. Хозяйка по-свойски приближается к нему, буквально нос к носу, поправляет очки, чтобы лучше сфокусировать обзор, внимательнейшим образом его разглядывает с разных ракурсов, долго сопит, пыхтит и, наконец, повернувшись к нему спиной и отойдя от стены, с вызовом оборачивается:

– Нет, этот – не наш!

Озвучив результаты своего наблюдения тоном, не допускающим никаких пререканий, она, с чувством собственного достоинства, медленно направляется к выходу и безапелляционным жестом закрывает за собой дверь.

Конфликт исчерпан так и не состоявшись, и все его участники остаются при своих…

***

Сложности синхронного перевода

Наша соседка по квартире армянский язык не знала. То есть, не так, чтобы не знала вовсе – кое-какими словечками она ловко жонглировала – но когда дело касалось сути, то словарный запас резко иссякал и, понимать-то она понимала, но вот объясниться уже не могла.

И потому, когда случился с ней приступ желудочных колик – да до такой степени жуткий, что она и вздохнуть-то свободно не могла – и когда по причине этой она вызвала неотложку, то на всякий случай попросила поприсутствовать и меня. Мало ли какой дремучий абориген попадётся во врачах, вот я и переведу, если что…

Собственно, так оно и вышло. Доктор попался молодой, ушастый, глазастый, но до безобразия моноязычный. И язык его, что характерно, конечно же не латынь, а как и следовало ожидать, это местный диалект, да ещё и с глубоким провинциальным налётом. И возможность того, что он как-то совпадает с возможностями пациентки, практически на нуле. Врач зашёл в комнату, я остался за углом в коридоре, как за ширмой, а доктор прошёл к стонущей женщине, судя по скрипу стула, сел на него и придвинулся к кровати, деловито засопев…

– Что случилось? – спросил он.

Я перевёл.

Несчастная, судорожно хватая ртом воздух и тяжко останавливаясь между словами, рассказала о том, как первые приступы недомогания проявились ещё днём, после обеда, но к вечеру стало совсем нестерпимо…

Я перевёл.

– Здесь болит? – спросил врач, видимо, пальпируя в какой-то точке её тела.

– Ой-ёй-ёй! – возопила она, так что мой перевод уже, казалось, не имел смысла.

Но он всё же захотел получить более точные сведения от меня. Это я понял по тому, что голос его явно обращён в мою сторону:

– Что говорит?

– Говорит, что очень сильно болит, – перевёл я.

– А здесь? – спросил он в сторону постели.

– А-яй-яй! – отреагировала больная.

– И здесь сильно, – сразу же перевёл я, не провоцируя доктора на встречный вопрос.

После этого врач на некоторое время замолчал. И, уже собравшись мыслями, принялся локализовать симптоматику: как болит – в смысле остро или тупо, как болит – в смысле приступами или постоянно, как болит – в смысле часто или редко.

Я пунктуально всё перевожу в обе стороны – от него к ней, от неё к нему… Иногда диалог смолкает и в перерывах между репликами я слышу пиканье тонометра, встряхивание градусника и полязгивания ещё каких-то медицинских аксессуаров. Шуршит бумага – видимо, что-то из наблюдений заносится в формуляр, пациентка периодически вздрагивает, всхлипывает и постанывает. Эскулап безмолвствует, но, судя по старательному сопению, мысль его неутомимо работает. Я молчу в своём укрытии, переминаясь с ноги на ногу. Слышно, как одинокая муха планирует между пропылёнными лампочками рожковой люстры, но и та, вскоре притомившись, затихает на потолке.

Через несколько минут врач деловито прокашливается, прочищая голосовые связки – я уже приосаниваюсь, готовя себя к работе – но он, неожиданно вдруг сам переходит на язык пациентки, и, дождавшись паузы в её бесконечных стенаниях, задаёт ей вопрос напрямую:

– А вам кушит нэ хочэтся?..

Транслировать эту реплику мне не приходится – забыв о драматизме ситуации, я выскакиваю на лестничную клетку, удушаемый собственным смехом. Уж и не знаю, сколь смелой фантазией нужно обладать, чтобы у так тяжко «стонущего одра», можно было бы допустить мысль о пробудившемся аппетите! Смесь удивления, ошеломления, обескураженности полётом нетривиального докторского мышления, бурлит во мне, и, подобно взвеси пива в растрясённой бутылке, рвётся наружу безудержным гоготом…

p.s. Несмотря на то, что никаких других предположений и назначений эскулап не сделал, пациентка вскоре пришла в норму, а наутро мы уж, от души передразнивая давешнего визави, хохотали с ней на весь подъезд. Медицина, слава богу, оказалась бессильна …

***

И ещё два медицинских анекдота, коротких…

Разочарование доктора

У врача, в очередной раз. Симптомы, каждый сам по себе, не удручающие, но вместе они сила и вводят меня в уныние. Делюсь. Доктор, почти не отрываясь от монитора компьютера, скоропечатно заполняет мою анкету: жалобы… ощущения… течение… Излагаю быстро, привычно и так, чтобы вписаться в регламент, отведённый Минздравом на пациента. «Минздрав предупреждает», и я тороплюсь – тороплюсь не просто, но так, чтобы хватило времени не только на заполнение амбулаторной карты, но ещё и на какой-нибудь ответ…

Анкета заполнена, милая докторесса, наконец, переводит взгляд на меня. Глаза поверх маски красивые, с поволокой и в другой ситуации я бы… Но не сейчас – время поджимает!

– Курите?

– Нет…

– Пьёте?

– Нет…

– Ведёте сидячий образ жизни?!

– Много хожу пешком, гуляю, подвижный, ежедневная зарядка…

– Ну, тогда я не знаю, чем могу вам помочь, – разводит руками она.

Выхожу из кабинета, с сожалением понимая, что доктора я разочаровал…

***

Оториноларингологическое

Заболело ухо. День, два. Не сильно, но всё время ноет и тем достаёт. На третий день иду к врачу.

Врач в кабинете, принимает, живая очередь – дождался, захожу. Недовольна. Ничего личного, просто, видимо, надоело работать.

– Что у тебя?

– Вот… ухо. Третий день уже…

– Где? – поворачивает рефлектор на лбу и меня на стуле, бесцеремонно оттопыривает ухо, прищурившись глазом вовнутрь… – Нет там ничего.

– Но болит, – хнычу я…

– Там нечему болеть! Не болит у тебя! – и раздражённо выходит из кабинета.

Я за ней в коридор, но её уже и след простыл.

– Но вот болит же, – и я, в пустоту и в доказательство, что болит, дёргаю за мочку.

Не болит! Вдавливаю, что есть силы козелок – не болит! Засовываю палец вовнутрь и тереблю со всей дури – не болит! Выворачиваю ушную раковину – не болит и всё тут! Лет пятьдесят прошло – не болит…

Медицина, однако!

***

Пара слов о культуре речи

Заполучить в жёны девушку из этой семьи было не так уж и просто. Помимо вполне обоснованного высокого её происхождения – правда, скорее в дореволюционном прошлом, нежели в реалиях сегодняшнего дня – в семье культивировалась приподнятая самооценка, граничащая со снобизмом. Впрочем, вполне безобидным. И, тем не менее, несмотря на всю его, снобизма, «безобидность», когда на горизонте появился жених – он был принят, что называется, «в штыки». Ещё бы! Безо всякого положения, выпускник «какого-то там» провинциального университета, против нашей «студентки столичного ВУЗа! Да пара ли он нам?!»

Но желанию девушки препятствовать не хотели, а потому пригласили парня зайти, как бы невзначай, на чашечку чая. И на тот самый вечер вызвали тётушку, как главного эксперта. Впрочем, тётушка и сама была молода и мало приспособлена в житейском плане, но приглашена она была исключительно с филологической точки зрения: дочь знаменитого литератора, сама вполне себе литературно образована – она могла бы быть лингвистическим экзаменатором испытуемого в женихи. Ну, хоть так…

Юноша сразу же пришёлся по сердцу домочадцам – мужчин на ту пору в городе не было и гостя пристальным вниманием обложила женская часть семьи. А он оказался галантным кавалером и показал себя эрудированным человеком – был начитан, предупредителен и с безупречным русским языком, что потом уже, когда он ушёл, отметила тётушка.

Одним словом, смотрины состоялись, кандидатура утверждена.

Прошло с тех пор несколько лет. У пары уже родился сын, вот-вот на подходе была и дочь. В гости пришла тётушка, уже по-свойски, по-родственному. Разговорились в застолье о том, о сём. Тётушка и проболталась про те смотрины. Отец семейства рассмеялся, говорит:

– Знал бы тогда, что это был экзамен – мог бы от волнения срезаться. Я и в университет не с первого раза поступил… Но что же такое я сделал, что прошёл «отбор»?

– Ты понимаешь, – объяснила тётушка, – есть у армян такое «мусорное словечко»: ара (этакое разговорное обращение, как бы привлекающее к себе внимание у собеседника, схожее по смыслу с русским: эй, слушай). Так вот, за весь вечер ты ни разу не употребил это простолюдное выражение. Это меня и подкупило…

Ещё больше рассмеялся хозяин дома.

– А что тебя так развеселило? – на сей раз удивилась тётушка.

Отсмеявшись вдоволь, он успокоился и пояснил:

– Тётя-джан, это моё любимое слово! Я часто его использую. Но оно подходит только при обращении к мужчинам, а в тот день за столом мужчин не было, были только женщины…

Этого тётушка, слава богу, не учла…

***

Полстакана воды

Историю, которая сейчас по аналогии мне вспомнилась, поведал мне один старый человек. Ну, старый как… Это в моей юности он казался мне старым, а сейчас-то я уж и сам, наверное, гораздо старше него тогдашнего.

А он, в свою очередь, рассказал мне о своей юности, о своём сватовстве. И рассказ его, приблизительно, прозвучал так…

Жила в нашем городе очень благочестивая семья. Семья такая, что во всех отношениях была примером. И так я хотел породниться с ними, что почему-то был уверен, что непременно женюсь на одной из их дочерей. Тем более, и девушки были красивые, ладные, одна другой милее. Погодки были, все трое на выданье. Вот какую из них выбрать, на ком остановиться – не знал. Прихожу однажды к ним в дом – с их отцом у меня дело общее было – сижу за столом, и как бы невзначай, говорю старшей:

– Принеси мне полстакана воды.

Она с готовностью идёт и приносит мне полный стакан. Хорошая, студёная вода, но целый стакан, а я-то попросил половину…

Время выждал, прошу вторую, среднюю:

– Принеси мне, – говорю, – полстакана воды.

Ещё так и голосом выделяю, что именно половину, не целый. И эта приносит полный. Хорошая вода, чистая, холодная. Ничего не скажешь. Но стакан до краёв.

Ещё переждал, третьей сестре говорю:

– Принеси мне полстакана воды.

Эта выходит и приносит ровно половину. Вот к ней и посватался я вскорости, потому что жена мужа слушать должна. Всегда и во всём! Вот так с ней всю жизнь и живём в мире и понимании…

Рассказал мне хозяин дома про то своё сватовство и зашаркал из комнаты. А жена его, видимо, та самая третья сестра-избранница из далёкого прошлого, провожает мужа взглядом, подсаживается ко мне поближе и, лукаво подмигнув, заговорческим тоном шепчет:

– А знаешь, как тогда так вышло? А я расскажу. Просто вода в доме закончилась, а к колодцу идти не хотелось – вот и налила ему сколько было, точь-в-точь на полстакана хватило.

Беззвучно затряслась в смехе, а потом, спохватившись, кладёт свою ладонь на мою руку и, строго заглянув в глаза, добавляет:

– Только ему не говори! А то расстроится, того гляди, передумает ещё …

Я пообещал, что тайну эту сохраню. Сколько лет прошло – уж и не сосчитать, а я вот только сейчас и проболтался…

***

Прощай оружие

Охота к охоте

Маме, с любовью и благодарностью…

Мои деды охотились. Свидетельства экзотического досуга дошли до нашего времени на пожелтевших страницах семейных альбомов, деревянных муляжах настенных «охотничьих трофеев», в воспоминаниях потомков, и запечатлённого на фотографиях охотничьего пса Томика. Страсти их я не разделяю, не разделял и в ту пору, о которой вспоминаю сейчас, но тогда это было не по убеждениям, а по малолетству сознания. Тогда, да и сейчас, воспринимаю я упоминания об этом увлечении, лишь как данность, отпечатавшуюся в памяти: лошадь, запряжённую в повозку с силуэтами близких моих предков – как мужчин, так и, как это ни странно, женщин – с длинноствольными ружьями наперевес. Много ли подстрелили они из того оружия – об этом история умалчивает, но «компрометирующий» фотофакт остался. Позже, знаю, какое-то из тех ружей было экспроприировано большевиками в двадцатых, другое – централку, бескурковку – постигла схожая участь во время фашистской оккупации в сороковых. Знаю, что одного из моих дедов с тех далёких фотографий взорвал чужеземный «охотник» – немецкий бомбардировщик³ – а с какими-то из них я всё же успел повстречаться при их жизни в образе вполне себе благонравных и мирных стариков…

Но, в общем и целом, те времена канули задолго до моего рождения, и чаще я уже общался со следующими поколениями моих родственников.

И вот однажды мой дядя сказал мне:

– Пойдешь со мной на охоту?

Пойти на охоту? Ну у какого подростка не захватит дух от такого предложения! Взращенный на романтических образах ку́перских «следопытов», «пионеров», «зверобоев»⁴ – мог ли я не мечтать о чём-то подобном! Сейчас-то уже я думаю, что дядя тогда шутил. Он вообще большой шутник, балагур и выдумщик на всякие такие неординарности. К тому же, сейчас мне кажется, что дядя, по доброте своей душевной, вообще не мог бы хотеть кого-то убить, даже на охоте: в своё время родители его бежали от турецкого ятагана, доро́гой смерти бежали они десятки километров⁵. Уж столько трупов, крови, растерзанных тел, сколько пережили они – это должно было бы отвратить всё их грядущее потомство от любого желания насилия. Но это я сейчас так думаю. А тогда и ружья-то у дяди я что-то не припомню. Патроны охотничьи были – разноцветные яркие красные, зелёные, жёлтые картонные гладенькие цилиндры с дробью внутри, мне нравилось перебирать их руками, поглаживая пальцами лоснящиеся гильзы и любоваться ими, расставленными стройными рядами на столе – а, собственно, оружия я не видел, по-моему, никогда. Но когда дядя сказал мне об охоте, у меня и мысли не возникло, что приглашение его может быть несерьёзным.

Возвращаюсь домой, распираемый от такого неожиданного предложения и всё представляю себя в засаде, в каких-нибудь кустах, с винтовкой в руках, выжидающим добычу… Ни дать, ни взять – «Томек в стране кенгуру»⁶. Прибегаю, всё ищу подходящий момент, чтобы похвастаться невероятной новостью маме. Мама на кухне, моет посуду. Я, с напускным равнодушием и «обыденностью» сообщения:

– А дядя предложил мне пойти с ним на охоту…

Мама поворачивается ко мне, взгляд внимательный:

– А ты мог бы охотиться?

«А что тут такого сложного, – подумал я. – Главное, чтобы меня научили, как заряжать ружьё – ружья-то настоящего я в жизни в руках не держал. Научат заряжать, а дальше всё просто: совместить цель между прорезью и мушкой, выдохнуть, замереть и плавно нажать на курок, и все дела…».

Так подумал я, но не ответил сразу – что-то насторожило меня в маминой интонации. Не в самих словах, а в том, как задумчиво, что ли, спросила она меня об этом.

– А ты мог бы охотиться? – повторила она. – Прицелиться и выстрелить в животное? – добавила она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дионис – один из богов древнегреческой мифологии, покровитель, в том числе (и в данном случае), виноделия

Вернуться

2

Самоцитата из рассказа «Тонкости словесного восприятия». Авторский сборник «Ереванские рассказы…», (2016г)

Вернуться

3

Эти события описаны автором в первой части дилогии «Моя семья. Память…», (2020г.), в главе «О войне и не только…»

Вернуться

4

James Fenimore Cooper (1789-1851) – американский романист, сатирик, классик приключенческой литературы, один из основоположников жанра вестерн. Здесь, отсылка к образам героев одноименных романов

Вернуться

5

Имеются в виду события одного из геноцидов в истории человечества, в данном случае, акция, планомерно проводимая правительством Османской империи на рубеже 19-20 веков, в ходе которой было уничтожено около двух миллионов армян. Упоминаемый эпизод из семейных историй описан автором в сборнике «Рассказы по памяти», (2012г.), в рассказе «Гражданин Армении»

Вернуться

6

Томек Вильмовский – герой цикла юношеских приключенческих романов польского писателя Alfred Szklarski (1912-1992)

Вернуться